Последний барьер

И вот ручка уже прилеплена к банке, пальцы слегка обжимают и приглаживают места присоединения.

- А теперь - леший! Делаем щеки! - И два шарика глины прижаты сбоку к кружке...

- Брови! - Два тоненьких валика изгибаются над щеками...

- Глаза! - Из-под бровей уже глядят два выпученных глаза, палочкой она делает в них по углублению, растягивает пальцами - получается прищур.

А один глаз, кажется, даже подмигивает...

- Рот! - К нижней части кружки прилеплена колбаска в форме полумесяца...

- Нос! - Палочка выдавливает ямку между глаз, пальцы вминают туда объемистый нос картошкой.

Ребята смотрят, незаметно для себя тянутся все ближе, кто-то уже встал со стула и оказался рядом с Сайвой. Ее пальцы творят чудеса. Движутся легко, словно играючи. Кружка, ком глины, палочка, кружка, ком... Временами рука делает движение к ведерку с водой. И из глины вырастает улыбающийся чертик, совсем как живой.

- Волосы и бороду делаем гребешком. Вот так. - Сайва берет обычную расческу и проводит ею бороздки между рогами и на подбородке, затем ставит кружку на ладонь и высоко поднимает. - Готово!

- Шесть минут! - объявляет Киршкалн, глядя на часы. - Преклоняюсь перед вашим талантом,

- Во сила! - У кого-то восхищение переливается через край. - Все равно как в цирке!

Сайва слегка рдеет от таких похвал.

- Скоро и сами сможете. За работу! Разберите подставки! Раздай! - Она придвигает стопку фанерок ближайшему к ней воспитаннику. - А теперь каждому по баночке и по комку глины.

Ребята не успевают ни запротестовать, ни пуститься в рассуждения, как перед каждым на столе уже лежат необходимые материалы. И сразу воцаряется напряженная атмосфера дела.

- Значит, сперва - колбаску.

- Нельзя ли и мне попробовать? - подходит к девушке искренне заинтересовавшийся Киршкалн.

- Пожалуйста.

Пристроившись в конце стола, воспитатель, так же как его ребята, неуверенными движениями принимается раскатывать вязкую, приятно холодящую руки глину. А Сайва тем временем прохаживается вдоль стола и глядит, что выходит у ребят.

- Не так! Локти растопырь и действуй кончиками пальцев. И не жми так сильно.

Калме наклоняется к воспитателю и шепчет на ухо:

- Мне кажется, дело пойдет. Я опасалась, как бы ребята не начали дурачиться, но им просто некогда.

Марута, как я вижу, умеет обращаться не только с глиной, но и с людьми.

- Золотая девушка, - так же шепотом отвечает Киршкалн. - Придется украсть ее с этой керамической фабрики.

Зумент нехотя тоже раскатывает на своей фанерке комок глины. До сих пор руководительница уделила его персоне внимания не больше, чем остальным. Это неприятно и оскорбительно. Если сейчас не дать почувствовать, что он личность незаурядная, то потом будет поздно. Когда Сайва подходит ближе, он улыбается ей и приятным голосом спрашивает:

- Вы, может, прилепите мне эту сосиеку?

- Ее надо прилепить не к вам, а к кружке. И самому. Возьмите.

Зумент берет банку, а Сайва, взглянув на скатанный им валик, сухо говорит:

- Слишком толстый и неровный. Посмотрите, как у других хорошо!

И она идет дальше.

Зумент скис. Неужели у чувихи на уме одна глина? Он глядит вслед руководительнице. Ножки хороши, и фигурка что надо. Еще немножко покатав глину, Зумент снова пристает с вопросом:

- А теперь как - в самый раз?

- Посмотрите на образец и сравните! - отзывается Марута, даже не поднимая головы. Она наклонилась к Мейкулису. Ну и нашла же! - Ты слишком тонко раскатал.

Мейкулис глядит на свою работу.

- Сложи вдвое и раскатай снова!

Мейкулис послушно делает, что ему говорят, а снова раскатывает. Он знает, что ничего не получится, но раз воспитатель сказал, значит, надо сидеть и левить. Еще хорошо, что Зумент в другом конце стола, а то уже схлопотал бы тычка в бок за плохую работу.

Мейкулис боязливо озирается и снова опускает голову.

- А теперь можно прилеплять? - Зумент делает очередную попытку привлечь к себе внимание.

- Прилепляйте!

- Нет у меня таланта!

- Тут и не надо никакого таланта.

- Может, вы все-таки показали бы, как надо.

Сайва подходит к Зументу и прикрепляет ручку, потом отрывает ее.

- Теперь попробуйте сами!

Теперь Зумент зол. Он кое-как пришлепывает ручку и кричит Мейкулису:

- Принеси мне глины!

Мейкулис поспешно встает, но его останавливает Киршкалн:

- Пусть Зумент сходит сам. У него тоже есть поги.

Зумепт медленно поднимается и, посматривая, как работают другие, идет за глиной. И на кой черт сидит здесь этот Киршкалн! Без него было бы куда удобней.

- У тебя не колбаса, а сосиска, - презрительно бросает он кому-то. - А у тебя ручка как у ночного горшка! - получает оценку другой. Это произносится достаточно громко, чтобы молоденькая руководительница тоже слышала, как остер на слово Зумент.

- Ступай на свое место и работай! - прекращает Киршкалн его разглагольствования.

Зумент разочарован. Вовсе не так представлял он себе это занятие. Все колупаются со своей глиной, ничего интересного. Зумент откидывается на спинку стула и со скучающим видом присобачивает к кружке глиняные шарики. Черт у него будет четырехглазый и с двумя носами.

- Как вам тут нравится? - полушепотом спрашивает он у Сайвы.

- Если вы будете работать, то понравится.

Опять про работу!

-, У меня ничего не выходит, вы не помогаете.

Руководительница подходит к Зументу, наклоняется над столом.

- Ну что вы тут намастерили? - Она берет кружечку, снимает с нее ненужные глиняные катыши и лепит где надо, но Зумент даже не глядит.

Пока Дайва занимается с его кружкой, Зумент опускает руку с зеркальцем ниже подола платья девушки. Киршкалн руки не видит, но обращает внимание на насмешливый, направленный вниз взгляд воспитанника. Калме тоже заметила происходящее.

Воспитатель неторопливо встает, успевая, однако, заметить, как Зумент прячет в карман зеркало, направляется к нему и, когда Сайва отходит подальше, негромко говорит:

- Выйдем-ка отсюда.

- Зачем? - разыгрывает недоумение Зумент.

- Узнаешь, - Киршкалн строго смотрит в бесстыжие глаза парня. - Дай зеркало! - приказывает он в коридоре.

- Какое зеркало?

- То, что у тебя в кармане.

- А что, мне зеркало нельзя иметь? - артачится Зумент, но все же отдает воспитателю то, что у него требуют.

- А что особенного я сделал? - нагло смотрит он в глаза Киршкалну.

"Людей надо воспринимать такими, какие они есть" - эта истина уже давно легла в основу педагогических взглядов Киршкална, и поэтому он отнюдь не намерен накричать на Зумента пли выразить удивление по поводу хамского вопроса воспитанника. Зуцент ведь и в самом деле не чувствует мерзости своего поступка.

- Нам очень повезло, что удалось найти человека, который научит ребят красоте, приобщит к искусству, и мы не хотим, чтобы она ушла от нас. Поэтому ты должен понять: если не сможешь вести себя прилично, на занятия не являйся.

- Не больно и надо, - откровенно говорит Зумент. - Подумаешь - цаца с глиной!

- А что такое ты? Она своим трудом украшает нам жизнь, ты же своими проступками ее портишь.

Неужели ты всерьез думаешь, что, оскорбляя девушку, сможешь ей понравиться? Она ведь не то, что твоя Пума; той, скорее всего, было наплевать, что с ней проделывают.

- Да ладно, хватит, - отмахивается Зумент. - Ушел, и конец. Все они одинаковые.

- Нет, на этот раз ты вернешься и будешь работать. Только смотри, чтобы мне больше не надо было тебе выговаривать.

Теперь Зумент сидит, засунув руки в карманы, и не делает ничего. Остальные ребята мучаются и лепят, ноют, что ничего не выходит, но работу не бросают.

С медлительным, туповатым упорством трудится в поте лица Мейкулис. Он долго пучит глаза на образец, потом - на свою работу. Что-то все-таки получается. Спустя час кое у кого кружки почти готовы, а у двоих или троих они вообще выглядят ненамного хуже той, что завершила при них руководительница.

- А когда мы их сделаем такими блестящими, как те, что вы принесли? спрашивает черноглазый паренек с родимым пятном в полщеки.

- Сперва пусть высохнут. Потом отнесу на фабрику глазировать.

- И будут такие, как в магазинах?

- А как же!

- Вот здорово!

Ребята с новым усердием лепят дальше. Киршкалн тоже почти закончил свою кружку. Сайва права - дело вовсе не хитрое. Теперь уже многие это поняли. Глазам просто не верится, что сотворили руки!

На Зумента никто не обращает внимания, и его попытка выделиться показным ничегонеделанием терпит крах. Ребятам не до него. Два часа уже подходят к концу, а тут, глядишь, у черта еще ухо не прилеплено, а надо еще волосы и бороду!

- Расчесочку не дадите? - смущенно обращается черноглазый к Киршкалну.

IX

События разворачиваются стремительно.

- Мой малый требует денег, - взволнованная мать воспитанника рассказывает Озолниеку. - Не ему, говорит, другим. Только не говорит кому. Если не дам, его, говорит, изобьют. И предупредил, чтобы я никому ни слова; а как мне промолчать, если такие дела творятся? Вы же сами говорили, надо сообщать.

Под конец мать даже заплакала, напугавшись, что навлекла беду на сына.

- Я дала бы, да при себе не было. Только и взяла что на обратную дорогу... Но вы глядите не проговоритесь, чего я вам тут наболтала.

Последнее она повторила несколько раз.

Озолпиек пытается успокоить встревоженную мать, уверяет, что она поступила очень правильно, рассказав про вымогательство; давать деньги воспитанникам запрещено, и он обещает принять меры, чтобы с ее сыном ничего не случилось.

Вскоре после этого разговора при тщательном обыске другого воспитанника, который возвращался из комнаты свиданий, контролер и у него находит деньги.

Начинается расследование, и хотя оба парня поначалу запираются и хотят убедить, будто бы деньги понадобились им для собственных нужд, мало-помалу удается узнать, кто же настоящие вымогатели. Это ьамбан и Цукер, по прозвищу "Мартышка". Свою кличку Цукер заслужил благодаря поразительно живой мимике и жестикуляции. Он никогда не постоит тихо, вечно спешит о размахивает длинными руками; он мастерски шевелит ушами - не только обоими сразу, но и порознь; умеет закатывать глаза под веки так, что видны лишь голубоватые белки, и его громадный рот способен мгновенно разинуться до ушей либо вытянуться трубочкой. Родители Цукера - хронические алкоголики лишены родительских прав давно, когда сын был совсем еще ребенком. Он вырос в детдоме.

За мелкую кражу попал в воспитательную колонию и потом за разбой оказался здесь. Цукер до предела начинен разными штучками-дрючками, дающими ему возможность выделиться и завоевать положение среди сверстников.

Обоих "зверушек", Мартышку и Бурундука, быстро и без шума упрятывают в "клетку" - дисциплинарный изолятор - и в тот же час приступают к обыску одновременно во всех отделениях.

Воспитанники в мастерских, в рабочей зоне, но весть об обыске каким-то образом до них доходит.

- Шмон! Шмон! [Обыск] Переданное из уст в уста торопливым шепотом, это известие, мгновенно облетев всех, наводит Зумента на тревожные мысли. То, что оба его "подданных"

вызваны, он уже знает и догадывается, что обыск прямо связан с их неожиданным уводом. Сбережения в опасности, если Бурундук и Мартышка сболтнут лишнее, несдобровать и ему самому.

Напильник дрожит в руках Зумента; лишь ценой неимоверных усилий воли ему удается взять себя в руки и даже улыбнуться мастеру, который проходит мимо, проверяя, как работают.

Всякий раз, как открывается дверь, по спине у Зумента пробегают мурашки - как знать, может, за ним?

Нервничает и Струга - Чингисхан, и Ерум, по прозвищу "Нос", они остатки сколоченного Зументом ядра. Струга не подчиненный - у него у самого вес не меньший, чем у Зумента. На воле они "работали" каждый в своем районе, нередко дело доходило и до стычек, но здесь договорились действовать заодно, и после долгих сомнений Струга согласился с планом Зумента, тем самым отчасти признав его ведущую роль.

Пока что Зумент и его единомышленники могут не тревожиться - Бамбан с Цукером держатся что надо, корчат из себя оскорбленную невинность и от всех обвинений отнекиваются. А называть имена и устраивать очную ставку с выдавшими их ребятами Пока нельзя.

В отделениях наитщательнейшим образом проверяются все закоулки. Работникам колонии не представляет труда обнаружить обычные тайники, но на Сей раз в них не находят то, что ищут. Двойные донца прикроватных тумбочек, не прибитые фанерные боковины и потайные отделения за выдвижными ящичками хранят в себе кое-какие мелочи, которые воспитанники прячут скорее друг от друга, нежели от администрации. Тут есть запасы сигарет, фотографии и письма знакомых девушек, мундштуки, носки, мыло.

Кое у кого в тумбочках, как обычно, находят то банку варенья, то кусок колбасы. В спальне хранить пищу запрещено, но ребята норовят пронести ее из склада передач, чтобы полакомиться вечером.

Шаг за шагом Киршкалн с контролером продвигаются вперед. Попадаются трофеи и посерьезней варенья, например, пузырек туши, которую применяют для татуировки, колода самодельных карт, небольшой нож, в наборной пластмассовой рукояти которого Киршкалн узнает кусочки от ручки письменного стола в воспитательской. Ручка таинственно исчезла с месяц тому назад. Тумбочку Валдиса Межулиса он проверяет самолично, заранее зная, что в ней обнаружит.

Под картоном, которым заложено дно ящика, лежат Расмипы письма. Что же все-таки пишет эта девушка? Киршкалн держит конверт в руках и борется с желанием прочитать письмо. От этих писем зависит многое, и ведь никто никогда не узнает, что он воспользовался этой случайной возможностью. И все-таки воспитатель, так и не поддавшись искушению, кладет письма обратно под картонку.

В углу полки с книгами Валдиса лежит осколок стекла с острыми краями. К чему он здесь? Киршкалн пожимает плечами и бросает стеклышко в мусорный ящик.

Во многих тумбочках на внутренней стороне дверец наклеены или прикноплены вырезанные из журналов изображения женщин: рортреты кинозвезд, спортсменок, цирковых артисток. Чем скуднее одеяние героини, тем картинка ценнее. Библиотекарь здесь отыскал бы почти все вырванные страницы. Коллекцпонировать "сеансы" (этим словом ребята обозначают все, что имеет отношение к эротике, к женщинам) запрещено, но борьба с этой страстью практически безрезультатна. Вместо реквизированных появляются другие картинки, и Киршкалн давно встал на компромиссный путь в решении проблемы: если лицо женщины симпатичное, поза пристойная и одежда соответствует нормам, принятым на наших улицах, стадионах и пляжах, он смотрит на нарушение порядка сквозь пальцы. Уничтожаются лишь картинки с привкусом пошлости и похабщины. Откровенную порнографию прячут, она редкость, и никто не прилепит ее к тумбочке.

Таким образом Киршкалн помогает библиотекарю сохранять в целости журналы, поскольку на одной дверце десять портретов не наклеешь, и в то же самое время в какой-то, пусть самой малой мере, вырабатывает у ребят вкус, чувство красивого. Так, глядишь, девушка - передовик труда, или секретарь комсомольской организации, или молоденькая актриса, чье имя чаще всего даже неизвестно ребятам, из журнала перекочевывает в спальню колонии для несовершеннолетних и здесь проводит в некотором роде воспитательную работу.

Киршкалн знает, как болезненно ребята переживают утрату "своей" девушки. Они бывают поистине влюблены в эти изображения и по вечерам нередко так и засыпают, глядя на раскрытую дверцу тумбочки.

Помимо плюсов есть и большие минусы, Киршкалн отлично это понимает.

Сладкие грезы, навеваемые "сеансами", воображаемые услады с бумажной возлюбленной приводят к онанизму и меланхолии, но, к сожалению, этого не предотвратить изъятием картинок. Бороться с этим явлением в колонии чрезвычайно трудно. Труд, спорт, учеба, здоровое утомление, при котором глаза сами слипаются, - хорошее лекарство от тоски, но тем не менее мечта о красивой и недоступной девушке подобно призраку витает над зоной.

Тумбочка Зумента. Ее проверяют с особой тщательностью, но ничего подозрительного не находят.

Учебники, детективный роман из библиотеки, два письма от матери, среди книг толстая тетрадь с текстами песен. Киршкалн листает тетрадь. В сравнительно короткое время Зумент исписал ее почти целиком. Не слишком ли быстро? В глаза бросается разнообразие почерков. Ах, вот оно что: Зумент заставляет писать и рисовать других в его тетради. Но кого именно? Киршкалн забирает тетрадь. На внутренней стороне дверцы Зументовой тумбочки приклеена "герл"

из заграничного журнала. Красный рот растянут в вызывающей улыбке, между унизанных перстнями пальцев дымит сигарета, взлохмаченные голубые волосы. Но откуда у ребят эти картинки? Киршкалн, не задумываясь, сдирает Зументов "сеанс".

Остаются кровать и тумбочка председателя совета отделения Калейса. Ничего запрещенного у него нет.

Тумбочку Калейса украшает не девица, а наш знаменитый тяжелоатлет Власов и в самом уголке фотоснимок какой-то бегуньи. Для Киршкална спорт темный лес. Он знает только знаменитостей. Из-за ребят иногда приходится кое-что почитать или посмотреть хоккейный матч по телевидению, но в целом воспитатель смотрит с опасливым недоумением на всех, кто, толкаясь и сшибая друг друга, гоняет мяч или резиновую шайбу.

Вдвоем с контролером они отодвигают в сторону кровать Калейса так же, как и все остальные, и проверяют половицы - не поднимаются ли? Вдруг Киршкалн замечает: плинтус слегка отстает от стены. Он прижимает его носком сапога - рейка качается. За плинтусом в стене под койкой Кал"йса выскребли углубление, в нем баночка из-под гуталина, в которой лежат сложенные купюры - всего семьдесят рублей.

Это уже довольно крупный капитал. Деньги Киршкалн забирает, а коробочку смазывает специальной несмываемой краской и кладет на прежнее место.

Дальнейшие поиски "финансов" оказываются безуспешными, если не считать рубля, найденного в матраце у Трудыня.

Больше никому из воспитателей денег обнаружить не удалось. Зато в отделении, где Цукер, под подоконником найден самодельный кинжал и плоскогубцы, а при обыске школы в старом рояле наткнулись на тайный склад продовольствия: копченая колбаса, консервы, несколько бапок сгущенки.

Все изъятое сложено на столе в кабинете начальника. У кучи запретного добра стоит Озолниек.

- О чем говорит эта барахолка? Да о том, дорогие товарищи, что в нашей работе весьма не хватает оперативности. Очевидно, носить погоны и расписываться ла.

зарплату в ведомости еще весьма недостаточно. Мелочи отбросим, но деньги в отделении Киршкална, нож в эти продукты в рояле - дело как-никак серьезное.

К тому же я, наверное, не ошибусь, предположив, что тайники раскрыты далеко не все. И что делают ваши командиры, ваши советы? Под койкой самого председателя находится целый банк. Где же логика?

- Логика очень крепкая - там надежней всего, - возражает Киршкалн.

- Но послушай! Куда годится командир, который не знает, что происходит у него под койкой?

В дверь стучат. Входит контролер, извиняется и просит разрешения осмотреть стул начальника.

- Зачем?..

Контролер подходит ближе.

- Воспитанник Бамбан только что признался следователю колонии, что спрятал тут деньги.

- В моем стуле?!

- Да, на прошлой неделе после ужина он мыл кабинет и, говорит, засунул под оторванную дерматиновую обивку десять рублей. Разрешите проверить, товарищ начальник?

- В этом стуле, говорите?.. - Озолниек подходит к стулу и берется за спинку.

- В этом самом, - подтверждает контролер, нашбается и просовывает через небольшую дырочку палец в сиденье; пошарив там с очень серьезным выражением лица, радостно восклицает: - Есть! - и протягивает к самому носу начальника сложенную десятку.

Озолниек слышит, как позади кто-то сдержанно хихикает. Он выжидает, пока закроется дверь за контролером.

- Ну, что вы на это скажете! - восклицает начальник колонии и потирает нос.

Воспитатели хранят вежливое молчание, один Киршкалн не может удержаться:

- Я не скажу ничего. Так будет лучше.

- Озолниек вскидывает взгляд нa Киршкална. Они Давно и хорошо знают друг друга. Начальник знает, что Киршкалн - один из лучших воспитателей, я Киршкалн, в свою очередь, относится с искренним уважением к начальнику. "А на этот раз ты сел в галошу", - смеется прищуренный глаз воспитателя. Однако это добродушный смех, без ехидства, а Озолниек из тех, кто понимает юмор. Он слегка кривит худощавое лицо, достает сигарету, какое-то время борется с собой, но не выдерживает и взрывается громовым хохотом.

- Ах вы, черти эдакие! После собрания поглядите лучше в своих стульях!

После этой информации совещание, начатое на довольно высокой ноте вступительного слова, входит в обычное деловое русло. Основной вопрос: кто зачинщик сбора денег, один из "опасных" или их несколько и с какой целью копят деньги?

Многие считают, что Бамбап, Цукер и еще чья-то холуйская, еще не выловленная душонка действуют по заданию Зумента и Струги. Упоминают и пару других фамилий. То, что деньги обнаружены в отделении Киршкална, дает серьезное основание подозревать Зумента.

- А может, и сам Калейс замешан? - высказывает кто-то предположение.

- Ни в коем случае! - вскакивает со стула Киршкалн. - Если я кому доверяю в своем отделении, так это Калейсу. Все мы знаем: в нашей работе верить нельзя никому, и, возмояшо, эта горькая истина - порождение еще более горького опыта, но я так не могу.

Ведь Калейсу через две недели идти на педагогический совет для досрочного освобождения.

- Вот именно! Дома деньжата пригодятся.

- И ради нескольких десятков рублей он станет рисковать свободой! Но не в этом суть. Калейс не может быть замешан в таких делах, я его знаю.

- Надо вымотать правду из Бамбана и Цукера.

Неужели так ничего и не говорят?

- К сожалению, пока ничего. Во всяком случае, ничего такого, чем можно было бы припутать кого-нибудь еще, - говорит Озолниек. - Они оба стреляные воробьи.

Причин для накапливания денег здесь обычно бывает три: покупка тайно приносимой в колонию водки, подготовка к побегу и - незадолго до окончания срока - охота прикопить, чтобы кутнуть на воле. Последний повод на этот раз кажется маловероятным - у всех, на кого пало подозрение, кроме Цукера, конец срока еще и не виден. Найденные плоскогубцы, нож и про~ довольственные запасы наводят на мысль о готовящемся побеге, конечно, при условии, если все это прятали те же самые воспитанники, что копили деньги.

Но возможен и другой вариант. Озолниек звонит следователю и после короткого разговора кладет трубку.

До сих пор нет доказательств того, что Зумент и Струга в сговоре. Бамбан с Цукером не выдают своих боссов.

Остается только продолжать следствие, вести наблюдение и ждать, какие результаты даст баночка из-под гуталина, положенная в тайник.

Когда все разошлись, Киршкалн подходит к Озолниеку.

- Ума не приложу, как мне быть с этим Зументом?

Не могу к нему подступиться, хоть тресни. На первых собеседованиях он был даже откровенней.

- Потому что почувствовал себя слишком уверенно.

Когда противника не принимают всерьез, то разговаривают с ним более или менее свободно. На мой взгляд, Зумента красивыми словами и благородными примерами не переубедишь, он нуждается в более мощных воздействиях.

- Первый удар он уже получил. И весьма болезненный. - Киршкалн вспоминает, как этот поверженный атаман валялся на койке, с головой закутавшись в одеяло. - И скоро получит следующий. Если мозги набекрень, то пусть на своей шкуре прочувствует, что его поведение, его проступки никуда не годятся. Такие люди способны к переоценке своих представлений о жизни, только оказавшись в безвыходном тупике. Теперь он действует исподтишка. И снова будет провал.

Наша задача сделать так, чтобы его везде ожидал крах, куда бы он ни ткнулся. Но это связано с некоторым риском. - Последнюю фразу Киршкалн произносит задумчиво. - А что делать? Ничего иного не остается.

- Риск в нашем деле будет всегда, - говорит Озолниек.

* * *

Бамбан потеет не меньше, чем на суде. Поначалу он все отрицает, и перед следователем стоит беленький и чистенький ангелок на краю облачка. "Нет, я ничего не знаю ни о каких деньгах. Неужели, - рука Бамбана поднамеется к тому месту, где стучит его черное сердце, - вы дул!аете, что я могу тянуть с кого-то деньги?

На что они мне?" Но следователь, увы, признает, что думает он именно так, как бы странно это ни показалось.

Проходит час, другой. Бамбана уводят назад в изолятор и берутся за Дукера. Бамбан нервно ерзает на деревянной скамье. Одиночество - компаньон неважный, и неизвестно, что Цукер говорит. Тоже, навернйе, от всего отказывается. И вот опять комната следователя, снова вопросы. "Ясно, что не отпустят, что-то узнали, но что именно? Может, Мартышка уже раскололся? - думает Бамбан.

Следователь листает какие-то бумаги, перекладывает исписанные странички.

- Ну, так как? - спрашивает он спокойно, даже улыбается. - Твои дружки умнее тебя.

Наконец Бамбан решается на частичную капитуляцию. Пристали к нему крепко, без пробоин в шкуре не обойтись, и сейчас разумнее пожертвовать копейками, чтобы сберечь рубли. Так Бамбан раскрывает тайну стула в кабинете начальника колонии, о чем знает один лишь он. Бамбан не такой дурак, чтобы, выполняя приказы Зумента, самого себя обидеть. Не все деньги, что ему удалось выжать из других, легли в общую копилку. Там, за оградой, не повредит утаенный от других капиталец, и кабинет начальника очень надежное место для хранения денег. На уборку сюда по внеочередным нарядам посылают довольно часто, и, когда дело дойдет вплотную к побегу, деньги можно будет без труда забрать. Кроме стула, есть еще пара тайников, о которых никому не известно.

Со страдальческим выражением лица, какое бывает у человека, решившегося очистить свою совесть и впредь не мучить ни себя, ни симпатичных работников колонии, Бамбан признается в том, что требовал деньги с воспитанника, мать которого искала помощи у начальника. Это был последний объект вымогательства, и интуиция подсказала Бамбану, что именно с него начались неприятности.

Цукер идет по тому же пути и тоже признается, что выпросил у двоих деньги, но насчет их местонахождения врет. Потом он божился, что деньги туда клал и если их нет, значит, кто-то подсмотрел и свистнул.

"Клянусь вам!" -он воздел к потолку свои длинные руки, наморщил лоб, и лицо застыло, как икона великомученика.

Ни тот, ни другой Зумента и Стругу не называли.

Да, они девствовали на свой страх и риск; прикопить немного деньжат никогда, мол, не лишнее. Бамбан намеревался добытые деньга дать матери на улучшение пропитания, а Цукер хотел скопить немножко к предстоящему освобождению. Срок на исходе, всего восемь месяцев оставалось. Это немало, но значительно меньше, чем у других, кто на подозрении.

Им не верят, но других доказательств пока нет.

* * *

Вернувшись с работы в отделение, Зумент первым делом полез в тумбочку. Вместо своей красотки он обнаружил лишь отслоившийся лоскуток бумаги там, где было смазано клеем.

- Мою девочку зафаловали! - раздался блажной крик Зумента. - Она что у них жрать просила?

Кое-что "зафаловано" и у других. Ребята проверяют свои тайники и кладовушки и некоторых запрещенных вещичек не находят на месте.

Зумент вопит о пропаже своей заграничной дивы, но на самом деле больше озабочен судьбой банки от гуталина, спрятанной за плинтусом. Нашли или не нашли? Глаза его так и тянулись к койке Калейса. Голову прямо-таки силком приходится отворачивать, чтобы взгляд не выдал его.

"Бамбана и Цукера нет, значит, им еще мотают душу", - невесело думает он, а вслух поносит воспитателей и контролеров:

- Все перерыли, собаки! Наверняка чего-нибудь увели!

Раскидав свои книги, он замечает, что пропала тетрадь с песнями.

- Ну точно, увели, я же сказал. Нам мораль читают, а сами тырят. Это чего - законно? - пытается разжечь страсти Зумент.

- У меня ничего не переворошили и не увели, - говорит Калейс.

- Только этого Зументу и надо.

- У тебя! Ты же чистенький. Говорильная труба пачальства. У тебя разве возьмут? Глянь, может, еще gодложили чего - конфету или шмат колбасы?

Зумент слышит доносящиеся с разных концов смешки, однако их мало, слишком мало. Навряд ли удастся изменить соотношение сил в свою пользу.

Часть ребят, наверно, можно бы повернуть против Киршкална, против всей этой кодлы воспитателей, но не против Калейна. Его уважают и его боятся.

- Давай дыши потише! - советует Калейс Зументу. - Я тоже не люблю, когда шмонают, но что делать - мы не у себя дома. Никто нас сюда не звал, сами напросились.

- Надо жаловаться! Прокурору писать! Если ты командир, должен заступаться за своих ребят в отделении.

- "Своих ребят"! - передразнивает Калейс. - Пиши, если охота! Из-за тебя и из-за таких, как ты, шмоп и устроили.

Неожиданно в отделение входит Киршкалн. Все притихают, кроме Зумента. Он направляется навстречу воспитателю.

- Меня обворовали! - Он растопыривает руки в жесте отчаяния.

- Да ну! - прикидывается удивленным Киршкалн. - Что же пропало?

- Тетрадь для записей.

- Ай-ай-ай! И какие же были записи?

- Как какие? - вскидывает руки Зумент. - Вообще-то всякие. Но больше стихи и литература. И искусство тоже.

- А-а! - вспоминает теперь Киршкалн. - Эту тетрадь я взял. Захотелось познакомиться. Я уважаю стихи и искусство. Возможно, пошлем в какую-нибудь газету или журнал. Глядишь, напечатают. Как, по-твоему?

- Я же говорю серьезно! - воинственно заявляет Зумент и принимает гордую позу.

- Насколько серьезен ты, настолько же и я, - встает в такую же позу Киршкалн, передразнивая Зумента, и отделение покатывается со смеху, включая и часть ворчунов.

Воспитатель уходит, а хохот не смолкает.

Ночью Зументу не спится. Бамбан и Цукер не вернулись. Ясно - посадили. Значит, чего-то выболтали.

За ним еще не идут. Цела ли банка под кроватью Калейса? Как с другими тайниками?

Дверь открывается, на пороге стоит контролер, он подкрался так тихо, что и шагов не было слышно; понаблюдал и так же бесшумно исчезает. И так несколько раз. Первоначальную идею - под утро, когда сон у ребят самый крепкий, подползти к тайнику - Зумент отбрасывает. Надо выждать, по крайней мере, до тех пор, пока не выпустят обоих "подельников".

Может, те что-нибудь расскажут. Даже на самого себя эло разбирает. Кое-что, конечно, сделано, но мало, слишком мало... А теперь даже и эта малость - в опасности. Оказалось, таких калейсов здесь хоть отбавляй и не только в отделении у Киршкална. Все на свете пошло кувырком... Бежать надо, бежать, и как можно скорей.

И Зумент погружается в упоительные грезы. Они - та секретная грань, куда не может проникнуть контролер или воспитатель, ни эти гады-подлизы, с которыми Жук еще сведет счеты. В мире своих грез он черпает силы и выдержку, в нем он таков, каким жаждет быть.

Жестокий и неуловимый, с холодной усмешкой на губах, он надменно поглядывает на олухов, которые в поте лица зарабатывают свой хлеб и довольствуются серой и скучной жизнью, потому что не хватает фантазии сделать ее более интересной и захватывающей. Крохоборы! В один момент он ставит на попа жалкий мирок этих людишек, и не знающий промаха кольт подводит черту под всеми их добропорядочными чаяниями.

Его преследуют, но он неуловим и появляется там, где его меньше всего ждут. Денег у него куры не клюют, и он щедро раздает лх своим подручным. Его повседневная одежда несколько напоминает ковбойские наряды из фильма "Великолепная семерка", но когда Зумент, сердцеед и обольститель прекрасных кинозвезд, появляется в каком-либо роскошном зале, на нем, разумеется, сшитый по последней моде смокинг или фрак. На пальцах сверкают перстни, каждый стоимостью в миллион. Вот он скромно подходит к самой распрекрасной девушке и с легким поклоном приглашает ее на танец, а ее спутник со страху падает в обморок. Они танцуют как во сне - только двое на сверкающем паркете, а когда на улице завывают сирены полицейских машин, Жук, словно тень, исчезает, а девушка потом всю жизнь бредит этим единственным танцем, во время которого она изведала испепеляющий жар объятий короля бандитов.

Лицом девушка слегка смахивает на руководительницу керамического кружка Маруту Сайву, и Зумент недовольно морщится. С цацей глиняной он уже расквитался, Маруту похищают и -отдают на потеху его приспешникам, а Зумент, усмехаясь на это, поглядывает и говорит: "Меня не захотела, так получай же!" - поворачивается к ней спиной и гордо уходит.

И взрываются сейфы почтовых вагонов, начиненные долларами. Жук соскакивает с мчащихся автомобилей, врывается в банки и, наведя на служащих свои два кольта, хладнокровно приказывает: "Руки!" -а уходя, оставляет записку с одним-единственным словом "Жук", написанным красной краской.

Глаза Зумента закрыты, а губы шевелятся и пальцы па правой руке временами сжимаются, словно обхватывают рукоять пистолета.

Похрапывают, сопят во сне ребята-колонисты, по коридору прохаживается контролер, и никто не подозревает, что у них под боком шагает от победы к победе гангстер мирового класса, всем ненавистный и всех приводящий в восхищение Жук.

X

Крум пришел в библиотеку колонии поговорить насчет учебников.

Он в отпуске. На нем белая рубашка с закатанными рукавами. Сознание свободы и отрешенности от дел разгладило морщины и сняло угрюмость рабочего года с его лица, и даже недовольство библиотекаря по поводу вырванных страниц и пропавших книг не может омрачить настроение Крума.

Из окна воспитательской его видит Киршкалн и приглашает зайти. Крум всегда любит поговорить с Киршкалном, которого считает чуть ли не своим другом, а сейчас, поскольку Крум отпускник и приглашение воспитателя не грозит ни просьбой ни приказанием, - это вдвойне приятно.

Киршкалн сидит и перелистывает тетрадь Зумента.

Он хотел, чтобы Крум помог разобрать по почерку, кто из воспитанников переписывал Зументу песни.

- Почерки ты знаешь, наверно, получше меня, - говорит он.

Тетради с песнями у колонистов регулярно отбирают, и с той же регулярностью они появляются снова, рисуя удручающе безотрадную картину духовного мира воспитанников. Тексты песен, изречения и рисунки, которыми начинены эти тетради, своей пустотой и глупостью наводят на грустную мысль о тщетности любых воспитательных усилий.

Киршкалн знает, что в действительности дело обстоит не столь безнадежно. Воспитанники не сами стряпали это варево. У него своя достаточно долгая история, и попадает оно сюда из блатного мира, из колоний для взрослых преступников. Есть ребята, которые уже давно были связаны с уголовниками, знают эти песенки наизусть и по "фене ботают" [Разговаривают на воровском жаргоне.], но таких немного, и встречаются они все реже. Остальные же просто переписывают друг у друга, даже не пытаясь заучить на память. Тетрадь с песнями у них считается проявлением "хорошего тона", а тетрадь Зумента в некотором роде шедевр этого искусства. Сколько времени, сколько труда на него потребовалось!

Первую страницу украшают даты важнейших событий в жизни владельца песенника: заключение в следственный изолятор, суд, прибытие в колонию, начало и конец срока. Даты обвивает орнамент в виде колючей проволоки и сентенции: "Кто не побывал за решеткой, тот не знает цену свободы", "Хочешь жить - умей выкручиваться". А ниже - тюремная стена, железные ворота и над ними плакат: "Добро пожаловать!"

Рядом с воротами стишок:

Не плачь, девчонка,

Еще мы встретимся,

Когда тюряга

Выпустит меня.

Следующую страницу щедрая рука сплошь изрисовала предметами вожделения Зумента и ему подобных.

На первый взгляд может показаться, что тут городская свалка, но если посмотреть внимательней, то окажется, что художник рисовал не все подряд, а с известным выбором. В середине валяется бутылка, рядом стакан и колода карт с тузом пик наверху. По соседству с бутылкой возлежит нагая красавица, одна рука у которой закинута за голову, вторая же покоится на якоре. Ее непомерно длинные ноги обвивает пучеглазая змея с высунутым раздвоенным языком. Перед змеиной мордой - пара перекрещенных кольтов и кинжал в луже крови. Далее за этими "орудиями труда", словно спелые грибы-дождевики, жмутся друг к другу мешки с эмблемой доллара и шестизначными цифрами, а за мешками, на фоне могилы и черного креста, одиноко белеет череп, похожий на ночной горшок с отбитой эмалью. За этим ералашем изображены три ящика, то бишь небоскреба. На ящиках вывески: "USA Bane", "Casino", "Sing-sing". Над всем этим простерло полосы лучей громадное солнце с черной надписью "свобода".

К солнцу прислонена похожая на взлетающий стратостат гитара с синим бантиком и шнурком.

И так страница за страницей. Романсики "Жульман молодой", "Прощай, Урал!", "Прокуророва дочка", "Любовь блатных", "Дальний этап" и тому подобные - их названия говорят за себя сами. Рисунки: медведь шагает по земному шару навстречу айсбергам с надписью "Арктика", и рядом пояснение: "Иду туда, где нет закона", лихой, обвешанный револьверами ковбой поучает: "Бери от жизни все, но ничего ей не давай!" гангстер на денежном мешке рекомендует: "Хорошо, когда вокруг люди честные, а ты среди них мошенник". В отношении женщин - никаких розовых иллюзий: "Проживи жизнь так, чтобы, когда оглянешься, позади была толпа обманутых баб и вагон выпитых бутылок"; "Женщина - как чемодан без ручки: бросить жаль и с собой тащить тяжело". Ничего оршипального и нового Киршкалн в тетради не обнаружил.

Все эти тексты и рисунки из года в год одни и те же.

- Поглядишь на такую тетрадку - и тошпит.

Охота пойти руки помыть, - говорит Крум.

- Руки лишний раз помыть никогда не вредно, а тетради эти в некотором смысле поучительны. Ведь они - идеология врага, которого мы должны сокрушить.

- Но как можно не соображать, что черное есть черное? Неужели требуются особые доказательства для истин, которые сами собой разумеются?

- Вот один из наших камней преткновения, - оживляется Киршкалн. - Мы не понимаем, что истины можно воспринимать по-разному. Зумент, Бамбан, Цукер и кое-кто еще дураками считают нас, а то, что написано тут, - Кнршкалн потрясает тетрадью, - для них - высшая мудрость жизни. В колонии их меньшинство, но меньшинство, пользующееся влиянием.

А почему? Потому что они убеждены в своей правоте.

Ведь здесь по большей части ребята беспринципные и бесхарактерные. Они сами ищут, к кому бы приткнуться. Зумент, с его моралью кулака и разбоя, тянет их к себе, нам же вместе с хорошими ребятами необходимо сорвать его замысел да и самого перетащить на нашу сторону. Ты думаешь, этого можно достичь, сухо констатируя твою и мою правоту?

- А сама жизнь? Она ничему уже не учит? Они же не слепые в не глухие.

- Но эта тетрадь существует. Стало быть, не учит.

Их будни - не будни наших людей. Они жили по щелям.

- Просто даже верить не хочется. Быть может, ложно понятая романтика, ребяческое недомыслие - но убеждения?.. - пожимает плечами Крум. - Это же противоречит здравому смыслу.

- Да, есть и ложная романтика, есть и ребячество, но есть и убеждения... Ты предпочитаешь твердить, что "черное есть черное", "воровать плохо, грабить нельзя", а мальчишка слушает и думает про себя: "Воровать-то хорошо, только засыпаться нельзя, честно трудятся одни болваны, те, кто не умеет ничего другого". Твои прописи ничего не дают, наши воспитанники сыты ими по горло. Если хотим поднять их выше, прежде всего надо попробовать спуститься до них. Ты ведь не сможешь вытащить утопающего, стоя на мосту, правда?

- Хорошо, надо спуститься до их уровня, надо разъяснять, надо доказывать, - почем зря упирается Крум. - Но как это делать, если они, как ты говоришь, росли по щелям, ничего хорошего не видели? Ребята и здесь тоже изолированы от общества.

Киршкалн прихлопывает Зумептовой тетрадью муху, потом задумывается, глядит в окно и говорит:

- Ты прав. - Он снова поворачивается к Круму: - Тогда стоило бы поговорить о том, какой я себе представляю колонию для несовершеннолетних. Как бы Нам ни было, она должна очень сильно отличаться от вашего нынешнего места службы. Я вообще не верю в то, что подростков можно успешно перевоспитать, лишая их свободы. Возможно, это звучит несколько наивно и отдает утопией, но людей для свободно! о труда и воплощения высоких идей немыслимо воспитывать в неволе. Сейчас мы поступаем так, потому что неспособны придумать ничего лучшего, и от этого на первый план выдвигается карательный момент. Но разве можно ставить на одну доску взрослого, образованного человека и нашего Мейкулиса или Цукера?

Как теперь принято говорить - здесь требуется дифференциация. Все это, конечно, спорно в том виде, в каком я себе это мыслю. К тому же Мейкулис через три года тоже станет взрослым и "образованным". Как быть тогда? Киршкалн разошелся и обращается уже не только к Круму. - Прежде чем потребовать, надо дать. Из каких семей наши воспитанники - ни для кого не секрет. У большинства нет одного из родителей, а некоторые вообще круглые сироты. Чаще всего нет отца. Вот, пожалуйста! - Киршкалн выдвигает ящик и достает толстую тетрадку со списками своих нынешних и бывших воспитанников, листает страницу за страницей и читает: - "Камол - отец умер, мать официантка в ресторане; Бирзе - отец ушел, мать - кондуктор трамвая; Валинь - отец бросил семью, мать уборщица, образование четыре класса; Румбинь - отец в заключении, мать пенсионерка, инвалид; Иохансон отец ушел, мать буфетчица на вокзале; Блекте - родители в разводе, мальчик воспитывался у бабушки; Заринь - родители умерли, воспитывался у родственников, позднее - в детдоме; Унделис - отец ушел, мать - санитарка, дома бесчинствует неофициальный отчим - пьяница и скандалист; Трудынь отец умер, мать - швея, в доме уже второй отчим; Зеберг - отец с матерью лишены родительских прав, оба алкоголики, мальчик жил в школе-интернате, потом бродяжничал..." И так далее в том же духе. Вереница эта бесконечна.

- Ну, есть и такие, что живут при родителях, - возражает Крум.

- Да, есть. Может, хочешь послушать о них? "Зицманис - отец строитель, пьяница, неоднократно бывал в вытрезвителе и на товарищеском суде, мать работает на фабрике, старший брат отбывает наказание в колонии для взрослых; Струпулис - отец тракторист в совхозе, пьяница, судили не раз товарищеским судом, мать - работница совхоза, образования почти не имеет, в семье пятеро детей, двое из них учатся во вспомогательной школе; Баркан - отец шофер, в семье фактически не живет, хотя официально с женой не разведен, мать - работница на консервной фабрике, мягко говоря, женщина легкомысленная; Васильевотец заведующий складом, имеет большую склонность к любовным похождениям и к бутылке, мать-администратор театра, дома вечные скандалы; Бурма - отец каменщик, постоянно ездит по командировкам, мать психически неуравновешенный человек, несколько раз лечилась в психиатрической больнице; Водолазов - отец офицер, дома появляется крайне редко, мать нигде"

не работает, малообразованна, сыну позволяет делать все, что угодно, а сама от скуки крутит тайные романы..." Нужны еще примеры?

- А других так-таки и нет?

- Есть. Несколько процентов. Внешне там все нак будто бы в порядке, но могу поспорить, что лишь на. первый взгляд. Есть, конечно, такие исключения, как, скажем, чрезвычайно сильное внешнее влияние, которому семья действительно не в силах была воспрепятствовать, но преобладают семейки, которые я назвал. И вот ребята из такой среды попадают в колонию.

Разве мы в состоянии дать им все необходимое, чтобы они могли осмыслить пустоту и никчемность своей арошлой жизни и свое несчастье? Да, тут есть дисциплина, режим, работа, но от многого они так и остаютсяв отрыве. В этом смысле ты прав.

- И каким же ты себе представляешь выход из положения?

- Пути к нему начинаются довольно далеко, еще аа пределами колонии. Прежде всего надо добиться положения, при котором детей своевременно вырывали.

бы из-лод разлагающего влияния плохой семьи, покуда опи не попали сюда. У нас же это делается, когда момент уже упущен.

- А куда ты будешь девать этих малышей?

- Вот над этим и следует подумать, а не штрафовать на пятнадцать, двадцать рублей, журить папашу по месту работы и на том ограничиваться. Мы говорим:

пережитки прошлого, но сами же передаем эти пережатии как эстафету дальше, в будущее. Спроси у кого угодно, любой тебе назовет одну-две семьи, в которых детей не воспитывают, а калечат и растлевают. Назовут и пожмут плечами. Вмешаться можно лишь тогда, когда дело доходит уже до крайностей.

- Мне кажется, ты все-таки чересчур сгущаешь краски.

- Если и сгущаю, то самую малость. Надо немного перебарщивать, иначе никто не станет по-настоящему задумываться.

- А что делать с теми, кто уже тут?

- Воспитывать добром, давать им то, чего до сих пор они не получали. И прежде всего необходимо содействовать развитию у них вкуса, чувства красоты; окружающая обстановка, помещения и оборудование должны соответствовать этой задаче. Концерты, театральные спектакли, художественные выставки. Воспитателей требуется гораздо больше, и не просто с высшим образованием, - надо, чтобы они были психологами. Сейчас на всю колонию нет ни одного психолога.

Хорошо было бы ввести общие поездки за город, туристские лагеря, лыжные вылазки.

- Но тогда получится, что в заключении условия лучше, чем у иного честного парня? Это будет несправедливо.

- Этим ребятам совершенно необходимы хорошие условия. Наша цель ведь не только наказывать, но и растить молодое поколение духовно и физически крепким! Я пока не вижу ничего равноценного, что смогло бы заслонить эту цель и отодвинуть ее на второй план.

- Ну, не так-то скоро мы дождемся таких усло - "

вий, - смеется Крум.

- Пока необходимо делать то, что нам под силу.

Надо больше спорить с ребятами. Внимательно их выслушай, пойди немного навстречу, кое с чем согласись, а тогда незаметно перейди в наступление, докажи и разбей наголову. Наша правда достаточно крепка, нам не повредят веснушки на ее лице, - увлеченно продолжает Киршкалн. - Разговорами тоже можно многого достичь, но говорить надо уметь.

Крум слушает и рассеянно перелистывает тетрадь Зумента, "Жизнь - это картофельное поле, и кто большая свинья, тот больше и накопает", - словно встречный удар, срывается со страниц чье-то "изречение", выведенное старательной рукой.

XI

В дверь кабинета Озолниека негромко, но уверенно стучат, и в кабинет входит прокурор. Озолниеку всегда кажется, что в теле этого подтянутого, худощавого человека с чисто выбритым лицом течет не кровь, а чернила. Под желтоватой кожей его тонких рук видна густая сеть жил, и синева их как бы подтверждает предположение Озолниека. Крупные, слегка навыкате глаза прокурора смотрят всегда в упор, но заглянуть в них почему-то невозможно, - человек, на которого эти глаза обращены, почти физически ощущает их жалящий взгляд и, будучи не в силах противоборствовать, чувствует себя смущенным и обезоруженным.

Озолниек отвечает на приветствие, на какой-то миг задерживает в своей большой ладони холодные пальцы гостя и предлагает ему стул.

- Благодарю!

Прокурор садится, кладет портфель на колени и, немного помучив Озолниека взглядом, спокойным, тихим голосом сообщает о своем намерении просмотреть с разрешения начальника список воспитанников колонии, о своем желании познакомиться с условиями содержания в дисциплинарном изоляторе, хочет побеседовать с некоторыми воспитанниками, хочет...

Озолниек слушает и старается удержать себя в рамках вежливости и приличия. Все это деликатное вступление - пустые слова. Начальник ничего не может ни разрешить, ни запретить; чего бы прокурор ни пожелал, он сделает и осмотрит без чьего бы то ни было согласия и невзирая ни на какие возражения. Он страж законности, и эти права предоставлены ему законом.

- Разумеется. Пожалуйста! Как вам угодно, - торопливо отвечает Озолниек и звонит в соответствующие отделы, отдает необходимые распоряжения. - Мой кабинет к вашим услугам, - говорит он. - Извините, что не могу побыть с вами дольше. Работа! - разводит руками Озолниек.

Прокурор понимающе кивает, щелкает замками портфеля и выгружает на стол бумаги, подготавливаясь к работе, а начальник уходит в зону.

На сегодня назначен футбольный матч между работниками колонии и воспитанниками. Ребята готовились к этой игре с неистовым рвением. Победители турнира подразделений пополнили свою команду лучшими игроками из других отделений и организовали сборную колонии. Каждый свободный чае команда проводила на поле и тренировалась с завидной настойчивостью и увлечением. Сборная получилась грозная; в ней несколько игроков, которые на свободе играли за юношескую сборную республики.

- Расчехвостят нас в пух. и прах, уверен на сто процентов, - со смехом говорит Озолниеку Киршкали.

Работники молчаливо переодеваются в спортивную форму в тесной комнатушке физрука и поглядывают через окно, как соперники, разминаясь перед началом, лупят по мячу.

- И иусть расчехвостят! Будем сражаться как львы. - Озолниек быстро скидывает китель и, возбужденный предстоящей игрой, моментально выбрасывает из головы прокурора, сидящего в штабном кабинете.

Когда обе команды выстраиваются в центре поля и Озолниек обменивается рукопожатием с капитаном сборной воспитанников, над зоной пролетает шквал аплодисментов и подбадривающих возгласов. За отчеркнутой известкой границей ноля на травке разлеглись ребята - черным-черно. Долгожданный час настал. Уже много недель подряд это событие не сходит у колонистов с языка. Сколько было споров по поводу состава сборной, каких только не давалось предложений! Теперь зрители притихли, и в торжественной тишине раздается первый глухой удар по мячу. Игра началась.

Поначалу обе стороны осторожничают и проявляют одинаковую неуклюжесть. Работники еще не разбегались и призывают на помощь воспоминания о своих юношеских годах, воспитанники, в свою очередь, испытывают неуверенность и еще побаиваются нападать всерьез, поскольку, что ни говори, играть им приходится против воспитателей, мастеров и контролеров, хотя сейчас они в трусиках и майках. Как отнимать мяч, если он в ногах у лейтенанта или капитана. Хотя погон и не видно, почтение остается. Постепенно смущение проходит, игра набирает темп, и раз от разу возникают все более острые ситуации.

В конце первого периода маленький загорелый центрфорвард противника осмелел до того, что даже применяет силовой прием против Киршкална, и Киршкали еще бы чуть - и полетел кувырком.

Публика ревет от восторга!

Выходит, работники не такие уже слабаки и увальни, как им самим вначале казалось. Правда, бегать трудновато, не хватает дыхания, и рука невольно все чаще хватается за бок или за подложечку, но тактика не так уж плоха. Когда же Озолниек в достойном Бруиеля прыжке забивает головой мяч в верхний угол ворот противника и после этого обрушивается на спину малорослого контролера, который рванулся было на помощь начальнику, разражается рев, как на московском стадионе "Динамо".

Первый период заканчивается с вполне спортивным счетом - 4:3. Всего на один гол опередили ребята команду "стариков".

- Если бы судья дал свисток хоть на минуту позже, меня хватил бы удар, - отдувается Киршкалн, вытирая катящийся градом пот и заваливаясь на зеленую траву у края поля.

Кто больше, кто меньше, но устали все, даже те, у кого есть спортивная и физическая закалка. Давдо не доводилось так убегаться. Оэолниек не только центральный нападающий, но и тренер своей команды; он усаживается посредине и, массируя себе бедра, излагает тактические основы второго периода:

- Если будем с самого начала проявлять такой же азарт, то кое-кто навсегда останется лежать на поле или попадет в лапы фельдшера. Темп надо поубавить и все силы приложить к защите. Обыграть ребят, по всему видно, не удастся, но проигрыш должен быть с минимальным разрывом в счете, чтобы они не слишком задавались.

Свисток вызывает игроков на поле, и Киршкалн чувствует, что отдых был слишком коротким. Ноги дрожат, и нет сил для удара. Но тем не менее оборона "стариков" несокрушима. Они отбивают мяч от ворот как можно дальше, вынуждая ребят основательно побегать.

Игра заканчивается довольно приличным результатом: шесть - четыре в пользу воспитанников. Физрук вручает капитану колонистов внушительный кубок и диплом. Настроение у всех приподнятое, и царит атмосфера всеобщей дружбы.

- По-моему, сегодня мы сблизились с ребятами больше, чем это возможно даже за полгода обычной работы, - говорит Киршкалн. - По сути, победу одержали мы.

- Для того мы и играли, - соглашается с ним Озолниек. - Пора положить конец натянутой и дурацкой атмосфере "начальник - воспитанник". Она только мешает.

Снова облачившись в служебную форму, он сразу вспоминает о прокуроре и спрашивает Киршкалпа:

- Документы Калейса к педсовету подготовлены и все в порядке?

- Да.

- Теперь срочно готовь следующего председателя, чтобы с уходом Калейса не пустовало место, а я постараюсь обработать прокурора. Наверняка опять будет разговор о Калейсе.

Озолниек не ошибся. Прокурор успел прочитать нужные ему списки и документы, побеседовал с воспитанниками.

В конце рабочего дня начальник колонии снова встречается со своим гостем. Прокурор берет письменное заключение, и Озолниек знает, что приятного ничего там нет. Прокурор посещает колонию не для того, чтобы констатировать радостные факты.

Прокурор просматривает листок и откладывает в сторону.

- В настоящее время в колонии находятся десять воспитанников, достигших восемвадцатилетнего возраста. Среди них воспитанник Калейс, ему исполнилось уже девятнадцать. Несмотря на наши неоднократные указания, закон об отправке в колонию для взрослых не выполняется. - Он поднимает взгляд на начальника.

- Тут необходимо сделать исключение. Калейс нам оказывает большую помощь в работе, - говорит Озолниек, хотя знает, что этот мотив прокурору известен.

- К сожалению, никаких исключений закон не предусматривает.

- Я был в Риге, и мне сказали, что в этом случае можно подождать. Недели через две мы освободим Калейса досрочно.

Нетактично было упоминать Ригу, но Озолниек сейчас и не намерен проявлять особую деликатность.

Помимо того, его поездка в Ригу и состоявшийся там разговор, должно быть, для прокурора не являются новостью.

- Да, мне известно, что на меня жаловались. Быть может, вы мне покажете официальный документ с указанием оставить Калейса в колонии?

- Нет, такого документа у меня нет.

- Естественно, его и не может быть, поскольку закон не резиновый, товарищ Озолниек. Это и в Риге хорошо известно, а словами бросаться может каждый.

Кроме того, я не понимаю, почему этого Калейса нельзя освободить из взрослой колонии. Какая разница?

Вы же дадите ему хорошую характеристику.

- Все совсем не так просто. Даже при хорошей характеристике Калейсу все равно придется потерять несколько месяцев, покуда на новом месте его как следует узнают и представят к освобождению.

- Возможно. Вот поэтому и надо было его давно отправить. Вышло бы так на так, и закон не был бы нарушен.

Озолниек смотрит на этого поджарого толкователя законов и молчит. Стоит ли ему рассказывать, как Калейсу не хочется уезжать во взрослую колонию? И не один Калейс - каждый член совета думает так же.

Ребята хорошо знают, как там смотрят на бывших активистов заключенные. Есть множество способов для того, чтобы им насолить. Многие из тех, кто был в колонии несовершеннолетних, теперь находятся уже там и готовы встретить Калейса отнюдь не с распростертыми объятиями. Работа члена совета трудна и неблагодарна. Он должен уметь балансировать между администрацией и колонистами и добиваться желаемых результатов ценой больших дипломатических усилий и находчивости. Тут не возьмешь ни криком, ни угодничеством. Были времена, когда командиры завоевывали авторитет кулаком. Теперь Озолниек почти полностью изжил этот метод. И большой труд членов Совета должен быть чем-то вознагражден, по крайней Мере хотя бы надеждой на то, что освобождение им Предстоит здесь. Нельзя просто взять и отвернуться от Этих ребят, нельзя подпиливать сук, на котором сидишь сам.

- Я дал слово Калейсу, что его освободят здесь.

- Такими обещаниями нельзя разбрасываться, товарищ Озолниек. И, кроме всего прочего, я не понимаю, с чего у вас сложилось такое высокое мнение о Калейсе. В разговоре с недавно прибывшим сюда воспитанником, Николаем Николаевичем Зументом, выяснилось, что Калейс по отношению к нему в первый же вечер применил насильственные меры и физическую силу, душил за горло.

- Об этом мне не известно, - говорит Озолниек, всеми силами пытаясь сохранить возможное спокойствие.

- Жаль, - слегка усмехается прокурор.

- Кроме того, словам Зумента нельзя верить, он типичный отрицательный воспитанник,

- Из чего это следует? В его деле нет ни одного письменного замечания за время пребывания в колонии, отметки за успеваемость вполне сносные, рабочие задания выполняются.

- Маскируется, - спокойно говорит Озолниек.

Это хладнокровие и невозмутимость для него очень типичны, когда атмосфера накаляется. Очень трудно выдержать самодовольный тон сидящего напротив человека, который появляется в колонии несколько раз в году, но считает себя вправе поучать и указывать.

Но именно с такими людьми и рекомендуется по возможности не спорить.

- Зумент прикидывается смирным, а в действительности он инициатор нескольких безобразий, - добавляет Озолниек.

- Каких безобразий?

- Пока что об этом говорить рано.

- Так и не говорите! Выясните, отразите это в деле воспитанника. Вы управляете колонией, а не я, так что за недостаток оперативности в работе можете винить самого себя. Не исключено, что Зумент врет, но возможно, говорит правду. Что дает вам повод отрицать, если вы ничего не знаете о случившемся?

Озолниеку хочется взреветь медведем, но маленький человек с большим портфелем не из тех, кого испугаешь криком, совсем наоборот. И он не сказал ничего неправильного. Его аргументы убедительны и логичны, хотя и далеки от истины, как нередко бывает, когда формальная истина сталкивается с реальной жизнью.

- Хорошо, я выясню. - Озолниек делает erne ntny безуспешную попытку посмотреть в глаза прокурору и отворачивается. - Тем не менее Каяейса и еще коекого из этой десятки мы освободим здесь. Я полагаю, что этот закон только мешает в нашей работе.

- Ваши соображения в данном случае абсолютно не имеют значения.

- А чьи же соображения тогда имеют значение?

Ведь колонией, как вы заметили, управляю я. Стало быть, мне и знать лучше других, что мне в помощь, а что - во вред.

- Не забывайте, что это отнюдь не ваша собственная колония, а государственное учреждение, в управлении которым вам дозволено действовать только в рамках закона, а не как заблагорассудится.

Опять верное утверждение. Настолько верное и точное, что аж мутит от него.

- А вам кажется, что в законе возможно предусмотреть все, что законы вечны? На Украине уже сейчас есть колонии для бывших активистов. Готовится новый закон, который позволит содержать ребят в колонии до двадцати лет. Когда этот закон будет принят, что вы скажете тогда? [В настоящее время такой закон уже принят.]

Озолниек усмехается. На лице прокурора не дрогнет ни один мускул.

- Когда будет принят новый закон, мы с вами будем исполнять этот новый закон, в настоящее время действует старый, и мы обязаны выполнять его. Тут йет ничего непонятного. Жаль, что я вынужден вам говорить об этом. А о выявленных недостатках я доложу вышестоящим инстанциям.

- В этом нисколько не сомневаюсь, - столь же бесстрастно отвечает Озолниек. - Желаю успеха!

XII

Киршкалново отделение работает за помещением санчасти. Это обширное пространство, на котором еще нет ни озеленения, ни дорожек. Это последнее неосвоенное пятно на карте колонии. Сюда привезли глыбы ноздреватого песчаника и мелкого щебня. Роздали ребятам грабли и лопаты, Киршкалн тоже с лопатой в руках среди воспитанников, и как всегда с ним рядом топчется Трудынь.

- Ну, теперь ты - малый с солидным образованием, - шутливо говорит Киршкалн. - Когда домой придешь, чем думаешь заняться?

- Понятия не имею. Нет этой цели жизненной, которая как компас у корабля. - Трудынь тут же опирается на лопату и начинает философствовать: - Если подумать, я ведь жил совсем неплохо. Разве моя вина, что наше государство не производит жевательной резинки, а спрос на нее большой? Хотелось помочь обществу, ну, конечно, самому тоже кое-что перепадало. Как говорится, имела место материальная заинтересованность. А потом жвачка, она ведь полезная, укрепляет десны, развивает челюсти, сами знаете.

И еще заграничные галстуки, белье, нейлон. Люди с удовольствием покупают, а иностранцам охота продать. Ведь должен же кто-то взять на себя роль посредника. Потом девчонкам часто делал подарки.

Люблю делать другим приятное. Деньги не самое главное в жизни, но и без них тоже трудно. Пускай платит тот, у кого бумажник толще! А что получается?

Теперь я сижу тут. "Лайф из нот э бед оф роузиз" ["Жизнь - не ложе из роз" (англ.)], - говорят англичане.

- Работай, Трудынь, работай! - напоминает болтуну Киршкалн и дергает за черенок его лопаты. - Говорить можно и за делом. Видишь ли, все прелести, о которых ты тут вел речь, в повседневной жизни именуются довольно некрасиво - спекуляция.

- Ну, хорошо, допустим. - Трудынь всегда готов пойти на небольшие уступки. - Вы думаете, я никогда не занимался более серьезным делом? Одно время я сколачивал щиты на деревообделочной фабрике. Один щит - двадцать копеек. За день можно было выколотить шесть рублей. Вкалывал, в поте лица. Но если шевельнуть мозгами, то эти шесть рублей можно заработать за пятнадцать минут. По вечерам, когда магазины закрыты, продавать хорошим мужикам водку по пятерке за пол-литра. Три бутылки - вот тебе и шесть рублей. Так что видите, как обстоит дело с работой.

Знаю, вы сейчас скажете, что самому приятней, когда деньги заработаны честно; но что поделать, хромает у меня сознательность. Как-то все нет ее и нет. Компаса не хватает.

- И ты, значит, дожидаешься, что кто-то тебе вложит в руку этот компас? А если так и не вложат?

Так Хенрик Трудынь, человек со средним образованием, и будет стоять на углу и торговать из-под полы водкой. Не очень это привлекательно выглядит. А потом женишься, жену спросят, что муж поделывает, а она скажет... Боюсь, не скажет она правду, постарается что-нибудь выдумать.

- Ну, до этого еще далеко! - Трудынь копает в одном месте, не глядя на протянутый шнурок. - Какие там жены из нынешних девчонок! По вечерам шляются гурьбой, шпану разглядывают да глаза щурят. Старики кормят, у стариков живут, а если что и заработают, все на юбки, на туфельки промотают.

- Не копай за шнурком! Мы тут не будем делать такую широкую дорогу, напоминает Киршкалн. - Стало быть, в отношении девушек ты настроен довольно критически. Ну, а о вас они разве могут быть лучшего мнения? По мужу и жена, и наоборот. На мой взгляд, очень даже справедливо.

- Ребята все-таки имеют больше серьезности.

Когда надо, работали как черти, я вам уже рассказывал. И работали, и комсомольцами были. Вот тот лобастый, Босс, он вкалывал на железобетонном полигоне, иногда, бывало, и по ночам втыкали, две смены подряд. Вся бригада была заодно. Потом вместе на пробках всплыли, три дня пили напропалую.

- Это тоже от серьезности? А что же Босс делал потом?

- Я его еще в тгоряге увидел, в окно корпуса напротив моего. Гляжу Босс! Рукой помахал - чао!

Свои ребята. Хорошо, что скоро завалился - обошлось все пустяками. Два года сунули. Задумал гаражи навещать и приторговывать автопокрышками. Покрышки теперь в цене. Один такой резиновый бублик уйму денег стоит, а Босс отдавал за полцены.

- Выходит, все порядочные ребята встречаются за решеткой. Недурной финал. А как, по-твоему, те, кто странным образом остаются по ту сторону ограды, ничем серьезным не занимаются? Или они не порядочные ребята?

- Ну, как вам сказать? Наверно, они и "сть те самые, у кого и компас и цель. Но ведь жизнь у них довольно серая. Как по тихому пруду плывут на малых оборотах.

- Но ты ведь этих малых оборотов не попробовал, поэтому судить тебе рановато, зато на больших оборотах дело обернулось здорово невесело. Незаконно заработать, быстро промотать, ничего не получить и ничего не делать - вот и все твои большие обороты.

И до каких пор так можно? Мать состарится, не сможет больше шить "налево". И в один прекрасный день Трудынь спохватится, что время ушло, обороты опостылели, и поймет он, что были они не большие, а самые малые. Спохватится, встанет на углу, но водкой торговать уже не захочется. И девчонки снуют мимо и даже не подмигивают.

- Ну, такой лажи не будет. Я ведь тоже кое-что смыслю. Когда выйду, попробую в актеры или в режиссеры. Я одно время ходил в техникум культработников, кое-что в режиссуре понимаю.

- Какая профессия была у твоего отца?

- Говорят, слесарем был. Через год после моего рождения он умер. Знаете, ведь мой отец был защитник Лиепаи, а потом в партизанах воевал. Всю войну прошел - ничего, а в мирное время застудился и умер.

По-всякому бывает. Сперва мать пожила одна, а там - с моим первым отчимом костяшками стукнулась. Потом и со вторым.

Трудынь смолкает и опять опирается на лопату.

- Режиссером, актером - все это хорошо, но тут, в колонии, ты овладел профессией своего отца. - Теперь Киршкалн оперся на лопату и задумчиво глядит на своего воспитанника. - Подумай насчет этого.

И о своем отце тоже.

* * *

Зумент с Рунгисом стоят на краю дорожки у газетной витрины и делают вид, будто внимательно читают.

- Завтра будешь за загородкой, да? - с трудом говорит Зумент.

- Да, - Рунгис улыбается широко и счастливо.

- Мало получил, скоро тебя раскололи, - угрюмо бурчит Зумент. - Насчет Кастрюли еще спрашивают?

- Спрашивают иногда, но я ни слова.

- То-то, гляди под конец не заложи!

- Что ты! - с важным видом раздувает щеки Рунгис. - Из меня слова не вымотают. Не на такого нарвались.

- Ладно, заткнись! А теперь слушай в два уха!

Епитиса знаешь?

- Знаю, - угодливо кивает Рунгис.

- Ну вот, как в Ригу приедешь, найди и скажи, что Жук приказал быть на "Победе" у колонии в том месте, где дорога сворачивает в лес. Чтоб стоял и ждал.

И передай эту записку!

Зумент достает кусочек картона. На нем нарисована буква Ж, перекрещенная красным кинжалом. На обороте ряды цифр.

- Верхние цифры - это время, - поясняет Зумент. - С десяти вечера до пяти утра. Столько он должен там простоять. Три нижние цифры - числа. Если в первый день не буду, пусть приезжает на другой!

И в машине чтобы было что выпить и закусить. И денег пусть захватит пару сот, и одежду - на меня чтоб годилась. Понял?

Рунгис опять кивает, насупясь от серьезности.

- Первые цифры - время, вторые - дни. И машину загнать в лес, чтобы с дороги заметно не было.

Мой сигнал - три коротких свистка. Он должен ответить так же. И пару канистр бензину в запас. Понял?

- Понял!

- Там, где дорога сворачивает в лес.

- Ага.

- Что сказал - про это только мы двое знаем.

Трепанешь или не выполнишь - хана тебе.

Рунгис кивает.

- Записку схорони, чтоб ни один черт не нашел.

- В брюки зашью.

Некоторое время они стоят молча. Зумент пытливо смотрит на Рунгиса, затем придвигается к нему вплотную и цедит сквозь зубы:

- Не приласкать ли тебя сегодня ночью на прощанье, чтоб лучше запомнил? Почку отшибить, а?

А то, может, обе?

Рунгис в страхе таращит глаза, но лицу у него расползается хилая, жалкая улыбочка.

- Не надо, Жук! Не подведу, ей-богу. Все сделаю, как часы. - Рунгис шлепает себя в грудь и произносит клятвоподобное ругательство.

- Ладно, увидим! - Зумент мечет исподлобья злой взгляд, засовывает руки в карманы и вразвалку отходит.

* * *

Киршкалн провожает Рунгиса на вокзал. В кармане у бывшего воспитанника деньги на дорогу и новенький паспорт. Одет он в куцый потрепанный пиджачишко, тот самый, в котором прибыл сюда, и на голове берет - в основном для того, чтобы не было видно остриженную голову.

- Зачем меня провожать, что, я до вокзала не доеду? - говорит Рунгис.

Киршкалн смотрит воспитаннику в глаза. Они у парня непрерывно бегают, вбирают впечатления, и в то же самое время он хочет скрыть волнение, дескать, эти первые шаги на свободе для него ровным счетом ничего не значат. Будь на то воля Киршкална, он еще повременил бы давать Рунгису паспорт и подержал бы в колонии. Рунгис не из тех, кто взялся за ум и переменил взгляд на вещи, на свои поступки. В голове у него полный ералаш, никакой определенной цели.

Шдал, что встретит сестра, но та не приехала. Мать у них заболела, видимо требует ухода.

В автобусе Рунгис молчит и безотрывно смотрит в окно.

- Где собираешься работать?

- Грузчиком, там же, где и раньше. Меня возьмут, - говорит он с уверенностью.

- А школа?

- Да ну ее, - тянет Рунгис. - Это все только говорят: школа, школа, а какой от нее толк? Я грузчиком больше зарабатываю, чем те, кто школу кончал.

- Так на всю жизнь и думаешь в грузчиках остаться?

- Не знаю. Но в школу не пойду, чтоб она провалилась! Нервы у меня совсем плохие. И как я только мог тут выдержать! Бывало, аж все позеленеет перед глазами.

Поглядев в сторону, помолчав, он заговаривает снова:

- Ждал я свою сеструху, ждал. - И потом, повернувшись к воспитателю, вскинув на него быстрый взгляд, как бы поясняя, почему ждал, добавляет: Мы с ней двойняшки.

- Вот видишь: сестра все-таки окончила восемь классов.

- А чего девчонке еще делать? И потом, разве она от этого умнее? Рунгис безнадежно машет рукой. - Старшая сестра моя десять классов отходила, а все одно померла. В Югле утонула. А я сел. Это был плохой год.

- Значит, тебе теперь быть главной опорой в семье.

Задумывался ли ты об этом всерьез?

- Там посмотрим, - степенно и уклончиво говорит Рунгис. - О себе о самом тоже надо подумать.

Пока отец был жив, до тех пор еще был порядок, а потом... - Он поджимает губы и крутит головой. - Мать только ругалась на меня, а что она могла мне сделать? Не стану же я женщину слушаться.

Это звучит подчеркнуто, дабы понятно было, что Рунгис и сам знает, что к чему.

Автобус останавливается на вокзальной площади.

Они выходят, и Киршкалн достает деньги на билет.

- А может, на прощанье нам с вами винца выпить? - несмело предлагает Рунгис.

- Ты насчет винца думай поменьше! - отклоняет предложение воспитатель. - Из-за винца ты и загремел сюда, а я тебя второй раз в колонии видеть не хочу.

- Нет так нет. Но без него все равно не обойтись.

И если по-честному, так я ведь сел ни за что. В парке старикан один спрашивает, не хочу ли я часы купить, а сам сильно под газом. Я говорю, мол, за трешку возьму. Он мою трешку взял, а часы не отдает. Ну, мы вдвоем дали ему в морду, а часы забрали. Вот Рунгис и сел. Разве правильно?

- Конечно, правильно. За трешницу ни один нормальный человек часы не продаст. Ты хотел воспользоваться глупостью пьянчужки и сам тоже был пьян.

А если он тебе не отдавал деньги, надо было позвать милиционера, а не лезть с кулаками.

- Милиционера? Вы чего - смеетесь? Из-за трех рублей никто милицию не зовет. Тут надо самим разбираться. Да и где она, милиция? Пока отыщешь, старик смоется. Нет, милиция мне ни к чему.

- Но, как видишь, Рунгис, на тебя ведь милиция нашлась. Кстати, ты сидел не только за это.

- Ну да, но через это все началось.

- С чего-нибудь всегда начинается, особенно если в голове винцо.

Рунгис молчит. Чего спорить, когда и так все ясно.

Вдали слышен низкий гудок дизель-электровоза.

- На прощанье, может, скажешь, кто тебе велел избить Мейкулиса?

- Никто не велел.

- Значит, до того тебя застращали, что даже на свободе и то врешь? А корчишь из себя самостоятельного.

- Чего мне врать... - глядит в сторону Рунгнс.

Подходит поезд. Воспитатель и воспитанник расстаются. Киршкалн советует Рунгису все-таки призадуматься над жизнью как следует, поскольку она сложнее, чем кажется.

Вагон трогается. Рунгис стоит в дверях и машет рукой. Итак, уезжает. Срок отбыл и возвращается в свой узкий мирок, к винцу и старым дружкам, к матери, которую в семье ни во что не ставят, возвращается в глубоком убеждении, что получил чуть ли не высшее образование. Пожелания и наставления Киршкална он уже позабыл, и нет в том ничего удивительного. Поучениями перевоспитать трудно, в особенности если времени так мало, а самомнения у паренька хоть отбавляй, несмотря на всю незрелость и скудность умственных способностей.

Старый Рунгис был, наверно, закоренелый деспот и такой же великий мыслитель, как и его отпрыск.

Все держалось на его кулаке и предрассудках. И как только отец умер, семья распалась. А не умер бы, так все равно было бы то же самое, только на несколько лет позже. В такой семье все друг другу чужие, каждый поступает по-своему и скрывает это от остальных, чтобы не услышать насмешку. Единственно, что привязывало Рунгиса к дому, это его сестра-близнец.

Киршкалн помнит эту девушку, - невысокого роста, невзрачная и тихая, она приезжала к брату на свидание, привозила в узелке передачу. Но и сестра в глазах Рунгиса тоже не более чем "девчонка", нечто второсортное. Отца он не любил, но взгляды его усвоил, чем и гордился.

* * *

Двадцать пятый курильщик записан за четыре дня до истечения срока уговора. Предсказание Озолниека сбылось, и колонисты "сами" запретили курение в колонии.

В кабинете начальника опять собирается на совещание Большой совет. Ребята приуныли, нервничают, но факт есть факт. О записанных нарушителях дежурный воспитатель каждый вечер сообщал на линейке, и никакой подтасовки тут нет. Председатель Большого совета самолично перелистал конкурсный журнал и убедился, что уговор нарушили ровно двадцать пять человек - ни больше ни меньше.

Незадолго до начала заседания Озолниека встречает руководитель физподготовки, молодой, спортивного вида парень, в тренировочных брюках.

- У меня к вам просьба, товарищ начальник. На совещании ребята тоже поведут об этом разговор, и потому мне хотелось бы заранее высказать свои соображения.

Кое-что Озолниек уже слышал и знает, о чем пойдет речь.

- Это насчет игры с юношеской сборной города?

- Да. Очень было бы желательно.

- Но выводить колонистов за пределы зоны по такому поводу не предусмотрено. Пусть они играют у нас.

- Вообще-то вы могли бы под свою ответственность. Городские у нас играть не станут. Понимаете, размеры нашего поля не соответствуют правилам, и потом, они боятся, что им будет не по себе в наших условиях. Короче, сюда идти не хотят, а на стадионесогласны.

- А у наших ребят какие перспективы?

- Хорошие. Можем у них выиграть. В особенности сейчас. Ребята в форме.

- Подумаем. Но тогда надо и болельщиков с собой прихватить хоть немного, иначе нашим будет совсеи тоскливо, когда городских будут подбадривать тысячи глоток.

- Конечно! Я и сам думал, но боялся заикнуться.

И еще знаете что... хочется показать товарищам, что и я тут кое-каких результатов добился. А то они все ухмыляются, дескать, в колонии одна видимость, а не работа. Ковыряемся тут за оградой, как кроты в норе.

Физкультурник уходит, и Озолниек направляется в кабинет. Не впервой приходится слышать о подобном отношении к работе в колонии.

Каждому охота расти, видеть плоды своего труда, показать его другим, но сделать это в условиях колонии трудновато. И начальнику понятна досада физрука. Другие команды разъезжают по соревнованиям, имена тренеров появляются на страницах газет, есть возможность выдвинуться, а он здесь в полной безвестности, вроде бы ничего и не делает, хотя зачастую вкладывает в свою работу больше труда, нежели ктонибудь в другом месте. Нынешний физкультурник парень славный, и не хотелось бы его потерять.

В кабинете начальника встречает растерянное перешептывание.

- Итак, друзья, месяц прошел. С завтрашнего дня курение прекращаем, радостно сообщает для начала бзолниек. - Вот и будет у вас одной бедой меньше.

- Вообще-то радоваться нечему, - говорит председатель. - Сами себя подвели. Вы на это и рассчитывали.

- Вот как? - притворно удивляется Озолниек. - Все было в ваших руках. Курили бы в отведенных местах, все осталось бы по-прежнему.

- Так не нас же записали, а за всеми разве углядишь.

- Неправда. Среди записанных есть и три члена совета.

Виновные опускают головы, и в их затылки впиваются осуждающие взгляды.

- Да хотя бы и так, но получилось некрасиво.

- Вы можете нас в чем-нибудь упрекнуть? - спрашивает Озолниек. - С нашей стороны допущена какая-нибудь несправедливость?

Наступает тягостное молчание.

- Несправедливости нет. Обе стороны вели игру по-честному. На этот раз победу одержали мы, а если быть точным, то - все, потому что проигрыш пойдет вам только на пользу. И, чтобы не было обидно, могу доложить, что я сам курить тоже не буду, так же как и воспитатели. Раз вы, то и мы. Чистый воздух и здоровые легкие!

Ребята недоверчиво переглядываются.

- Так прямо возьмете и бросите? Небось тоже будете потягивать втихаря. Вам хорошо - заперлись в кабинете и сигарету в зубы!

- Хорошо, заключим новое соглашение. Пишите в протокол! - обращается Озолниек к секретарю. - Воспитанник, заметивший начальника курящим, получает полкилограмма конфет за счет личных средств начальника.

- Разоритесь! - Атмосфера разряжается. - На хлебушек денег не хватит.

- А какие конфеты? Леденцы, да?

- Как так леденцы! Настоящие шоколадные конфеты! - Озолниек олицетворение серьезности.

- А как остальные воспитатели?

- Насчет остальных не знаю. Договаривайтесь сами! Что же касается меня, тут ясно. Запротоколировали?

- Печатными буквами, - отзывается секретарь.

- Так, - продолжает Озолниек. - Стало быть, с завтрашнего дня наступает новый период в истории колонии. Я понимаю, будет нелегко, но - что решено, то решено. Не курить так не курить! И от вас я ожидаю максимальной поддержки. Если через какую-нибудь щель в зоне будет проникать курево, то вы должны разоблачать и тех, кто приносит, и тех, кто берет. За курение тайком буду взыскивать по всей строгости.

А вы меня, надо полагать, знаете. Итак, с первым вопросом покончено. Затем могу сообщить, что мы исполнили вашу просьбу насчет духового оркестра.

Деньги на инструменты уже перечислены. Достать было нелегко, но тем не менее удалось. Можно приступать к подбору музыкантов по всем отделениям. Возможно даже, придется устроить конкурс, желающих будет много. Вопросы или другие предложения есть?

Встает председатель комиссии по спорту.

- Мы хотим просить вашего разрешения на игру с городскими ребятами. Не здесь, а за зоной, - говорит он, и наступает тишина. Все ждут.

- Когда должна состояться игра?

- Недели через две.

- В целом поддерживаю. Но вы понимаете, какая ответственность ложится на вас и на меня? За пределами зоны не должно произойти ни малейшего нарушения. Я еще посоветуюсь с воспитателями, с начальником режима. Само собой, на игру смогут пойти только лучшие. Поймите меня правильно - не лучшие футболисты, а вообще лучшие. Как видите, все зависит от вас.

После заседания совета воспитанников начинается другое совещание. На нем Озолниек говорит с воспитателями и мастерами. То, что курение запрещается колонистам, особых дебатов не вызывает, хотя многие понимает, что эта затея чревата большими неприятностями. Но как только оказываются задетыми интересы самих работников, сразу поднимается буря протестов, в особенности со стороны мастеров-производственников.

- Еще чего не хватало! Здесь что - монастырь или бензохранилище, что курить больше нельзя?

- Нет такого законного основания требовать, чтобы мы не "курили. И без того работа наша поганая, а тут вон чего выдумали!

- Вы, может, поставите нас на одну доску с преступниками?

Озолниек слушает, ждет, пока шум немного утихнет.

- Я тоже заядлый курильщик, но думаю, что смогу воздержаться, - говорит он. - Здесь больше чем бензохранилище. В настоящее время в наших общих интересах покончить с курением.

- Ваши поступки - дело ваше личное. Нельзя их другим навязывать. Я тогда вообще подам заявление об уходе! - возмущается один из мастеров-производственников.

Борьба идет трудная. Озолниек доказывает, убеждает, разъясняет. Сказать бы ему сейчас: "Извольте, можете подавать заявление!" Но нельзя. Работников не хватает, и найти замену - дело непростое. Мастера любят при случае подчеркнуть, что на любом заводе они зарабатывали бы больше, и то, что они здесь, - чистая благотворительность с их стороны.

Под конец договариваются, что мастера будут курить только в отведенном для этого помещении и так, чтобы не видели воспитанники, а воспитатели за пределами зоны, у кого не хватит духу бросить совсем.

Собрание окончено. Большинство участников решением недовольно.

Озолннек знает, что до окончательной победы пока еще далеко. Еще будут покуривать, невзирая ни на какие приказы и решения, но начало положено, и результаты не замедлят сказаться. Надо только не ослаблять требования, контролировать, напоминать.

Они остаются втроем: Озолниек, начальник режима и следователь колонии и долго обмозговывают, как пресечь все возможности проникновения сигарет; за кем из сотрудников надо приглядывать повнимательней, как вести контроль.

Кадры, где взять кадры? Непривлекателен труд в колонии, мало кто хочет здесь работать.

И, немного посетовав, они возвращаются с небес на землю. Надо приложить все силы и обойтись тем, что есть.

XIII

Ночью Зумент ползет к своему тайнику. Близится побег, пора проверить наконец, на месте ли спрятанные деньги. До этого он два часа лежал и наблюдал.

Похоже, все заснули, и он решился пойти на риск.

Бамбан и Цукер, которых выпустили из дисциплинарного изолятора, ничего определенного так и пе сказали, - денег как будто бы не нашли, во всякой случае следователь никаких намеков не делал.

Вот койка Калейса. Сопит точно лесоруб. С каким удовольствием Зумент укокошил бы этого командира, но пока надо воздержаться. Припав грудью к полу, он заползает под кровать, протягивает руку, и в этот миг его бросает в холодную дрожь - кажется, будто рука ткнулась в щетинистую щеку. Подавив испуг, Зумент отводит плинтус, нащупывает углубление и чувствует под пальцами холодную жесть банки. Он осторожно берет ее и открывает крышку. Баночка пуста.

Суть происшедшего доходит до него не сразу; сперва он испытывает только ужасающее разочарование и больше ничего. Он лежит с банкой в руке. Затем быстро еще раз ощупывает все углубление. Ни черта!

Деньги исчезли!.. Чудовищная злость и вместе с тем чувство полного бессилия охватывают его, и к глазам подступают слезы. Оставив баночку там же, под койкой, Зумент вылезает из-под кровати и, теперь уже безо всяких предосторожностей, возвращается на свое место. "Нашли, падлы!" - шепчет он и, схватив простыню, отбрасывает ее.

На простыне почему-то остаются темные пятна; на подушке, за которую он только что брался рукой, - тоже. Зумент подносит растопыренные пальцы к глазам. Руки в чем-то перепачканы. Он пытается стереть странные пятна, но чем дальше, тем темнее они становятся. Сунув ноги в ботинки, Зумент открывает дверь, высовывает голову в коридор и, никого не обнаружив, идет в туалетную комнату.

Из крана ударяет струя воды. Зумент почем зря трет руки, скребет их ногтями, но проклятые пятна пе отходят, а только расползаются еще больше, и теперь кажется, будто кисти рук обмакнули в кровь. Но Зумент продолжает неистово тереть. Весь забрызганный водой, уже ни на что не обращая внимания, он сражается с этой окаянной краской, его движения становятся все более бессмысленными и лихорадочными.

Он встает на четвереньки и трет ладони о прохладный цемент, то и дело поднося руки к глазам и убеждаясь, что все усилия напрасны.

В первый момент он даже не чувствует на своем плече чужой руки, он не слышал шагов, и только когда дежурный воспитатель встряхивает Зумента посильней, тот отскакивает в сторону и прячет руки за спину, как загнанный в угол клетки звереныш.

- Что, влип? - холодно замечает дежурный. - Не майся, заверни кран!

* * *

- Прибыла мать Зумента, и с ней какая-то девушка, - докладывает Киршкалну контролер.

Воспитатель выходит в коридор проходной. У двери стоят две, почти одного роста и сложения, женщины. Старшая выходит вперед; в одной руке у нее хозяйственная сумка, в другой паспорт. Взгляд ее недоверчив, но ярко накрашенный рот на всякий случай растянут в заискивающей улыбке. Вторая еще совсем юная, но ее смазливое личико имеет уже довольно потасканный вид; глаза с подсиненными веками недоуменно моргают. Она в ярко-красной нейлоновой куртке, слегка прикрывающей то место, откуда начинаются ноги, и никак нельзя сказать, есть ли на гостье еще какая-нибудь одежда, поскольку черные ажурные чулки убегают прямо под куртку.

- Я воспитатель Николая Зумента, - здоровается Киршкалн, и женщина, спрятав паспорт в сумку, протягивает ему руку с лакированными ногтями.

- К сыну мы приехали, - говорит она.

- Насколько мне известно, сестры у Николая нету, - смотрит Киршкалн на накрашенную девицу.

- Она ему двоюродная, - поспешно поясняет женщина.

- С двоюродными свидания не разрешаются, - говорит Киршкалн матери, затем обращается к девушке: - Вам придется обождать за воротами.

- А может, разрешите? Ей так хотелось повидать Колю.

Теперь голос у женщины воркующий и ласковый, а улыбка уже на пол-лица. Она придвигается чуть ближе, на губах отчетливо видны крошки лиловой помады, и в нос. Киршкалну ударяет острый аромат духов.

- Нельзя! Вы пойдете со мной, а эту гражданочку, - говорит он контролеру, показывая на девушку, - выпустите наружу.

Киршкалн уверен, что это и есть Зументова Пума, - Хи! - слышит он, как позади не то хихикнули, не то фыркнули, и двери закрылись.

Проводив мать в комнатку для беседы, Киршкалн просит его извинить и возвращается в проходную.

- За сестренкой понаблюдайте! Позвоните на посты! У нее всякое может быть на уме.

- Сына своего, к сожалению, вы сию минуту повидать не сможете, возвратясь, говорит он матери Зумента. - Николай в дисциплинарном изоляторе. - Киршкалн смотрит на часы. - Его выпустят через час двадцать минут, когда закончатся пять суток его наказания.

- Господи, да за что же это такое? Чего же Коля наделал?

~- Организовал вымогательство депег у воспитанпиков и избиение своих товарищей. Так что, как видите, ничего приятного и утешительного я вам сообщить не могу.

- Разве здесь это возможно? Почему же вы за ним пе смотрите?

- Если как следует постараться, кое-что возможно даже -здесь. А нас лучше уж не упрекайте, у вас на это нет ни малейшего права.

- Как это - нету права? Я все-таки мать.

- Нет, я вас матерью не считаю.

- Чего?! - не веря своим ушам, переспрашивает женщина.

На какой-то миг она кривит рот в иронической улыбке, откидывает назад голову, и кажется, вот-вот закатится пошленьким смехом. Затем губы перекашиваются, лицо вдруг делается старым и увядшим. Плечи ее опускаются, голова никнет, и Киршкалну видны лишь эти угловатые плечи и темные, завитые волосы, к которым кое-где пристали чешуйки перхоти. Когда мать Зумента вновь поднимает глаза, губы ее сжаты и лицо лишено выражения, лишь на желтоватой коже возле ямки меж ключиц нервно пульсирует вена.

- А я... я ничего не могла поделать. Не знаю. - Ладони сложенных на коленях рук приподнимаются в стороны в бессильном жесте. - Ума, видно, маловато, не сумела. Что делать. Старалась как могла, но... - Руки снова шевельнулись. Она подняла было взгляд на воспитателя, но тут же отворачивается к окну и застывает в неподвижности. - Одна. Все одна и одна.

Где вам понять!.. - Слова тяжелые, с трудом переваливают через губы.

Киршкалн молчит. Что ей на это сказать? Тяжело, конечно же тяжело.

Женщина, сидящая перед ним, сейчас ему гораздо ближе, чем та раскрашенная маска, что стояла и улыбалась в проходной рядом с Пумой или две минуты назад вызывающим топом задавала ему вопросы. Потому оп и оставляет при себе то, что хотел бы сказать.

Есть матери, которые и в одиночку выращивают достойных сыновей. В бедности живут, нуждаются, по растят. Эта мать не смогла сделать из сына человека.

Успокаивать и заверять, что в будущем все наладится, бессмысленно. Для педагогических рекомендаций время безнадежно упущено. "У меня мать шлюха", - вспоминает Киршкалн слова Зумента.

- Я знаю, вы станете меня ругать, - виноватым голосом говорит женщина. - Все меня ругают за мою жизнь.

- Да нет, ругать я вас не стану. Какое это имеет теперь значение?

- Верно. Как умею, так и живу... - Она снова входит в свою обычную роль, губы вновь дрогнули от фальшивой улыбочки.

- Для чего вы девушку с собой привезли?

- Пристала. Раз так, пускай, думаю, едет, может, удастся повидать. Она последняя была, с которой Коля гулял.

- У вас есть вопросы ко мне?

- Нету. То, что Коля мой конченый и ничего хорошего про него не услышать, я наперед знала.

- Тут вы ошибаетесь. За Колю мы еще поборемся. - Киршкалн смотрит на мать и вспоминает короткие письма, которыми она и сын обменивались друг с другом. "Приезжай, привези!" - дальше перечень предметов и в конце: "У меня дела идут хорошо". Так пишет Николай. "Не знаю, смогу ли, попробую", - и в конце: "Веди себя хорошо!" Так пишет мать.

Письма дальних родственников, у которых общие только материальные интересы. По крайней мере, со стороны Зумента. Мать сдалась, опустила руки.

- Если не возражаете, я пойду, - продолжает после паузы воспитатель. Можете подождать здесь или в общей комнате свиданий. А то пойдите погуляйте. Если привезли сигареты, заблаговременно выньте их. У нас теперь курить запрещено.

- Ладно, я выйду. Тут у вас душно.

Киршкалн провожает мать Зумента до ворот и через окно проходной видит, как к ней подбегает Пума и они разговаривают.

- Как себя вела эта девочка?

- Пока ничего такого. Отошла подальше и глазела поверх забора на окна школы. Какие-то знаки подавала. Мы ей замечание сделали, перестала.

- Не заметил, кто в это время стоял у школьных окон?

- Несколько человек. И Бамбан тоже был.

- Продолжайте наблюдение.

Киршкалн идет в дисциплинарный изолятор. Как и в предыдущие посещения, Зумент сидит на скамье надутый и никак не реагирует на приход воспитателя.

Киршкалн присаживается рядом.

- Так все и думаешь, что причинять зло другим - геройство? - спрашивает Киршкалн и, не дожидаясь ответа, продолжает, как бы разговаривая с самим собой: - В человеческой жизни и так до черта всяких бед и несчастий, а ты видишь свой долг в том, чтобы приумножать горе и еще гордишься этим. Посуди сам, не глупо ли?

- Бросьте заговаривать зубы! - шипит Зумент.

- Не имею ни малейшего желания. Мне только хочется, чтобы ты начал думать. Давай возьмем простейший пример. Перед тобой стоит человек слабее тебя - на того, кто сильней, ты ведь нападать не станешь, - и ты бьешь его по лицу, отбираешь у него часы и деньги. У этого человека есть друг, чемпион по боксу, и на другой день он делает из тебя котлету, Я не буду употреблять такие слова, как человечность, взаимная выручка, товарищеское отношение, уважение, поскольку для тебя они пока пустой звук. Для начала хочу только одного: чтобы ты правильно ощутил соотношение сил и понял, что в конечном счете пострадаешь ты сам. И поскольку тебе бывает жаль только самого себя и ты преследуешь только собственную выгоду, то из чистой предосторожности надо бы перестать вредить другим. У тебя нет шансов выйти победителем. Чем скорей ты это поймешь, тем лучше.

- Это мы еще увидим.

- Обязательно увидим. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

- А вы не смейтесь!

- И не собираюсь. Как раз наоборот, Зумент. Мне не смешно, а грустно. Может, надеешься стать знаменитостью, чье имя люди будут упоминать со страхом и восхищаться? Не станешь. Скоро тебе исполнится восемнадцать, и если ты будешь продолжать в том же духе, в каком начал, пропадешь без следа, даже некролога ни в одной газете о тебе не напечатают.

- Не запугаете!

- Я не пугаю, просто хочу сказать, какой тебя ждет конец. Это будет колония со строгим режимом для рецидивистов и после этого жалкая смерть.

Киршкалн встает. - Свои пять суток ты отсидел, сейчас контролер тебя выпустит, и ты повидаешься с матерью. Она приехала.

* * *

Длинный стол, за ним сидят матери и сыновья.

Есть и отцы, но мало. Неподалеку от двери - контролер.

- В чем это руки у тебя?

- В киселе, - презрительно цедит Зумонт и прячет руки под стол. - Как дела дома?

- Все то же. Ничего нового.

- Чего ребята делают?

- Сам знаешь, чего делают. У малышей теперь атаманит длинный Вамбулис, из углового дома который. Скоро тоже сядет вроде тебя.

- Да ну, салага! А в клубе все еще старая капелла лобает?

- Нет, развалилась. Кто в армию загремел, кто - так, сам ушел. Теперь насчет новой соображают, па электрогитарах.

- Ладно... А девки как? Пума что делает?

- Пума со мной приехала, да они ее не пустили.

Привет тебе шлет. - Мать подается телом вперед и говорит тише: - Она и вечером останется. Может, доведется увидеть.

- И гады не пропустили?! Собаки! Иу, я этому Киршкалну покажу еще!

- Чего ты ему можешь устроить? Сиди лучше тихо и слушайся...

-- Ты мпе тут брось поливать! - грубо обрывает мать Зумент. Теперь, когда он знает, что Пума рядом, а повидаться с пей нельзя, он весь дрожит и краснеет от злобы, и на голову воспитателя изливается поток брани и проклятий. - Привезла, чего просил?

- Привезла. Но сигареты теперь, говорят, нельзя.

- Мура, гони сюда живо! Пока попка не смотрит.

- Нету. У Пумы остались.

- Вот балда! Иу ничего, скажи Пуме, чтобы вечером через загородку бросила. - И Зумент объясняет, как и где это лучше сделать. Затем перечисляет друзей, которым надо просто передать привет, а которым сказать: Жук держится как герой.

- Послушай, Коля, надо бы все это кончать. Ничего там хорошего не будет. Мне и воспитатель про тебя...

- Ты мне лучше не говори про это длинное пугало! Если сказать нечего, сиди помалкивай! - Он задумывается о чем-то и после паузы говорит шепотом: - Может, последний раз видимся. Только об этом никому ни слова. Лихом тебя поминать не стану.

Живи как знаешь, а мне эта жизнь не подходит. Тут все мелко плавают.

- Ты чего говоришь, Коля? - В глазах женщины испуг.

- Сказал же тебе - молчок!

И женщина замолкает, но взгляд ее страдальчески и тревожно бегает по пригожему лицу сынка.

* * *

- Товарищ старший лейтенант, с третьего поста звонят - опять эта подзаборная кошка пришла, - говорит Киршкалну контролер. - Идет к ограде у санитарной части.

- Место обычное, так я и думал.

Воспитатель звонит дежурному.

Немного погодя Киршкалн с сержантом выходят из зоны и направляются вдоль забора в ту сторону, где видели Пуму. Фонари и прожекторы еще не включены, и все вокруг окутано сумерками прозрачной летней ночи. Вдруг, словно по мановению волшебной палочки, все вокруг озаряется светом. На несколько метров от освещенной ограды видна теперь каждая кочка, но зато дальше темнота стала непроглядно черной.

Киршкалн немного пригнулся и тогда на фоне неба заметил девушку. Крадучись, она приблизилась к границе освещенного пространства, затем широко размахнулась и что-то бросила через ограду.

Когда из темноты рядом с Пумой вдруг вырастают офицер и сержант, та сперва делает рывок, чтобы убежать, но тут же останавливается как вкопанная и истошно кричит, точно с нее заживо сдирают кожу.

В проходной, куда приводят Пуму, она меняет тактику и молчит как рыба. Сидит, заложив ногу на ногу, мерно покачивается тупоносая импортная туфля.

Приходит дежурный воспитатель и кидает на стол серую резиновую грелку, к которой привязано несколько начск сигарет - Почти в руки мне угодила, смеется он. - Техника метания у вас отличная. Но детишки остались с носом.

Киршкалн отвинчивает пробку, и в нос ударяет острый запах спирта.

- Ничего не скажешь. Такой бомбой можно пол-отделения уложить наповал. Ваш паспорт! - обращается он к девушке.

- Зачем? - спрашивает Пума.

- Предъявите документы!

- Нету.

Пума с минуту раздумывает, затем расстегивает "молнию" на куртке и достает паспорт.

- Нате!

Нога опять покачивается, и Киршкалн замечает, что на кошечке кроме куртки имеется еще и юбчонка, правда, измерить можно бы лишь ее ширину, но никак не длину.

"Майга Миезите, - читает Киршкалн, - родилась в 1951 году в Риге". Он записывает адрес.

- Где работаете?

- Чего?!

- Я спрашиваю- где вы работаете?

- Зачем вам?

- Хотим познакомиться с вами поближе.

- Свиданочку назначите?

- Возможно.

- Не тот причал!

- А все-таки, может, ошвартуетесь?

- Зачем?

Пума слегка меняет позу - перекидывает левую ногу на правую, и Киршкалн замечает, что молоденький контролер, зардевшись, пялится на ее трусики.

- Сядьте-ка поприличней! - Замечание Киршкална получается непреднамеренно резким.

- Ха! - вздергивает Пума плечом и подмигивает.

Руки пробуют чуть натянуть юбчонку пониже, но усилия тщетны.

- Что будем с ней делать? - отведя Киршкална в сторону, негромко спрашивает у него дежурный воспитатель. - Дело безнадежное-за полчаса из обезьяны Человека так и так не сделать. Для этого сто веков нужно. Она даже разговаривать еще не умеет...

- Просто не знаю. Сажать в милицию? Впрочем, бог с ней, пусть идет! Я завтра отправлю письмо в соответствующее отделение милиции в Риге и сообщу о сегодняшнем случае. Они там лучше знают, что делать... Теперь попытайтесь вникнуть в то, что я сейчас вам скажу, Майга Миезите! поворачивается Киршкалн к девушке. - Передавать воспитанникам колонии спиртные папитки запрещено. Вы нарушили этот запрет. Предупреждаю, если еще раз увижу, что вы околачиваетесь у ограды колонии, дело обернется для вас хуже, чем сегодня. А теперь ступайте на автобус и уезжайте! На ночной поезд еще успеете. Ясно?

Пума встает.

- Паспорт гони!

Она забирает паспорт, прячет в карман и задергивает "молнию".

- И пузырь! - Рука протягивается за грелкой.

- Пузырь останется нам на память.

- Надеретесь, - деловито замечает она и направляется к выходу. У порога Пума оборачивается, облизывает губы и злобно выталкивает: - Поноса вам гвоздем!

Киршкалн смотрит, как отдаляется от освещенного фонарем круга, становится все бледнее багровокрасная куртка Майги Миезите.

- Н-да-а, не позавидуешь коллегам, которые работают в колониях для девчонок. Не зря говорят, что с ними куда хуже, чем с ребятами. Вылей спирт в раковину! - говорит он дежурному воспитателю, и драгоценная жидкость под грустным взором контролера, булькая, утекает в канализацию.

Киршкалн выходит во двор. Ночь тиха и тепла.

Ребята смотрят кинокартину, и из темпых окон зала временами доносятся приглушенные звуки музыки, голоса.

И вдруг за оградой колонии раздается песня.

Киршкалн даже вздрагивает от неожиданности - уж не взывает ли кто-то о помощи или кричит от боли?

Потом ему на ум приходит разговор с Трудынем о Пуме. Слова песни разобрать невозможно, это какойто очень странный язык, но в мелодии есть что-то влекущее. Печаль, тоска по чему-то, чего никогда не видели и не понимали. Киршкалн никогда не слышал воя койотов, но представлял его приблизительно таким. Долгие, тягучие поты; кажется, вот-вот звук оборвется, у певицы не хватит воздуха в груди, но нет, голос звучит до конца в сочном тембре, и Киршкалну невольно вспоминается Има Сумак. Конечно, диапазон не тот и техника не та, по что-то общее есть. Киршкалн стоит и слушает. Сильный голог. Пума, очевидно, на автобусной остановке, но слышно очень хорошо. Песня допета, и Пума кричит:

- Жук! Чао! Это твоя Пума пела!

Спустя несколько минут слышится рокот мотора отъезжающего автобуса.

"А Жук сидит в кинозале и смотрит картину. Не слышал он ни песни твоей, ни привета", - мысленно произносит Киршкалн, направляясь к школе. И его охватывает острое недовольство собой, своим поведением в давешнем разговоре в проходной.

XIV

Зрителей сегодня на трибунах городского стадиона полным-полно. Футбольный матч с колонистами широкой огласки не имел, но, как это всегда бывает, то, о чем говорят вполголоса, узнается скорей всего. Пришли даже те, кто вообще мало интересуется футболом,--интересно ведь поглядеть своими глазами на малолетних преступников. В публике шум, смех, разговоры. Зрители лижут мороженое и время от времени посматривают туда, где сидят ребята в темной форме.

А колонисты от чрезмерного старания вести себя безукоризненно и от смущения, которое их охватило, .когда они оказались в центре внимания, чувствуют себя неловко и напряженно смотрят перед собой на зеленое поле.

Начинается игра. Колонисты-игроки вначале тоже чувствуют себя скованно. Шумливый народ на трибунах и неизвестный противник, которому, естественно, достается львиная доля подбадривающих голосов, сильно влияют на точность распасовки и уверенность ударов. Хорошо еще, что городские ребята находятся почти в таком же состоянии, поскольку против них играет опять-таки не нормальная команда, а бандитская. Пойди-ка начни у него отыгрывать мяч, пожалуй, еще по башке схватишь!

По этой причине мяч в первые минуты катается но полю без большого игрового смысла, часто уходит за боковую линию, и общее впечатление от матча бледное.

Однако мало-помалу ребята начинают разыгрываться, этому способствуют и более организованные хоровые выкрики болельщиков-колонистов. Погромче стали орать и болельщики-горожане, но в их кличах еще не хватает единства, и потому им пока не удается заглушить голоса колонистов. Первый период заканчивается со счетом один - один.

Настоящая борьба начинается во второй половине игры. Стадион ревет. Острые ситуации возникают как у одних, так и у других ворот, но превосходство ребят из колонии становится все более очевидным. Вот счет уже стал два - один в пользу колонистов. И тут над полем вдруг раздается глухой бас: "Даешь третий гол!"

Люди в недоумении крутят головой по сторонам в поисках громкоговорителя, который вдруг включили по требованию колонии, .но ребята знают - это подал голос их Бас! Начальника никто не смеет ослушатьсяи третий гол забит.

Озолпиек уже не в силах усидеть на месте. Он то и дело встает, рука машинально лезет в карман за сигаретами, и, не отрывая взгляда от поля, он закуривает.

- Начальник! Начальник! - шепчет кто-то рядом.

Озолниек не обращает внимания и, лишь когда чувствует, что его легонько тянут за рукав, поворачивает голову.

- Полкило конфет, - напоминает Калейс.

- Что?!

- Полкило конфет! - и воспитанник показывает на дымящую сигарету.

- Хм! - Озолниек смотрит на сигарету, бросает под ноги и растаптывает.

Покуда команда переодевается после игры, он идет в буфет.

- Какие у вас есть шоколадные конфеты?

- Только "Каракум".

- Подешевле нет? - Он шарит в кармане и критически осматривает свой тощий кошелек. Вместе с медяками, пожалуй, должно хватить.

- Дешевле нет. Брать будете?

- Конечно, буду. Полкилограмма, пожалуйста! - А про себя думает: "Послезавтра получка, как-нибудь дотяну!"

Он подал Калейсу кулек. Калейс, угостив начальника, стал раздавать конфе!ы ребятам.

Озолниек недовольно ворчит:

- Все-таки ото было не очень честно. Ты -воспользовался слабостью противника в особо напряженный момент.

- Насчет исключений в протоколе ничего не сказано, - с ехидством парирует Калейс.

Красный от радости физрук выстраивает ребят в колонну по четыре.

- Группа, ша-го-ом арш! На стоянку автомашин!

Ребята маршируют хорошо. Они уже довольно давно тренируются к строевому смотру, и любой командир роты поглядит не без зависти на эту черную колонну.

- Запевай!

Горожане с удивлением смотрят вслед удаляющейся группе ребят. "Видал, какие они! И спортсмены хоть куда, и вести себя умеют. Ни драки, ни ругани.

Просто не верится".

* * *

Этот день для Висвариса Мейкулиса особый. Вечером на занятие кружка Марута Сайва обещала принести с керамической фабрики изготовленные ребятами кружки и фигурки. На этот раз Мейкулис тоже сдал свои изделия. Когда руководительница на прошлой неделе упаковывала в бумагу еще ломкие, неказистые на вид поделкп из глины, Мейкулис стоял рядом и следил за каждым движением ее рук. Руководительница, конечно, знает, что делает, но всякое может случиться. И Мейкулису кажется - именно его кружечку и поросенка Сайва берет с недостаточной осторожностью. Откуда ей знать, что правое ухо поросенка лепилось целых полчаса и все-таки под конец отпало. Тогда Мейкулис углубил ямку и приладил ухо еще раз, по, наверно, глина в ямке не была достаток но хорошо смочена. Да, да, конечно, он плохо смочил глину! И ухо может отвалиться. Много ли надо - чуть стукни, и все. А одноухий поросенок - брак. Руководительница не представляет себе, как велико значение уха, которое Мейкулис прилепил сам. Для нее все поросята одинаковые, а Мейкулис своего даже с закрытыми глазами видит. Давно, когда он был еще совсем маленьким, они жили на окраине города. Мать держала поросенка. Мейкулис хорошо его помнит и старался слепить из глины именно такую свинку.

- Поокруглей лепи! - сказала Сайва. - Он у тебя больно тощий.

Мейкулис ничего на это не сказал, только долго смотрел на комочек глины в своей руке. Тот их поросенок тоже был не круглым, а худым и длинным.

И Мейкулису хотелось вылепить именно такого. Когда девушка во второй раз остановилась позади него и посмотрела на работу, Мейкулис собрался с духом и сказал:

- Мой поросенок круглым не будет.

Потом сам даже перепугался. Как он осмелился перечить руководительнице? Она художница и знает лучше, как должен выглядеть поросенок. А того поросенка, что хрюкал в будке на окраине Болдераи, Сайва не видела. Может, он и не был таким, как другие, но Мейкулису хочется воссоздать именно такого поросенка.

- Он мало ест, - поясняет Мейкулис для смягчения .своего протеста. Подходит и учительница Калме, перешептывается о чем-то с девушкой и, наверно, говорит ей, что у свиней тоже бывают худые дети. Во всяком случае, Сайва больше не спорит с Мейкулисом и позволяет ему слепить поросенка-малоежку.

И у кружечки ручка тоже может запросто отломиться. Руководительница к тому же слегка обжимает руками обертку, и сердце у Мейкулиса ёкает от страха. Он, конечно, молчит, он только смотрит. И когда руководительница с корзиной в руках пересекает двор по направлению к проходной, Мейкулис следит за каждым ее шагом. В корзине как-никак лежат его поросенок и кружечка. Вдруг руководительница споткнется и упадет?

Всю последующую неделю Мейкулис ни о чем не думает. Только о своих кружке и-поросенке. Руководительница уже рассказывала им, как изделия из глины покрывают глазурью, как происходит обжиг, сколько раз их приходится переставлять и переносить, и всегда им грозит опасность - бывает, в электропечи потрескаются, а то и просто уронят на пол. Еще хорошо, что Мейкулис этого не видит, а то от беспокойства лишился бы и сна, и аппетита. Теперь надо только ждать и надеяться, что все сойдет благополучно.

Мейкулис стоит, прижавшись к подоконнику, и смотрит на дверь проходной. Всякий раз, когда она открывается, он надеется увидеть пестрое, в цветочках, платье Сайвы, но входят то старшина, то контролер, то еще кто-нибудь из сотрудников.

И наконец, она!

Сайва опять пришла вместе с Калме. Они о чем-то разговаривают и смеются, руководительница несет обернутую бумагой корзину. Мейкулис зажмуривается и отходит от окна. Его поросенок и кружка наверняка раскоканы. Иначе и быть не может. Лучше заранее примириться с этой мыслью, тогда не так страшно.

Вот руководительница вошла в дверь школы, Калме отпирает дверь комнаты керамического кружка. Вместе с другими ребятами Мейкулис стоит у стола с понуро опущенной головой... "Хоть бы мой поросенок уцелел!" - шепчут его губы.

- Один поросенок разбился, - словно в ответ на его опасения говорит Сайва. - Лопнул в печи. Придется кому-то делать заново, но это ничего. Главное - тренировка. Второй получится еще лучше, - заканчивает она совсем весело.

Мейкулис сжимает край стола. Так он и думал.

Конечно, лопнул его поросенок, больше ничей. Вокруг шелестит бумага, Мейкулиса толкают, но он ни на кого не смотрит.

- Ну, разве не хорош? - слышится голос руководительницы. - А вот этот еще красивей.

Слышно, как с легким стуком одну за другой ставят фигурки.

- Ух и здорово, а!

- Глянь, а у моего какое, пузо! - теснятся ребята у корзины.

И тогда Мейкулису делается невмоготу. Он моляще поднимает глаза на руководительницу, видит, как "в руки достают очередной сверток, разворачивают бумагу.

- Это мой!

Возглас получается неожиданно громкий. Все даже оглядываются, потому что обычно Мейкулис - даже когда его спрашивают - губами шевелит еле слышно.

А парень даже не сознает, сколь необычно себя ведет.

Он чуть не бегом бежит с протянутыми руками за своим поросенком. Он не слышит шуток по поводу его поросенка, который якобы больше похож на чумную кошку или собаку, чем на свинью. Зажав фигурку в руке, Мейкулис первым делом глядит, на месте ли ухо?

Целы оба! И даже кружка не разбита.

Мейкулис садится, ставит на стол свои теплые, мерцающие коричневой глазурью произведения и ладонями, как забором, отгораживает их с двух сторон. А то еще кто-нибудь толкнет невзначай и уронит.

Входит Киршкалн. Вид у ребят довольный, но на одном лице восторг просто неописуемый. Мейкулис не говорит ничего. Он поднимает голову, смотрит на воспитателя и затем медленно опускает взгляд, как бы подсказывая, на что следует обратить внимание. И ладони тоже чуточку раздвигаются...

- А ты, Мейкулис, молодец. Это что у тебя за зверь?

- Поросенок, - степенно отвечает Мейкулис. - А это кружка.

- А ведь и в самом деле! - Воспитатель наклоняется поближе. - Издали не разобрать.

- И оба уха есть.

- В родительский день сможешь подарить своей матери.

- Я тоже думал. И еще ложку сделаю.

* * *

Озолниек ждет не дождется конца заседания бюро райкома партии. Сегодня надо отпускать домой досрочников, а тут ему вдруг предлагают задержаться.

Он глядит на часы и в уме прикидывает, успеют ли ребята после церемонии на дневной поезд. О чем таком особенном намерен говорить с ним секретарь?

.. Когда у длинного стола в просторном, устланном ковровыми дорожками кабинете они остаются вдвоем, секретарь садится, закуривает и придвигает поближе к Озолниеку пепельницу и сигареты.

- Благодарю, я теперь стараюсь воздерживаться, - Озолниек откидывается на спинку стула, чтобы приятный дымок не слишком щекотал ноздри.

- Так как же это, товарищ Озолниек, вы смогли так нехорошо, вернее, так необдуманно поступить, а?

.Что там у вас было с этим футболом?