Повесть о Мурасаки

Кукушка

Отец был приглашен на Праздник любования цветами в поместье, куда, стремясь поправить свое здоровье, недавно по указанию лекаря перебрался правый министр [31] Митиканэ. Чиновник страдал от приступов головокружения и тревожных снов, и ему предписали сменить место жительства, дабы избавиться от блуждающего призрака, который мог явиться причиной недуга, хотя кое-кто подозревал, что немощность министра – следствие колдовской порчи, наведенной по тайному заказу его племянника Корэтики.

На кону стояло само регентство. Было неясно, кто унаследует должность главного советника императора, и до тех пор, пока Великий совет не утвердил кандидатуру, взаимным обвинениям в чернокнижничестве не было числа. Мой отец, к примеру, подозрительно относился к Корэтике, более чем охотно верил слухам и одобрял шаги Митиканэ, направленные на противодействие племяннику. Полагаясь на увлечение правого министра китайской поэзией, отец уже позволял себе мечтать о том, что в случае возвышения Митиканэ его опять пригласят на придворную службу.

Получи отец придворный чин, появился бы проблеск надежды, что и мне представится такая возможность. Двадцать два года – не такие уж немыслимо поздние лета; в конце концов, должностей при дворе предостаточно. Отец не мог обсуждать свои амбиции с моим тупоумным братцем и уж тем более со своей супругой, поглощенной иными заботами, поэтому делился со мной. И даже начал брать меня с собой на поэтические собрания, чтобы я могла получить некоторый опыт по части того, как ведут себя на пирах придворные. Я была совершенно очарована красотой строений временной резиденции Митиканэ, а еще больше – садом. К поместью подвели воды реки Накагава, в результате чего образовались озерцо и ручей, протекавший под и рядом с галереями, соединяющими здания. Средоточием возделанного участка являлся холм в виде китайской волшебной горы. Мне сообщили, что это рукотворный пейзаж. При взгляде на него было трудно поверить, что он не всегда был таким, ибо ландшафт казался совершенно естественным. Однако до того, как рабочие привезли сюда тысячи тачек земли, здесь не было ничего выше муравейника.

Цвели ирисы, и я несколько часов с радостью бродила по берегу ручья, любуясь каждой новой купой деревьев, возникающей в поле зрения за изгибами русла. К концу дня сад прямо‑таки кишел придворными, которые резвились, точно бабочки среди пионов. Под уже отцветавшими сакурами расстелили тростниковые циновки; женскую половину отгородили шелковыми ширмами горчичного цвета, каждая из которых была украшена двумя узкими лентами, чей насыщенный розовый оттенок постепенно бледнел к краям. Я решила, что никогда не видела ничего более утонченного.

Отец рассчитывал, что, когда Митиканэ станет регентом, он тоже получит выгодную должность. Все присутствовавшие на празднестве гости лелеяли схожие надежды. Как и мой родитель, большинство из них обретались на обочине придворной жизни. В течение пяти лет регентство находилось в руках старшего из братьев, Мититаки. Весной он умер, и вопрос о его преемнике породил много надежд. Кому достанется власть: его сыну Корэтике или брату Митиканэ? Оба они могли претендовать на высокий пост, будучи потомками Канэиэ, могущественного бывшего регента. В настоящее время Митиканэ, как правый министр, питал осторожную уверенность в своем преимуществе. Его сторонники, собравшиеся в поместье, пребывали в напряжении, однако разделяли надежды хозяина, а ясное голубое небо и живописные кущи цветущей сакуры как будто предвещали успех.

Отец написал китайское стихотворение, в котором сравнивал Митиканэ с поздно зацветшим деревом, наконец‑то вступившим в лучшую пору. Он не оставлял рифмы на волю случая, и другие поэты следовали его примеру. Я наблюдала за тем, как отец, получив бумагу и кисть, записывает свое пятистишие стремительным, небрежным почерком. Мне было известно, что он несколько дней бился над образами, которые теперь преподнесет как итог внезапного вдохновения.

Чарки, наполненные саке, установили на плотиках в форме птиц и пустили вниз по течению. Каждый гость старался завершить свое пятистишие к тому времени, когда плотик доберется до конца ручья. Победитель состязания получал напиток и право прочитать свое сочинение вперед остальных. Отец прекрасно знал, что первостепенное значение на Празднике любования цветами имеет внешний вид, и предварительно продумал даже степень своего опьянения, не желая казаться ни трезвенником, ни выпивохой.

– В подпитии можно сказать то, что в обычной обстановке говорить неловко, – объяснял он мне.

Однако чем больше празднеств я посещала, тем яснее понимала, что не все разделяют отношение моего отца к хмельному. Он сам предупреждал меня, что на пирах после определенного времени мне следует удаляться в дом, ибо некоторые мужчины неизбежно теряют всякий стыд.

– От пьяного, если он действительно захмелел, а ты начеку, отбиться довольно легко, – наставлял меня отец. – Но меня беспокоят коварные притворщики, прячущие похоть под личиной опьянения. Не хочется, чтобы тебя загнали в угол.

Я промолчала. Отец ничего не знал о происшествии с начальником отряда лучников.

По его словам, важные дела решались на улице, под ветвями цветущей сакуры, во время празднеств, подобных нынешнему. Решения, принятые под сенью пышных ветвей среди лаковых подносов и чарок с саке, на придворных церемониях чаще всего просто подтверждались.

Политическая ситуация повлияла на всех домашних. Отец замкнулся в себе и легко срывался на младших детях. Нобунори раздражал остальных разглагольствованиями о том, на какое назначение сможет рассчитывать в тех или иных обстоятельствах. Я велела брату замолчать и пойти поиграть со своими жуками, а он в ответ состроил кислую мину.

Чтобы сбежать из этой напряженной обстановки, на рассвете я отправилась в экипаже в святилище Камо помолиться. Небо ранним утром было чистое и прекрасное, окружающая тишина постепенно успокоила мой возбужденный разум. Близ Катаока я заметила одну рощу: именно в таких ожидаешь услышать неотвязный посвист маленькой серо-голубой кукушки хототогису. И мне вспомнилась Рури.

В китайской поэзии хототогису – птица, которая не может вернуться домой, как поэт в изгнании. В нашем языке у этой маленькой кукушки много прозвищ: птица рощ, обитательница лесных опушек, скиталец в сапожках, майская птица. А еще – птица с неразличимым оперением, как в стихотворной строфе хару но ё но ями ва аянаси («неразличимый узор во тьме весенней ночи»). Китайцы также называют ее определенным словом (точно не знаю, как оно произносится), которое означает «шум крыльев под дождем».

Размышляя о кукушке, ее прозваниях и образах в поэзии, я вспомнила, что Рури всегда была равнодушна к поэзии: ее больше интересовали явления природы, которые можно наблюдать собственными глазами. В еще одном известном пятистишии говорится о шапках крестьян, которые собираются сеять по весне, когда кукушки поют: асана, асана. Рури, несомненно, сказала бы: «Как глупо. Кукушка скорее щебечет тэппэн какэтака, хотчон какэтака».

Еще я вспомнила, что эта птица встречает души умерших, когда они добираются до загробного мира. Ее прозвали «вечерний лик», «воскрешающая ночь». Но в одном из самых ранних стихотворений на родном языке упоминается голос кукушки на рассвете. И снова я представила, как Рури говорит: «Что ж, тут никакого противоречия нет, ведь кукушка поет и утром, и вечером».

Хототогису Рури нравились. Помню, она захотела включить их в наш список летних птиц. И сказала, что их еще называют сёккон, «душа зеленой гусеницы». «Наверное, потому, что она поедает бедных червячков, – простодушно заметила моя подруга, – и брюшко у нее набито их маленькими зелеными душами».

В конечном счете это‑то и подводило Рури: она была чрезвычайно наблюдательна, но лишена воображения. «Хочешь узнать нечто действительно любопытное про эту птицу? – сказала она однажды, когда мы обсуждали наши списки. – Она не вьет гнезд!»

Рури дождалась моего вопроса: «А как же она высиживает потомство?», улыбнулась и сообщила, что кукушка подкладывает яйца в гнезда других птиц, чтобы те выкармливали ее птенцов. «Никого тебе не напоминает?» – лукаво осведомилась подруга. Я, кажется, ответила, что мне такие люди неизвестны, но позднее вспомнила ее слова, которые натолкнули меня на новую мысль для «Гэндзи».

Погрузившись в свои мысли и не желая возвращаться из святилища домой, я не заметила, что небо начало заволакиваться тучами. И сочинила такое стихотворение:

Пока Великий совет решал, кого назначить регентом, отец каждый день посещал Митиканэ в поместье Накагава. Он находился там и в третий день пятого месяца, когда прибыл императорский гонец с указом о назначении Митиканэ регентом. К резиденции стеклись с поздравлениями толпы знати; чудилось, будто тут сгрудились все городские волы и экипажи. Поздно вечером отец вернулся домой странно притихший. Я помогла ему снять жесткую придворную шапку.

– У нас начинается новая жизнь, не так ли? – отважилась спросить я.

Отец устало улыбнулся:

– Надеюсь, Фудзи. Я слишком долго прозябал в забвении, и теперь мне трудно представить, что я опять займу ответственную должность.

– Но, мне казалось, именно об этом ты мечтал много лет, с тех пор как умерла матушка, – возразила я.

Отец почему‑то не оживился. Он вытянул ноги на циновке и окинул меня задумчивым взглядом: явно решал, чем со мной можно поделиться, а что оставить при себе. Ему было невдомек, что я вижу его насквозь.

– Меня тревожит Митиканэ. Он тщится доказать, что полон сил, но, боюсь, ему очень нездоровится. Я подслушал, как его лекари обсуждали достоинства чая из коры магнолии. Это наводит меня на мысль, что у него умственное истощение. – Отец зевнул. – Хотя, возможно, просто сказывается напряжение последних недель. Посмотрим, как будут разворачиваться события в ближайшие дни. Я устал. По крайней мере, вопрос о регентстве решен и можно перестать бояться Корэтику.

Я никогда не сказала бы этого отцу, но Корэтика пленял мое воображение. Ему шел двадцать второй год, и, как я слыхала от своих подруг при дворе, он отличался необычайной красотой. И даже некоторые приключения Гэндзи были навеяны рассказами о подвигах племянника регента. Однако Корэтика и впрямь успел нажить много недругов. Он был умен, но не слишком беспокоился о том, какое впечатление производит на окружающих. Несколько лет назад отец Корэтики продвинул его по службе через головы других сородичей, в частности двух дядюшек, и те не забыли оскорбления. Затем, после смерти отца, Корэтику назначили временным регентом. Будь он дипломатичнее, ему, возможно, удалось бы удержаться на этой должности.

Повелительные замашки молодого вельможи отчетливо проявились всего за месяц его пребывания у власти, и людей вроде моего отца это тревожило. Даже во время траура по своему усопшему родителю Корэтика не смог удержаться от издания предписаний, касающихся самых незначительных мелочей придворной жизни, которые, по его мнению, нуждались в улучшении, таких, например, как длина чиновничьих шаровар. Придворные негодовали. Неудивительно, что им не нравилось, когда столь неопытный человек указывал им, как исполнять обязанности. Корэтика, очевидно, понял, что регентство ускользает у него из рук, и предпринял некоторые шаги, чтобы выбить почву из-под ног у соперников – в первую очередь у собственного дяди. И все же мне с трудом верилось, что он действительно нанял монахов, чтобы навести порчу на Митиканэ. Полагаю, будущий регент был чересчур подозрителен.

У меня, как и у отца, тоже имелись опасения насчет Митиканэ, хотя меня беспокоило вовсе не его здоровье. Мое отношение к правому министру было обусловлено тем, что я слышала о нем на протяжении многих лет и сама наблюдала на пирах. Митиканэ был невероятно уродлив: низенького роста, коренастый, с рябым от оспы лицом и сросшимися на переносице густыми бровями, напоминающими длинную гусеницу. Даже на руках у него росли волоски. Хотя и уродец может быть наделен прекрасной душой, как правило, это большая редкость.

В случае Митиканэ наружные черты, как зеркало, отражали личность. Он был человеком властным и расчетливым; окружающие трепетали перед ним. Отец указывал на его верность жене как на свидетельство добродетели. Безусловно, никто не мог обвинить Митиканэ в ветрености, но мне отчего‑то казалось, что он просто использует собственное безразличие к любовным похождениям, чтобы с холодной головой оценивать увлечения других. Я чувствовала, что Митиканэ не столько добродетелен, сколько лицемерен. Отцу так страстно хотелось уважать покровителя, что любовь последнего к китайской поэзии, боюсь, сильно исказила отцовское представление о личности министра.

Существует поговорка: чтобы узнать сына, посмотри на отца, но справедливо и обратное. Первенец Митиканэ имел репутацию изверга. Так, на праздновании юбилея его дедушки Канэиэ он с младшим братом должен был исполнить танец, но вместо этого закатил такую сцену, что все присутствовавшие на церемонии помнят ее по сей день. Кроме того, мальчику, по-видимому, нравилось мучить животных. Поговаривают, что причиной его смерти в возрасте всего лишь одиннадцати лет стало проклятие духа змеи, с которой он живьем содрал кожу.

Могу представить себе ужас матери несчастного ребенка. Может, Митиканэ и был верным мужем, но явно винил жену в том, что она не произвела на свет дочь, которую в дальнейшем можно было бы выдать за императора. Бедняжка рожала одних только сыновей, но все они оказывались чудовищами. В довершение всего у братьев Митиканэ, Митинаги и Мититаки дочери имелись в изобилии. Жена Митиканэ в то время была беременна и, без сомнения, страстно молилась о рождении девочки. В любом случае меня беспокоило, что благополучие моего отца всецело зависит от такого человека.

Тревога отца за здоровье Митиканэ была вполне обоснованной: поздно расцветшая сакура была обречена увянуть всего через неделю. Через три дня после внезапной смерти Митиканэ был назначен новый регент. Власть, вопреки ожиданиям молодого Корэтики, перешла не к нему, а к другому его дяде, Митинаге.

Мой отец вместе с немногими товарищами остался в доме почившего покровителя, чтобы помочь с устройством похорон, тогда как подавляющее большинство придворных устремились к новому очагу влияния, средоточием которого стал Митинага. Мой отец был не из тех, кто выслуживается подобным образом. Он исполнил свой последний долг перед Митиканэ, а затем спокойно вернулся домой. В любом случае о назначениях следующего правления должны были объявить не ранее наступающего нового года. Отца несколько утешало, что свежеиспеченный регент любил своего уродливого брата и разделял кое‑какие его ученые пристрастия.

Отцу нечем было занять свой ум, пока не уладится вопрос о назначениях регента Митинаги, и он снова начал подумывать о том, чтобы найти мне мужа. Мачеха только что родила еще одного ребенка, на сей раз девочку, и была очень довольна. Вероятно, отец решил, что семейные радости пойдут на пользу и мне.

Действительно, я не была счастлива. Писалось мне с трудом, а с тех пор, как я перестала видеться с Рури, мне было совсем не с кем поговорить. С красноносой принцессой отношения не сложились: хватило и одного урока игры на кото. Я мечтала, чтобы Тифуру была не так далеко, но у нее родился ребенок, и она с головой погрузилась в семейную жизнь. И все же я сомневалась, что брак – это выход для меня. Я полагала, что мне не слишком нравятся мужчины – по крайней мере, те, которым нравилась я.

В конце концов мне показалось, что настало время сообщить отцу о моем решении не выходить замуж. Я надеялась, что он почувствует облегчение, избавившись от необходимости искать мне супруга, хотя, если говорить начистоту, облегчение испытала бы только я. И я уведомила родителя, что желаю обсудить одно весьма важное дело. Он откликнулся на мою просьбу о беседе с неожиданной готовностью.

– О да, разумеется! – воскликнул он. – Мне тоже надо обсудить с тобой одно весьма важное дело.

И мы, оба неестественно оживленные, приступили к беседе. Одно это должно было навести нас на подозрения. Отец заговорил первым.

– Тебе известно, что меня очень волнует твое будущее, – начал он. – Нас всех беспокоила сложившаяся политическая обстановка, она претерпела большие изменения, но это отнюдь не значит, что я ничего не предпринимал в отношении тебя.

Вероятно, глаза у меня вспыхнули чересчур ярко, так как отец отвел взгляд.

– Одно время казалось, что есть возможность пристроить тебя при дворе, но, полагаю, сейчас не стоит слишком на это рассчитывать.

Я с трудом удержалась, чтобы не воскликнуть: «Мне известно о твоих переживаниях, отец, но можешь не тревожиться!»

Однако я, разумеется, придержала язык и дождалась окончания его речи. Отец принялся рассказывать о своем дальнем родственнике и друге Фудзиваре Нобутаке, благодаря которому еще в начале карьеры получил должность при дворе императора Кадзана. Нобутака был лет на пять моложе отца. Я всю свою жизнь слышала, скольким обязан его благорасположению отец и какой он замечательный человек, а потому рассеянно внимала тому, что говорилось сейчас о Нобутаке, пока не раздались слова:

– …И он согласился жениться на тебе!

Ошеломленная, я слушала, как отец расхваливает высокое положение Нобутаки как правителя провинции Тикудзэн и большое состояние, которое он нажил на этой и предыдущих должностях. Мне вспомнилось, что у Нобутаки есть сын примерно моего возраста. Возможно, я недослышала и отец сказал, что породнить наши семейства согласился сын его старого друга?

Но нет. Он говорил о самом Нобутаке, который развелся с первой женой, но имел еще двух, не считая многочисленных наложниц со всеми их детьми.

– Итак, – заключил отец, – мы решили, что нет необходимости торопить события. Нобутака приедет в столицу в начале зимы, и тогда вы сможете встретиться.

Он задумчиво посмотрел на меня. Я была не в силах ответить.

– Мне в самом деле кажется, что это прекрасный выход из положения, – добавил отец через минуту. – Я не желаю ничего, кроме твоего счастья, Фудзи. А о чем хотела поговорить со мной ты?

– О, – хрипло произнесла я, – это не так уж важно.

Я извинилась и ускользнула к себе. Конечно, уняв дрожь, я тотчас вспомнила о неудачном браке тетушки с мужчиной, у которого были другие жены. На ум пришли ее колкие замечания, которые мне довелось подслушать в детстве. Однажды тетушка заявила, что предпочла бы иметь обычного мужа, который принадлежал бы только ей одной все тридцать ночей в месяц, чем быть одной из многих жен самого могущественного вельможи в стране.

В молодости тетушка была необыкновенной красавицей, умницей и даровитой поэтессой, но даже она не обрела счастья в браке. По сравнению с ней мои виды на семейную жизнь казались куда более мрачными. Я не была хороша собой и слыла образованной, но отнюдь не очаровательной. «Итак, – с горечью размышляла я, – я получу то, чего заслуживаю: мужа, который годится мне в отцы и имеет других жен и детей». Я задалась вопросом, почему Нобутака согласился с намерениями моего отца, и заключила, что он попросту оказывает другу очередную услугу из числа тех, о которых мне твердили всю мою жизнь. Теперь товарищ помогал отцу избавить дочь от участи старой девы. Почему меня не оставят в покое? Я чувствовала себя преданной.

Нам всем доводилось писать о залитых слезами рукавах, но впервые в жизни такое случилось со мной в буквальном смысле слова. Слезы капали на тушечницу и заливали дневник, превращая записи в серые лужицы.

Остаток лета я пребывала в подавленном настроении, но в конце концов, устав от уныния, решила не сдаваться так легко. Я сделалась непривычно молчаливой, что раздражало отца. Самой собой, я не говорила напрямую, что отказываюсь от устроенного им брака, но он понял, что дочь не в восторге. Каждый день я раздумывала над тем, как изложить родителю свои соображения. Мне все еще не удавалось уяснить, почему он решил непременно выдать меня замуж.

Впрочем, угроза нежеланной свадьбы помогла мне иначе взглянуть на прежние горести. А я‑то считала себя несчастной, когда у меня не шла работа над «Гэндзи»! Это было ничто по сравнению с той бедой, которая маячила впереди теперь. Отчего я не ценила жизнь в доме отца, когда думала, что она будет продолжаться вечно? Ныне, когда мое время здесь подходило к концу, дни, проведенные под отчим кровом, в моей комнате, в нашем саду, казались почти невыносимо прекрасными.

В сущности, я сама ответила на свой вопрос. Мы начинаем ценить что‑то, только когда оно невозвратимо исчезает. Нас волнует пронзительная эфемерность парящей в летнем небе паутинки; мы воспеваем недолговечный парчовый наряд осенних листьев клена; нам бередит сердце прискорбная бренность человеческой жизни. Разве мне дано избежать общей доли? Я воображала, что уберегусь от перемен и смогу существовать, уподобившись садовому пруду, в котором воды ровно столько, сколько необходимо для определенной глубины и очертаний. А в конечном счете вода в этом пруду застоялась.