Полностью укутанный тобой

Глава третья

Пять дней до Рождества Пайпер сидит в приемном покое рядом с Санта-Клаусом. Похоже, на его последней смене в торговом центре снова прихватило грыжу в спине.

Пайпер прижимает комок бумажных полотенец к виску и сочувственно кивает.

— Мисс Садлер? — из дверей зала ожидания зовет медсестра в розовых брюках.

— Это я. — Пайпер желает Санте скорейшего выздоровления и вскакивает на ноги.

Медсестра, представившаяся Норой, ведет ее к отгороженной занавеской палате.

У поста медсестер тихо звучит «Christmas Wrapping» группы Waitresses — колонка стоит на чьем-то столе. Пайпер ценит старания. Она знает, что значит создавать себе праздничное настроение своими руками. В этом году особенно.

За занавеской ей приходится вновь рассказывать, что случилось: она выходила из «Секонд Сити» после занятия как раз в тот момент, когда ее начальник Чарли заносил усилитель. Он ее не заметил и, короче говоря, Пайпер остановила металлическую дверь собственным лбом.

Нора проверяет давление, пульс и зрачки, задает лишние вопросы — как понимает Пайпер, чтобы убедиться, что серьезного повреждения нет.

После списка аллергий и лекарств (нет) и уточнения прививки от столбняка (свежая) Нора обещает, что врач скоро подойдет.

Когда дверь закрывается, Пайпер тяжело выдыхает. Лоб ноет сильнее, теперь, когда она осталась одна. Она склоняет голову. Спереди ее любимого кремового свитера течет кровь. Вывести это уже не получится.

Горло перехватывает. Плакать она не собирается, не плакала и тогда, сразу после удара, хотя болело куда хуже, но теперь впервые за день ее накрывает усталость от того, сколько сил уходит на самостоятельность.

Зачем она так резко отказалась, когда Чарли хотел прислать кого-нибудь в компанию? Принять помощь — не значит открыть плотину.

Она вздрагивает, когда из-за угла появляется мужчина в белом халате. Когда медсестра сказала «минутку», Пайпер решила, что по врачебным меркам это минимум минут двадцать. Она выпрямляется на каталке, стараясь не чувствовать себя хрупкой под резким светом ламп. Но доктор пока на нее не смотрит.

Он хмурится и рубящим жестом велит кому-то в соседней палате замолчать. Там кто-то нарочно громко спрашивает:

— Эй, Санта, можешь принести доктору Харрисону девушку? Он в этом году вел себя очень хорошо!

Доктор дергает занавеску, сдвигая ее на крошечный отрезок, будто надеясь, что это заглушит звук.

С ее полузакрытым бумажным полотенцем глазом трудно разглядеть, но он, похоже, красив. Ровный прямой нос, темные растрепанные волосы и — кажется — легкий румянец на скулах.

— Прошу прощения, — говорит он, впервые поворачиваясь к ней. — Я доктор…

Он запинается, посмотрев ей в лицо.

— Дайте угадаю, — подсказывает Пайпер, когда пауза затягивается. — Харрисон?

Доктор моргает, кивает, снова извиняется и подтверждает:

— Да, — вынимая из-под руки карту, будто сверяясь. — Пайпер Садлер?

Он произносит ее имя так, будто узнал его.

Пайпер решается на секунду опустить полотенце, чтобы рассмотреть его полностью. И даже несмотря на то, что кровь тут же начинает сочиться по щеке, она довольна, что рискнула.

Тот самый красавчик из зала клуба!

Она улыбается, хотя это и больно — мышцы лица тянут рану.

— О! Привет! Это ты!

«Это ты»?! Отлично. Теперь краснеет она.

К счастью, он не замечает ее неуклюжего приветствия. Увидев рану, он сразу сосредотачивается.

Он в одно мгновение оказывается рядом.

— Давайте… — он берет стерильную марлю — куда мягче и удобнее ее бумажных полотенец. — Так будет лучше.

— Спасибо, — говорит Пайпер, промакивая щеку и снова прижимая марлю к виску. — Правда лучше.

Она в третий раз рассказывает, как все произошло. Доктор Харрисон проводит осмотр: смотрит ей в глаза, осторожно касается лица. От него пахнет зимней мятой — пачка жевательной резинки торчит из кармана халата.

Хорошо, что давление ей померили до его появления.

Через четверть часа он промывает рану, и Пайпер уже не жалеет, что дверь ее стукнула. И на Чарли она теперь злится меньше.

— Мне очень понравилось ваше выступление, — наконец говорит доктор, признавая, что они уже встречались.

Обычно Пайпер была бы польщена, даже больше: горда. Она много работает, оттачивая мастерство. Она заслужила похвалу.

Но он берет со стойки иглу. Большую.

Она прищуривается.

— Вы меня отвлекаете.

— Да, — соглашается он, легко улыбнувшись — искренне, мягко, обезоруживающе. — Мне нужно сделать местную анестезию, прежде чем накладывать швы. Будет укол и легкое жжение, потом вы ничего не почувствуете.

Пайпер сглатывает, но кивает.

Доктор подходит с иглой.

Она впивается ногтями в ладони, ощущает укол, потом жжение — все точно, как он сказал. Но больше всего ее задевает то, как он произносит:

— Чтобы не было недопонимания: вы правда очень смешная.

Он утилизирует иглу.

Через пару минут он проверяет, подействовала ли анестезия, мягко надавив большими пальцами ей на лоб.

Пайпер решает, что больница напрасно позволяет ему носить костюм цвета его глаз. Один в один.

Она ждала всю взрослую жизнь, что красивый, самостоятельный, холостой мужчина сядет напротив и искренне спросит:

— Каково это — быть комиком?

И вот, пожалуйста — момент идеальный, а обстоятельства самые неподходящие, чтобы Пайпер могла пригласить его на свидание.

— Тяжело, — отвечает она. Она уже была перед ним уязвимой. Он видел ее номер. И, что куда страшнее, видел ее до номера — нервную, суетливую, сомневающуюся, стоит ли выходить на сцену и выворачивать душу перед незнакомцами.

Пайпер занимается стендапом почти десять лет. Ей привычно делиться частью себя. Но приемный покой Чикагской городской больницы — не маленькая сцена. В этой холодной стерильной комнате ее тщательно отобранные крупинки откровенности будто застряли осколками в зубах.

— Не поймите неправильно. — Она чувствует, что должна объясниться. — Я люблю комедию. Давно бы бросила, если бы не любила. Но постоянно кажется, что я собираю карьеру по кусочкам. Стендап, вроде того шоу, куда вы ходили, — такие выступления мне достаются редко.

Пайпер игнорирует странное ощущение, когда он делает первый стежок. Боли нет, он все обезболил, но холодок по спине все равно пробегает. Она делает прерывистый вдох и смотрит на плакат про Эболу на дальней стене.

— Чем вы еще занимаетесь, кроме стендапа?

Пайпер не понимает, он правда интересуется или просто отвлекает ее от превращения в Франкенштейна. В любом случае она благодарна за разговор.

— В основном, я преподаю. В «Секонд Сити» и в iO.

Мысли о ее суматошном расписании успокаивают. Она мысленно открывает календарь, пока он, медленно и уверенно, стежок за стежком, собирает ее кожу.

— Да?

Ей нравится его голос. Теплый, легкий, немного хриплый — наверно, от постоянных разговоров.

— Какие занятия?

Он, как и она, отсюда — из Среднего Запада, если не из Чикаго. Слышно по гласным. Он коротко обрубает звук в слове «классы».

— Импровизация для подростков и драматургия скетчей — обожаю обе. Подростки смешные, странные, в лучшем смысле слова. Еще — ораторское мастерство для взрослых. Это по-своему чудесно. Очень приятно наблюдать, как растет их уверенность, вместе с тем, как они начинают владеть речью.

Пайпер не может двинуть головой: доктор держит ее мягко, но твердо, одной широкой ладонью, другой накладывая швы. Но боковым зрением она ловит его профиль. Серьезное лицо, мило нахмуренные брови.

— И что еще?

— Что?

— Вы сказали: «В основном, преподаю».

— Ах да. — Она удивлена и даже восхищена тем, что он слушает так внимательно. — Я еще пишу и выступаю в коллективном скетч-шоу каждое второе воскресенье. Там волшебная энергия — публика меняет ее в один миг. Но стендап все равно любимый, когда удается к нему вернуться. Он помогает прожить все, что происходит в моей жизни.

Пайпер не может вспоминать подробности того номера, который видел доктор Харрисон, без желания провалиться сквозь землю, но можно с уверенностью сказать: он знает о ее первом сексе втроем больше, чем все прежние врачи вместе взятые.

— Вы потрясающе это делаете, — говорит доктор Харрисон, откидываясь назад и перерезая нить. — Я не представляю, как вы выходите на сцену и…

— И выставляю себя на посмешище? — мягко подсказывает Пайпер, привыкшая, что ее работу не воспринимают всерьез.

— Что? — он замирает, рука зависает в сантиметре над тюбиком с мазью. — Нет. Я имел в виду… где вы находите смелость быть настолько честной перед незнакомыми людьми?

И она понимает, откуда этот вопрос. Представляет, как ему приходится держать профессиональную дистанцию, чтобы справляться со своей работой.

Пайпер пожимает плечами.

— Думаю, дело в том, что в конечном счете я делаю это не ради публики.

Она старается не двигаться, когда он наносит мазь.

— Наверно, звучит эгоистично. Конечно, я хочу, чтобы люди смеялись, хорошо проводили время и хотели прийти еще. Но если бы это было единственной целью, я бы не выдержала.

Она не может поставить и заработок, и самооценку в зависимость от чужого настроения — тогда ей было бы трудно даже вставать по утрам.

— Я пишу о своей жизни, потому что это помогает мне понимать себя и иногда относиться к себе мягче. На сцене самое стыдное, что со мной случалось, уже не катастрофа. Это история. И если рассказать ее правильно — она вызывает сочувствие. Если рассказать правильно, — повторяет она, обдумывая. Она никогда не рассматривала свой текст под таким углом. — То мы оказываемся рядом. Ты как будто проживаешь все вместе со мной.

Доктор Харрисон молчит, закрепляя стерильную повязку поверх швов.

Пайпер уверена: она говорит слишком много, злоупотребляет добротой красивого, внимательного мужчины. Лицо у нее горит — она даже думает, не чувствует ли он жар через перчатки.

— Я, конечно, не врач, — добавляет она.

Ей нужно, чтобы он знал, что она знает: на необитаемом острове ее профессия никому бы не помогла.

— Я же не спасаю людям жизнь.

Но доктор Харрисон отвечает:

— Можете.

Пайпер хочет рассмеяться, но воздуха не хватает. В груди вспыхивает острая искра злости.

— Только не надо мне льстить, — выдыхает она.

Это вечная проблема ее профессии. Мужчины слышат, что она комик, и у них будто чешется язык — обязательно надо вставить шуточку.

Этот мужчина — с таким лицом, телом, голосом, да еще врач неотложки, да что вообще происходит? — может позволить себе многое. Но никто не любит, когда с ним говорят свысока.

Если он сейчас скажет «смех лечит лучше лекарств», она точно не рассмеется.

Но доктор Харрисон делает шаг назад, и по его лицу видно: его искренне удивил резкий поворот ее тона.

Он хмурится:

— Вы думаете, я шучу?

— Да, — отвечает Пайпер, уже менее уверенно.

— Моя работа… — он делает глубокий вдох, и Пайпер почти слышит, как плохо он спал ночью. — Я отношусь к ней очень серьезно. Но она тяжелая. И морально, и физически. Это груз.

Пайпер кивает. Она просидела в приемном покое долго. Видела матерей, которые часами укачивали плачущих младенцев. Пожилого мужчину, чьи руки дрожали, пока он оформлял свою жену в инвалидной коляске.

Груз? Она не понимает, как он вообще держится на ногах.

— Но я на прошлой неделе выбрался с друзьями — а делаю это редко. — Даже с маской на лице он умудряется выглядеть восхитительно скромным. — И я пару часов сидел с ними в темноте, и вы меня рассмешили. И мне это было нужно.

Он прочищает горло.

— Если бы не вы, я бы даже не понял, насколько сильно.

Он снимает маску — работа сделана. И Пайпер словно впервые замечает совершенство его скул. Господи.

При всей своей любви к словам она не находит подходящих. Она только точно понимает: мысль о том, что может его смешить, делать его легче, ей очень нравится.

В нем есть что-то почти знакомое. Как будто тело помнит запах его зимней мяты. Господи, звучит глупо, даже в ее собственных мыслях.

— К слову, — говорит он, снимая перчатки и нажимая педаль мусорного ведра, — я бы не стал.

— Не стал? — переспрашивает она, не понимая.

— Лизать задницу, чтобы польстить вам.

Пайпер расплывается в улыбке — искренне счастливой.

— Вам вообще можно произносить слово «задница» в присутствии пациента?

— Нет, — самым серьезным тоном отвечает он, и затем выдает самую обворожительную кривую полуулыбку на свете.

Теперь Пайпер придется идти домой пешком — по снегу! — чтобы хоть как-то остудить лицо.