После развода. В плену твоего обмана

Глава 8 Конец

Месяц спустя…

Время принято сравнивать с рекой. Говорят: «утекло», «унесло», «кануло в Лету». Но сколь обманчиво и льстиво это сравнение! Реку можно усмирить, её воды послушны воле человека: их заключают в гранитные берега, направляют в нужное русло, заставляют вращать тяжёлые жернова или замирать перед величественной плотиной.

В конце концов, реку можно осушить, оставив лишь безжизненное потрескавшееся дно.

Но время… Время — не вода.

Оно незримый, твёрдый, как алмаз, монолит, движущийся сквозь нас с неумолимостью небесного светила. Оно глухо к самым неистовым мольбам и слепо к самым горьким слезам.

В его ледяном спокойствии нет места сочувствию; оно не замедляет шаг, когда мы счастливы, и не ускоряет бег, когда мы изнемогаем от боли. Время — это единственный приговор, который обжалованию не подлежит.

Марина осознала это не сразу. Долгое время она пребывала в спасительном оцепенении, которое природа дарует душе, неспособной вместить в себя грядущую катастрофу. Но в тот вечер в тесной и душной московской квартире, её самообладание рухнуло.

Она плакала на груди у Жанны. Плакала долго, бессвязно, захлебываясь рыданиями, как обиженный ребёнок, который вдруг понял, что мир несправедлив.

Жанна, подставила своё крепкое, надёжное плечо. Она молчала, лишь мерно поглаживая Марину по волосам. Она была рядом, этого было достаточно.

Марина видела, как меняется Матвей, как черты его лица становятся острее, и в порыве отчаянного самоотречения пыталась не измениться сама.

Ей казалось, что если она заставит себя смотреть на него прежними глазами, если сохранит в своём сердце образ того, прежнего Матвея, то смерть отступит, смущённая такой непоколебимой верностью.

Но по ночам, когда город затихал, начинался настоящий ад. Марина замирала в темноте, прислушиваясь к его дыханию. Ей казалось, что каждый вдох дается ему с нечеловеческим усилием, и она в ужасе считала секунды до следующего выдоха.

Каждую ночь она мысленно хоронила его, измеряла шагами глубину своего будущего одиночества, а наутро просыпалась разбитой, с тяжелым сердцем, в котором не оставалось места для надежды, только для горькой преданности.

Матвей всё понимал. Ему нужно было говорить о своей смерти, не из жалости к себе, а из потребности осознать этот последний путь.

Боже, как много они говорили! Часами, днями, неделями. Матвею было необходимо облекать свой страх в слова, нащупывать грани небытия, находить новые смыслы в своём скором исчезновении. Марина слушала, чувствуя, как внутри неё что-то лопается от невыносимого напряжения. Его потребность в исповеди была бездонна, а её силы исчерпаемы.

Марине казалось, что она больше не вынесет этой словесной пытки. Ей хотелось кричать, зажимать уши, убежать, но она оставалась и слушала. Этот месяц был настоящим кипящим адом.

Москва стала невыносимой. Суета мегаполиса, этот вечный бег людей, не знающих о своей конечности, теперь казались им кощунством.

Они сорвались внезапно. Бросили всё: работу, незавершённые разговоры с друзьями, привычный уют. Решили ехать туда, где тишина глубже, а воздух острее, где природа своим величием примиряет человека с мыслью о вечности.

Крайний Север манил их своей суровой чистотой. Поезд на долгие дни стал их единственным домом, а мерный стук колёс — колыбельной, убаюкивающей их общую боль.

Там, среди бескрайних снегов и покрытых инеем сосен, смерть, казалось, замедлила свой шаг. Она всё ещё дышала Матвею в затылок, но здесь, в этом безмолвии, её дыхание не казалось таким ледяным. Тишина была целительной.

Матвею полюбился этот край. Он часто подолгу сидел у окна или на крыльце их маленького, затерянного в сугробах дома, устремив взор на звёзды. Марина не смела нарушать его уединение.

Она видела, как он созерцает красоту мира, словно прощаясь с ней, словно впитывая в себя сияние далёких миров, чтобы взять его с собой в тот последний путь. Вероятно, именно эти жемчужные снега и это бесконечное небо станут его последним воспоминанием перед тем, как окончательно сомкнутся тени.

Однажды вечером они возвращались домой по заснеженной дороге. Ноги утопали в глубоком рыхлом снегу, но темнота не могла поглотить эту ночь. Снег, этот великий отражатель, ловил каждый луч луны, каждый дрожащий свет звезды, разливая вокруг мягкое призрачное сияние, которое казалось отлитым из серебра и перламутра.

Они шли, держась за руки, но Марина чувствовала, что его ладонь уже не сжимает её руку с прежней силой. И снова, как в Москве, её охватил ужас — но не тот, прежний, а новый, более глубокий. Она боялась не только потери.

Её сердце разрывалось при мысли о той боли, которую ему ещё предстоит пережить. Как тяжело будет этому сильному духом человеку покидать свою земную оболочку! Она понимала, что потеряет его душу, его взгляд, его искру раньше, чем его тело. И потому она запечатлевала в своей памяти каждое его движение, каждый вздох, каждую морщинку у глаз.

Марина внезапно остановилась. Матвей сделал ещё два шага и обернулся, вопросительно приподняв бровь.

— Ты чего? — глухо спросил он, и его голос едва слышно разнёсся над равниной.

— Ничего… — Марина натянуто усмехнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Просто… залюбовалась тобой.

Она снова двинулась вперёд. Матвей не стал расспрашивать. Он давно научился не обращать внимания на её взгляды, полные невысказанной скорби.

Иногда его мучило чувство вины — он ненавидел себя за то, какую ношу взвалил на плечи этой женщины. Но Марина всегда напоминала ему: это был её собственный выбор. Она выбрала его всего, целиком, с его любовью и его близким концом.

Он сжал её пальцы так крепко, как только мог.

— Спасибо, что ты рядом, — выдохнул он.

— Спасибо, что не отталкиваешь меня, — ответила она.

Матвей понимал, что затишье временное. Скоро болезнь перейдет в последнюю стадию, и тогда его воля будет сломлена телесными страданиями. Ему хотелось бы задвинуть мысли о смерти на самый дальний план сознания, как хлам на чердак, но это было невозможно. Смерть была здесь, в каждой комнате, в каждом глотке чая. Он принял её или, по крайней мере, убедил себя в этом. Но он знал: истинное принятие проверяется не в минуты философствования, а тогда, когда с ног свалит острая, невыносимая боль.

Они остановились у самого порога дома. Звезды над ними сияли так ярко, что казалось, можно услышать их звон.

— Мариш, — начал он, глядя не на неё, а куда-то вверх, в самое сердце Млечного Пути. — Когда придёт время… когда я совсем ослабну… пообещай мне одно.

Она замерла, предчувствуя тяжесть его слов.

— Не ночуй у моей кровати. Не превращай мою смерть в алтарь, на котором ты сожжёшь остатки своих сил. Я хочу, чтобы ты продолжала жить. Чтобы ты видела солнце, а не мои мучения. Не позволяй угасанию заслонить от тебя жизнь.

Марина попыталась улыбнуться, но губы её не слушались.

— Ты же меня знаешь, Матвей… Я плохо держу слово. Особенно такое.

— Вот именно поэтому я и прошу, — он ласково провёл ладонью по её щеке. — Ты должна помнить меня живым, а не тем, в которого я превращусь.

Она подняла на него полные слёз глаза, которые в лунном свете казались ртутными каплями.

— Я не знаю… я просто не знаю, как буду без тебя. Мир станет пустым, Матвей. Огромным и совершенно пустым.

— Время придёт, и мы всё равно встретимся, — заговорил он негромко, и в его голосе прозвучала странная, почти торжественная уверенность. — Но ты не торопись. Слышишь? Не смей торопиться ко мне. Я терпеливый. Я подожду тебя там, сколько бы десятилетий ни прошло. У тебя будет много дней без меня, Мариш. И ты должна прожить их так, чтобы мне было что рассказать, когда мы снова увидимся. Мы ведь столько дней провели вместе… Разве это не стоит того, чтобы быть счастливой?

Он помолчал, собираясь с силами, чтобы сказать последнюю, самую важную правду.

— Наверное, это звучит опрометчиво и даже дерзко, говорить о вечном, когда мне осталось меньше полугода… Но я буду любить тебя до конца своих дней. И если там, за порогом, что-то есть, я буду любить тебя и там.

Марина прильнула к нему, обнимая так отчаянно, словно пыталась удержать его душу в земных пределах. Они долго стояли так. Два крошечных человеческих существа в океане снега и звёзд.

За их плечами была целая жизнь, полная ошибок, глупых слов, неоправданных обид и горьких падений. Они часто ошибались. Они ранили друг друга и самих себя, но сейчас всё это казалось мелким и несущественным. Важна была лишь эта искренность, этот свет, который они обрели перед лицом тьмы.

— Пойдём домой, Матвей, — наконец сказала она, беря его под локоть и чувствуя, как он зябко поводит плечами. — Давай, попробуем сегодня приготовить чизкейк? Помнишь, мы видели рецепт?

Он тихо рассмеялся: сухим, ломким смехом.

— Хм… знаешь, я ведь никогда в жизни не пробовал готовить чизкейк. Даже не знаю почему.

— Вот видишь, — она нежно сжала его локоть. — Кажется, самое время начать.

— Да, — согласился он, глядя на светящееся окно их дома. — Ты права. Самое время начать.

Они вошли в дом, и дверь захлопнулась, отрезав их от ледяного дыхания севера. Они многого не умели: не умели смиряться, не умели умирать без страха, не умели поворачивать время вспять. Но они умели любить в настоящем моменте — в том единственном «сейчас», которое у них осталось.

Все мы, лишь звёзды в ночном небе, и наш полёт недолог. Смерть неотвратима, а время неумолимо, но оно теряет свою власть над теми, кто научился ценить краткость мгновения.

Смысл бытия заключается не в продолжительности дней, а в той полноте чувств и чистоте намерений, с которыми мы проживаем каждый отпущенный нам час. Жить нужно сейчас, не откладывая любовь и нежность на призрачное «потом», ибо завтрашний день, может не наступить.

Мы тратим годы на суету, на обиды и на попытки обуздать время, которое нам не принадлежит. Но истинная мудрость…

Она не в том, чтобы избежать смерти, ибо это невозможно. Она в том, чтобы принять неизбежное с достоинством, не позволяя страху перед концом отравить красоту настоящего.

Нужно иметь отвагу жить именно сейчас. Смерть не страшна тому, кто сумел наполнить смыслом хотя бы одно мгновение. Ибо в этом мгновении, в этой искренней связи двух душ, и заключается та единственная вечность, которая доступна человеку на земле.

Ошибайтесь, падайте, но не прекращайте идти, пока свет луны отражается в ваших глазах. Ведь в конце концов, важно не то, сколько дней было в нашей жизни, а то, сколько жизни было в наших днях.