Полностью укутанный тобой

Глава первая

Скотт, по идее, должен бы стыдиться того, что производит впечатление грустного, одинокого неудачника настолько, что коллега настаивает — пойдем втроем, будешь хвостиком на свидании с его девушкой.

— Да ладно, мужик. Это же комедийное шоу. И, без обид, но мы работаем вместе много лет, и я видел, как ты смеялся... кажется, два раза.

С кем угодно другим Скотт мог бы прикрыться работой — ради чего он терпит чудовищные часы и бесконечный стресс третьего года ординатуры в отделении неотложки, если не ради железного оправдания, чтобы отказаться от любых планов?

Только сейчас это не сработает: Джейсон делает то же, что и Скотт, и каким-то образом умудряется еще и жить вне больницы.

Он даже в беговом клубе, как выясняется — Скотт узнает об этом за первым из двух «комплиментарных» напитков, включенных в билет на вечернее стендап-шоу.

— Ты никогда не был в «Анойанс»? — девушка Джейсона, Эмили, качает головой. Это после того, как Скотт признался, что он родом из Чикаго. Один из счастливчиков, кому повезло пройти распределение в родной город.

Скотт морщится. Он понимает, какой это позор. В Чикаго потрясающая, легендарная, комедийная сцена. Просто… у него нет времени… на удовольствия. Постой. Черт. Так ведь не должно быть.

Он мечтал быть врачом с семи лет — со дня, когда у его младшей сестры Бет обнаружили лейкоз. Уже пятнадцать лет она в ремиссии, но Скотт никогда не забудет, как ходил с родителями к ней в детскую больницу.

Сначала врачи казались ему страшными в масках и белых халатах. Но однажды доктор Франклин вошел в палату, показал родителям графики и сказал, что Бет можно забрать домой. Это был лучший день в жизни Скотта. И до сих пор остается им.

Грустно признавать, что он недооценил, сколько сил нужно, чтобы дойти до тех редких моментов, когда видишь, как с лица человека уходит тревога, как он выдыхает. Большинство дней, особенно в последнее время, ощущение, что это забирает все. Каждую крупицу сил. Последний остаток оптимизма.

Помогает мало и то, что сейчас декабрь. Он просыпается и возвращается домой в холодной, непроглядной тьме. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал солнце на лице.

Скотт боится, что разучился быть обычным человеком. Будто это уже не он носит форму, а форма носит его.

Кстати о форме: он попытался одеться поприличнее и, оглядевшись, понял, что сильно перестарался. Джейсон с Келли выглядят хорошо, но оба в кроссовках.

А его идиотские оксфорды прилипают к полу у импровизированного бара. Он даже не уверен, что это за липкая дрянь. Надеется, пиво. В темноте не разглядеть.

Щурясь, он пытается понять, сколько тут складных стульев. Пятьдесят, может? Он столько времени проводит под яркими лампами, что сетчатка не понимает, что происходит.

Сцена приподнята, но занавеса нет. В центре стоит микрофон. Скотт вдруг понимает, что понятия не имеет, кто выступает. Хотя кто он такой, чтобы это знать?

— Какие планы на Рождество? — спрашивает Эмили, делая очередную храбрую попытку поддержать разговор. Она прислонилась к плечу парня с такой легкой, естественной нежностью, что у Скотта внутри сжалось — тихо и далеко, как будто грусть нашла себе уголок.

Скотт не то чтобы страдает от нехватки прикосновений. Он трогает людей по двенадцать часов, четыре дня в неделю. Но эти люди ранены или больны, а иногда — когда он ничем не может помочь — умирают. Он давно никого не касался просто так, потому что этого хотелось.

— Я работаю в Сочельник, — говорит он с преувеличенной гримасой, чтобы опередить сочувствие.

Если честно, он сам вызвался. У Келли и Маршона дети, Дерек летит к родителям в Австралию, это больше суток пути. Родители Скотта живут в сорока минутах, по воскресеньям он у них на ужине. А двое младших будут с семьями. Его бывшая комната и диван в гостиной уже заняты. Он увидит всех двадцать пятого.

— Черт, сочувствую, — говорит Джейсон. — Я в этом году дежурил в День благодарения.

Скотт благодарен за искреннее сочувствие, но разговор зашел в тупик. Он ищет, чем его оживить, не находит и спрашивает, где тут туалет.

Джейсон жертвует ему свое сострадание, кивнув на темный коридор.

Проблема в том, что там три двери и ни одной таблички. Это, наверное, нарушение всех норм безопасности, но Скотт не хочет быть занудой в свой первый выход в свет за вечность. Он наугад выбирает первую дверь и получает в лицо порцию ледяного воздуха.

— Ой, простите, — говорит он автоматически женщине, сидящей на бордюре спиной к нему. На ней огромный пуховик, похожий на зефир.

Скотт уже собирается раствориться, когда замечает ее дыхание.

Быстрое. Поверхностное — такое, какое часто предвещает приступ паники.

Женщина поднимает голову. Медные кудри растрепаны — видно, что она только что перебирала их руками.

— Вам плохо? — спрашивает Скотт. Он не может выключить свою врачебную часть, даже если бы захотел.

— Все в порядке. Вышла подышать. — Она делает слабую, вынужденную улыбку и снова отворачивается.

Он слышит, как она берет себя в руки: медленный вдох через нос, пауза на тот же счет, затем выдох через рот — раз, два, три, четыре.

Дыхание по квадрату.

Значит, не первый раз.

Скотт остается на минуту, хотя тут ледяной холод, он хочет убедиться, что ей стало легче. Но держит дистанцию, прижимается к кирпичной стене, чтобы она не чувствовала давления.

Она снова оборачивается, замечает, что он не уходит, и приподнимает голову.

— Просто…

— Да?

Он мельком замечает, что она красивая — большие карие глаза с густыми темными ресницами, высокие скулы, раскрасневшиеся от холода, но мысль не успевает закрепиться: он все еще переживает, удалось ли ей остановить приступ.

Женщина подносит к зубам большой палец и прикусывает его.

— Ты когда-нибудь сомневаешься… ну, во всех своих жизненных решениях?

Скотт смотрит вниз — серьезно, это на нем написано?

Ему еще никто из незнакомцев не задавал вопрос настолько прямой и большой.

— Да, — говорит он. Быстро, с удивительным облегчением. А потом, смутившись своей искренности, добавляет: — Иногда.

— Правда? — Женщина щурится, будто не верит. — Ты выглядишь человеком, у которого все под контролем.

— С чего ты так решила? — Скотт, при всей усталости, польщен. Недаром Бет постоянно называет его занудным отличником.

Незнакомка наклоняет голову, изучая его.

— Думаю, дело в твоих чинос.

Скотт не сдерживается: смеется. Смех отдается эхом в пустом переулке, где из мусорного бака торчит пластиковый олень, а его красный нос мигает все реже — батарейка доживает последние секунды.

И, возможно, Джейсон был прав: будто паутину в груди продувает.

От любого другого такой комментарий бы задел. Но у этой женщины в голосе нет осуждения, только внимательность.

— Думаю, к концу года все поневоле становятся чуть-чуть задумчивыми, — предлагает он.

— Наверное, так. — Она кивает. — А еще Рождество само по себе грустное.

— Серьезно? — Скотт притаптывает, чтобы согреть ноги. Они точно об одном и том же празднике?

— Ну, не полностью, конечно. Есть же хорошие вещи. Украшения, музыка, — она загибает пальцы в варежках нежно-зеленого цвета. — Все сладости. Подарки, если повезет. Но ставки слишком высокие. Слишком много шансов разочароваться. Слишком легко все рушится.

— На праздники в неотложке всегда ад, — признается Скотт.

— Да! — Она хлопает по бедру. — Я тоже об этом читала.

Он улыбается. Ее дыхание стало ровным и спокойным.

— Поэтому тебе нужна влюбленность.

— Прошу прощения? — Скотт подается вперед, не веря, что расслышал верно.

— Ох. — Она заправляет прядь за уши, отворачивается. — Это всего лишь рабочая теория.

— Я хочу услышать.

— Правда? — Она снова смотрит на него, улыбаясь с сомнением, словно спрашивает разрешение.

Скотт отходит от стены, опускается рядом с ней.

— Очень. Мне нужно знать.

— Ладно, — говорит она, приободренная его вниманием. — Видишь ли, Рождество — худшее время года, чтобы быть одному.

— А День святого Валентина?

— Нет. — Она категорична. — Это распространенное заблуждение. День Валентина — сплошное поле для случайных встреч. Просто фонтанирует ими. Куда ни пойдешь — можешь столкнуться с будущей любовью всей своей жизни. Пекарня? Цветочный? Керамическая мастерская? Ооо, автобусная остановка, когда вы оба попали под дождь?

Она поцелует кончики пальцев, как повара.

Скотт окончательно, бесповоротно покорен.

— Но если ты одна на Рождество? Забудь. — Она вскидывает руки, едва не задевая его по носу. — Случайная встреча тебя не ждет. Все закрыто! У всех планы. Держись до новогодней ночи. Даже в приложениях тишина. Спасение только в влюбленности.

— Звучит очень убедительно.

— Благодарю. — Она чуть поднимает подбородок, кажется, довольная.

— У меня есть своя теория. — Это не то, чем он обычно делится. Но Скотту слишком нравится этот разговор, чтобы заканчивать.

— Правда? — Она продолжает смотреть на него так, будто он не совпадает с ее ожиданиями.

Ему нравится ее удивлять. И, неожиданно, себя тоже.

— Я игнорирую Рождество. Считаю обычным днем. Нет ожиданий — нет разочарований.

— Логика ясна, — признает женщина, но по ее нахмуренному лбу видно, что она не так легко поддается убеждению. — Но все равно ведь тянет, правда?

Она поворачивается к нему, и Скотту уже незачем делать вид, что он не замечает, как она хороша. Теперь он следит уже за собственным дыханием.

— Представь, что просыпаешься утром двадцать пятого и рядом именно то, чего ты хочешь.

Скотт трясет головой, будто в тумане. Наверное, от холода.

— А если я не знаю, чего хочу?

Это признание шире, чем сам праздник и конец года. Он впервые вслух говорит, что почти дошел до цели, к которой стремился всю жизнь — стать врачом-специалистом, и не представляет, что будет дальше.

— Знаешь, — говорит незнакомка уверенно, не оставляя места возражениям. — Надо просто быть честным с собой. Ответ появится.

Скотту хочется спросить, как ее зовут. С кем она пришла. Хочет спросить, чего она сама хочет на Рождество.

Но позади открывается дверь; порыв ветра с такой силой бьет ее о стену, что они оба вздрагивают.

Скотт не заметил, как они наклонились друг к другу. Когда он отстраняется, холод обрушивается на него сразу, зубы начинают стучать.

— Пайпер? — женщина в гарнитуре, стоящая в дверях, зовет ее. — Ты выходишь через пять минут, дорогая.

— Что бы это ни было, — шепчет его незнакомка — Пайпер — почти у самого уха, кладя ладонь ему на плечо, когда поднимается, — надеюсь, ты это получишь.

И исчезает в темноте, как раз когда динамики, сипло, просят зрителей занять места.

Скотт сталкивается с Джейсоном и Эмили в коридоре, они вышли его искать.

— Что случилось? — спрашивает Джейсон, когда они садятся в третьем ряду. — Ты пропал на целую вечность.

— Заблудился, — признается Скотт.

Сердце у него колотится весь разогрев перед началом. И вот она выходит на сцену — в… он сглатывает… черном укороченном топе вместо пуховика. Ведущий объявляет: «Дамы и господа, Пайпер Сэдлер», а она машет рукой и берет микрофон.

И если бы Скотт не видел ее пару минут назад с быстрым, сбивчивым дыханием, он бы ни за что не поверил, когда она начинает рассказывать историю о том, как случайно вскрыла чужую посылку, а внутри оказался секс-игрушка, что Пайпер хоть раз в жизни нервничала.