Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях (СИ)

Глава 20 Первый поцелуй

Это было не кино. В кино звучит красивая музыка, а герои целуются так, словно репетировали неделю.

Здесь был хаос.

Граф накрыл мои губы своими — жестко, требовательно, словно пытался выпить из меня душу или, наоборот, вдуть в меня свой лед, чтобы я перестала гореть и дразнить его.

Я ответила.

Моя внутренняя «плохая девочка» ликовала, а магия, разбуженная ароматом мускуса и адреналином, взорвалась фейерверком.

В тесной карете случилась климатическая катастрофа локального масштаба.

Стекла мгновенно покрылись толстой коркой льда, скрывая нас от любопытных глаз извозчика и прохожих. Но внутри… Внутри стало жарко, как в домне. Воздух дрожал. От наших тел, пропитанных маслом и потом, валил пар.

Его рука — та, что в перчатке, — сжала мое плечо до боли. Вторая рука, теплая и живая, зарылась в мои волосы, оттягивая голову назад, чтобы углубить поцелуй.

Я вцепилась в лацканы его мундира. Пуговица с гербом больно впилась мне в ладонь, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только его. Вкус морозной мяты и дорогого табака. Запах мужчины, который слишком долго запрещал себе быть живым.

Мы не целовались. Мы воевали. Языками, губами, дыханием.

Масло «Удар страсти» сделало своё дело. Мы скользили друг по другу, одежда липла к телу, создавая иллюзию полной наготы. Я чувствовала каждую мышцу под его мундиром, каждое движение его бедер.

— Саша… — выдохнула я ему в рот, когда нам обоим стало нечем дышать.

В этот момент снаружи раздался стук.

Кто-то колотил по крыше кареты.

— Ваше Сиятельство! — голос кучера звучал панически. — Кони бесятся! Дым из окон валит! Мы горим⁈

Граф замер.

Его тело напряглось, став каменным.

Он оторвался от меня резко, с влажным звуком.

Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша. В полумраке кареты, подсвеченном только магическим сиянием его глаз, я видела свое отражение в его зрачках.

Растрепанная. Губы распухли и блестят. Свекольный румянец размазан по щеке. Платье в масляных пятнах. Я выглядела как грех, который только что совершили.

И ему это не понравилось.

Я видела, как в его глазах штормовая синева сменяется привычным, безопасным льдом. Зрачки сузились. На лицо вернулась маска брезгливости.

Он отшатнулся, ударившись затылком о стенку кареты. Провел ладонью по лицу, стирая следы моей «помады» и масла, словно хотел смыть грязь.

— Ну что, Саша? — я попыталась улыбнуться, хотя губы дрожали. — Лед тронулся?

— Не смей, — его голос был тихим, но резал, как скальпель. — Не смей меня так называть.

Он начал застегивать пуговицы мундира. Быстро, нервно, словно застегивал броню.

— Это… это было наваждение, — процедил он, не глядя на меня. — Ты меня опоила. Это пары твоего зелья. Я не контролировал себя.

— Конечно, — хмыкнула я, поправляя сползший лиф. — Зелье виновато. А то, что ты меня чуть не съел — это побочный эффект?

Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было столько холода, что я пожалела, что не надела шубу.

— Ты забываешься, Варвара. Я — Граф. Королевский Инквизитор. А ты… ты дочь пьяницы. Торговка.

Удар был точным. Прямо под дых.

— То, что здесь произошло… — он обвел рукой тесное пространство, пропитанное запахом секса, которого не было. — Это ошибка. Физиология. Не думай, что это что-то значит. Я не могу быть с простолюдинкой. Это… грязно.

Грязно.

Слово повисло в воздухе.

Моя улыбка застыла, превращаясь в гримасу.

«Грязно», значит? Когда ты меня к стенке прижимал, тебе грязно не было? Когда рычал мне в губы — тоже?

Он перевел взгляд на мое платье. На огромное жирное пятно от масла на подоле.

— Твое платье, — сказал он. — Испорчено.

Он полез в карман. Достал тяжелый кошель. Тот самый, из которого платил на рынке.

— Вот, — он протянул мне деньги. — За ущерб. И за… молчание. Купи себе новое платье. И забудь дорогу в Канцелярию.

Я смотрела на бархатный мешочек в его руке.

Для него это было решение проблемы. Откуп. Плата за услуги «девушки с пониженной социальной ответственностью», которая случайно оказалась в его карете.

Мне было больно. Очень. Так больно мне не было даже тогда, когда папа заблокировал карты. Там были деньги. А здесь… здесь было что-то личное.

Но я — Виктория Ланская. Я не плачу перед мужчинами. Я заставляю их плакать.

Я медленно подняла глаза и посмотрела ему в лицо.

— Оставь себе, «Ваше Сиятельство», — произнесла я. Мой голос был спокойным и ледяным. Страшнее, чем его магия. — Тебе нужнее.

— Бери, — нахмурился он. — Это золото.

— Купи себе на это золото совесть, — сказала я. — Или грелку. А то ты такой холодный, Саша, что даже поцелуй у тебя со вкусом мороженой рыбы.

Его лицо вытянулось.

Я не стала ждать ответа. Я протянула руку и рванула ручку двери.

Карета ехала медленно, но все же ехала.

— Стой! — крикнул он. — Ты что творишь⁈

Я выпрыгнула.

Приземление вышло не самым грациозным. Я упала на колени, прямо в дорожную пыль. Пятно масла собрало на себя всю грязь мостовой.

— Дура! — донеслось из кареты.

Экипаж дернулся и остановился.

Я вскочила. Колени саднили, платье было безнадежно испорчено, прическа напоминала воронье гнездо.

Но я выпрямилась. Расправила плечи. Вскинула подбородок.

Прохожие останавливались и пялились. Какой-то купец показал пальцем. Бабка перекрестилась.

Мне было плевать.

Я не обернулась. Я знала, что он смотрит мне в спину.

«Ты назвал меня грязной, Волконский? — подумала я, шагая прочь. — Хорошо. Я буду грязной. Я буду твоим самым грязным, липким, невыносимым сном. Ты будешь просыпаться в поту и звать меня. Ты будешь ползать. Ты будешь умолять».

Я провела тыльной стороной ладони по губам, стирая вкус его поцелуя. Он был горьким.

«И я включу тебе такой „игнор“, мой милый, что ты замерзнешь насмерть в своем ледяном замке. Игра окончена. Началась война».

Я свернула в переулок, оставляя позади черную карету и мужчину, который только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он недооценил женщину, у которой только что отобрали мечту о любви и заменили её жаждой мести.