Последний барьер

- Вы имеете в виду игру колонистов с юношеской сборной города?

- Ее самую.

- А что тут нехорошего или необдуманного?

- Вы сами этого не понимаете?

- Как-то не удается.

- Поступили сигналы, и я думаю - правильные сигналы. Я не совсем в курсе порядков в колонии, потому в первую очередь хотел бы спросить: разрешается ли выводить ваших воспитанников за пределы места заключения и если разрешается, то в каких случаях?

- Разрешается. Для выполнения хозяйственных заданий. Вообще это решает начальник колонии, принимая во внимание интересы воспитанников или другие соображения.

- Так. Насколько я понимаю, игра в футбол не хозяйственное задание. Каковы же были ваши соображения в данном случае?

- Соображения воспитательного характера. Короче говоря, хотел проверить своих ребят и дать им возможность проверить самих себя. Далее: игра, как вам, очевидно, уже известно, закончилась победой воспитанников. Это значительно поднимает роль спорта в колонии и вселяет в ребят сознание, что и они кое-чего могут достичь. Затем это помогло физруку вернее оценить результаты своей работы, способствовало взаимопониманию и доверию между воспитанниками и воспитателями. Это - главное. Разве поступили жалобы на поведение колонистов?

- Нет, жалоб нету. Напротив, они произвели исключительно хорошее впечатление. И в данный момент в этом нет ничего хорошего.

- Как это понимать? - хмурит брови Озолниек.

Секретарь, человек невысокого роста, со склонностью к полноте, с румяным здоровым лицом и пытливым взглядом, тоже слегка хмурится.

- Вы довольно недогадливы, товарищ Озолниек.

Представьте себе картину: приходят здоровые, рослые парни в форме с какими-то невиданными знаками разлиния, по-военному маршируют, обыгрывают сборную юношескую команду города, и потом выясняется, что это преступники, заключенные. Это же реклама! Получается, они, можно сказать, достойнее честных людей. Быть может, на ваших воспитанников это мероприятие повлияло положительно с точки зрения воспитания, зато на молодежь города - совсем наоборот.

Известно вам, что теперь говорят в городе? "Вот в колонии ребята - это да!" - вот что говорят люди.

- Вы меня уж извините, но у вас довольно странный и неверный взгляд на эти вещи. - Озолниек слегка усмехается. - По-моему, за это исключительно хорошее впечатление я скорей всего заслуживаю похвалы, а серьезные упреки могут быть сделаны в адрес городских молодежных организаций и спортивного руководства, которые не могут дотянуть своих ребят хотя бы до посредственного уровня колонистов. Скажу прямо: я невысокого мнения о молодежи, которую за два часа может выбить из колеи небольшая группа колонистов.

К щекам секретаря заметно приливает румянец.

Он не привык выслушивать подобные аргументы, но, зная Озолниека, удивляться, конечно, нечему.

- Заключенным место за оградой. Это вам должно быть известно лучше, чем мне. Они там находятся по приговору суда, и нет никакой необходимости водить их повсюду. Я полагаю, мою точку зрения разделят в любой вышестоящей инстанции, а также и в министерстве внутренних дел.

- Возможно, - соглашается Озолниек. - Но это уже совсем другая тема. Поддержка той или иной точки зрения вовсе еще не означает ее непогрешимости.

С этим приходится встречаться не так уж редко. По поводу того, какими должны быть меры воспитания в колониях для несовершеннолетних, еще не раз придется поломать копья. В этой области нам не так легко удастся найти что-нибудь удачное и правильное на все времена.

- Стало быть, вы считаете, что поступили правильно?

- Считаю. И, кроме того, полагаю, что это самое отрицательное влияние вы просто придумали. Я еще нe получил ни одного заявления с просьбой поместить кого-либо из городских ребят в колонию. - Озолниек смеется. - Вы говорите, заключенным положено находиться за оградой. Верно, конечно. По ту сторону - человеки, по другую- нелюди. К сожалению, в жизни не так. Сегодня, не позже как через час, я четверых освобождаю досрочно, и они выйдут в мир честных людей. И нет у них ни ножа в зубах, ни пистолета в кармане. Я не говорю, что они ангелы, но еслична то пошло - ангелов нет нигде.

- И вы, может, станете уверять, что там у вас все такие хорошие?

- Нет, конечно. Но на игру ходили самые лучшие.

Это было для них своего рода поощрение, а для остальных - стимул стараться. Поймите же, они всего-навсего подростки, многие из них по образу мышления почти дети. Здесь нельзя придерживаться порядка, принятого в колонии для взрослых. Я не утверждаю, что эти ребята менее опасны, но мотивы и некоторые стороны преступления зачастую отличаются. И методы воспитания тоже должны отличаться.

- Пусть все это так. Но еще и эта песня. Вы помните, о чем пели ваши?

- Насколько помню, "Гимн демократической молодежи". Чем плохо?

- Но слова-то там какие?! - воздевает к потолку руки секретарь.

- Слова очень хорошие и вполне подходят.

- Весьма! "Каждый, кто молод, встань с нами вместе..."!

Секретарь продекламировал и смолк. Озолниек разражается хохотом. Стекла в кабинете секретаря заметно вибрируют, и плафоны на люстре слегка перезвякнули.

- Грандиозно! - гудит он. - Нет, такого я себе действительно не представлял. Ну и ну! - Он еще долго не может успокоиться, по потом овладевает собой и дает слово: - Хорошо, впредь мы эти строчки петь не будем.

- И также не будете устраивать никаких шествий колонистов.

- Это пообещать уже трудней, - Озолняек продолжает улыбаться. Поверьте, вы зря волнуетесь. Лучше почаще шугайте подростков вон из пивных и ил ресторанов. Понаблюдайте, чем они занимаются в общежитиях и по вечерам в парке у вокзала! Колонисты никого не испортят. Выстройте для городских ребят приличный клуб с помещениями для занятий.

- Над этим тоже подумают, товарищ Озолниек, но то, что я вам сказал, все же учтите. Молодежь должна испытывать страх перед вашим учреждением, оно для отбытия наказания.

- Да, да, конечно. Это та самая горечь, которую я вынужден ежедневно проглатывать. Меня возмущает, что в моих воспитанниках, во всех до одного, окружающие должны видеть лишь распоследних негодяев. Это мои ребята, и я знаю, что среди них много хороших и достойных людей, которые по-настоящему стали на правильный путь. - Озолниек смотрит на часы. - Разрешите мне идти?

- Да, но только серьезно подумайте над нашим разговором!

* * *

Большими прыжками Озолниек догоняет уже тронувшийся автобус, втискивается в дверь и пригибает голову, чтобы не упираться ею в потолок.

По мере приближения к колонии Озолниек все меньше думает о солидно обставленном кабинете секретаря райкома, о происшедшем в нем разговоре. Озолниек привык к тому, что его не понимают, что против него плетут интриги. Слава богу, у него не остается времени, чтобы вникать в подобные вещи - надо заниматься делом. И когда мыслями завладевает колония с ее проблемами, остальное сразу становится мелким и незначительным.

Выйдя из автобуса, Озолниек останавливается за ним и закуривает. Что поделать - сразу не бросишь, надо хоть помаленьку снизить дневную норму. Позади медленно вылезают тетки с порожними ягодными корзинами.

- Ентого там еще боятся, - ненароком слышит их разговор Озолниек. Говорят, он по плацу ходит с плеткой и лупит, кому по глазам, кому по башке.

- Не, так не должно. Хулюганов нынче закон бережет. Честного человека еще можно прибить, но ежели ентих стукнуть, сам в каталажку сядешь. Мне уборщица из суда сказывала.

- Я ентих законов не понимаю, только ты послушай, как енти бандиты орут в воскресенье за загородкой. Думаешь, так, по своей воле? Это их колотят. Что надо, то надо. Без битья из таких людей не сделаешь.

Подай-ка мою корзину! А на вид офицер этот приятный из себя. Плетку-то с собой из дому берет или...

Тетки обходят автобус и, заметив, что Озолниек стоит еще тут, сразу замолкают.

- Из дому, из дому, - серьезным тоном продолжает Озолниек и хлопает ладонью по карману кителя. - Только за ворота пройду, сразу и начинаю охаживать.

В проходной начальника уже ожидает Киршкалн.

- Все в порядке. Паспорта у меня, оркестр построен, дело только за тобой.

- Хорошо, приступаем. Я останусь тут.

Озолниек берет новые паспорта освобожденных и мысленно возвращается к только что подслушанному разговору. "Ходит по плацу с плеткой в руках". Нет, надо будет рассказать своим. Хотя за иронией кроется горькая горечь. Про колонию в народе ходят самые невероятные слухи.

Грянул оркестр. Буханье барабана гулко отлетает от забора и зданий. Озолниек выходит и останавливается напротив больших ворот, которые открываются только для автомобилей.

Первыми из-за угла школы показываются знаменосцы, за ними шагает, поблескивая медью новеньких; труб, оркестр. Сыгрались ребята еще неважно, но несколько маршей уже разучили. Вместе с Калейсом и еще двумя воспитанниками уходит и председатель Большого совета. Сегодня он командует строем колонистов в последний раз. Знаменосцы и оркестранты отходят в сторону и останавливаются невдалеке от начальника, а черные шеренги по команде "смирно" застывают на противоположной стороне дорожки.

Возле проходной сгрудились воспитатели, контролеры, работники хозчасти и бухгалтерии. Проводы - красивое событие, которое хочется видеть всем, кто только может в этот момент оторваться от работы. Музыка смолкает, и в торжественной тишине раздается низкий голос Озолниека:

- Досрочно освобождаемым выйти из строя!

Дробно отстучали по асфальту шаги четверых ребят. Они остановились между начальником и алым, обшитым золотой бахромой знаменем. Озолниек делает несколько шагов вперед...

- Снова настал приятный момент, когда мы можем досрочно освободить четырех воспитанников, присудить им самую высокую награду - доверие и свободу.

Своим трудом и поведением они доказали, что достойны этой награды. Мы, работники колонии, надеемся, что, возвратившись в полную борьбы и трудностей жизнь, ребята всегда будут вспоминать этот миг и данное перед нами, перед своими товарищами, перед знаменем колонии торжественное обещание - впредь жить и работать так, чтобы не обмануть наше доверие к ним.

Под общее рукоплескание начальник возвращается на свое место. После него выступает Киршкалн и в конце коротенькой речи напоминает:

- Если когда-нибудь вам придется туго, если в бессилии опустятся руки перед трудностями и превратностями жизни и не у кого будет спросить совета, не забывайте, что ваши воспитатели здесь и всегда готовы вам помочь.

От имени воспитанников с пожеланием успеха освобожденным выступает новый председатель Большого совета, затем его предшественник благодарит за оказанное доверие и дает слово трудиться и вести себя как полагается порядочному человеку.

Снова вперед выходит Озолниек и, вызывая бывших воспитанников по фамилии, вручает каждому из них паспорт и крепко пожимает руку. Оркестр играет марш. Из строя выходят друзья отбывающих, ребята на прощание обнимаются. За двумя воспитанниками приехали матери, они стоят, прижавшись к стенке проходной, и промокают платочками слезы.

Контролер сержант Омулис, работающий в колонии со дня ее основания, неторопливо идет к воротам и отпирает большой замок. Скрипнули петли, путь к свободе открыт.

Четверо ребят вместе с матерями и воспитателями выходят за эти ворота, оглядываются назад, приветственно машут остающимся, а оркестр все играет. Даже кое-кто из работниц нет-нет да смахнет слезинку.

Застывшие в черном строю воспитанники смотрят, как освобожденные уходят все дальше по дороге к остановке автобуса.

Озолниек наблюдает за лицами ребят. Они напряжены, на них написан безмолвный и тоскливый вопрос: почему не я? Они вот уходят, а я остаюсь. Ворота настежь, а я не смею через них пройти. Чем я хуже? Почему я не мог учиться и работать чуточку получше, зачем поцапался с контролером, для чего лежал под кроватью, когда остальные пошли на работу, почему мое изображение красуется в сатирической газете?

И еще на лицах есть выражение злобы и горечи - видал бы я их всех в гробу, этих хороших, этих чистеньких! Не желаю быть таким, назло не хочу, хоть и очень здорово было бы сейчас оказаться по ту сторону ворот, до чертиков здорово, так заманчиво, что аж глаза щиплет. Кроме того, на лицах видна апатия и неверие: сидеть мне тут вечно, такая уж моя доля...

Ушедшие отдаляются, остающиеся ждут. Быть может, кто из счастливчиков обернется, помашет рукой еще разок на прощанье? Они готовы махать в ответ, но старший надзиратель уже плетется к воротам, обе тяжелые створки пошли навстречу друг дружке, щелка, через которую видна свобода, смыкается все уже и уже. Блямм! Впереди лишь серая высокая стена, опутанная поверху колючей проволокой. И весь строй как бы съеживается, головы поникают, и на команду он отвечает неохотным, вялым поворотом. Глаза еще постреливают в сторону ворот. А что, если и я...

Звуки оркестра круто обрываются.

XV

Вновь избранный председатель совета отделения Иевинь сидит на бывшей Калейсовой, ныне своей, койке и прилаживает звездочку к ромбу. На одно место ближе к окну передвинулся и Зумент.

- Ну как. начальничек, на новой должности? - спрашивает Зумент. Чего-то вид кислый. Большой барин маленькому дал вафлю, да не по вкусу пришлась.

Несколько человек заржали. Иевинь вскакивает с койки, багровеет и, скинув куртку, кричит:

- Заткнись!

Ростом он под стать Калейсу, но плечи поуже.

О выдержке уж и говорить не приходится.

- Вот это глотка! - накручивает Жук пружину. - Пока старый был на месте, мы и не знали, какой талант рядом пропадает. Давай, давай, поори!

- Не замолчишь, я тебе сделаю зубы пореже!

Иевинь, перегнувшись, проскальзывает между кроватей и выскакивает на середину комнаты.

- Ой, паря, напугал, брюхо аж разболелось, - Зумент со стоном хватается за живот.

На этот раз смеются многие, и Иевинь, злобно прищуриваясь, движется к Зументу.

- Видали, ребя, он драться лезет! Забыл, что драться нельзя?! Ссучишься - благодарность получишь, а за рукоприкладство - трюм! [Дисциплинарный изолятор] Имей в виду, прокурор - мой друг. Валяй, вдарь бедному сироте Жуку, чтобы все видели, как командир расправляется с рядовым воспитанником!

- Если сейчас не заткнешься... - пискливо от напряжения выкрикивает опять Иевинь и оглядывается назад. Его ближайших дружков в комнате нет, а на лицах остальных можно прочитать лишь любопытство:

посмотрим, чем кончится эта заварушка. Они - статисты, и к тому же часть из них симпатизирует Зументу.

Иевинь вспоминает заседание Большого совета в кабинете у начальника. "Не бойся, все будет хорошо, мы тебе поможем". Нет, он действительно не метил в командиры, не нуждался ни в почете, ни в месте у окна, ни в звезде на ромбе. За спиной у Калейса было хорошо, а теперь он вылез и стоит на самом юру, ветер со всех сторон пробирает до костей. Безотчетное убеждение в том, что поступать надо именно так, что этого требует его еще непривычное положение, заставляет подниматься и кричать, заставляет, набычившись, идти на Зумента, который ничуть не сдрейфил и издевательски лыбится ему прямо в глаза. А он, Иевинь, напротпв, волнуется все сильней, потому что нельзя же без конца повторять: "Если сейчас же не заткнешься..."

Пора сказать что-то еще, от слов переходить к действиям, но что делать, как начать, он не в состоянии придумать. И за спиной нет никого, кто бы в этот миг но первому зову бросился на помощь.

Зумент тоже один, но он под защитой привычной позы и привычной манеры речи, а Иевинь чувствует себя не в своей тарелке, и язык у него во рту словно чужой. Он сделал первый ход, еще не усвоив правила игры, и теперь топчется на месте, поскольку отступить тоже нельзя. Зумент говорит правду: затевать драку - последняя глупость, но Иевинь не видит лучшего выхода из положения. Врезать, двинуть в эту наглую, подлую рожу!

Привитая в темных переулках и подворотнях философия кулака, здесь несколько приглушенная, но еще хорошо сохранившаяся, властно подает голос.

- А чего мне затыкаться? - хмурит брови Зумент. - Чего я делаю недозволенного? Теперь тут что, уже и поговорить будет нельзя? Ну, ребя, теперь устроят здесь строгий режим, новый господин хочет старого переплюнуть.

И Иевинь посылает кулак вперед.

Лицо Зумента вмиг преображается, став отвратительно злым и жестоким. Теперь на нем и следа не осталось от насмешки. Он все время был начеку и ожидал этого удара. Кулак Иевиня промазал, Зумент увернулся и сам ринулся в атаку. Схватка началась.

И не Иевинь, а Зумент, задыхаясь, выкрикивает команду:

- Ребя, бей гада!

Человека три, привыкшие подчиняться подобным приказам, ощутившие в руках зуд, отрываются от своих коек. Их останавливает окрик Иевиня:

- Ни с места!

Те нехотя пятятся, злобно урча и дрожа, как охотничьи псы на привязи, почуявшие запах крови. Один е самого начала подскочил уже к двери. Поглядывая в щелку, не идет ли контролер или воспитатель, он жадно следит за борьбой посередине комнаты.

Ботинки, проскальзывая, дерут стружки с половиц, рты жадно хватают воздух, а кулаки ищут живот, лиЦо, пах противника, глухо и мягко бухают удары.

Силы оказались довольно равными. То Зумент приложится о спинку кровати, то Иевинь с трудом устоит на ногах. Победа зависит от выдержки или удачного удара, нанести который обоим в равной мере мешает злость.

Схватку останавливает предупреждающий окрик стоящего "на атасе". Оба драчуна мгновенно отскакивают к своим койкам, так же поспешно рассеивается и кучка зрителей. Когда контролер открывает дверь, его взору предстает обычная и мирная спальня. Один читает книжку, другой взбивает подушку, кто-то роется у себя в тумбочке, а Иевинь и Зумент, пряча разгоряченные лица, сидят к контролеру спиной. Только он уходит, как раздается сигнал строиться на работу.

Зумент встает и произносит сиплым от злобы голосом так, чтобы все слышали:

- Все одно тебе хана, зуб даю!

Затем сплевывает кровь в сторону Иевиня и проводит себе ребром ладони по горлу. Ребята молчат.

Воздух пронизан гнетущей напряженностью. Она распространяется на всех. Ребята косятся друг на друга, их лица суровы. Раз уж "зуб даю" - тогда всерьез.

Это означает, что на карту поставлено все. Такой фразой по пустякам не бросаются.

Иевинь тоже встал, презрительно скривил рот, но Зумент уже выходит из отделения. Ссадины на косточках пальцев болью напоминают о драке, которая только началась, напоминают, что радоваться еще рано и самое опасное впереди. Ему не страшен Зумент в открытой стычке, но ожидать удара исподтишка, даже не догадываясь, когда, где и каким образом он будет произведен, - это совсем другое дело. Иевинь отлично понимает, что по этой части ему до Зумента далеко.

И в закалке, и в опыте, и в жестокости. Иевинь не знаком с приемами, к каким, вполне возможно, прибегнут Зумент и его дружки. Жук стал особенно невыносим после отсидки в изоляторе. Он теперь играет с открытыми картами. Больше не прячет снедающую его злость. И надо же, чтобы в такое время принять обязанности командира отделения!

Эта мысль, туманная и неприятная, не дает покоя Иевиню. Искать помощи у воспитателя или начальника он не смеет не только потому, что первым затеял драку, но и потому, что сам причисляет "стукачей" к самой презренной людской породе. Да и чем воспитатели могут помочь? Охранника к нему ведь не приставят. Собрать друзей и сообща избить Зумента? Но тогда надо убить его совсем, а кому охота из-за такого паразита огрести десятку? В конце концов, во всем виновата председательская должность и то, что на этой должности он - новичок. Хотя его выдвинул воспитатель и уговорил Калейс, заверив, что из всех ребят в отделении он, мол, самый подходящий, это еще мало что значит. Авторитет и положение надо укреплять самому в затяжной борьбе с такими, как Зумент, и с теми, кто сам себя считает достаточно хорошим и разумным, чтобы еще слушаться нового командира. Калейс этот авторитет завоевал. Как-то получится у него, у Иевиня?

Судя по началу - неважно.

* * *

В школьном зале вспыхивает свет - субботний киносеанс документальных фильмов окончен. Ребята поднимаются, с глухим стуком отпихивают длинные скамьи, идут к выходу. Многие трут заспанные глаза и никак не проснутся, вразвалку ковыляя и цепляясь за концы скамеек. В коридоре черный поток устремляется к дверям, в коридоре и на лестнице толкучка.

Во время показа документальных картин по меньшей мере половина воспитанников спит. Стоит только погаснуть электричеству и заиграть музыке, как головы клонятся на грудь и сразу слышится добродушное посапывание.

Причины этого печального явления ясны: с одной стороны, сказывается ограниченность интересов и слабое развитие ребят, а с другой - хочешь не хочешь, но следует признать, что картины сделаны скучно и без выдумки.

Мимо Киршкална идут Мейкулис и Трудынь.

- Понравилось? - останавливает ребят воспитатель.

Мейкулис стыдливо опускает глаза. На щеке у него глубокие красные рубцы от швов куртки, вдавившихся во время сна. Трудынь, бросив на Мейкулиса высокомерный взгляд, незамедлительно излагает свои соображения:

- Я тоже боролся со сном. Это же не кино - настоящий сонный порошок.

Киршкалн хмурится, качает головой.

- Да нет, правда, - подкрепляет доводами свою оценку Трудынь. - Сажают хлопок, роют какие-то канавки, потом ездят на тракторах и убирают. На кой оно мне? Пускай сажают, но глядеть на это - от скуки сдохнешь. Или, опять же, добыча угля. Рожи у всех черные, ваюнетки там разные гудят, и угольные комбайны знай выдают на-гора свои тонны, и ни одного приличного человека, все пыль да пыль.

- Зато ты всю зиму греешься у радиатора, который горяч оттого, что в котельной сжигают уголь.

- Да ла-а-дно, - тянет Трудынь с неподдельной тоской в голосе. - Мне же все это понятно, но смотреть-то на этот уголь какой интерес? Раз надо, значит, добывают, черная работа - вот и все. Почему я должен лупить глаза на это и удивляться? Вот про тайгу было ничего, понравилось мне, где якут белок стрелял.

Хлоп! - как даст, так она - брык! Неплохо бы научиться вот так, но сколько этого показали?

- А какие картины тебе нравятся?

- Хочется увидеть что-нибудь необычное, например, про войну, когда все в дыму - бой в Крыму, грохот кругом стоит. Еще про балы всякие красивые, где танцуют. Про шпионов люблю кино и еще когда красивая девчонка крутится и сеансик какой-нибудь выдает. Только такие не показывают, боятся нам кровь разгорячить.

Останавливаются и Зумент со Стругой. Минутку прислушавшись, Зумент неожиданно выпаливает:

- А мпе понравилось. Это было кино про трудовых людей. А кто всех главней? Рабочий человек! - Произнеся с чувством сии неопровержимые истины, Зумент поднимает вверх палец. - У нас кто не работает, тот не ест! А ты лезешь со своими шпионами и сеансами!

Киршкалн зло смотрит на Зумента, но ничего не успевает сказать, потому что со стороны наружной двори раздается пронзительный вопль. Все бегут туда, толкаются, уже на дворе кто-то тревожно спрашивает:

- Что с тобой?

Киршкалн пускает в ход локти, воспитанники расступаются, и он на лестнице видит Иевипя, окруженного воспитанниками. Кто-то наклонился к спине юноши, спрашивает:

- Где?

Иевинь ощупывает рукой нижнюю часть спины.

- Здесь.

- Что случилось? - спрашивает Киршкалн.

- Пырнули...

Киршкалн выпрямляется:

- Не расходиться! Все назад, в школу!

Кто-то пробует улизнуть за чужими спинами. Кому-то это, может, и удается - во дворе уже темнеет.

Но вот площадка перед дверью опустела, и там, рядом с приступком, на земле лежит самодельный нож. Кирш-"

калн поднимает его.

- Я пойду в санчасть, а вы их там пока придер-"

жите! - кричит Киршкалн кому-то из воспитателей и кивает на дверь школы. - Я сейчас вернусь.

Он наклоняется к Иевиню:

- Дойдешь?

- Дойду, наверно.

Первые шаги Иевинь делает довольно несмело, но потом ничего, расходится.

- Тебе не дурно?

- Нет.

Когда Иевинь скидывает в санчасти одежду, первое впечатление довольно жуткое. Нога в крови, и когда мальчик, тронув рану, видит, что ладонь вся краевая, его широко раскрытые глаза вдруг закрываются, лицо желтеет и он едва не падает.

- Руки прочь от рапы! - гаркает на него фельд-"

шер и велит сестричке дать Иевиню понюхать наша-"

тырного спирту.

Пострадавшего укладывают на топчан. Когда кровь смыли, то оказалось, ничего особенно страшного нет, нож поранил только мягкие ткани.

- Пострадал глютэус максимус, проще говоря-задвица, - деловито констатирует фельдшер.

Киршкалн звонит на коммутатор в проходную и приказывает немедленно дозвониться начальнику домой, затем наклоняется к Иевиню.

- Ничего, заживет! Сидеть только некоторое время не сможешь, зад отдохнет, - шутит он и после этого спрашивает вполголоса уже серьезно: Кто порезал?

- Не знаю.

- Брось врать!

- Правда, сейчас не знаю.

Киршкалн смотрит долгим пристальным взглядом на бледное лицо парня, в его еще испуганные глаза, придвигает поближе белую табуретку, садится и решает, что на этот раз, очевидно, можно верить.

- Рассказывай подробно все, что запомнил!

- Чего там рассказывать. В дверях затор получился, а сзади поднаперли. Я обернулся и сказал, чтобы не толкались, и сразу после этого почувствовал:

воткнули и по ноге потекло теплое в башмак.

- Кто стоял впереди тебя, с тобой, сзади?

Иевинь называет несколько фамилий, но все они как будто бы вне подозрений.

- Я специально не смотрел, да и темно там было, - добавляет он.

- А когда почувствовал, ты стоял еще обернувшись назад?

Иевинь старается припомнить.

- Нет, ткнули сразу, как только повернулся к дверям.

- Значит, сзади?

- Наверно.

- И ты даже не представляешь, кто бы это мог быть?

Иевинь молчит. Он не смотрит на воспитателя, но болезненно морщится, потому что сестра бинтует рану и требует подтянуть колено и немного приподняться.

- Представить мало ли что можно.

- И к тому же иногда очень правильно, - добавляет Киршкалн.

Иевинь смотрит на сестричку, и Киршкалн наклоняется к нему ближе.

- Зумент, - шепчет паренек.

- Может, еще кто?

Киршкалн припоминает, что, перед тем как раздался крик, Зумент стоял рядом с ним. Несокрушимое алиби. Но чего ради Зумент остановился около него и выдал свою ханжескую сентенцию? А не для того ли, чтобы заполучить это самое алиби? Возможно, что и Струга оказался совсем не случайно рядом. Таким образом, оба атамана вышли сухими из воды. Не то что кто из ребят, но сам воспитатель мог засвидетельствовать их полную невиновность,

- Тогда кто-нибудь из его друзей.

- Кто именно?

- Кто его знает? Что у него - сушек мало?

- А почему ты думаешь, что к этому причастен Зумент?

Иевинь с минуту колебался, но раненую мышцу опять пронзает боль. А раз так, то дальше замалчивать эту историю нельзя. Кто знает - в следующий раз, может, прирежут насмерть?

- Мы вчера подрались. И Жук сказал: "Зуб даю".

- Ясно, - говорит Киршкалн. - А теперь лежи и не ломай над этим голову.

Оставив Иевиня в санчасти, он возвращается в школу.

* * *

Внешне Озолниек выглядит очень спокойным, впрочем, так всегда, если он взволнован по-настоящему. По поводу разных мелких повседневных нарушений и служебных неурядиц он иной раз и поднимет голос, отпустит колкое замечание, но, если неприятности крупные, он холоден и безмолвно грозен. Такой он и входит в учительскую, где воспитатели допрашивают задержанных ребят.

- Добрый вечер, - здоровается он сухо, затем отзывает в сторону Киршкална.

Слушая доклад воспитателя, начальник ни разу не перебивает, только покусывает губу и разглядывает найденный у порога нож.

- Виновный нам еще не известен, но сработано, надо полагать, по указке Зумента. Это может быть Ерум... Пока что удалось выяснить, что в толкучке у двери был и он. Удар направлен был снизу вверх, рука с ножом, значит, была опущена. Если бы в последний момент Иевинь не обернулся, лезвие вспороло бы низ живота. К счастью, Иевиню сейчас серьезная опасность не угрожает, полежит немного и поправится, - заканчивает Киршкалн.

- Лампочка на лестнице перегорела уже несколько дней назад. Мелочь, не так ли? - смотрит на воспитателя Озолниек. - Но в нашем деле, как видишь, мелочей нет. И почему в дверях возникла толкотня?

Почему после кино воспитанников не построили по отделениям, а разрешили выходить из помещения толпой? Тоже, разумеется, мелочь.

Киршкалн молчит. Что тут скажешь? Конечно, сам прошляпил.

- Из штангенциркуля сработан! - подержав в руках нож, заключает начальник.

- Да.

- Как настроение в отделении? В твоем, в частности?

- Пока не знаю. Мы тут сразу допросом занялись.

Но там есть дежурный воспитатель и контролеры.

- А отделение без командира. И там Зумент... - Озолниек смотрит на Киршкална. - Ладно, продолжай! Я зайду к твоим, погляжу.

Весть о прибытии Баса достигла общежития раньше, чем он пришел туда сам. Ребята стоят кучками, о чем-то перешептываются, и Озолниек сразу улавливает какую-то перемену в колонии, - уже нет того привычного ровного ритма, который был днем. Нападение на Иевиня наэлектризовало атмосферу. И не только оно. В колонии нет больше председателя Большого совета, нет авторитетного и уравновешенного Калейса.

Разумеется, на место освобожденных избрали новых, но те еще не успели освоиться в новой роли. Смена председателя совета в колонии то же самое, что смена президента в республике. Ей всегда сопутствует некоторый разброд, перегруппировки и проверка соотношения сил.

"Отрицательные" поднимают головы - может, удастся получить какие-нибудь преимущества? "Положительные" переживают состояние некоторой неуверенности, а "колеблющиеся" навостряют уши - к кому будет выгоднее примкнуть? Сразу заметно ослабг ление дисциплины. Все ждут каких-то событий, продолжения инцидента. Из отделения в отделение ползут всевозможные слухи и домыслы, и если в обычное время на них клюют лишь немногие, то теперь даже коекто из "светлых голов" охотно развешивает уши.

Озолниек идет по длинному коридору, и его наметанный глаз отмечает одну перемену за другой. Разумеется, все это не более как мелочи. Но Озолниек отлично знает им цену, во что они могут вылиться, если их оставить без внимания. Даже сами приветствия ребят говорят уже о многом. Сейчас здороваются все.

До того рубежа, когда "опасные" перестают здороватьcfc, еще далеко, но Озолниек помнит, как было в первые годы существования колонии. Помнит он и многое другое - свист ветра в выбитых окнах, под ногами хруст осколков перебитых лампочек и забаррикадированные двери спален общежития, из-за которых доносится рычание пещерных зверей. Теперь подобное не грозит, но что-то все же стронулось, а начальник ох как хорошо знает - крушить-то очень простог а вот восстанавливать сокрушенное нелегко.

"Опасные" и их прихвостни свое "добрый вечер"

произносят несколько натянуто, с затаенным в уголках рта злорадством и легкой насмешкой во взгляде.

На их лицах можно прочесть: "Вот так-то, начальничек, впереди еще не то будет!" В особенности это заметно у-прихвостней. Слуга черта всегда был большим мастаком на проделки, чем его хозяин. Приветствия "спокойных" и "положительных" выражают известную тревогу, неуверенность: "Что теперь делать? Почему это произошло и что последует дальше?" Они даже идут несколько шагов рядом с Озолниеком, а один, не утерпев, спрашивает:

- Скажите, пожалуйста, правда, что Иевинь умер?

Так вот откуда ветер дует! Озолниек хохочет. Этот вопрос вызывает у него отчасти также и искреннее веселье. Он отвечает на него так, что гудит весь коридор. Ответ адресован не только тем, кто спросил, но и распространителям слухов, и тем кто им верит.

- Какой-то дурень поигрался ножичком, поцарапал кожу, а ты уже готов Иевиня похоронить. Если хочешь, можешь хоть сейчас пойти его навестить.

Я позвоню в санчасть, чтобы тебя пропустили.

Реакция видна сразу: "опасные" настораживаются, нахохливаются, часть удали из их взглядов улетучивается, а "положительные" тут же расправляют плечи, вторя начальнику, посмеиваются, и от кучки немедленно отделяется бегун. Озолниек знает - из комнаты в комнату полетела весть: "Пустяки, Иевинь только поцарапан, Бас сейчас сам сказал".

Второе отступление от порядка, тоже бросающееся в глаза, - это слишком большое количество воспитанников с расстегнутыми воротничками. Правда, по вечерам перед сном и раньше попадались неряхи, но сейчас их подозрительно много. Озолниек, сделав замечание, останавливается и выжидает, покуда разгильдяй застегнет все пуговицы; тем временем ребята, не дожидаясь, пока он поравняется с ними, тянут руки к воротничкам и приводят себя в порядок.

Какой-то воспитанник, выбегая из отделения, раскрывает дверь пинком ноги, и она громко хлопает.

Озолниек задерживает мальца, велит ему вернуться, спокойно открыть и закрыть за собой дверь, затем приказывает пойти доложиться дежурному контролеру, попросить, тряпку я помыть дверь там, где испачкал ногой.

- И косяк, - добавляет начальник. - И с обеих сторон.

Входя в отделение Киршкална, Озолниек оглядывается. Группки ребят в коридоре перешептываются ужене так тревожно, стало спокойнее. Какой особой беды можно ждать, если Бас ходит по общежитию и велит застегнуть воротнички.

Не дождавшись начальника, Киршкалн отправляется на поиски сам. Открывает дверь своего отделения и видит: Озолниек сидит на чьей-то койке, а ребята обступили его и с интересом слушают.

- "Тсс, не галди, маму ее разбудишь!" - рассказывает он о чем-то. "Какую маму?" - спрашиваем мы.

"Дурила ты, Олину маму". - "Оли здесь нет, здесь место заключения", объясняем ему. "А кто же Олю посадил?" - удивляется он. "Никто Олю не сажал!" - "Чего же тогда городишь про заключение?!" - орет он и лезет дальше. Мы его схватили за ноги, а он брыкается и грозит позвать милицию, если его к Оле не пустят. "А разве был вокруг Олиного дома такой высокий забор?" - пробуем мы его урезонить. "Не было", - говорит. "Ну так зачем же лезешь?" - "А спьяну все кажется больше!" Вот и возьми его за рубль двадцать.

Киршкалн смотрит на широкую спину Озолниека и не мешает ему рассказать до конца. Он помнит эту историю, случившуюся в колонии несколько лет назад с одним пьяницей.

- Вот так, ребята! - хлопает ладонью по матрацу начальник. - Не говорите теперь, что все хотят выйти из колонии, есть и такие, что силой к-нам сюда лтжятся.

И ребятам смешно. Предательский удар ножом у дверей школы на какое-то время ими позабыт. Киршкалн бросает взгляд на Зумента. Тоже смеется? Нет, Зумент не смеется, он скалится.

Время уже час пополуночи, когда с допроса отпускают последнего воспитанника. Как и предполагалось, круг замыкается на Еруме, по кличке "Нос".

Надо немедленно поговорить с мастером группы, в которой работает Ерум, но мастер живет в городе, телефона у него нет, и автобусы уже не ходят. Озолниек берет в проходной ключ от гаража и садится в "козлика". Мастера он поднимает с постели среди ночи.

- У вас в последнее время не пропал случайно штангенциркуль?

- Да вот уже пару недель, как одного недосчитываюсь, - вспоминает мастер.

Озолниек показывает ему нож. Мастер рассматривает самоделку, пожимает плечами, наконец говорит:

- Наверно, он самый и будет.

- Как, по-твоему, эта штука могла быть изготовлена в помещении твоей группы?

Такую возможность мастер категорически отрицает и не допускает даже мысли о том, что это дело рук Ерума. Он работает на первых тисках, под самым носом у мастера.

- Впрочем, на прошлой неделе Ерум два дня работал в токарном, там у них был прорыв.

Озолниек едет к мастеру токарного цеха. Оказывается, Ерум работал как раз на шлифовальном станке, который стоит далеко от столика мастера.

- Чей токарный станок ближе всего к шлифовальному?

Мастер называет фамилии, и Озолниек едет назад в колонию, по пути прикидывая, с кем из перечисленных следует поговорить в первую очередь. Его выбор падает на длинного, мослатого Ревича. Паренек он довольно наивный и трусоватый, всегда норовит славировать между администрацией и воспитанниками. Его тихонько будят и, как есть - в трусах и майке, ведут в воспитательскую.

- Нож для Ерума сделал ты?

- Какой нож?

- Нож, которым Ерум пырнул Иевиня?

- Я ничего не знаю, - говорит Ревич, а сам дрожи т как овечий хвост.

- Ерум говорит: ты. Теперь тебя будут судить за соучастие в покушении на убийство.

- Нет, начальник, нет! - восклицает Ревич. - Он сам его делал, сам, больше никто.

- Ну, ладно, проверим. А теперь быстро в постель и чтоб по-тихому!

Вот теперь можно идти в атаку!

Перекрестный огонь вопросов Озолниека и воспитателей обрушивается на Ерума. Борьба длится два часа. Его заставляют вспоминать все до мелочей куда шел, кто был рядом, где находился, когда услышал крик Иевиня?

Озолниек смотрит на низкий сморщенный лобик и непропорционально большой нос - не зря дали кличку-и пытается вообразить, что сейчас происходит в мозгу стоящего перед ним семнадцатилетнего преступника. И вообще, происходит ли что-нибудь, достойное внимания? Есть или уже окончательно иссякло то хорошее, с чем Ерум в свое время появился на свет?

Остались одни лишь инстинкты и нажитые по подворотням рефлексы, а также страх перед тем, кто сильнее, кому надлежит подчиняться не думая, а только трепеща за свое жалкое существование. Теоретически неисправимых нет. В каждом спрятано что-то хорошее, и надо это хорошее выудить и беречь от ветра, как огонек свечи меж ладонями. Но сколько это требует труда и терпения!

Ценой огромных усилий за длительное время из никудышного индивидуума, быть может, удастся выпестовать гражданина, по крайней мере хотя бы безвредного для общества. Однако, к сожалению, нет возможности создать такие идеальные условия для воспитания, и потому существуют неисправимые. Эти люди после недолгого "отпуска" на воле вновь попадают в колонию и говорят: "Вот я снова дома".

Озолниек устал. Предыдущую ночь тоже не удалось выспаться. Сегодня он еще ничего не ел, если не считать стакана чая утром. Вечером только пришел со службы, сразу позвонили. Ужин так и остался на столе.

Притомился и Ерум. Нос его повисает все ниже и виже, парень впадает в безразличие и отупение. Сидящие вокруг него люди знают все до последней мелочи, он выслежен и предан, и теперь охота поскорей убраться из этой ярко освещенной комнаты и спать.

- Да, порезал я, - признается он.

- Кто же приказал тебе это сделать?

- Никто.

С этой позиции Ерума уже не вышибить ничем. Про себя можно говорить или не говорить - дело личное.

Накинут еще годик-другой? Пусть накидывают! Но ни шагу дальше. В ушах ни на миг не затихает коротко и ясно сказанное Зументом: "Если меня заложишь - тебе крышка". Если бы ему за первое признание грозила смерть, тогда не было бы смысла щадить Жука.

А теперь - другое дело. Тут пара лет, а там - хана.

Так же, как ему приказали убрать Иевиня, кому-то поручат расправиться с ним самим.

- Почему ты напал на Иевиня?

К этому вопросу Ерум готов:

- Потому что Иевинь - падла. Мне такого председателя не надо.

И Ерум нудно скулит на тему, какой Иевинь вредный и задира.

Все это, конечно, чушь. Иевинь активно работает в комиссии по внутреннему порядку, и Еруму пришлось разок-другой пострадать за свои грехи. Озолниек прекрасно помнит случай, когда накрыли несколько человек, которые регулярно и довольно долго обирали воспитанников: отнимали у них передачи, делали татуировку и брали дань сигаретами и продуктами. Ерум был замешан в этой истории, а в раскрытии группы важную роль сыграл Иевинь. Злобу Ерума отчасти можно объяснить этими событиями, но Озолниек хо - "

рошо понимает и другое - без нажима со стороны Ерум не взялся бы за нож. Однако доказать это очень трудно, а о Зументе все помалкивают.

Часов около пяти утра Озолниек наконец попадает в свой кабинет. Здесь запоздало спохватывается, что обещал жене позвонить, когда его ждать домой. Сейчас будить ее звонком нет смысла, тем более что домой он все равно приедет лишь поздно вечером, раз утром строевой смотр, на который обещали прибыть даже два представителя из центра. Сколько они тут пробудут, неизвестно, возможно, придется сопровождать их еще и на ужин. Все это потребует долгих объяснений, и жена станет корить его за то, что ему нет дела ни до дома, ни до семьи, что он предпочитает валандаться с чужими бандитами, вместо того чтобы воспитывать собственных детей. В глубине души Озолниек чувствует, что по-своему жена права, но он не в силах чтолибо изменить.

В последние годы они сосуществуют рядом, как двое случайных попутчиков в каюте парохода или в купе поезда дальнего следования. Согласно билетам их места оказались рядом, а поменять их уже нет возможности. Разница лишь в том, что пассажиры купе, испытывая взаимное недовольство друг другом, стараются скрыть его за внешней любезностью; они знают, что через несколько дней поездка закончится.

У Озолниека же запасы учтивости давным-давно кончились, а ехать надо, и неизвестно, где их конечная станция. И между двумя пассажирами этого странного житейского поезда, продуваемые холодным сквозняком неприязни, растут два произведенные ими на свет существа человеческих, которые хотя и связывают родителей, но не делают их друг к другу ближе.

Иной раз, задумываясь над своей семейной жизнью, Озолниек испытывал смущение, как если бы невзначай заглянул через окно в чужое жилье и увидел нечто не предназначавшееся для посторонних взоров. Он злился, если о ней заговаривали другие, и сам думать тоже ее желал, потому что это приводило его в уныние, а неуверенность и всякая меланхолия - свойства, которых Озолниек терпеть не может ни в себе, ни в других. Так вот и существуют два мира. Первый - его, Озолниека, работа - забирает щедро отдаваемую энергию, изобретательность и время, за все одаряя удовлетворением и радостью бытия; за пределами этого мира, в его тени прячется другой мир. В нем Озолниек перемещается ощупью, как слепец, спотыкается и падает, не в силах отыскать верный путь.

Как и обычно, ему на этот раз тоже сравнительно легко удается убежать из своего "антимира", главным образом благодаря тому, что есть еще много над чем поразмыслить: тут и предстоящий поутру смотр, и события нынешней ночи, и неизбежная встреча с прокурором, поскольку на Ерума надо заводить уголовное дело.

Озолниек еще раз перебирает в памяти то, что ему известно о Еруме, Певиве а Зументе а о взаимоогношениях внутри этой троицы. А что, если Ерум действительно нанес удар ножом, движимый только собственным чувством мести? Трудно в это поверить, но поведение подростков иной раз совершенно необъяснимо и чревато поступками, идущими вразрез с каким бы то ни было здравым смыслом. Год назад Смукулис, очень застенчивый и трусливый воспитанник, пырнул ножом Луриня, типа весьма сходного с Зументом. Никто не мог понять, как это могло произойти. Луриня удалось спасти от смерти только благодаря самоотверженности врача. Смукулиса, разумеется, осудили, и только после выяснилось, что приказ пустить в дело нож исходил от самого Луриня, поскольку тот не хотел работать, а хотел, видите ли, поваляться в больнице, поглазеть на хорошеньких медсестер. "Неужели тебе совсем не было страшно, что вместо больницы ты вдруг отправишься на тот свет?" - спросили тогда у Луриня, на что он ответил весьма "резонно": "Почему - на тот свет? Я же велел ему в живот бить, он далеко от сердца. А в животе что - требуха одна, кишки. Зашьют и - порядок".

Что и говорить, с помощью трезвого рассудка воевать с такими умонастроениями нелегко.

Озолниек снимает галстук, расстегивает сорочку и, предварительно позвонив дежурному и наказав разбудить его через два часа, засыпает за столом, положив голову на сложенные руки.

XVI

У входа в здание штаба стоит черная "Волга". Прибыли гости из министерства - полковник Аугсткалн и подполковник Ветров. Аугсткална Озолниек знает давно, а подполковник ему почти незнаком, он работает в министерстве всего месяца три и впервые приехал в колонию.

Плечистый, добродушный полковник чувствует себя здесь как хозяин, расспрашивает Озолниека то про одного, то про другого работника, интересуется, как у ребят дела с учебой, как закончился год. Полковник далеко не молод, голова седая, но он еще бодр и подтянут, а отлично сшитая форма делает его лет на десять моложе.

В проходной гостей и начальника приветствует представительный контролер в парадной форме. Напротив школы на мачтах полощутся алые стяги. Изза угла показывается и тут же исчезает фигура вестового - помчался доложить, что "уже идут" и, хотя гостей еще не видно, своевременно раздаются звуки марша и глухо бухает барабан. Газоны старательно причесаны граблями, на них ни обрывка бумаги, ни обломка сучка, низенькая ограда вдоль дорожек накануне побелена известкой и теперь сверкает ослепительной белизной; липкам уже лет по десять, они тоже празднично раскудрявилисъ молодой листвой, а оконные стекла, надраенные старыми газетами, рассыпают солнечные зайчики. В зоне чистота и порядок и, пожалуй, известный уют; приземистые старинные здания общежития и санитарной части, архитектурное убожество которых очевидно, - даже они, освещенные ярким солнцем, недурно вписываются в общий ансамбль.

В надлежащий момент музыка обрывается, один только барабанщик увлекся и бабахнул лишний раз, и этот одинокий удар - словно орудийный салют.

Ребята к Первомаю получили новую одежду и еще не успели ее затаскать. Сапоги блестят, у всех белые подворотнички, нет ни одной оторванной пуговицы, и гладко остриженные головы делают строй похожим на аккуратную грядку с тыквами.

Озолниек сбоку поглядывает на полковника: "Ну как, старина?" - и полковник улыбается. По части внешнего вида точки зрения Озолниека и Аугсткална совпадают. Начальник колонии большой мастер блеснуть внешним эффектом, он знает, что полковник оценит его по достоинству. А насчет остального - только бы не мешали действовать; Озолниек и сам со всем справится.

Воспитанники давно сами подравняли носки ботинок по желтой полосе на асфальте "проспекта Озолниека"; когда же дежурный воспитатель подает команду "равняйсь!", им остается только выпятить грудь и дружно повернуть головы.

Точно в момент, когда козырек фуражки полковника выныривает из-за липок, что стоят вдоль дорожек, раздается команда: "Смирно! Равнение налево!" То, что сегодня дежурит самый молодцеватый офицер, вовсе не случайно. После начальника у него в колонии лучшая военная выправка и безукоризненные командные навыки. Как видно, полковник тоже отличный строевик. И вот они стоят друг против друга навытяжку, оба подтянутые, статные, один докладывает, другой принимает рапорт. Хоть лица Аугсткална и не видно, Озолниек знает, что полковник доволен.

После рапорта полковник здоровается с воспитанниками, желает им вырасти достойными гражданами, затем неторопливо обходит строй.

Завершив обход, гости под звуки марша направляются на спортплощадку, где и надлежит состояться строевому смотру. Там, напротив небольших трибун, уже стоит столик с кубками и почетными грамотами.

Все как надо. Чистота, порядок, дисциплина и осознавшие свою вину и твердо вставшие на путь исправленця воспитанники, которые, прогуливаясь среди лозунгов, ждут не дождутся, когда смогут выйти на свободу и заняться честным трудом и учебой.

Но Озолниека ни на миг не покидают мысли о мивувшей бессонной ночи, об Иевине в санчасти, Еруме, который сидит в дисциплинарном изоляторе. "Кто же теперь будет командовать в отделении Киршкална?"

Об этом потолковать не успели.

Покуда гости не спеша занимают места на скамьях трибуны, Киршкалн с этим вопросом сталкивается весьма непосредственно. Из строя отделения неожиданно выходит Зумент и громко, самоуверенно подает команду повернуться, затем, растягивая слова как сержант-сверхсрочник, гаркает:

- Ша-агом арш!

Киршкалн взрывается, от ярости даже теряет голос и, лишь увидев, как его ребята, дружно и ловко выполнив команду, начинают бодро шагать, коротко рявкает:

- Отставить!

Отделение останавливается.

- Кто тебе разрешил командовать? - встав перед Зументом, тихо и строго спрашивает Киршкалн.

- Никто. Я только подумал, так будет лучше.

Он, - Зумент кидает презрительный взгляд на заместителя председателя совета, которому Киршкалн утром Поручил вести отделение, - все равно не умеет, ничего У него не выйдет. Разрешите мне, и все пойдет как по маслу. Не может же отделение лицом в грязь ударить. - Зумент угодливо и хитро улыбается.

- Встань в строй! - приказывает Киршкалн и так же коротко приказывает заместителю Иевиня выйти и командовать.

Парень неохотно приближается и тихо мямлит;

- У меня правда ничего не выходит. Может, на этот раз лучше Жуку?

- Ах, вот до чего дело уже дошло? - мрачно ворчит Киршкалн, а громко, так, чтобы все слышали, говорит: - Ничего, научишься.

- Но ведь отделение займет плохое место. Когда мне учиться? Командовать надо же прямо сейчас. Калейс и Иевинь умели, а у меня коленки дрожат от страха. И еще полковники эти глядят. Может, кто другой.

- Кто же, по-твоему?

- Не знаю.

- Я тоже не знаю. Поэтому командовать будешь ты. О Зументе не может быть и речи.

- Провалимся.

- Сказано тебе - будешь командовать!

Воспитанник пожимает плечами и, повернувшись к отделению, неубедительно предлагает:

- Ну тогда шагом марш!

Киршкалн идет следом за ребятами по направлению к спортплощадке и тоже чувствует, что ничего хорошего не будет, что Зумент и в самом деле командовал бы лучше. В какой-то момент у воспитателя даже возникает еретическая мысль: "А может, разрешить?" - но тут же сам понимает, до какой чуши он додумался, и зло начинает его разбирать еще сильней.

"Не иначе, как сам черт взялся мне сворачивать мозги набекрень". Какой же он шляпа, что своевременно не подумал о нескольких пригодных кандидатурах в командиры! Полковник придает большое значение строевому смотру. "Но для кого же я работаю, для него или для ребят?" - успокаивает себя Киршкалн и бросает недовольный взгляд на трибуны.

Получилось так, что Озолниек сел ближе к Ветрову.

Колонисты выстраиваются на спортплощадке п ждут результатов жеребьевки, которая определит порядок выхода отделений.

- Как оцениваете нынешнее состояние колонии?

Конечно, я имею в виду ие сегодняшний парад, а истинное положение дела, - как-то ни с того ни с сего спрашивает подполковник.

- Почему вы думаете, что то, что вы видите сегодня, не отвечает всамделишному состоянию? - Озолниек улыбается и пристально смотрит на Ветрова.

- Я вас понимаю, - подполковник отвечает тоже с улыбкой, - но, к сожалению, я практик. До сих пор был начальником колонии для взрослых. - И Ветров называет номер места заключения.

- А как вы отвечали начальству, когда там работали?

Они обмениваются понимающими взглядами я смеются, довольные друг другом. После небольшой паузы подполковник задумчиво говорит:

- Да, с подростками работать намного трудней, чем со взрослыми.

- Я придерживаюсь того же мнения. Но многие считают наоборот.

- Да, - соглашается Ветров. - Рассуждают так:

взрослые, мол, совершают более тяжкие преступления, и потому они трудней в обращении. Практика этого не подтверждает. Насколько я мог заметить, мышление взрослых заключенных значительно ближе к реальной жизни, они умеют рассуждать более трезво.

У меня самые большие трудности бывали тоже с ребятами, которые поступали из колоний для несовершеннолетних. Конечноу бывают исключения, но на то они и исключения.

- Возможно, менее обдуманные, но тоже серьезные преступления встречаются и у моих, и все только из-за ветра в голове, - говорит Озолниек.

На баскетбольную площадку - она как раз напротив трибун - выходит первое отделение. Сначала требуется исполнить повороты на месте, затем на ходу, и в заключение каждое отделение должно пройти со своей песней. Глядя на колонистов, Озолниек говорит:

- Давеча вы спросили об истинном состоянии.

Можно сказать, неплохое. Если бы дела обстояли плохо, такой парад было бы не организовать. Как говорится, на круг я поставил бы по пятибалльной системе тройку с плюсом, а может, даже четверку. Но были времена, когда тройку с минусом было не натянуть.

Кое-что сделали и будем делать впредь.

- И каким, по вашему мнению, должно быть главное направление?

- Главное, направление? - Озолниек на мгновение задумывается. - Есть несколько главных направлений, но вкратце я сформулировал бы приблизительно так: надо обеспечить ребятам активное участие в полезных мероприятиях, чтобы они могли показать, что и они способны на хорошие дела. Это вселяет веру в собственные силы. Причем мероприятия должны быть не лишены некоторой романтики, и надо, чтобы в основе взаимоотношений с колонистами было обоюдное уважение, доверие и справедливость.

- А что необходимо для того, чтобы это можно было осуществить?

- Здесь, в колонии, требуются энтузиасты: воспитатели, учителя, мастера. У вас же, в управлении, - работники, способные понимать существо нашего дела и не буквоеды. Кроме того, не плохо было бы помнить о том, что колонии для подростков - в первую очередь воспитательные заведения, а производство - это уже второстепенное дело.

Подполковник трет лоб, снимает фуражку и кладет ее рядом на скамью. На солнышке становится жарко.

- Н-да-а, - произносит он после минутного раздумья, переводит ненадолго взгляд на марширующих воспитанников; отделение, которое проходит сейчас, не очень дружно запевает песню. Затем опять обращается с вопросом: - Но ведь труд и учеба в школе наравне с полезностью приносят также и веру в свои силы.

Разве не так?

- Да, вы правы, но если поглубже вникнуть в специфику колонии для несовершеннолетних, то не всегда это так. Фактически колония в некотором роде заезжий двор. И время пребывания тут слишком короткое, да и умишко у ребят еще не ахти какой. На свободе возможности учиться и работать были гораздо шире, чем у нас. Они разве этим воспользовались?

- Там была также возможность не учиться и не работать.

- Хорошо, но подневольная учеба и подневольная работа, когда смотрят за ограду и думают лишь о том, когда придет избавление от этих мук, разве может при-"

нести удовлетворение и веру в свои силы?

- Надо сделать так, чтобы это не были муки.

- Но как?! Легко сказать - надо. Каким образом?!

Подполковник молчит.

- Надо как-то заинтересовать, показать перспективу, - не слишком уверенно говорит он. - Не верю, чтобы все относились к занятиям и работе, как к ярму.

- Конечно, не все, но о тех речь и не идет. Большинство все-таки делает лишь предусмотренное нормой - на слабую троечку, а некоторым трудно даже это. - Озолниек выжидательно глядит на подполковника, затем энергично продолжает: - Наши воспитанники не приучены смотреть в далекое будущее, не привыкли задумываться над целями, которые можно достичь лишь ценой больших усилий. Они по чужим карманам лазили тоже потому, что это получалось легко и быстро. Были бы денежки в руках, а что потом - над этим голову не ломали. На мой взгляд, нужны мероприятия, которые не заставляли бы подолгу ждать результатов. Надо предоставлять им возможность делать что-нибудь хорошее с той же быстротой, с какой они совершали дурное; надо приучить их к мысли, что для них это посильно. Пес бежит следом, если видит колбасу. Это звучит грубо, но отражает существо дела.

Такую вот колбасу и надо держать перед носом у ребят - сперва поближе, потом все дальше, пока они не научатся видеть, какие перспективы открывает перед ними школа, ремесло, которым они овладевают.

-- Что ж, мысль вполне достойная, - говорит Ветров, - хотя известно, что легкий успех не воспитывает.

Приведите-ка пример!

- Один из примеров - эта спортплощадка - перед вашими глазами. Нельзя сказать, что плохой, правда?

- Да, любая средняя школа может позавидовать, - соглашается подполковник.

- Четыре года назад болото было. Когда ребята гоняли тут по кочкам мяч, грязь летела во все стороны даже летом. Попотеть пришлось крепко. Проложили дренаж, привезли дерн, и осенью было готово. Открывали торжественно. Пригласили и тех воспитанников, что были уже освобождены. Озолниек умолкает, будто перед его взором ожил день открытия, - Времени, времени у нас слишком мало. Едва удается раскачать парнишку, глядишь, он уже и выпорхнул от нас.

Выходит отделение воспитателя, командовавшего строем в момент прибытия гостей. Ребята маршируют отлично. k

- Лихо, лихо! - удовлетворенно восклицает Аугсткалн. - Кто воспитатель отделения?

Озолниек называет фамилию воспитателя, рапортовавшего подполковнику перед строем.

- Тогда нет ничего удивительного. Настоящий воспитатель вот таким и должен быть.

- Другие отделения тоже не плохи, - говорит Озолниек, поскольку этот воспитатель как раз не из лучших. Научить хорошо маршировать еще не означает хорошо исполнять все свои обязанности.

Следующим шагает отделение Киршкална. Как он и предполагал, команды звучат слишком тихо и робко.

Киршкалн, мрачный и подавленный, стоит с краю и, не обращая внимания на сидящих на трибуне, скучно хлядит на поле. Он знает, что ребята маршируют хорошо, надеялся на одно из первых мест, теперь же ничего хорошего ждать не приходится. Повороты на месте получились более или менее сносно, но когда приходится их выполнять на ходу, сразу видно, что заместитель Иевиня находится в полном смятении, команды подает то слишком рано, то слишком поздно Вот отделение сделало поворот как раз напротив баскетбольного щита и браво шагает прямо на опору. Можно бы принять в сторону и без команды, но правофланговым - Зумент. Он даже не помышляет избежать столкновения, так и прет на трубчатый переплет опоры.

Строй ломается, ребята - кто лезет под железные трубы, кто перешагивает через них. Запоздалая команда расстраивает ряды еще больше. Новоиспеченный командир ошалело смотрит на всю эту сумятицу и не знает как спасать положение.

После долгой толкотни и неразберихи ребята безо всякой команды строятся заново и с опаской поглядывают на полковника. Киршкалн, нахмурив лоб, отворачивается. Теперь тут уже ничем не помочь. А как мучился на тренировках бедняга Мейкулис, чтобы согласовать на ходу движения рук и ног! Делает шаг левой ногой - и левая рука сама поднимается вверх.

- Это отделение, в котором вчера председателя пожом пырнули, - слышит Киршкалн пояснения Озолниека.

- Пусть командует заместитель! Или его тоже пырнули? - В голосе полковника слышен упрек.

Озолниек опять что-то говорит, наверно, пытается объяснить, что Иевинь всего несколько дней, как СТРЛ командиром, что недавно освободили Калейса, что, но существу, сейчас командует заместитель заместите чя.

Киршкалн не слушает, но ощущает на себе взпяд полковника. Сутулый, в плохо пригнанной форме, он безусловно не может вызвать большой симпатии.

Отделение терпит окончательное фиаско, когда уходит с песней. Кто-то запевает слишком рано, потому что не дан счет под ногу "раз, два, три, четыре", и над полем, словно крик ишака, несется громкое и одинокое: "И-эй..." Запевала растерянно осекается, следует безмолвная пауза, после чего Зумент, словно в насмешку, истошно тянет тот же самый звук второй раз.

И это все, что довелось гостям услышать от "Эй, тагай...", а Мейкулис до того расстроен, что отстал и снова ковыляет не в ногу, взмахивая обеими руками одновременно вперед-назад.

В тот момент, когда председатель совета отделения "настоящего воспитателя" принимает большой никелированный кубок и все громко хлопают в ладоши, Бамбан проскальзывает за угол школы, толчком распахивает незапертое окно и залезает в свой класс.

Схватив мел, размашисто пишет во всю доску короткое слово, которое нередко украшает стены общественных уборных, затем кидается к шкафу, выволакивает оттуда охапку бумаг и старых тетрадей, раскидывает их по надраенному полу, быстро распихивает ровные ряды парт и выпрыгивает в окно, успевая пристроиться к колонне, марширующей со спортплощадки.

Гости обошли общежития и направляются к школе.

По дороге Аугсткалн рассказывает Ветрову о специфике учебного процесса, иногда уточняя у Озолниека только отдельные мелочи. Контролер отпирает двери школы, и в нос ударяет скипидар от свеженатертого паркета. Полковник на ходу проводит рукой по радиаторам отопления и, подняв ладонь, критически ее рассматривает - не пристала ли к ней пыль, Но этот прием проверки всем давно известен, так что подоконники и радиаторы помыты с особой тщательностью.

- Ничего, начали понимать толк в гигиене, - удовлетворенно говорит полковник.

В учительской полистали классные журналы.

- Двоек много, с неуспеваемостью плохо боретесь.

- Да, образцовой нашу школу назвать трудно.

- Но учителям ведь выплачивают двадцать пять процентов надбавки. Пусть и работают на сто двадцать пять процентов мощности, - смеется полковник.

- Учителя стараются, да не все зависит от них, - замечает Озолниек и думает, что в этих условиях и стопроцентная надбавка не компенсировала бы трудности работы. - По сравнению с осенью неуспевающих значительно меньше.

- Всегда может быть лучше, чем есть, - говорит Аугсткалн и поднимает палец. На это трудно что-либо возразить.

Все направляются в классы. По пути Озолниек рассказывает об учительнице Калме, о ее самоотвер,женной любви к своему труду. Ей по праву полагалось бы звание "Отличника народного образования", и, отворяя дверь класса, начальник как раз об этом собирался сказать.

- Прошу, - говорит он и отступает на шаг, чтобы пропустить полковника первым, но, окинув класс быстрым взглядом, бледнеет. Рука судорожно дергается, как если бы она хотела сделать самое нужное в этот момент движение - схватить полковника за локоть и вытащить его назад в коридор, но затем бессильно опускается.

- Это что же, мне адресовано? Красиво, что и говорить, - словно издали доносится голос полковника.

* * *

Вечером, перед отъездом, полковник, несмотря на внешнее добродушие и благорасположение, скрупулезно перечисляет обнаруженные недостатки, и Озолниек прекрасно знает, что про надпись в классе Аугсткалн забудет не ткоро и при случае не раз о ней напомнит.

Озолниек выслушивает начальство со вниманием, но вез чувства особой тревоги или огорчения. Таковы будни колонии. Жаль только Калме.

Наконец гости прощаются и отбывают, а Озолниек, в ту же минуту о них позабыв, сразу идет обратно в зону, чтобы принять участие в собрании в отделении Киршкална.

Киршкалн встречает его не в очень приятном расположении духа. Причина не только в событиях этого дня. Воспитатель не согласен с мнением начальника по поводу Иевиня.

- Выходит, из-за Зумента надо наказать Иевиня тоже. Это несправедливо. Мальчишка и без того изрядно пострадал.

- Ничего не попишешь, надо наказывать обоих, Иевинь не имел права затевать драку.

- Но Зумент его спровоцировал! Издевался над ним, председателем совета отделения.

- Вот именно: Иевинь - председатель, тем более он не смел пускать в ход кулаки. Как ты этого не понимаешь! - Озолниек строго смотрит на Киршкална. - На глазах у всего отделения командир дерется.

Хореший пример, нечего сказать! Хочешь возвращения к старым временам, когда авторитет опирался на силу?

- Формально ты, может, и прав, но по-человечески - нет, - стоит на своей точке зрения Киршкалн. - Таким зументам кулаком иной раз докажешь скорей и втолкуешь больше, чем длинным разглагольствованием.

- И все-таки смирись с моей, пусть формальной, правотой. В колонии дракам должен быть положен конец.

- А если Иевинь получит взыскание, будет ли у него право оставаться председателем совета?

- Посмотрим. Мне кажется, Иевинь не очень-то и подходит. Слишком резок и горяч. Поглядим, как ребята поведут себя на собрании. Надо повернуть дело так, чтобы общественное осуждение было нацелено в основном против Зумента, а после провала на смотре это вполне вероятно.

Киршкалн молчит, и Озолниек его хорошо понимает.

- Вызови членов актива. Перед собранием надо с ними побеседовать.

* * *

Зумент ожидает собрания с холодным любопытством Что ему могут пришить? Страх, что Ерум проболтался, уже прошел. К делу с ножом он непричастен, а за прочее Зумент спокоен. Только вот слишком уж скоро этот Нос засыпался. И прикончить Иевиня не удалось, как было задумано. Теперь Носу дадут срок, и бежать придется без него, сам виноват. Опоздать ко второй дате, назначенной Епитису, нельзя ни в коем случае. И Зумент уже чувствует себя одной ногой на воле, фантазия несет его к государственной границе и даже переносит через нее. Благодать!..

- Сегодня мы должны обсудить поведение воспитанника Зумента и его драку с Иевинем, - объявляет сегодняшний неудачливый командующий и отходит в сторону.

Это наваливается слишком быстро и неожиданно; не успев толком переключиться с размышлений над планом побега, Зумент медленно встает и пожимает плечами.

- Что мне сказать? Сами все видели, как накинулся на меня Иевинь. Я только защищался.

- Почему он на тебя налетел? - спрашивает ведущий собрание.

- Потому что он такой вредный.

- Все так считают? - окидывает ребят взглядом Киршкалн.

Воспитанники молча переглядываются и опускают головы. Киршкалн повторяет свой вопрос громче, и тогда поднимается один из членов совета.

- Может, Иевень и погорячился, но если по-честному, то ума вложить надо было. Жук нарочно его заводил по-всякому. Если так набиваются, то дать по зубам надо. Иевень сперва просил его заткнуться, а Жук сам лез на рожон. Я думаю, во всем виноват Жук.

- Ах, так?! - поворачивается к нему Зумент. - Теперь, значит, и пошутить нельзя? Тогда я, значит, тоже могу чуть что - ив морду! Так выходит?

Все идет как по-писаному. Ребята постепенно входят в раж. Каждый выступающий вырывает из апатии еще кого-нибудь из молчунов. Теперь спор разгорается не только вокруг Зумента, но вокруг точек зрения и, в общем, принимает правильное направление, хотя и не без зигзагов. Озолниеку, так же как и Киршкалну, по душе такие собрания, когда ребята забывают о присутствии начальства, о регламенте, когда, наконец, звучит живая речь, а не бормочут заученный наизусть текст.

Хорошо, что они расшумелись. Озолниек побаивался, что ребята, оставшись без командира, станут из осторожности отмалчиваться.

- Нечего защищать! - выкрикивает кто-то. - Жук для пользы отделения ничего не сделал.

- Многие ничего не делают, разве на Жуке свет клином сошелся?

- Да тут же ничего и не дают делать, - обиженно подхватывает Зумент.

Озолниек настораживается.

- Кто же тебе не дает? - спрашивает заместитель Иевиня.

- Как - кто? Воспитатель! - уже с ухмылкой отвечает Зумент. - Я же хотел командовать на смотре, а мне не дали. Разве ты, - Зумент показывает на ведущего, - можешь командовать? Потому и проиграли.

Озолниек об этом еще ничего не знает и вопросительно глядит на Киршкална.

- Надо было дать, - замечает вслух кто-то.

- Верно, Жук прав, - вторит ему другой.

Встает Киршкалн.

- Может, разрешите и мне сказать словечко? Только что было сказано, что командовать на смотре надо было Зументу, что я, так сказать, зажал ценную инициативу. А теперь позвольте задать вопрос. Почему Зументу хотелось командовать? Для того, чтобы возвыситься самому, или для того, чтобы выручить отделение?

Все молчат. Тогда с места отвечает сам Зумент:

- А мне что, лишь бы отделению хорошо было.

Ребята не торопятся с выводами. Озолниек слышит, как рядом перешептываются.

- А какая от этого Жуку польза?

- Молчи, эту его пользу ты враз на своей шее почувствовал бы.

- Отделение зато отхватило бы банку. Чего же плохого?

Затем кто-то говорит вслух:

- А разве лучше оттого, что кубок накрылся?

Зазря только колеса об землю били.

Раздается голос Озолниека:

- Что и говорить, прошли неважно. Я видел, что у командира нет командирских навыков, но даже при этом отделение не оказалось бы на последнем месте, если бы окончательно все не испортил Зумент, так радеющий за коллектив. Это он поломал весь строй о стойки баскетбольных щитов, это он по второму разу заблажил по-козлиному. А почему? Да потому, что плевать ему на отделение! Честь отделения ему не дороже горелой спички. Если мне не дали, то пускай всем будет плохо. Разве не так это было?

- Куда приказывают, туда иду, - оправдывается Зумент.

- А если бы вместо железной опоры перед тобой была выгребная яма, ты бы тоже прямо в нее спрыгнул? Ты же знал, что командир просто дал промашку.

Реплика Озолниека вызывает дружный смех.

- После того что произошло на смотре, ясно видно, что за птица Зумент, - берет слово Киршкалн. - Если хочешь активно работать, помогай совету. Если Зументу всерьез этого захочется, никто ему не помешает, и настанет время, когда он тоже выйдет в командиры. А пока что он занимается вымогательством денег, унижает товарищей, дерется. И нечего прикидываться неистовым активистом. Просто смешно даже.

вы не находите?

- Это точно!

- Факт, опору можно было оставить сбоку.

- Я уже было хотел, но если передний прет прямо, надо рулить за ним.

Озолниек слушает подростков и с удовольствием отмечает про себя, что здоровая атмосфера в отделении почти не изменилась. Зумент останется в одиночестве. И если даже кто-то ему симпатизирует или боится его, то на открытую поддержку не решится и будет помалкивать.

XVII

"...И так вот каждое утро я иду на факультет мимо твоего дома. Я нарочно выхожу из трамвая на остановку раньше, чтобы посмотреть на твои окна. Часто встречаю твою маму, когда она идет на работу. Мы тогда идем вместе и говорим о тебе. Вчера заходила к ней, мы сидели на диване, и я вспомнила, как сидела на нем рядом с тобой. Смотрела на свой портрет и решила, что ты нарисовал меня красивей, чем я есть на самом деле.

В последнем письме ты спрашиваешь, не бранят ли меня родители за переписку с тобой, и называешь себя "вытолкнутым из жизни арестантом". Если бы ты знал, Валдис, как ты неправ! Все совсем наоборот.

Никто тебя не считает арестантом, и уж меньше всего мои родители. Все это произошло только из-за меня, и я всю жизнь не прощу себе этого. Я много думала о том злополучном вечере и о том человеке. По сути дела, он ведь тоже погиб из-за меня. Чем дальше, тем больше мне делается жаль его. Мы-то с тобой еще будем вместе, с нами еще будет счастье, а он навсе!да ушел из жизни. Это ужасно, Валдис, правда? Я так жажду жизни, при мысли о смерти меня охватывает такая жуть, что я всеми силами стараюсь больше о ней не думать. Но ведь он тоже хотел жить не меньше моего, а может, даже еще сильней. И зачем у нас только торгуют этой водкой! Ведь ты-то ее совсем не пил, а по сути, именно из-за нее теперь тебе приходится страдать..."

Валдис отрывает взгляд от письма. Слышатся тихие шаги. Кто-то идет по залу, негромко скрипнули ведущие на сцену ступеньки. Валдис прячется за кулисами. Когда с ним Расма, он должен быть один. Он не может читать ее письма в спальне отделения, где всегда норовят заглянуть через плечо и отпустить похабщину.

На погруженную в сумрак сцену поднимаются Бамбан и Цукер.

- Туч нагнало. Если дождик пойдет, все будет как надо, - тихо говорит Бамбан, обворачивает руку тряпкой и подходит к старому роялю.

- Думаешь, они с собаками погонятся? - спрашивает Цукер.

- Береженого бог бережет.

- Милицейские псы не умнее мусоров, - говорит Цукер. - Табаку сыпануть, вот и нюху каюк.

- Крышку придержи, чтобы пальцы не отдавила! - командует Бамбан.

- А может, и тут краснухой намазали? - Цукер проводит пальцем по краю крышки рояля.

Они вдвоем копошатся в брюхе инструмента. Отзывается мелодичным звоном нечаянно задетая струна. И вот Бамбан выпрямляется в полнейшей растерянности. Он произносит только одно слово:

- Пусто...

- Еще помацай.

- Я же знаю, куда засунул. Не иголка ведь. Пронюхали, суки!

С досады Цукер сочно матерится.

- Заначка была что надо. Но кто же забрал - лопки или какой сырок надыбал? [Надыбать - найти, наткнуться] Дай-ка закурить!

Они закуривают и глядят исподлобья на черный ящик рояля.

- Надо завиться [Завиться - сбежать, уйти] все одно. У Епитиса чего-нибудь будет пожрать.

- Будет не будет, но тут-то какой был кешер [Кешер - еда, продукты]!

Сам лучше бы срубал, - сокрушается Бамбан.

- Когда точно юза даем? - спрашивает Цукер.

- Жук сегодня все скажет.

- Носа придется оставлять здесь.

- Что поделать. Быстро завалился. Ну и хорошо, пайка теперь меньше, а Нос жрать здоров.

Вдруг они вздрагивают и испуганно глядят в угол где притаился Валдис. У него от вздоха зашуршало спрятанное за пазухой письмо. Кулиса до пола не достает, и Цукер замечает ботинки стоящего.

- Там кто-то есть, - сдавленным голосом говорит он и протягивает трясущийся палец.

- Коцы колониста, - шепотом отвечает Бамбап и, отступив немного, отрывисто приказывает: - Вылезай!

Валдис выходит из укрытия.

- Ах, это ты! - растягивая слова, говорит Бамбан. - За нами лягавишь, мокрятник? Кто подослал?

- Никто, - говорит Валдис.

- Не крути шары! - рычит Бамбан. - Слыхал, про что мы говорили?

- Слыхал.

Цукер с Бамбаном переглядываются. Ни тот, ни другой не знают, как теперь следует поступить. Бамбан выхватывает небольшой нож, в тот же миг Валдис хватает за ножку табурет и замахивается. Стоит и смотрит. Сделав шаг вперед, останавливается и Бамбан. В коридоре слышны голоса и шаги. Нож исчезает, Валдис опускает табуретку.

- Жук пусть решает, - говорит Цукер Бамбану и, вытянув вперед челюсть и перекосив все узкое, как бы приплюснутое с боков лицо для придания ему наистрашнейшего выражения, шипит сквозь зубы: - Про то, чего слышал, никому ни слова! Иначе - могила!

И они с Цукером мгновенно убираются со сцены.

* * *

Валдис работает в малярном цехе. Он расположен отдельно от механических мастерских, рядом с отделом техконтроля и складом готовой продукции. В перерывах он старается держаться поближе к мастеру и ребятам, чтобы не остаться одному и избежать предстоящего разговора или чего-нибудь похуже, но Зумент подходит к нему, ни от кого не таясь, дружески кладет руку на плечо и предлагает отойти в сторонку.

- Я далеко не пойду, - говорит Валдис.

- А далеко и не надо, - миролюбиво говорит Зумент. - Не пугайся загодя!

- Я не пугаюсь.

- Ты парень не из трусливых. Я тебя еще в этапе заметил. Люблю таких. Сразу видать, за мокрое дело сидишь.

Валдис пропускает похвалу мимо ушей.

- Случайно подслушал или кто поднатырил? - Зумент бев перехода делается жестким, в голосе слышится угроза.

- Случайно. Они сами на меня наскочили.

- Так я и думал. Растрепались, как бабы, а потом со страху чуть не наложили в штаны и бегом ко мне оправдываться. Ладно, раз узнал, так знай. Все, как они говорили, так и есть! - сегодня ночью мы этому пансионату скажем гуд бай. Хватит тут мантулить за корку. Ну, а ты что?

- Ничего. Дело ваше.

- Иностранный язык знаешь какой-нибудь? - неожиданно спрашивает Зумент.

- Английский, но неважно. - Вопрос несколько сбивает Валдиса с толку. При чем тут вдруг иностранный язык?

Зумепт стоит, засунув руки в карманы, и думает.

Поднимает голову, испытующе смотрит на Валдиса и опускает глаза.

- Экзамен сдавать не придется. Понимаешь, мы ведь по-заграничному ни бе ни ме. - И тогда, решившись, нахмурив лоб, шепотом говорит: - Давай вместе завьемся. Вместо Носа.

- Куда?

- Потерпи. Уйдем за забор - узнаешь.

- А если я не соглашусь?

- Дурак будешь. Силой не потянем. Но в таком случае постарайся забыть, что у тебя во рту есть язык.

- Я подумаю.

- Подумай, подумай, только не тяни резину.

Ночью сразу после первого пересчета подрывай из отделения вместе со мной.

Зумент поворачивается и уходит. Валдис возвращается в малярку.

Пульверизатор в его руках жужжит, словно оса, и в помещении стоит белесый туман, едко пахнущий ацетоном. Вначале, несмотря на вентиляцию, по вечерам трещала голова, тошнило и в ушах звенели колокольчики, но все это давно миновало. Ацетоновый смрад стал привычным.

Работа однообразная, но Валдису доставляет удовольствие смотреть, как грубые и нескладные металлические части на глазах у него превращаются в блестящие свежей краской, чистенькие электронасосы. В этом есть что-то от волшебства, а он, Валдис, - волшебник, легким мановением руки с серебристым пульверизатором покрывающий тонким слоем нитроэмали темное железо, завершающий труд, начатый токарями, слесарями и сборщиками. Именно ему приходится ставить последнюю точку и видеть воочию результат общих усилий. Когда насос покрашен, остается стереть тряпкой солидол, которым предварительно была смазана черная металлическая табличка, на которой выбиты название машины, номер и дата изготовления. В углу на табличке стоят буквы "ТКН" - трудовая колония несовершеннолетних. Несовершеннолетние работают неплохо, спрос на насосы велик. Недаром так часто прибегает в малярку начальник производственного отдела, крепкий мужчина с одутловатым красным лицом. "Ну, сколько сегодня?" - спрашивает он и, не дожидаясь ответа, самолично пересчитывает, шевеля губами, готовые насосы. Сколько бы их ни стояло на железном полу, ему всегда мало, и он, недовольно проворчав: "Всего-то!" - вылетает в дверь и бежит организовывать и проталкивать, бранить и "принимать меры".

Сегодня раздумья Валдиса безрадостны, и работа не доставляет удовольствия. Рука движется механически, а голову заполнила гулкая и нежданная пустота. То, о чем он раздумывал бессонными ночами в камере следственного изолятора и в спальне отделения, 0, - зем мечтал, глядя на ограду зоны, внезапно само далось в руки. Можно подумать, кто-то подслушал его тайные помыслы и, зная, что Валдису одному с этим не справиться, подослал Зумента. Пути и способы, как преодолеть рубеж между "здесь" и "там", нашли за него другие и все решили. Остается лишь дать согласие, и сегодня же ночью он станет свободным. Не будет больше ни часовых, ни запретной полосы, ни серой ограды в несколько метров высотой, что отсекает взгляд от остального мира. Валдису уже щекочет ноздри аромат хвои, он слышит журчанье ручьев по камушкам. Это ощущение порождает дивную легкость, и кажется - жужжит вовсе не пульверизатор, а собственный мозг. В голове бьется, пульсирует одна мысль, одно слово - "бежать", и Валдис больше не в силах от нее отделаться, управлять ею. "Бежать" стало больше него самого, овладело им, заставляет дрожать пальцы мелкой дрожью и сушит во рту. Надо все взвесить, попытаться спокойно обдумать, чтобы действовать разумно и хладнокровно, но мозг не подчиняется и знай шурует: "Ты можешь бежать, бежать, бежать".

Заканчивается работа, проходит ужин, раздается сигнал на вечернюю поверку, но Валдис все никак не справится с собой. Мешают шум и суета вокруг. Наконец долгожданная койка. Постепенно затихают шепот и смех, очередной обмен мнениями на тему, как ограбить промтоварный магазин, и настает тишина.

"Спокойно!" - шепчет сам себе Валдис, некоторое время лежит, стараясь ни о чем не думать, потом кладет руки под голову и с облегчением ощущает, что дрожь и хаотическая завируха мыслей в голове унимается.

И начинают вылезать один за другим разные во-"

просы. Поначалу они сталкиваются и как-то перекрывают друг дружку, но потом выстраиваются в шеренгу рядом с кроватью, незримые, но отчетливо ощущаемые, молчат и требуют ответа.

"Кто они, с кем ты собираешься бежать?"

"Чем ты с ними станешь?"

"Что тебе даст твой побег?"

"Чего ты лишишься?"

Валдис думает, думает... "До Зумента и его компании мне нет никакого дела; они только помогут выйти мне на свободу". Но это еще не ответ, и Валдис вскоре вынужден признать: "Они мне чужды и омерзительны".

"Если они тебе чужды, значит, тебе с ними не по пути. Они будут по-прежнему воровать и грабить, а ты-то этого делать не станешь".

"Мне бы только выбраться за ограду. Там, в темноте, от них оторвусь и поминай как звали".

"Номер не пройдет. Они с тебя глаз не будут спускать. А если даже и перехитришь их, то станешь ли свободен? Это будет фальшивая свобода. Неужели теперь, когда на полочке под картоном лежат Расмины письма, ты все еще хочешь пойти этим путем?"

Валдис думает.

Он по-прежнему частенько стоит у окна на втором этаже школы, но это уже не то, что было раньше. Как иной раз бывает трудно расстаться с привычной, хоть и ненужной вещью, поскольку появилась новая, более ценная и полезная, так же было жаль выбросить мысль о побеге, которую он взлелеял. Его все еще гложет тоска по простору, по-прежнему гнетет одиночество, но Валдис больше не ищет пропавший из тумбочки осколок стекла. Такой способ избавления от неволи он отбросил давно. Но разве путь, предложенный Зументом, намного лучше? Все чаще и неизгладимей возникает перед глазами образ Расмы, строка из ее письма:

"Вcе останется позади, и мы вновь будем вместе..."

Его ждут. Нет, нет, ни в коем случае это не ложь! И темная, неотвратимая возникает мысль, что он всетаки поступает неправильно, что он наказан по заслугам. Валдис противится этой суровой мысли, отгоняет ее, но ему мерещится, что кто-то смотрит из темноты, ни слова не молвит, но смотрит и напоминает о себе этим ледяным молчанием, этим незримым присутствием.

Воспитатель философствует о величии человеческой жизни и заслуженности кары. "Моя задача помочь тебе это понять", - говорит он. Конечно, это его задача, для того он здесь и работает. Глупо было бы ждать от Киршкална признания, что Валдиса, дескать, посадила до ошибке. Но если воспитатель и в самом деле придерживается такого взгляда? В последнем письме Расма тоже писала в подобном духе. Но разве человек способен на такое, что в ту ночь откалывал Рубулинь?

Разве после всего, что было, он имеет право из темноты пялиться на Валдиса мертвыми глазами? Если хочешь, чтобы к тебе относились по-человечески, сам будь человеком по отношению к другим.

Валдис отгоняет явившееся некстати кошмарное видение. Теперь надо думать не об этом. Скоро пробьет час, когда рассуждать будет уже поздно, когда надо будет тихо встать и вместе с Зументом уйти. Или остаться здесь. Остаться с этой железной койкой, с черной шеренгой, со "встать!" и "выходи строиться!", с серым кругом, по которому уныло тащится, не ускоряя и не замедляя хода, эта жизнь, складываясь из воспоминаний о том, что было, и из надежд на то, что когда-нибудь снова начнется.

Но если ты уйдешь, не исчезнет ли навсегда это "когда-нибудь"? Если тебя поймают, свобода отдалится еще на несколько лет; если не поймают, то освобождения не настанет никогда. Будешь жить в безвестности где-нибудь в медвежьем углу, не имея даже своего собственного имени; не будет ничего, кроме воспоминаний, от которых тебе никогда не освободиться, которые будут вечно нагонять раскаяние и тоску. Сможешь ли ты это выдержать? Не будет ли это намного невыносимей, чем оставшиеся неполные три года, которые надо промучиться здесь?

Безмолвные вопросы вновь обступают койку, а там, за оградой, - - речка в овраге, шелест листвы, оттуда через открытую форточку веет свежестью ночи.

"За время существования колонии еще никто из нее не убежал, хотя попытки делали многие" - всплывают в памяти слова воспитателя.

Все это время Валдис сознательно не смотрит туда, где лежит Зумент. Принять решение необходимо самому. Который час? Пора бы уже прийти дежурному воспитателю с контролером. Да, вот и слышны шаги в коридоре, тихо приоткрывается дверь, и они входят.

Валдис закрывает глаза и притворяется спящим.

Через веки он чувствует скользнувший по лицу луч карманного фонаря, поскольку лампочка дежурного освещения слишком слаба, чтобы рассмотреть спящих.

Слышится тихое бормотанье: "...двадцать два, двадцать три...", потом у двери уже громче:

- Сколько у тебя?

- Столько же. Все в порядке.

Шаги в коридоре удаляются, Дежурные пошли в следующее отделение.

Решающий миг настал. Валдиса кидает в дрожь, и он смотрит на кровать Зумента. Там шевелится темная тень. Нет сил в руках и ногах. Свобода! Быть может, уже завтра он смог бы встретиться с Расмой, тихо подкрасться к ее дому и сказать: "Это я, бежим вместе!" Но куда? Тайга и охотничья артель... Что там будет делать Расма? Расме надо учиться, надо заканчивать университет. И мать! Глухо стучит сердце, за окном барабанят о подоконник капли дождя. У кровати остановился Зумент. Словно призрак, он подошел неслышно с ботинками в руке и с каким-то свертком за пазухой, который выпирает пузырем.

- Ну! Пошли?

Валдис качает головой.

- Нет, - шепчет он.

Зумент наклоняется, его рука нащупывает что-то в кармане. Это может быть нож или железная "закладка". Валдис напрягается и привстает на локте, не отрывая взгляда от Зумента, смутно догадываясь, что тот сейчас способен на что угодно. Но темный силуэт отступает.

- Падла, - цедит сквозь зубы Зумент и исчезает.

Вокруг слышится дыхание, дождь стучит по стеклам. Неужели им удастся? Одна койка пуста, давно ли контролер сосчитал и Зумента, а тот уже возле ограды, быть может, в эту минуту перелезает через нее. Возможно, сейчас грянет выстрел, вспыхнет ракета. И что там будет делать Зумент? Спрашивал, знает ли Валдис иностранный язык, но на кой черт им это?

Ах, да! Зумент, Бамбан и Цукер ведь не намерены подаваться в охотничью артель, они бегут не для того, чтобы где-нибудь скрыться и честно зарабатывать хлоб.

Как только они окажутся за оградой, они станут угрозой для любого, кого встретят на своем пути. А если им случайно попадется такая же самая палатка с парнем и девушкой, как прошлым летом Рубулиню? Рубулинь был пьяный дурак, и только, а эти ведь похуже.

Валдис вспоминает нож Бамбана и руку Зумента, что так жутко скользнула в карман брюк. Каждому, кто х сегодня находится на улице или спит у себя в постели, угрожает опасность нападения. А раз всем, значит, и самой свободе, к которой он так стремился. И Валдис об этом знает. Сейчас он единственный, кто может эту опасность предотвратить.

Если сию минуту вскочить и побежать к дежурному воспитателю, возможно, будет еще не поздно. Эта мысль приводит Валдиса. в смятение. Как ни крути, это предательство. Впрочем, он не дал слова молчать.

И если бы даже дал, это было бы вырванное у него обещание. G другой стороны, разве воспитатели и контролеры ему ближе, чем Зумент? Они враги, они держат его за решеткой, способствуют продолжению несправедливости. А что, если никакой справедливости нет?

Незаметно проникнув в комнату, в сумерках опять стоит тот молчун с открытыми глазами. Будь здесь Киршкалн, ему можно бы сказать, но Киршкалн по ночам не дежурит. Бегут минуты. Сторожевые посты молчат. Неужели свет клином сошелся на Валдисе и он обязан взвалить все на себя? Пусть уж это делают те, что сидят на вышках и наблюдают за запретной полосой, это их долг.

Раздираемый противоречиями, Валдис лежит и слушает, как барабанит по окнам дождь. Постепенно на него находят оцепенение и апатия. Он вышел из игры, что-либо предпринимать уже поздно. Теперь ход событий уже изменить нельзя; нить, вложенная в руку, выскользнула, ее подхватили минуты промедления и, выбежав в темноту, утащили с собой. И Валдис сам себе кажется опустошенным, никому не нужным, трусливым мозгляком, на которого люди возлагали надежды, да просчитались. Он одинок, бесконечно одинок, и ему вдруг делается стыдно перед письмами Расмы, что хранятся в тумбочке, перед матерью, перед Киршкалном, но больше всего - перед самим собой.

Они еще ничего не знают, но это и неважно. Зато знает он и все яснее осознает, что не простит себе ночи, когда мог сделать очень много и не пошевелил даже пальцем.

XVIII

После пересчета воспитанников дежурный воспитатель отправляется проверять посты. Охота спать, и моросящий дождик нагоняет тоску. Темень и пустота кругом. Свет прожекторов, утратив в тумане яркость, сияет словно сквозь вату. Монотонно журчат в водосточных трубах струйки воды. В такие ночи хочется думать о чем-то далеком и неопределенном, о случайно встреченной женщине, подарившей мимоходом улыбку, о звездах, которые мерцают за этой мглой в хороводе своих планет, и, быть может, на одной из них так же, как он, прохаживается под дождем одинокий человек в плащ-накидке и посылает в бесконечность свою мысль; хочется думать о пустыне, которую преодолевает караван, оставляя на песке недолговечные следы, тут же заметаемые ветром навсегда.

Дежурный воспитатель знает, как трудно в такую погоду бдительно нести караульную службу, хотя ненастные ночи лучше всего подходят для побега. Знают это и охранники, но тем не менее дремлют, успокаивая себя мыслью, что убегают очень редко, и навряд ли именно сейчас должна стрястись эта беда.

Первый пост еще издали бодро выкрикивает свое "Кто идет?" - и в голосе отчетливо слышно удовлетворение собой и радость, что можно доставить такое же удовольствие и поверяющему. Зато на втором посту спохватываются, лишь когда дежурный подходит к самой вышке.

- Спишь, да?

- Не, не!

Подозрение, что охранника разбудил звук приближающихся шагов, тем не менее остается. Это странное состояние. Самому кажется, что не спишь и все время пристально смотришь, но вдруг вздрагиваешь: глаза-то закрыты и ты видишь сон! Именно так засыпают ночью за рулем шофера в дальних рейсах на прямом и однообразном шоссе. На следующем посту благополучно, но четвертый тоже отзывается слишком поздно. "Смаривает сон старикашек. Мерзкая сегодня ночь", - думает дежурный.

- Ну, как там у тебя?

- Порядок. Только вот плохо видать, туман, товарищ лейтенант.

- Чем хуже видишь, тем внимательней гляди!

- А я и гляжу!

Дежурный воспитатель, идет дальше и привычным взглядом просматривает все вокруг. Асфальт дорожки, стена банного блока, мусорный ящик, а справа проволочное заграждение заггретной зоны и ленточка взрыхленной земли между рядами кольев.

Вдруг он останавливается как вкопанный. Дежурного бросает в жар, и на душе сразу делается погано; мысли о далеких планетах, караванах и дремлющих сторожах вмиг будто метлой вымело.

В проволочном ограждении проделана дырка, и от нее к ограде тянется колея, продавленная в мокрой земле человеческими телами.

"Что бы это означало? Пролезли сквозь забор, как привидения?" бормочет себе под нос дежурный воспитатель. Нет, вдоль забора можно различить следы. Он бросается бежать, и метрах в двадцати дальше, там, где были когда-то ворота в рабочую зону и нет бетонного фундамента под оградой, под досками вырыто углубление. Черное отверстие смотрит в упор, точно глаз, давая понять, что произошло именно то, чего всегда опасаются и с надеждой думают, что авось на этот раз обойдется. А ограду рабочей зоны по ночам не охраняют.

Сторожевая вышка в тумане едва заметна, и тусклый прожектор похож на желтую тыкву. Дежурный воспитатель бежит назад. В том месте, где беглецы ползли, лучи прожекторов скрещиваются, но от трубы бани падает тень, потому что центральный прожектор оказался сильней тех, что на сторожевых постах.

* * *

Зумент бредет первым, за ним Бамбан, Цукер а Струга. В ботинках вода, ноги временами поскальзываются на гладких камнях или спотыкаются о коряги на дне речки. Не видно ни зги, и только над самой головой между кронами деревьев заметна более светлая полоска неба. Бамбан хромает. Спрыгивая с забора рабочей зоны, он расшиб ногу. Пока ползли по земле и продирались сквозь кустарник, они как черти вывозились в грязи и насквозь промокли, но холода не чувствуют; греет неостывшее возбуждение.

- Держись за мной! - время от времени окликает товарищей Зумент, боясь, что, того и гляди, грохнут выстрелы тревоги. Однако пока все тихо, если не считать журчанья воды, обтекающей ноги, и порывистого, хриплого дыханья позади, говорящего о том, что остальные идут за ним.

- А может, по берегу можно? - неуверенно предлагает Цукер, после того как, споткнувшись обо что-то, падает на четвереньки в воду.

- Цыц! Скоро лес будет.

Они бредут и бредут по извилистой речке, а леса нет и в помине, хотя, когда они смотрели на него из зоны, расстояние казалось небольшим. Под конец не выдерживает и Зумент и, выбравшись на берег, лезет сквозь густой кустарник наверх. Первый взгляд брошен назад, где в опасной близости сверкают прожекторы колонии. Ушли они пока совсем недалеко.

- Бежим!

Теперь все бы ничего, но хнычет Бамбан: адски болит нога и бежать быстро он не может.

- Не пищи! Сейчас будем в машине у Епитиса.

Наконец впереди из темени выступает стена леса.

Спотыкаясь о корни, они пробираются опушкой к дороге. Вон забелела полоса щебеночного шоссе. Зумент подбегает к кювету, сует в рот пальцы и трижды свистит. Остальные трое оцепенело таращатся в темноту и затаив дыхание вслушиваются. Отзыва нет. Зумент свистит еще раз, теперь протяжней и громче, Сейчас, сейчас послышится ответный свист, заурчит неподалеку мотор "Победы", и беглецов пригреет уют кабины; Епитис вытащит бутылку водки, они тяпнут, и начнется бешеная гонка.

Раздается резкий хлопок выстрела. Над колонией, шипя, взвивается ракета, и в ее холодном трепетном свете лица ребят с разинутыми ртами и выпученными в испуге главами выглядят мертвенно-зелеными. Не успела догореть одна, как взлетают еще две ракеты.

Зумент выбегает на дорогу.

- Епит! Епит! Епит! - зовет он, потом свистит, но лес по-прежнему темен и безмолвен.

- Не приехал, гад! Ну, он у меня попомнит! - злобно хрипит Зумент, грозя темноте кулаком. Рядом дробно стучат зубы Бамбана. - Ничего. Обойдемся.

Аида в лес, ребята!

И беглецы, утратившие изрядную часть недавней отваги и самоуверенности, скрываются в непроглядной и мокрой чаще. Они спотыкаются о пни, уворачиваются от невидимых ветвей и сучьев и медленно продвигаются вперед. Им невдомек, что в эти минуты уже заработали милицейские радиостанции, по телефонным проводам полетели экстренные распоряжения, в мгновение ока опережая беглецов на сотни километров; в гаражах стартеры патрульных автомобилей уже раскручивают двигатели, захлопали двери многих квартир, и серьезные и опытные люди принимают необходимые меры, чтобы перечеркнуть далеко идущие планы "короля бандитов" Жука.

* * *

Рано утром в кабинете Озолниека раздается длинный телефонный звонок. Вызывает Рига.

- Начальник колонии?

Получив утвердительный ответ, человек на другом конце провода коротко представляется и сразу переходит к существу дела.

- Звоню, поскольку речь идет о ваших огольцах, - говорит мужской голос. - Вчера я занялся воспитанием своего сынка, и, когда пустил в дело ремень, мне удалось кое-что выяснить. Он получил приказ каких-то жуликов из колонии, то ли от Зумента, то ли от Зумберта, я уже толком не помню. Еще на прошлой неделе мой мальчишка брал машину и куда-то гонял на ней ночью. Вчера снова навострил было лыжи, но я, заподозрив неладное, пошел в гараж, он у меня довольно далеко от дома. Сами знаете, гараж не построишь, где тебе надо. Вы, часом, не автомобилист?

Получив отрицательный ответ, мужчина продолжает;:

- Так вот, иду и вижу - малый мой уже распахнул ворота и сидит в "Победе", готов на педали нажать.

Выволок я его, и стали мы говорить по душам. Сперва запирался, но, когда я влепил ему затрещину, он разговорился. Так вот, эти ваши воришки собираются удрать, а моего назначили кучером, чтобы увез их подальше от колонии. Гляжу, в машине мой старый костюм, банки шпрот, две бутылки водки и деньги. Как говорится, только девочек не хватает, а то живи-радуйся да свадьбы справляй. Такие вот делишки. Так что поинтересуйтесь, какие там козни у них на уме.

- Ваш сын не сказал, куда они собирались бежать?

- Этого он не знает, знает только, что далеко. Велели заправить полный бак и еще в запас взять канистру бензина. С ума можно сойти. Чем старше нынешние дети, тем дурнее. У вас есть дети?

- Есть, но еще не в таком возрасте.

- Ну вот подрастут - увидите.

Он еще что-то бормочет в трубку на эту же тему, Озолниек с минуту слушает, затем перебивает взволнованного папашу и спрашивает:

- Почему вы не позвонили вчера вечером?

- Да как-то неприлично беспокоить людей в такой поздний час. - Затем, словно спохватившись, спрашивает с любопытством: - Так они что же - удрали?

- Это уже другой вопрос, - ворчливо отвечает Озолниек. - Но в следующий раз не злоупотребляйте деликатностью и, если заметите что подозрительное, звоните без задержки. И в эти дни приглядите за своим отроком.

Поблагодарив за сведения и записав адрес звонившего, Озолниек кладет трубку.

Подходит к окну. На дворе по-прежнему льет, и по лужам скачут пузырьки. "Теперь зарядил надолго", - думает начальник, вспомнив народную примету. Входит инспектор по учету и выкладывает на стол пачку увеличенных фотоснимков сбежавших воспитанников.

На столе карта с отметками, где выставлены посты.

Где-то между этих кружочков блуждает группа Зумента. Далеко они не ушли, в этом Озолниек более чем уверен. Стало быть, хотели ехать с комфортом, на автомобиле, как и надлежит в эпоху технического прогресса.

Если бы Зументова компания ехала на машине, она попалась бы скорей, чем теперь, когда ребята петляют по лесным тропам... Ничего, через пару дней будут здесь как миленькие. И сейчас им ох как не сладко там, "на воле"...

* * *

Валдис стоит в комнате Киршкална. Впервые он пришел сюда без вызова, сам, и потому воспитатель и воспитанник как бы поменялись ролями. Киршкалн вопросительно глядит на Валдиса Межулиса и ждет, что тот скажет. Воспитателя в связи с этим дурацким побегом подняли среди ночи с постели, и теперь он зол на всех и на себя в том числе. Черт возьми, это же можно было предвидеть, в этом не было ничего неожиданного, и все-таки Зумент удрал. Разумеется, часть вины можно отнести за счет дождя и ротозеев постовых, но все сваливать на объективные причины - по крайней мере, в своих собственных глазах - глупо. Киршкалн только что разговаривал с Ерумом, и тот, будучи уверен, что "босс" уже умчал за тридевять земель отсюда и теперь в полной безопасности, развязал язык. Да, Зумент вынашивал план побега, и покушение на Иевиня, как и предполагали, тоже лежит на его совести. Зумента, разумеется, поймают, и, быть может, этот побег будет для него наилучшей наукой. Однако подобный "воспитательный момент" не предусмотрен никакими методиками. Каких глупостей натворят беглецы, заранее предположить трудно, и, может быть, случится так, что в конечном счете потери намного превзойдут достижения.

Воспитатель думает о чем-то своем, взгляд его бесцельно вперен в пространство. Валдис понимает, что момент для разговора выбран неподходящий: в уголках глаз Киршкална сегодня не видно морщинок добродушной иронии. Он выглядит устало, и скулы выпирают на его худом лице жестче, чем обычно.

- Что ты хотел?

Валдис не может начать с места в карьер. Вопрос задан словно бы мимоходом и не располагает ни к откровенности, ни к доверию. Впрочем, сегодня это для Валдиса и неважно - его привело сюда собственное беспокойство и тревога, а не попытки Киршкална вызвать его на откровенность. Он не ищет ни сочувствия, ни прощения, просто ему необходимо сказать то, о чем он не в состоянии умалчивать. Мысли странная вещь.

То они прекрасно ладят друг с дружкой при всей их противоречивости и неясности, а то вдруг наступает момент, когда они спорят и рвутся наружу. И зачастую это идет далеко не на пользу тому, в ком эти мысли зародились. Воспитателю еще не известно, что переполоха могло и не быть, если бы Валдис ночью разыскал дежурного или контролера. Но ночные мысли не были столь неодолимыми, они жили еще не в словах.

Бессмысленно излагать их теперь; некстати и глупо.

И, тем не менее, Валдис говорит:

- Я знал, что он убежит.

- Ты?!

Вот уж чего Киршкалн не ожидал! Чтобы замкнутый и самолюбивый Межулис оказался замешанным в Зументовых проделках!

- Я узнал об этом случайно. Они звали меня бежать вместе.

- И ты отказался?

- Да. Под самый конец.

- А может, зря? Может, надо было согласиться?

- Нет.

- Ты в этом уверен?

- Теперь да.

- Даже если их не поймают?

- Да.

- Ты мог их задержать?

- Не сам, но мог дать знать дежурному воспитателю.

- Что же тебе помешало?

- Тогда я еще не был уверен.

Киршкалн смотрит на Валдиса. А не происходит ли сейчас тот самый долгожданный перелом?

- Быть может, ты просто струсил? - осторожно предполагает воспитатель.

- Да, но дело не в этом... - Вал лис умолкает, морщит лоб и глядит в сторону. - Вообще-то глупо, но я хотел про это сказать вам. Просто так, чтоб знали.

- А так ли уж глупо? - задумчиво говорит КиршКалн.

В дверь раздается торопливый стук, и, не дождавшись ответа, в кабинет просовывается голова Трудыня.

При виде Межулиса он морщится, но дверь не закрывается.

- А по кое-каким другим вопросам у тебя не возникло нового мнения? спрашивает Киршкалн и пристально смотрит на Валдиса.

- Вроде бы нет. Я теперь пойду.

Межулис поворачивается и быстро выходит, а на его месте перед Киршкалном оказывается Трудынь.

- Ну что вы скажете? Здорово дает наш Зумент!

Теперь он, может быть, уже там? - И Хенрик многозначительно прищуривается. - Далеко ли отсюда до моря? А может, в банке по сейфам шурует?

- Прямо не верится, что ты десятилетку окончил, Хенрик... - Все еще размышляя о Валдисе, Киршкалн слушает трескотню Трудыня вполуха.

- Вообще вы не думайте, что я на его стороне.

Я давно про него сказал: мясник. Но своего он добился.

Поди-ка слови теперь малька в Даугаве! Ничего еще не известно? Хенрик, снедаемый любопытством, топчется у стола.

- Чего же он добился, глупая твоя башка? - Киршкалн даже рассмеялся. Может, уже "там", говоришь? Залезть бы на крышу школы, и, если б не было деревьев вокруг, я бы тебе его показал.

- Ну-ну! Это вы уже слишком. Жук, он все-таки знает, что делает.

- Давай поспорим, что не пройдет и недели, как Жук снова будет здесь?

- Можно, конечно, только не знаю, на что спорить.

На бутылку ведь нельзя?

- На твою соображаловку. Если Зумент через пять дней будет снова в зоне, ты мне отдаешь свои пустопорожние рассуждения, и я выкину их в мусорный ящик, а вместо них дам тебе нормальное мышление, и ты должен будешь его принять.

- А если выиграю я, вам придется в свою голову насыпать мои шарики. Договорились? Но вы сперва подумайте! Трудно будет освоить мое прогрессивноэластичное мировоззрение.

- По рукам!

- Ну вы даете! Мне-то терять нечего, а вот вам - есть. - Трудынь пожимает протянутую руку воспитателя. - Вот разнять только некому.

- Надеюсь, мы с тобой джентльмены.

- А то!.. Но ведь с моими взглядами вам сразу придется подавать в отставку. С такой пустой башкой высокую миссию воспитателя не выполнишь.

- Ты говоришь так, словно пять дней уже прошли, а Зумента нет и в помине. Засекай время! - Киршкалн показывает на часы. - Запомнишь? А теперь уматывай!

* * *

- Где мы сейчас? - Бамбан первым произносит вслух вопрос, который мучит всех.

- В лесу под елкой, - говорит Зумент.

- А если без шуток? - Струга поворачивает к вожаку свою широкую физиономию и сверлит его узкими глазками.

- Тебе что, надо с точностью до одного метра? - говорит Зумент уже помягче. - Я думаю, где-то здесь, - и он достает неумело нарисованный на тетрадном листе план и тычет пальцем неподалеку от кружка, обозначающего колонию.

- Хм-м, - мычит Струга. - Сколько это выходит километров?

- Километров пятьдесят.

- Ну да?!

- А что? Мы же шли часов десять. За час можно пройти самое малое пять километров.

- По этим-то болотам да еще с хромым? - Струга с презрением глядит на Бамбана. - И разве мы все время шли по прямой?

- По дороге нельзя. Разве что ночью.

- А где дорога?

- Там! - Зумент неопределенно кивает через плечо. - Город мы наверняка давно оставили позади, - , продолжает он уверенней. - Теперь надо жать дальше, и вот тут мы выйдем к железной дороге. Рядом проходит шоссе. А там как хочешь- хоть на поезде, хоть на машине. Уломаем какого-нибудь шофера. Лучше, конечно, поездом. Через пару дней были бы у турецкой границы.

- Но ведь за городом есть река. Где ты видел эту реку? Вокруг города должны быть поля и хутора, а мы все в лесу тыркаемся, - спокойно говорит Струга, глядя исподлобья на Зумента. - Я когда-то тут шлялся.

- Река должна быть рядом, - Зумент снова изучает свою "карту".

- Если река, то и город тут же. Значит, мы отошли не на пятьдесят, а дай бог километров на пять, от силы - на семь. А картой своей ты лучше подотрись. - Он отворачивается и сплевывает мимо носа Бамбана на еловый корень.

- Пожрать бы, в брюхе урчит.

Каждый вытаскивает из-за пазухи свой сверток и разворачивает намокший хлеб, консервы, колбасу.

- Холодина, - ежится Цукер. Его посиневшие губы дрожат. - Костер надо развести.

- А если дым заметят? - возражает Зумент.

- Совсем маленький костеришко. Не заметят!

Сухим оказывается всего лишь один коробок спичек.

Ребята наломали сухих еловых веточек, и вскоре во мху начинает дымить чахлый огонек. Усевшись вокруг, беглецы держат над ним окоченевшие руки, но тепла мало.

Струга достает пачку сигарет и, чиркнув спичкой, прикуривает.

- Спички беречь надо, мог бы от уголька прикурить, - зло говорит Зумент.

- Ты меня не учи! - огрызается Струга. - Думай лучше, в какую сторону идти!

Бамбан с Дукером жадными глазами впились в сигарету Струги. Им тоже охота закурить, да нечего. Зумент находит у себя смятую сигарету и закуривает, выдернув из костра тлеющий сучок.

- Надо бы у кого-нибудь узнать, где мы есть, - рассуждает вслух Бамбан.

- Конечно! Чтобы мусорам свистнули, - с презрением смотрит на Бамбана Зумент.

Под раскидистыми ветвями ели немного посуше, но и здесь то и дело падают на макушку или за шиворот холодные капли. Как видно, дождь зарядил надолго.

Ребята сидят на корточках, не глядя друг на друга.

- Надо двигаться, - говорит наконец Зумент.

Но никто не реагирует. Все продолжают сидеть на корточках.

Бамбан, задрав штанину, осторожно потирает распухшую лодыжку. Сустав горячий, и стоит чуть посильней нажать, как ногу пронзает острая боль.

- Встали! - командует главарь и первым вылезает из-под дерева. Остальные нехотя следуют его примеру.

Бамбан морщится от каждого шага и ковыляет последним.

После отдыха нога разболелась еще сильней. Он идет, стараясь не задевать сочащиеся водой ветви, но как ни уворачивается, за воротник то и дело затекают холодные струйки, заставляя парня зябко ежиться.

Впереди завиднелись поля и хутора. Беглецы теперь вынуждены идти под прикрытием кустарника, и путь их намного удлинился. К вечеру, промокшие до последней нитки, они выходят к реке.

- Ну, видите! Я же сказал, что тут должна быть река. - Зумент изображает из себя великого следопыта. - Теперь только надо переправиться на другую сторону. Там нас навряд ли будут искать. Поплывем или поищем лодку?

Все уставились на черную воду и топкий, поросший аиром берег. Продрогшие и измученные, они не имеют ни малейшей охоты лезть в эту неприветливую реку и медленно плетутся вдоль берега.

Первым замечает лодку Зумент.

- Все идет как по маслу! - восклицает он, но Струга с сомнением глядит на воду. - Что-то не похожа эта лужа на реку, - говорит он. - Течения никакого нет.

Тем не менее остальные уже пыхтят возле лодки, примкнутой цепью к глубоко забитому колу. Они пробуют раскачать кол, выдернуть массивную скобу, но безуспешно. Зумент ножом долбит нос лодки, пытаясь вырезать из доски забитый в нее рым.

- Ах, мерзавцы! Ну я вам сейчас дам! - раздается вдруг яростный крик. Крепкого сложения дядька в желтой брезентовой куртке, никем не замеченный, подкрался совсем близко и угрожающе потрясает удочкой.

- Это что - ваша лодка?!

Ребята мигом бросаются наутек по мокрой луговине к кустам, а вдогонку им несутся громкие проклятия:

- Воры! Баедиты! Я вам покажу!

Разгоряченные бегом, они останавливаются и, тяжело дыша, глядят из-за деревьев в сторону реки.

Бамбан плюхается на землю. Страх на время перебив боль, но зато теперь кажется, будто больную ногу режут ножом. Зумепт с досадой вспоминает, что сверток с едой остался в лодке; будучи за пазухой, он мешал орудовать ножом. Вскрытая банка сгущенного молока у Цукера опрокинулась, когда он бежал, и все содержимое вытекло. Спустив брюки и задрав рубаху, он водит пальцем по животу, слизывает сгущенку, чтобы хоть не все пропало.

- Неплохо прокатились на лодочке, дорогие товарищи, - ехидно отмечает Струга.

Они идут берегом. "Река" делается все уже и вскоре кончается в заболоченном соснячке.

- Хороша река! Красавица! - косится Струга на Зумента.

Пасмурный день уже переходит в вечер, когда вновь начинаются поля. Вдалеке желтовато мерцает окно дома. В молчании ребята расправляются с остатками еды, причем с Зументом, конечно, делятся Бамбан и Цукер; Струга же только невразумительно мычит и другим не дает ничего.

- Надо подобраться к тому дому, и что-нибудь раздобыть, - говорит Зумент. - Утром жрать будет нечего.

Цукер и Бамбан остаются ждать на опушке, а оба атамана исчезают в темноте. Полазив по двору и под навесом, заставленным телегами и разными инструментами, безрезультатно попытавшись проникнуть в клеть, Струга с Зументом натыкаются возле хлева на клетки с кроликами. Открыв задвижку, Зумент просовывает руку и нащупывает теплый мягкий ком, но кролик резко отскакивает вбок и, шмыгнув мимо локтя Зумента, выпрыгивает из клетки и тут же исчезает в темноте.

- Дура, за уши хватай! - шепотом говорит Струга.

В клетках топочут встревоженные зверьки. Теперь Зумент действует осторожней; ухватив наконец кролика за теплые уши, вытаскивает наружу. Кролик непредвиденно тяжелый и, брыкаясь как дьявол, царапается острыми когтями. Держа добычу - от себя подальше, Зумент смотрит на Стругу. Тот тоже ухватил одного длинноухого. Но тут, как и следовало ожидать, в дело вмешивается собака. Причем, пес оказался из молчаливых, подкрался без звука и вцепляется Зументу в ногу пониже колена. Зумент издает дикий вопль, делает невероятный скачок и отбрыкивается, но дворняга не думает отступать. Пятясь, Зумент размахивает перед собой кроликом и ретируется со двора.

Теперь у пса прорезается голос. С яростным лаем он бросается на налетчиков. Зумент выхватывает нож, но он слишком короток, чтобы им можно было поразить животное. В окнах дома загорается свет, скрипит отворяемая дверь.

- Кто там? - слышен тревожный голос.

Зумент размахивается, что есть силы бьет кроликом по собаке и бежит со всех ног вдогонку за Стругой, Позади слышен лай, визг, голоса людей.

- Ты чего же, даже кролика удержать не смог? - смеется Струга, глядя на Зумента, который где-то упустил свою добычу. - А собираешься с банкирами расправляться.

Зумент молчит и, нагнувшись, ощупывает ногу.

Брюки порваны, нога в крови.

- Заткнись!

Достигнув лесной опушки, Струга разбивает голову своего кролика о первое же дерево. На свист подходят Бамбан и Цукер, и все четверо углубляются в чащу леса. Там они разжигают настоящий костер. Наконецто можно согреться. Ребята стоят нагишом вокруг огня и держат в руках мокрую одежду, башмаки они надели на воткнутые в землю у костра сучья. Тепло и свет быстро поднимают настроение, и жизнь уже не кажется такой мрачной и безысходной.