Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях (СИ)

Глава 7 Шоу на площади

Деньги не пахнут. Так говорил римский император Веспасиан. Он врал.

В этом мире деньги пахли рыбой, потом, чесноком и окислившейся медью. Я сидела на перевернутом бочонке в мыловарне и пересчитывала нашу выручку. Кучка монет выглядела внушительно для крестьянина, но жалко для должника Графа Волконского.

— Мало, — вынесла я вердикт, сгребая медяки в холщовый мешочек. — На эти деньги мы можем купить свободу разве что для козы. И то, если она пойдет по акции.

— Так скраб же кончился, Варя, — подала голос Дуняша. Она сидела у чана и с тоской смотрела на дно, где раньше была кофейная гуща.

— Значит, меняем ассортимент, — я встала и прошлась по нашей лаборатории. — Кофе нет. Что есть?

— Огурцы перезрелые, — буркнул Кузьмич, который полировал оглоблю тряпочкой, готовясь к новым битвам. — Сливки, что бабка Агафья за долг отдала. Ну и жир этот… нутряной.

Я прищурилась. В голове сложился пазл. Огурцы — увлажнение. Сливки — питание. Жир — основа. Если прогнать жир через угольный фильтр (спасибо печке), он перестанет вонять свиньей и начнет пахнуть… базой.

— Отлично, — хлопнула я в ладоши. — Мы запускаем линейку «Премиум». Назовем это… «Молодильное молочко Императрицы».

— Варя, нас за такое название в кандалы закуют! — ахнула Дуняша.

— Зато красиво. Слушайте план. На рынке нам делать нечего. Там аудитория неплатежеспособная. Нам нужны богатые мужья и их скучающие жены. Мы идем в центр. К ратуше и фонтану.

— Туда с телегой не пущают, — заметил Кузьмич. — Там, бают, «променад».

— А мы не с телегой. Мы с инсталляцией. Жак! — я повернулась к нашему кутюрье, который в углу пришивал кружево к мешку из-под муки. — Мне нужна ширма. Красивая. Загадочная. И большая бочка. Мы устроим им шоу Victoria's Secret, только в лаптях и с огурцами.

Наше шествие по главной улице города напоминало бродячий цирк, который ограбил спа-салон.

Впереди шагал Кузьмич. Он был чисто выбрит (мною, опасной бритвой, под угрозой лишения алкоголя), трезв и суров. Он тянул тележку, на которой громоздилась огромная дубовая бочка, доверху наполненная теплой водой. Воду грели всё утро, и теперь от бочки шел пар.

Следом семенил Жак, неся складную ширму, обитую остатками бархата.

Замыкали процессию мы с Дуняшей. Сестра была закутана в плотный платок, скрывающий фигуру, как паранджа. Я же шла с видом хозяйки медной горы, периодически громко «шепча» случайным прохожим:

— Слышали? Сегодня у фонтана будут показывать секрет, который скрывали сто лет! Говорят, от него женщины молодеют на десять лет за минуту. Только тссс!

Сарафанное радио в мире без вайфая работало быстрее оптоволокна. К тому моменту, как мы добрались до площади с фонтаном, за нами тянулся хвост из зевак длиной в квартал.

Площадь была местом элитным. Здесь гуляли купчихи в шелках, чиновники с тросточками и офицеры, звенящие шпорами. На нас посмотрели как на прокаженных, вторгшихся в Версаль.

— Стоп машина! — скомандовала я.

Мы встали прямо у фонтана. Жак развернул ширму так, чтобы солнце било в неё сзади, создавая эффект нимба. Кузьмич встал в караул с оглоблей, скрестив руки на груди.

Я взобралась на бортик фонтана.

— Господа! Дамы! — мой голос звенел над площадью. — Подойдите ближе! Не бойтесь! Я не буду просить милостыню. Я пришла дать вам то, что нельзя купить за золото!

Народ начал подтягиваться. Скука — страшная сила, а мы были единственным развлечением, кроме голубей.

— Скука убивает брак! — заявила я, глядя на толстого купца, который шел под ручку с унылой женой. — Серость убивает любовь! Вы смотрите в зеркало и видите усталость? Я привезла вам солнце в баночке!

Толпа уплотнилась. Мужики подошли, надеясь на скандал или стриптиз. Женщины — надеясь на чудо.

— Вы не верите? — я драматично понизила голос. — Я докажу. Дуняша, на выход!

Жак отодвинул створку ширмы.

Дуняша скинула платок и теплый салоп. Она осталась в одной тонкой, белоснежной сорочке до пят. Это было на грани приличия, но все еще в рамках закона. Технически она была одета. Фактически…

— В воду! — приказала я.

Дуняша, зажмурившись от страха, ступила на лесенку и погрузилась в бочку по грудь.

Вода была теплой. В ней плавали лепестки роз, которые мы варварски ободрали с клумбы мэра по дороге сюда (прости, городское благоустройство).

Тонкая ткань сорочки намокла мгновенно. Она стала полупрозрачной, облепив тело сестры, как вторая кожа.

Над площадью пронесся коллективный мужской вздох.

Грандиозный бюст Дуняши, освобожденный от корсетов и телогреек, колыхался в воде, как два айсберга в океане страсти. Это было не пошло. Это было монументально. Рубенс рыдал бы от зависти в сторонке.

— Смотрите! — я зачерпнула из горшочка белую субстанцию («Молодильное молочко»).

Я начала наносить крем на плечи, шею и руки сестры.

Накануне я пошла на хитрость: слегка натерла левую руку и плечо Дуняши сажей и соком грецкого ореха, чтобы кожа казалась темнее и грубее. Теперь, под воздействием жирного крема и теплой воды, грязь сходила, обнажая сияющую белизну.

— Было — стало! — комментировала я, смывая пену. — Видите этот серый налет времени? А теперь смотрите сюда!

Кожа Дуняши сияла на солнце. Капли воды скатывались по ней, как жемчуг.

— Колдовство! — ахнула какая-то дама в шляпке с перьями. — Девка-то побелела! Помолодела!

— Не колдовство, а наука красоты! — парировала я.

Мужики лезли вперед, рискуя упасть в фонтан. Кузьмич рычал на особо ретивых, поигрывая дубиной.

И тут толпа раздалась.

К нам, расталкивая зевак животом, приближался человек в черной рясе. Отец Феофан, местный блюститель нравственности. Его лицо было красным от праведного гнева (или от одышки).

— Срамота! — взревел он, тыча в нас пухлым пальцем. — Блуд! Содом и Гоморра! Почто девку мочите прилюдно? В ведьмы метите⁈

Толпа испуганно отшатнулась. Слово «ведьма» в мире, где есть инквизиция, звучало как приговор без права переписки.

Дуняша в бочке сжалась, пытаясь прикрыться руками.

Я спрыгнула с фонтана и встала между попом и сестрой.

— Приветствую, святой отец, — сказала я громко и смиренно. — А в чем, собственно, блуд?

— В наготе бесстыдной! — брызгал слюной Феофан. — В соблазне! Честных людей с пути истинного сбиваете!

Я выпрямилась и включила режим «проповедник».

— Блуд, батюшка, — это ходить грязным и неухоженным. Ибо сказано: тело — храм души! Разве можно держать храм в запустении? Разве можно позволять фасаду храма Божьего трескаться и шелушиться?

Поп открыл рот, но звук застрял. Теологический диспут с такой стороны он явно не ожидал.

— Мы лишь чистим этот храм! — продолжала я, воздев руки к небу. — Мы полируем его, чтобы он сиял во славу Создателя и радовал глаз мужа своего! Разве чистота — это грех? Разве красота, созданная Богом, должна быть скрыта под коркой грязи?

Толпа загудела.

— А ведь дело говорит! — крикнул кто-то из офицеров. — Чистота — залог здоровья!

— Верно! Девка-то чистая, как ангел! — поддержали бабы.

Отец Феофан побагровел еще сильнее, поняв, что паства ускользает.

— Изыди, блудница! — буркнул он и, перекрестив нас (на всякий случай), ретировался в сторону церковной лавки.

Это была победа.

— Аукцион! — объявила я, пока градус интереса не спал. — У нас всего десять горшочков «Молодильного молочка». Кто хочет, чтобы его жена сияла так же? Кто хочет, чтобы его кожа была нежнее шелка? Стартовая цена — один серебряный!

— Два! — крикнул купец.

— Три! — перебил офицер.

— Пять! Мне для тещи надо, а то она меня со свету сживет!

Торговля шла бойко. Через двадцать минут бочонки были пусты, а мой кошель приятно оттягивал пояс.

Дуняша, завернутая в сухую простыню, сидела на телеге и улыбалась. Ей определенно начинало нравиться быть звездой. Молодой кузнец, стоявший в первом ряду, смотрел на неё так, словно она была сделана из чистого золота.

Толпа начала расходиться.

Я вытерла пот со лба и огляделась. И тут мой взгляд зацепился за фигуру в тени арки.

Там стоял тощий человек в круглых очках, с кожаным саквояжем в руках. Местный Аптекарь. Я видела его вывеску на соседней улице.

Он смотрел на пустые баночки в моих руках, потом на довольных покупателей, уносящих его потенциальную прибыль. Его лицо было перекошено такой чистой, незамутненной ненавистью, что мне стало не по себе.

Рядом с ним возвышался бритоголовый детина с руками-кувалдами — местный банщик. Они о чем-то пошептались, Аптекарь кивнул в мою сторону, и они скрылись в переулке.

— Папа, — тихо сказала я Кузьмичу. — Собираемся. Быстро.

— Чего так? — удивился отец, пересчитывая чаевые. — Мы ж короли!

— Мы не короли, папа. Мы только что отжали кусок пирога у местной мафии. И боюсь, они захотят вернуть его вместе с нашими зубами.