Полуночно-синий

Глава 4

Дорога в Харлем занимает весь день. Лишь миновав Бевервейк, откуда мы выплыли на озеро Вейкермер, скиф быстро продвигается вперед. Оставив позади Спарндам, мы вновь долго преодолеваем шлюзы и каналы; радует только то, что Харлем уже видно. День клонится к вечеру, и я чувствую себя изможденной. Когда лодка причаливает у Замкового моста, я с трудом встаю на ноги и схожу на набережную. Шатаясь от усталости, захожу в первый попавшийся трактир. К счастью, у них есть свободная койка. А то, что придется спать в одной комнате с другими постояльцами, меня сейчас не беспокоит.

Сидя за столом в обеденном зале, разомлев от тепла и горячей еды, я наконец-то начинаю приходить в себя. Краем глаза замечаю, что на меня пялятся какие-то мужчины. Стараясь не встречаться с ними взглядом, я пытаюсь выглядеть как можно более неприступной, что легко удается при моей-то усталости. К счастью, они быстро теряют ко мне интерес. Ближе к ночи разгул пирующих нарастает, но к тому времени я уже лежу в закрытом алькове[11]. Несмотря на то, что день выдался таким длинным, я долго не могу заснуть. Лежа с закрытыми глазами, слушаю храп и дыхание соседей по комнате и шум, доносящийся из харчевни. Я думаю о своих родных, и вдруг в памяти всплывают картинки из раннего детства.

Ребенком я однажды чуть не утонула. Штормовой северо-западный ветер пробил Ватерландскую морскую дамбу, а затем и плотину вокруг Бемстера. Погибло много людей и скота, глинобитные фермы с тростниковыми крышами снесло потоком воды. Расположенный на возвышении центр Де Рейпа стихия пощадила, но даже богатые и именитые жители деревни не смогли, что называется, выйти сухими из воды.

Когда произошло это наводнение, мне было всего пять лет, и детали случившегося известны мне только по рассказам. Но я хорошо помню, какой беспомощной себя чувствовала, когда крыша нашего дома, на которую мы забрались всей семьей, обрушилась и нас увлекла за собой вода. Плавать я не умела, но мне бы это и не помогло. Как только море начало отступать, неумолимый отлив утащил за собой всех. Те, кому не посчастливилось намертво вцепиться во что-нибудь, пропали. Меня выудил из волн и затащил на борт скифа сосед. Родителям и братьям удалось спастись. Алтье и Йоханна, мои старшие сестры, утонули.

Едва забрезжил рассвет. Я уже не сплю, но тихо лежу и вновь думаю о своей семье. Прочие постояльцы выбираются из своих альковов. Слышно, как они зевают и желают друг другу доброго утра. Кое-кто тихо переговаривается.

Я тоже встаю и начинаю не спеша одеваться: льняная рубаха, юбка, фартук, корсет, жакет, платок на плечи и чепец. Время от времени поглядываю в окно. Несмотря на ранний час, на набережной уже полно народу. Грузовые и пассажирские суда отплывают с первыми лучами солнца.

Я собираю в мешок свои вещи. Письмо Маттиаса лежит среди одежды – при взгляде на него я улыбаюсь. Если получу место в доме его брата, то вновь увижусь с Маттиасом. Чуть приободрившись при мысли о переезде в Амстердам, я расправляю плечи. Если потороплюсь, успею на первый трешкоут.

По сравнению со вчерашней поездкой сегодняшнее плавание до Амстердама сущий пустяк. До него не только ближе, но и трешкоут гораздо удобнее, чем открытый скиф, на котором я добиралась из Алкмара. Здесь есть каюта со скамьями, где пассажиры могут укрыться от непогоды. Так как от ветра мы не зависим, то и движемся с постоянной скоростью. Вдоль маршрута много трактиров, где можно сменить лошадь и подкрепиться. Харлемский канал-трекварт[12] по прямой ведет в Амстердам, по польдерам, мимо мельниц и ферм.

Иногда я выхожу из каюты, чтобы подставить лицо свежему ветерку и солнечным лучам и полюбоваться красотой облаков на небе и пастбищ по обе стороны от канала. По дамбе вдоль него бредут молочницы и коробейники, проезжают люди верхом и в телегах. Бывает, кто-то из них машет мне, тогда я с улыбкой машу в ответ.

Однако по мере приближения к Амстердаму страх возвращается. Я много слышала об этом городе, о его размерах, о том, какой он шумный, и невольно задаю себе вопрос: а место ли там мне, простой деревенской женщине?

Когда перед глазами возникают высокие стены, моя неуверенность сменяется радостным волнением. С замиранием сердца я смотрю на крутящиеся крылья ветряных мельниц, возвышающихся на больверках[13].

На подступах к городу и на воде царит такое столпотворение, будто в Амстердам съехалось полмира. В заливе Эй некуда плюнуть от лихтеров[14], прамов, судов регулярных рейсов и рыбацких лодок. В стороне, за рядом свай, ограждающих порт, стоят на якоре торговые суда, их транцы[15] блестят на солнце. Последний отрезок пути идет вдоль берега залива, и у Башни селедочников[16] мы причаливаем.

Я беру свои вещи, и мне помогают сойти на берег. Лучше всего было бы сразу пойти искать Императорский канал и нужный мне дом, но я устала и голодна, так что решаю сначала зайти куда-нибудь поесть. В городском трактире[17] на пристани на берегу Эй заказываю себе простой обед.

Быстро расправившись с рыбой и хлебом, я плачу у стойки и выхожу на набережную.

Так вот он какой – Амстердам, центр мира! Сколько народу, сколько жизни! Куда ни глянь, в небо взмывают корабельные мачты, вся набережная уставлена тюками, ящиками и корзинами, тут и там раздаются крики.

Мне не терпится увидеть сам город, и я сворачиваю направо, иду вдоль канала под названием Дамрак и выхожу на большую площадь со зданием ратуши и Весовой палатой. Повсюду мне встречаются купцы, слышится иноземная речь. Мимо проходит человек в диковинной одежде, с замотанной шарфом головой и с обезьянкой на плече, дамы в роскошных нарядах здороваются друг с другом и останавливаются поболтать. Я дышу полной грудью. Меня вовсе не пугает царящий в городе шум и гам, он, скорее, доставляет радость. Здесь кипит жизнь, здесь встречаются разные миры.

Посреди площади я останавливаюсь, окидываю взглядом этот головокружительно новый для меня мир и понимаю, что ни за что не вернусь в родные края.

В отличие от Дамрака, Императорский канал выглядит совершенно новым. На швах между кирпичами сложенных домов еще нет следов грязи, краска, которой выкрашены двери и рамы, ярко блестит, а булыжники мостовой выглядят так, будто их только что вытесали. Вдоль канала высажены молодые липки – думаю, когда-нибудь они придадут Императорскому каналу еще большее величие, но пока что жалко жмутся к шестам, к которым подвязаны.

Я расспросила прохожих, где живут господин и госпожа ван Нюландт, и, подойдя к фасаду их большого дома, смотрю на него снизу вверх. Немного волнуясь, поднимаюсь на крыльцо и опускаю дверной молоток. Совсем юная девушка открывает дверь и вопросительно смотрит на меня.

– Я Катрейн Барентсдохтер, у меня письмо для господина Нюландта от его брата.

Девушка протягивает руку за свитком, но я качаю головой.

– Лучше, если я сама его отдам.

– Я сообщу хозяину. – Она впускает меня в дом, а сама уходит по коридору.

Тем временем я осматриваюсь в прихожей: наверх ведет украшенная резьбой винтовая лестница, на стенах висят картины, на столиках стоят дорогие с виду вазы.

Открывается одна из дверей, и мне навстречу выходит мужчина лет сорока, одетый в строгий черный костюм. Я делаю книксен и повторяю свое сообщение.

– Письмо от моего брата? Неужели что-то случилось? – встревоженно спрашивает Адриан ван Нюландт.

– Нет, всё в порядке, не беспокойтесь, господин, – отвечаю я. – Мы с ним встретились в Алкмаре, где он останавливался на ночлег, и разговорились. Ваш брат узнал, что я ищу службу, и дал мне рекомендательное письмо к вам.

Адриан ван Нюландт берет свиток, взламывает печать и читает. На середине письма он поднимает взгляд на меня, а затем продолжает.

– Стало быть, вы ищете место экономки, – произносит он, дочитав.

– Да, господин.

Он опять смотрит на меня, на этот раз подольше.

– Следуйте за мной, – говорит Адриан наконец.

Он приводит меня в красиво убранную комнату. Там стоит дубовый стол с шестью стульями, но господин ван Нюландт не придвигает к себе один из них, а просто присаживается на краешек стола, оставив меня стоять. Расправив плечи, я стою под его оценивающим взглядом.

– Назови одну причину, по которой мне следует дать тебе место, – он переходит на «ты».

– Я привыкла много работать, господин.

– Брат пишет, что ты крестьянка. Но на крестьянку ты не похожа.

Вместо ответа я показываю ему свои грубые мозолистые руки. Едва скользнув по ним взглядом, господин ван Нюландт пристально всматривается в мои глаза. От этого мне становится не по себе, но я не подаю вида и в ответ смотрю на него как можно спокойнее до тех пор, пока мне не начинает казаться, что это уже неприлично.

Наконец господин ван Нюландт прерывает молчание:

– Расскажи о себе. Зачем ты приехала в Амстердам?

– Я вдова, сударь. Могла бы заново выйти замуж, но мне всегда хотелось жить в городе. Друзья нашли для меня место в Алкмаре, но там ничего не вышло. Когда уже не оставалось другого выхода, кроме как возвращаться в Де Рейп, я встретила вашего брата, как будто мне его послал Господь.

Последние слова я прибавила для того, чтобы казаться более набожной. Картины, которые я вижу вокруг, все на религиозные темы, так что ван Нюландту это должно понравиться. Я встречаюсь с ним глазами и вижу, что в его взгляде свозит уважение. Это придает мне смелости.

– Вы могли бы взять меня на несколько дней, а там видно будет, – говорю я.

Его лицо остается непроницаемым.

– Застенчивой тебя не назовешь, Катрейн дочь Барентса.

– Господин, я в себе не сомневаюсь.

Ван Нюландт еще раз пробегается глазами по письму, а потом поднимает взгляд.

– Мне нужен человек, который бы вел хозяйство и руководил служанкой. Я могу платить тебе 20 стюверов в месяц, с проживанием и питанием. Раз в две недели у тебя будет выходной. Когда сможешь начать?

– Сразу же, сударь.

– Хорошо, Катрейн, тогда действительно так и поступим: возьмем тебя, а там видно будет, – говорит Адриан. – Пойдем, я представлю тебя жене.