Изменивший империю. Последний рубеж. Том 3

Глава 2

Если я когда-то наивно полагал, что Преисподняя с её демонами и ожившими кошмарами была вершиной моих страданий, то я никогда в жизни так не ошибался. Последующие несколько дней я провёл в совершенно ином, персонально созданном для меня аду, и имя этому аду было «интенсивный курс подготовки к дипломатическому туру». А главным демоном-мучителем в этом пекле, без всяких сомнений, выступала несравненная княгиня Нина Сергеевна Савельева.

Она с какой-то зловещей радостью превратила один из просторных залов своей элитной школы в мой личный тренировочный полигон. Но вместо привычных мне мишеней и готовых к бою спарринг-партнёров здесь простирались белоснежные, накрахмаленные до хруста скатерти, сверкали бесконечные ряды столовых приборов, а под ногами предательски скользил безжалостно натёртый паркет.

— Начнём, пожалуй, с вальса, — с улыбкой хищницы объявила она в первый же день, и я физически ощутил, как моя тёмная, привыкшая к насилию сущность внутри тоскливо заскулила, поджав хвост.

Я, человек, способный передвигаться бесшумнее ночной тени и ломать крепкие кости одним выверенным движением, оказался совершенно беспомощен и жалок перед лицом простейшего танцевального шага. Моё тело, закалённое в боях и привыкшее к резким выпадам и смертоносным стойкам, наотрез отказывалось подчиняться плавным ритмам музыки. Я был не просто скован — я был подобен деревянному истукану, которого пытаются заставить летать.

— Не отдави мне все ноги, Филатов, — безжалостно чеканила Савельева, с какой-то нечеловеческой лёгкостью порхая в моих неуклюжих, медвежьих объятиях. — Перестань думать об этом как о танце. Представь, что это поединок. Ты должен не просто вести, ты должен управлять. Чувствовать партнёра, предугадывать его малейшее движение, направлять его волю туда, куда нужно тебе, но делать это так изящно, чтобы он до последнего был уверен, что сам этого хочет.

— Я бы предпочёл просто сломать ему ногу и закончить на этом, — прорычал я сквозь зубы, в очередной раз сбившись с ритма и наступив на край её платья.

— В высшем свете это считается дурным тоном, мой мальчик, — парировала она с ехидной, торжествующей улыбкой.

К счастью, на помощь пришла Люда. Она, словно ангел-хранитель, мягко отстранила измученную княгиню и взяла мои онемевшие руки в свои.

— Почувствуй музыку, Илья, — прошептала она, и её голос, её тепло, её непоколебимое спокойствие начали медленно просачиваться сквозь мою броню. — Не думай. Просто доверься мне.

И я, на удивление самому себе, доверился. С ней это было не так мучительно. Её движения были плавными и уверенными, она не вела, а словно невидимыми нитями подсказывала моему телу, куда двигаться, и уже через несколько минут я перестал выглядеть как парализованный голем, впервые увидевший танцпол.

Следующим кругом ада стал обеденный стол, заставленный так, будто здесь ожидался приём на сотню персон. Десятки вилок, ножей, ложек, каких-то непонятных щипчиков и бесчисленное множество бокалов, каждый из которых, по мнению Савельевой, имел своё собственное, почти сакральное предназначение.

— Эта вилка для устриц, вот эта, побольше, для рыбы, а эта, с тремя зубцами, исключительно для салата, — менторским, не терпящим возражений тоном объясняла она, указывая на сверкающий серебряный арсенал. — Если ты возьмёшь не тот прибор, тебя, конечно, не казнят на месте. Но все присутствующие сразу поймут, кто ты такой. И откуда ты пришёл. А в нашей большой игре, Илья, первое впечатление — это не просто половина победы, это зачастую вся победа целиком.

Я с глубокой тоской смотрел на этот набор изощрённых пыточных инструментов. В моей прошлой жизни я мог съесть кровавый стейк одним боевым ножом, а то и вовсе обойтись без него, разрывая мясо руками.

— Власть, Илья, — продолжила Савельева, заметив мой отсутствующий, полный вселенской скорби взгляд, — это не только грубая сила, но и тонкое искусство заставить других думать, что они сами приняли нужное тебе решение. А для этого ты должен в совершенстве владеть их языком. Языком жестов, намёков, недомолвок и правильного выбора вилки для омаров.

И мы перешли к главному. К искусству ведения светской беседы, которое оказалось сложнее любой боевой тактики.

— Представь себе, — сказала она, усадив меня в глубокое кресло напротив себя, — ты на приёме у старого боярина Вяземского. Хитрый лис, который никому не доверяет и чует фальшь за версту. Твоя задача — заручиться его поддержкой в грядущей борьбе за влияние. Твои действия?

— Предложу ему максимально выгодную сделку. Например, полный контроль над новыми транспортными потоками через город, — не задумываясь, ответил я, полагаясь на привычную логику.

— Неправильно! — отрезала она так резко, что я вздрогнул. — Ты сразу же пришёл как проситель. Он моментально поставит тебя в слабую, зависимую позицию и выжмет из тебя всё, что только можно, не дав ничего взамен. Ты не должен просить. Ты должен искусно намекать.

Она грациозно откинулась в кресле, и её глаза холодно блеснули, как два осколка льда.

— Ты подходишь к нему и с искренним восхищением в голосе говоришь: «Уважаемый Пётр Андреевич, я не перестаю восхищаться тем, как процветают ваши земли. Стабильность и нерушимый порядок — вот что отличает по-настоящему мудрого правителя». Это комплимент, он ему приятен, его эго удовлетворено. Затем ты как бы невзначай добавляешь: «К великому сожалению, не все в нашем княжестве разделяют эти вечные ценности. Некоторые, ослеплённые жаждой сиюминутной выгоды, готовы ввергнуть всех нас в хаос, который неизбежно ударит по каждому дому». Это тонкий намёк на Гордеева. Ты создаёшь общего врага, не называя имён. И, наконец, ты с уважением заканчиваешь: «Я абсолютно уверен, что в грядущие смутные времена именно такие столпы порядка, как ваш прославленный род, станут надёжной опорой для всей Империи. И я был бы безмерно счастлив внести свой скромный вклад в укрепление этой стабильности».

Она выдержала долгую паузу, гипнотизируя меня взглядом.

— Видишь? Ты ничего прямо не попросил. Но ты дал ему ясно понять, что союз с тобой — это не прошение, а выгодная инвестиция в его собственное будущее и безопасность. Ты дал ему возможность самому прийти к «правильному» решению.

Я молчал, лихорадочно переваривая услышанное. Это была та же самая война, что и на залитых кровью улицах. Та же беспощадная борьба за власть. Но оружие здесь было совершенно другим. Невидимым, бесшумным, но оттого не менее смертоносным.

— Я понял, — наконец произнёс я, и голос прозвучал глухо.

— Я знаю, что ты понял, — кивнула Савельева, и в её голосе впервые за всё это время прозвучало нечто, отдалённо похожее на одобрение. — У тебя острый, хищный ум, Илья. Тебе просто не хватало правильной огранки.

Люда, сидевшая всё это время рядом, ободряюще сжала мою руку. Она была моим молчаливым переводчиком в этом чужом, полном условностей мире. Моим главным дипломатическим партнёром.

Я медленно поднял глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном, как ночное небо, стекле огромного окна. На меня смотрел уже не Мор, безжалостный убийца, и не Илья Филатов, растерянный подросток. На меня смотрел новый игрок, который только что осознал правила новой, куда более сложной и опасной игры. И этот игрок был готов сделать свой первый ход.

Глубокая, бархатная ночь опустилась на холодные улицы Змееграда, но этот город никогда по-настоящему не спал. Он лишь сбрасывал дневную сонливость и пробуждался для своей истинной, порочной жизни, загораясь мириадами неоновых огней, которые навязчиво и хищно отражались в мокрой плёнке на асфальте, оставшейся после недавнего снегопада. Из гостеприимно распахнутых дверей бесчисленных баров и забегаловок вырывались наружу потоки громкой, пульсирующей музыки, которые тут же смешивались с раскатами весёлого смеха шумных компаний, что сновали от одного заведения к другому в поисках новых развлечений. Эта неугомонная жизнь кипела и бурлила, словно гигантский котёл, совершенно не обращая внимания на глубокие, непроглядные тени, что таились и сгущались в каждом узком и тёмном переулке, где скрывалось всё самое неприглядное.

Именно в одной из таких непроглядных теней, будто она была её живым порождением, плавно и бесшумно скользила одинокая женская фигура в облегающем чёрном костюме. Её звали Жало, и это имя идеально отражало её смертоносную сущность. Она двигалась с текучей, хищной грацией дикой пантеры, а её холодный и невероятно цепкий взгляд непрерывно сканировал оживлённую улицу, моментально выхватывая из пёстрой толпы прохожих те лица, которые с большой вероятностью могли принадлежать людям Мора. Она прекрасно знала, что теперь они были абсолютно повсюду. После той громкой истории с Пастырём этот наглый выскочка, возомнивший себя новым хозяином города, значительно усилил свой контроль, и теперь его глаза и уши были буквально в каждом квартале, в каждой подворотне. Впрочем, для неё это было не более чем досадной помехой, мелким раздражающим фактором на пути к настоящей цели.

Её сегодняшней целью был один из самых шумных и неприлично популярных ночных клубов, расположенный в самом сердце города — «Эйфория». Это было место, где оглушительно гремела музыка, а хаотичные вспышки стробоскопов превращали танцующих людей в дёрганые, почти безликие силуэты, лишённые индивидуальности. Пожалуй, это было идеальное место для тайной встречи, на которой тебя ни в коем случае не должны были увидеть. Жало, разумеется, не пошла через парадный вход, который лениво охраняли двое вышибал с бычьими шеями и пустыми глазами. Она легко обогнула массивное здание по тёмному проулку и оказалась у неприметной служебной двери, почти полностью заваленной пустыми ящиками из-под выпивки и переполненными мусорными баками. Сложный электронный замок, который должен был стать непреодолимым препятствием, поддался её тонким инструментам всего за пару долгих секунд. Раздался тихий, едва слышный щелчок, и вот она уже внутри, в длинном тёмном коридоре, пропитанном стойким запахом пролитого дешёвого алкоголя и чего-то ещё, кислого и неприятного.

Жало легко и непринуждённо растворилась в бурлящей, потной толпе на танцполе. Бесконечные вспышки света, оглушительный, давящий на уши бит, плотный, удушающий запах пота и дешёвых духов — здесь, в этом рукотворном хаосе, она чувствовала себя в своей родной стихии. Невидимка. Призрак.

Её цель — укромный столик в самом дальнем и самом тёмном углу огромного зала. Там, в глубоком бархатном кресле, почти утопая в нём, сидела она. Госпожа. Её лицо было полностью скрыто густой тенью, так что можно было разглядеть лишь изящный, точёный силуэт и бледную руку с тонкими, аристократичными пальцами, что лениво и медленно вертела тяжёлый бокал с какой-то тёмной жидкостью.

Жало бесшумно подошла и замерла у столика, даже не думая присаживаться.

— Я вела наблюдение за Лилит Воронцовой, как вы и велели, — тихо, но удивительно отчётливо произнесла она, и её голос, словно острое лезвие, без труда пробивался сквозь плотную стену грохочущей музыки. — Теперь я знаю, где именно она прячется. Это заброшенный склад на окраине промышленного района. Она там одна, выглядит жалко. Я её не трогала, в точности как вы и приказали.

Госпожа не удостоила её ответом, лишь сделала едва заметный, ленивый жест рукой, молчаливо приглашая её продолжать свой доклад.

— Но зачем нам вообще нужна эта безумная фанатичка? — в голосе Жало отчётливо прозвучали нотки плохо скрываемого нетерпения. — Она абсолютно нестабильна и совершенно непредсказуема. От неё будет больше проблем, чем пользы. Позвольте мне просто сделать свою работу. Я могу сама устранить всех, кто стоит у нас на пути. Мора. Его наглую боярскую девчонку. Всю его разношёрстную команду. Это будет быстро, чисто и без лишнего шума.

В ответ Госпожа издала тихий, почти мелодичный смешок. Этот смех, который едва можно было расслышать в общем гуле, на самом деле был куда опаснее и страшнее любого яростного крика.

— Терпение, моё милое, нетерпеливое Жало, — её голос был словно дорогой бархат, он мягко обволакивал, но под этой мягкостью каждый мог почувствовать несгибаемую сталь. — Твоё время нанести удар ещё обязательно придёт, я тебе это обещаю. А пока… пускай на сцене работают пешки.

Она грациозно поднесла к губам бокал и сделала крошечный глоток тёмной, как ночь, жидкости.

— Старик Хао, этот фанатик Пастырь, даже эта жалкая ведьма Воронцова… пойми, это всё не более чем фигуры, которые я просто двигаю по большой шахматной доске. Они создают шум и суету, которые так удачно отвлекают всеобщее внимание от настоящей, большой игры. Пусть они и дальше думают, что являются игроками. Пусть сражаются друг с другом, пусть любят, ненавидят, страдают. Это всё так… невероятно зрелищно, не находишь?

Её тонкая рука с бокалом на мгновение замерла в воздухе.

— А наш дорогой и многоуважаемый Верховный князь Гордеев, он ведь всерьёз надеется всех обхитрить и выйти победителем. Он искренне думает, что это его собственный хитроумный гамбит. Какой же он глупец. Этот старый интриган видит лишь на два, может быть, на три шага вперёд, совершенно не понимая, что сама игровая доска, на которой он так старательно расставляет свои фигурки, целиком и полностью принадлежит мне. А я… я уже давно просчитала эту партию до самого конца.

Жало молчала, опустив взгляд. Она была идеальным оружием, отточенным и смертоносным. А оружие никогда не спорит со своим хозяином. Особенно с таким, как эта женщина. Поэтому она лишь коротко кивнула, безмолвно принимая свою роль и отведённое ей место, после чего развернулась и растворилась в колышущихся тенях танцпола так же внезапно и незаметно, как и появилась из них несколько минут назад.

А Госпожа так и осталась сидеть в своём глубоком кресле, в полном и гордом одиночестве, с лёгкой скукой наблюдая за бессмысленным, хаотичным танцем неоновых огней и вспотевших человеческих тел. И на её губах, которые всё так же были скрыты спасительной тенью, играла едва заметная, хитрая и абсолютно всезнающая улыбка победителя, который уже видит свой триумф.