Повесть о Мурасаки

Ивы

В то лето ни начальник отряда лучников, ни другие молодые холостяки больше не навещали меня. Вероятно, отец досадовал, но меня не упрекал. Я была дочерью ученого, образ мыслей у нас во многом совпадал, и мы с отцом могли свободно обсуждать что угодно, исключая вопрос о замужестве. Эта тема являлась настолько щекотливой, что мы долго ее не касались. Я испытывала угрызения совести оттого, что тревога обо мне омрачает мысли отца, тогда как остальные его дела идут вполне благополучно.

Следующей весной мачеха перед очередными родами вернулась к родителям. Старшему ее ребенку к той поре исполнилось два года. В отсутствие отцовской жены с малышом дома было тихо и уютно. На ивах как раз начали появляться листочки. Пускай ива и не цветет, но она украшает унылый серый зимний пейзаж первой зеленью. Я обнаружила, что молодая листва ивы даже приятнее глазу, чем розово-бело-красные цветы сливы, которые распускаются сразу после нее.

Отец рассказал мне, что весной придворные дамы облачаются в белые одеяния на зеленом подбое: это сочетание цветов именуют «ивой». Однажды он видел подобный наряд: с каждым слоем ткани зеленый цвет постепенно темнел. Торчащий краешек подкладки самого первого, внутреннего слоя был совсем бледным, будто вылинявшим на солнце, и зеленый оттенок можно было различить лишь благодаря соседству с белоснежной тканью. Подкладка же с каждым разом становилась все зеленее, словно молодой побег, пробивающийся из тени к весеннему солнцу. Я была очарована и задалась вопросом, представится ли мне возможность хоть раз увидеть такую красоту.

После отъезда мачехи я снова взяла на себя попечение о доме и наслаждалась спокойным течением жизни, содрогаясь при мысли о том, что всякой безмятежности придет конец, когда она вернется с двухгодовалым сорванцом и новорожденным младенцем. К счастью, ее родители страстно мечтали, чтобы дочь некоторое время пожила дома, и было ясно, что они постараются как можно дольше ее не отпускать. Я предрекала, что к моменту возвращения старший из сыновей будет окончательно избалован.

В ту пору у меня сложилось весьма невысокое мнение о детях. Я искренне не понимала, отчего матери так умиляются малышам, беспечно игнорируя поползновения липких пальчиков, которые то и дело пытаются завладеть оставленными на столике или полке вещами. Как можно смеяться, когда маленький негодник, собираясь намалевать кошку, ворует лучшую кисть для письма? Дети настолько меня не привлекали, что я уже начала беспокоиться о собственной нормальности. Поддерживать разговоры с мачехой, которая была всего тремя годами старше, у меня не получалось, ведь рано или поздно речь неизбежно заходила о детском стуле или прорезывании зубок. Я тотчас стушевывалась. Сказать мне было нечего, а обнаружить отвращение я, разумеется, не могла.

Иногда я гадала, не притворяются ли мои подруги, ставшие матерями, что обожают своих отпрысков. Возможно, перестань я скрывать тайное сочувствие к ним, они сбросят личину довольства и выкажут подлинные ощущения: отчаяние и скуку. Мачеха несколько раз приводила старшего сына ко мне в комнату, пытаясь подольститься. Полагаю, она была искренна в стремлении поделиться со мной своими домашними радостями, но ничего путного не вышло. Я не питала к ней неприязни и была не прочь разделить с ней трапезу или вдвоем прогуляться по саду, ибо невежественной она не была, но ребенок привносил в наши отношения натянутость.

Как‑то раз мы обсуждали деликатную тему – досрочный уход отца с придворной службы за год до смерти моей матери, и вдруг младенец заплакал. Мачехино внимание немедленно переключилось на него, и хрупкое состояние взаимного доверия было нарушено. Возможно, она сочла меня черствой, но позднее у меня не возникло желания возвращаться к столь бесцеремонно прерванному разговору. Так бывало всегда. Правда в том, что женщины с маленькими детьми не способны поддерживать какие бы то ни было беседы. Их мысли мгновенно улетучиваются, как лепестки сакуры, подхваченные ветром.

Оставалось утешаться тем, что я не безнадежное чудовище, ибо даже мне нравилось любоваться спящим малышом. И, разумеется, в конечном счете мои подруги оказались правы: все переменилось, когда у меня появилось собственное дитя.

Той весной отец был счастлив. Он получил приглашение на поэтический пир в государев дворец, и ему дозволили явиться на мероприятие в парадном придворном зеленом платье. Отец не надевал его с тех пор, как девять лет назад ушел в отставку с должности императорского делопроизводителя.

Я достала платье из противомольного сундука и проветрила. К этому времени я начала лучше понимать, какими были для отца последние десять лет. Сразу после того, как он отказался от придворной должности, заболела и спустя несколько месяцев умерла моя мать. Так, в середине жизни, вместо того чтобы подняться на пик своих честолюбивых устремлений, отец очутился в сумрачной долине. Немало лет он потратил на обучение Нобунори, готовя его к придворной карьере, но из-за тупоумия моего братца эти усилия привели лишь к разочарованию. Однако теперь у отца была новая жена, новые сыновья – и приглашение ко двору. Там по-прежнему оставались люди, которые ценили его дарования, и как знать, быть может, его карьера еще не закончена. Я разделяла отцовское волнение, вызванное возродившимися надеждами.

Отец часто посещал дворцы знатных вельмож, желавших получить урок китайского стихосложения, и всякий раз по возвращении домой мысли его были поглощены политикой. Прежний покровитель, отрекшийся император Кадзан, принял буддийский сан, но суровым священным обителям предпочитал роскошный дворец своей тетушки. Кадзан слишком любил женское общество, чтобы довольствоваться жизнью священнослужителя. Он был ревностным покровителем поэзии и нередко приглашал стихотворцев на свои приемы. За годы отсутствия при дворе репутация моего отца как знатока китайской словесности нисколько не пострадала.

С пира он возвратился поздно, и именно я, а не моя мачеха поджидала его, чтобы помочь снять парадную шапку и облачиться в удобную домашнюю одежду. Отец позволил мне выпить с ним по стаканчику саке на ночь и принялся описывать присутствовавших на празднике, поданные блюда и сочиненные стихи.

– Ты это оценишь, Фудзи, – говорил, к примеру, отец и рассказывал, как какой‑то высокопоставленный сановник неправильно процитировал китайскую фразу, но никто этого не заметил, тогда как ему, Тамэтоки, с трудом удалось сохранить невозмутимое выражение лица. – Будь ты мотыльком на стене дворца, Фудзи, с удовольствием послушала бы…

Он передавал мне дворцовые сплетни о тех, кто, с точки зрения мелких сошек вроде нас, «обитает в заоблачных высях». Так я узнала о маленьких слабостях отрекшегося императора Кадзана.

– Это прозвучит ужасно, – заметил однажды отец, – но люди, населяющие Девятивратную обитель [23], в действительности ничуть не лучше нас, просто крупнее по масштабам – как своих глупостей, так и добродетелей.

Отец был скандализирован поведением бывшего императора. Он поверял мне все, что достигало его ушей, не ведая, что я использую его анекдоты о придворной жизни в своих историях о Гэндзи. Собственно, отец почти ничего не знал о писательстве, которым я нынче увлекалась, но однажды нечаянно подслушал разговор моих бабушки и двоюродной сестры. В тот же вечер он явился ко мне в комнату и строго спросил:

– Кто такой этот принц Гэндзи и что за история с соблазнением сестры императрицы?

Отец всегда поощрял меня к сочинению вака, но неодобрительно относился к любовным повестям, ходившим среди придворных дам, а от них попадавшим в дома менее родовитых семейств. Даже неграмотные служанки не упускали возможности порассматривать свитки с картинками. Я старательно прятала от отцовского взора повести, одолженные мне подругами, теперь же он меня подловил. Вряд ли отец сильно возражал бы, застань он меня за чтением подобных книг, но их сочинение выглядело совсем по-другому. А если он запретит мне этим заниматься?

До сих пор отец снисходительно позволял мне брезговать замужеством. Отнесется ли он с таким же пониманием к «Гэндзи»? Оставалось лишь надеяться, что нас привлекают одни и те же виды литературы. Отец потребовал дать ему почитать что‑нибудь из написанного мною. Зная, что возражать опасно, я безропотно достала чистовой экземпляр приключений Гэндзи, который намеревалась подарить подруге, собиравшейся поступить на придворную службу. Отец сунул свиток в рукав и унес, оставив меня терзаться тревогой. Что я буду делать, если лишусь Гэндзи?

На следующий день я нашла рукопись, аккуратно обернутую лоскутом коричневого шелка, в коридоре возле своей спальни. К ней была приложена записка.

«Я рад, что твоему юному господину по душе китайская поэзия, – написал отец. – У него отменный вкус. Тебе стоит последовать его примеру и больше упражняться в стихосложении».

В то лето город охватила эпидемия оспы. Я не выходила из своей комнаты, хотя писала немного. Вокруг страдали люди, и мне было не до Гэндзи. В восьмом месяце двор устроил общегородской обряд очищения, но демоны мора остались непоколебимы. Казалось, даже холода наступившей зимы были им нипочем, ибо народ продолжал болеть и умирать.

Я решила не воспринимать отцовские замечания относительно Гэндзи как запрет и в тех редких случаях, когда на меня снисходило вдохновение, вновь обращалась к сочинительству. Миновал год, в течение которого отец время от времени задавал мне вопросы вроде: «Чем нынче занят твой принц?» или: «Я повстречал во дворце женщину, которая заинтересовала бы твоего героя». Однако я считала, что показывать ему другие истории неразумно, и таилась даже больше прежнего.

Мне исполнился двадцать один год, и я боялась, что вопрос о замужестве скоро всплывет опять. Однако вышло так, что демоны оспы разбушевались с небывалой силой, поэтому мужчины даже не помышляли о браке. Обстановка так ухудшилась, что отец решил отправить меня с возницей и двумя челядинцами погостить у моей тетушки в ее уединенном жилище в горах. Я помнила эту родственницу по своему детству в бабушкином доме, куда та часто наведывалась.