Праздник не по плану

ГЛАВА 1

Элизабет

ВОТ И РОЖДЕСТВО

2 ноября

— Вот и Рождество¹.

Я закатываю глаза, когда захожу в комнату отдыха врачей и слышу тихую музыку, доносящуюся из радиоприемника.

— Уф, — ворчу я, глядя на Тая, моего коллегу, который сидит за столом, уткнувшись в телефон, уплетая свой завтрак. — Не рановато ли для этого? — я указываю на источник музыки, на случай, если он не понял, о чем я.

— В начале ноября вполне нормально слушать рождественскую музыку, — говорит он с австралийским акцентом. — Это вроде как непреложное правило.

— Кто это сказал? — спрашиваю я, снимая свой белый врачебный халат и открываю шкафчик. — Хочу знать их настоящие имена, а не то, что ты только что выдумал.

— Общество, — сообщает он, и я снова закатываю глаза, вешая халат, прежде чем схватить свою большую сумку. — Я почти уверен, что все общество в целом.

Перекидываю сумку через плечо.

— Нам бы стоило ввести правило, чтобы рождественская музыка в общих зонах не звучала до первого декабря. Или, если быть совсем честной, осмелюсь сказать, за две недели до Рождества. Как раз чтобы нам она не надоела.

— Сразу после Хэллоуина, все разрешено. — он набирает вилкой яичницу и отправляет ее в рот.

— Как можно думать о Рождестве, когда на улице жара? Мечтая о Рождестве, представляешь снег и холод. — прожив в Австралии последние семь лет, я до сих пор не привыкла к тому, что во время рождественских праздников у нас лето.

— Это только в кино. — парень подмигивает мне, и если бы мы не работали вместе, я, возможно, подумала бы о том, чтобы с ним сблизиться. Но я видела это много раз: медсестры и врачи начинают встречаться, а потом их расставание бьёт по всему отделению. Слишком уж тесный круг. Поэтому я установила строгое правило: никогда не заводить отношений с тем, с кем работаю. Ни с медбратьями, ни с врачами, ни с персоналом, вообще ни с кем, если мне придется видеться с ним больше одного раза на работе.

— Ты из тех, кто ставит елку во вторую неделю декабря, а потом убирает ее на следующий день после Рождества?

— Пфф. — складываю руки на груди и качаю головой. — Будто я ставлю елку! — я качаю головой. — Я из тех, кто любит наслаждаться жизнью и ценит свое время, поэтому я даже не пытаюсь ставить елку, — говорю я ему. — к тому же, последние пять лет я только и делала, что работала все две недели перед Рождеством, а потом брала чудесный месяц отдыха. — я вздыхаю. — Тебе стоит попробовать.

— Я люблю Рождество, — говорит он. — Даже представить себе не могу, что не смогу поужинать на Рождество со своей семьей.

— Меня тошнит, — говорю я ему, подшучивая и прикладывая руку к животу. — Я устала, так что пойду, а ты наслаждайся своим завтраком, — я указываю на его тарелку, — и рождественской атрибутикой. — поднимаю руку на звук играющей музыки. — Кажется, у меня скоро начнется кровотечение из ушей. — закрываю уши руками, заставляя его усмехнуться, и выхожу из комнаты отдыха, замечая, как у медсестёр начинается пересменка.

У доски, висящей прямо перед постом, хлопочет Гейл — старшая медсестра, отвечающая за смену с 8 вечера до 8 утра. Она тщательно записывает и проверяет все заметки для дневной медсестры, которая приходит ей на смену.

— Я ухожу, — говорю я Гейл, и она оборачивается. Ее черный медицинский костюм с принтом разноцветных пластырей.

— Увидимся вечером, — отвечает она, и я киваю.

— И чтобы ты была подготовлена, — она протягивает в мою сторону листок бумаги, который держит в руке, — мои рождественские костюмы уже готовы.

Я стону.

— Мне придется доложить в отдел кадров, — говорю я и останавливаюсь, а она лишь усмехается. — Не знаю, смогу ли работать в таких условиях.

— Я просто предупреждаю, чтобы ты могла должным образом подготовиться.

— Я сейчас же иду домой и возьму свой костюм Гринча.

Гейл запрокидывает голову и смеется, отчего ее светло-русый боб слегка колышется.

— Это будет выглядеть как сопли, — заявляет она. — Категорически не рекомендую. — она улыбается. — Хотя не знаю, что сейчас носят крутые ребята. Делай, что хочешь.

— Отлично, — бормочу я, выходя из распашных дверей отделения неотложной помощи и направляясь к главному входу больницы.

Вокруг царит утренний ажиотаж, люди прибывают, а я ухожу после своей двенадцатичасовой смены. Ничто не сравнится с выходом на яркое жаркое солнце после ночи, проведенной в безумии темноты ночной смены в неотложке. Я слегка щурюсь, направляясь к той части парковки, где паркуются сотрудники.

Роюсь в своей большой сумке, отодвигая вещи в сторону, нахожу ключи, открываю дверь и сажусь в машину. Завожу двигатель и опускаю окна, выезжая с парковочного места. Остановившись у закрытого шлагбаума, сканирую свой парковочный пропуск и жду, пока он откроется, чтобы проехать.

Выехав с парковки, включаю радио и слушаю обычные песни, не рождественские, по пути домой. После долгой ночной смены я готова вернуться в свою квартиру. Подъезжаю к своему жилому комплексу, паркуюсь на своем обычном месте и жду, пока поднимется окно. Беру сумку и направляюсь к лестнице, ведущей к моей двери. Лестница ведет в обе стороны, на каждом этаже по две квартиры, четыре этажа в каждом подъезде. Поднимаюсь на два пролета и наконец-то оказываюсь дома. Коврик у двери — подарок от моего брата Джека и его жены Эви, когда они приезжали погостить ко мне на неделю по пути в Новую Зеландию.

Джек и Эви познакомились, когда лежали в больнице, леча рак. Они стали лучшими друзьями; у них даже были прозвища: Джека звали Прыгучий Джек, а Эви — Легкая Эви, потому что ее было так легко сделать счастливой. Джеку повезло, что наш отец мог позволить это лечение. Семья Эви была не так удачлива, но мой отец сделал так, чтобы и она получила лечение. Они узнали, что наш папа позаботился о том, чтобы Эви пролечилась только когда им обоим исполнилось шестнадцать. С тех пор они были неразлучны. Затем они быстро прошли стадию лучших друзей и наконец-то признали свои чувства. Они с Джеком поженились шесть лет назад и сейчас ждут усыновления своего первого ребенка.

«Вроде как добро пожаловать, но это зависит от того, кто вы и как надолго собираетесь остаться».

Я ввожу свой код на панели двери и жду, пока откроется замок, прежде чем повернуть ручку и войти. Шторы все еще задернуты с тех пор, как я ушла тринадцать часов назад. Бросаю сумку у двери и снимаю кроссовки.

Направляясь в гостиную, открываю жалюзи, прежде чем зайти на кухню и сделать то же самое с окном у стола. Затем иду в дальнюю часть квартиры, где находится моя спальня, и направляюсь прямо в душ. Открыв стеклянную дверь, включаю воду, прежде чем снять свой рабочий костюм.

Позволяю теплой воде омыть меня, запрокинув голову, дав воде стекать по задней части моей шеи. Закрываю глаза и меня охватывает усталость. Выйдя из душа, хватаю полотенце, обматываю им волосы, а затем надеваю халат.

Подхожу к комоду и достаю шорты и майку, прежде чем вернуться на кухню и открыть холодильник. Перебираю продукты, решая что съесть на ужин. Для одних это завтрак, для меня — ужин. Последний перекус в виде протеинового батончика, который я съела между пациентами в четыре утра, перестал энергетически подпитывать меня около получаса назад. Я голодна и измотана, поэтому выбираю то, что быстрее всего разогреется.

Достаю одно из готовых блюд, которые обычно заказываю, когда работаю в течение недели, и поворачиваюсь к духовке, включая ее. Как только ставлю блюдо разогреваться, возвращаюсь в ванную, чтобы расчесать волосы, но раздается звонок телефона рядом с дверью.

Подхожу, хватаю сумку и на мгновение закрываю глаза, надеясь, что это не из больницы звонят по поводу экстренного вызова. Перевернув телефон в руке, вижу, что это звонит мама по FaceTime.

Улыбаясь, я сдвигаю зеленую кнопку в сторону и жду, пока ее лицо не заполнит экран.

— Она жива! — кричит мама через плечо, и я закатываю глаза.

— Где она пропадала всю последнюю неделю? — слышу, как мой отец, Зак, кричит откуда-то из глубины дома.

— Твой отец хочет знать, — начинает она, как будто я только что не слышала, как он кричит из другого конца комнаты.

Я вижу, как мама садится на кухне, в комнате горит свет.

— Да. — весело смеюсь. — Я его слышала. Я работала. Плюс, из-за разницы во времени, когда брала телефон, чтобы позвонить вам, у вас была середина ночи.

— Ты же знаешь, этого бы не случилось, если бы ты жила поближе к нам. — Мама улыбается мне. — Мы могли бы даже работать бок о бок.

Я глубоко вдыхаю. Моя мама — заведующая онкологическим отделением детской больницы в Нью-Йорке. Именно там она познакомилась с моим отцом много-много лет назад, когда он пришел с моим старшим братом Джеком, который боролся с раком. Мама назначила ему экспериментальный препарат; папа сделал бы все, чтобы спасти его. Мы каждый божий день благодарны за то, что это сработало, и у брата наступила ремиссия.

В конце концов, мама влюбилась в моего отца. В то время он играл в хоккей с моим дядей Максом. Теперь, когда они оба на пенсии, он возглавляет фонд Хортона, который помогает нескольким детским больницам по всей стране, а мой отец управляет ареной, которая принадлежит семье моей тети Элиссон уже несколько поколений. Именно туда большинство моих двоюродных братьев, играющих в НХЛ, приезжают летом, чтобы привести себя в форму. Или, если восстанавливаются после травмы, они приезжают туда, в надежде вернуться в строй.

— Мам, у нас этот разговор каждый месяц. — Я кладу телефон на столешницу в ванной и снимаю полотенце со своих длинных, светло-каштановых волос с несколькими светлыми прядями. Взяв несмываемый кондиционер, я начинаю распылять его. — Мне нравится жить в Австралии.

— Но мы бы очень хотели, чтобы ты жила здесь, — настаивает она, и я смеюсь.

— Принято к сведению, — отвечаю я. — Из-за этого я удостоилась чести вашего звонка? — ставлю кондиционер обратно и начинаю расчесывать волосы. — Обычно вы звоните по воскресеньям. После семейного ужина, чтобы сообщить, как вам меня не хватает, и что без меня все не так.

— Уже почти воскресенье, — отвечает она, и я фыркаю.

— У меня тут вторник, значит у вас все еще понедельник. — Я смотрю на нее. — Уверяю, что ничего плохого не случилось, так что вы все в безопасности.

— Очень смешно, — саркастически парирует она. — В любом случае, я звоню тебе, чтобы напомнить...

Я замираю, внимательно слушая, зная, что она, вероятно, собирается сказать что-то, о чем напоминала мне по крайней мере раз пять, но в ту же минуту, как она это говорила, я, скорее всего, забывала.

—...что тебе нужно купить билет на самолет.

Я шлепаю себя по лбу ладонью.

— Черт, — ругаюсь я, — у меня было записано это на стикере где-то на работе, и, кажется, я его выбросила.

— Твой брат женится, — говорит она с раздражением, — а ты забыла!

Последняя часть звучит как крик.

— Ну, я же буду на свадьбе, — пытаюсь я ее успокоить. — Или самолеты в Америку не летают?

— Элизабет Паркер Морроу. — Она называет меня полным именем, обозначая, что либо сильно расстроена, либо вот-вот сойдет с ума. На самом деле, когда мама на грани срыва, то произносит моё полное имя сквозь сжатые зубы, так что, думаю, всё в порядке… ну почти.

Я стону.

— Мам, — мягко говорю я, — я сейчас же зайду на сайт. — Собираю волосы в руке и закручиваю их, прежде чем заколоть на затылке. — И куплю билет.

— Не утруждайся, — ворчит она, — я уже купила тебе билет.

Я улыбаюсь ей.

— Даже не смей мне ухмыляться, юная леди.

— Я улыбаюсь, потому что рада, что меньше чем через шесть недель увижу тебя, — говорю я ей. — Я так рада, что смогу провести Рождество с тобой. — Я поднимаю руки и подпрыгиваю от радости. — Ура, Рождество!

— Зак, — зовет мама папу, — подойди, поговори со своей дочерью.

— Мам, — обращаюсь я к ней, — ты самая лучшая.

Опираюсь на локти посреди маленького островка и жду, когда папа подойдет к телефону.

— Вот. — Она протягивает ему телефон. — Она вся в тебя.

Папа усмехается, и я вижу, как он садится на диван рядом с мамой и обнимает ее за плечи.

— Ну, здравствуй, моя любимая дочь.

— Эм, я твоя единственная дочь, пап, — напоминаю я. — Если только кто-нибудь не постучит в дверь и не скажет, что у тебя есть давно потерянная дочь, о которой ты не знал. Насколько неловким будет этот разговор? — он ахает. — Даже не начиная, ты был очень привлекательным мужчиной в свое время, и играл в профессиональный спорт. Бог знает, как ты это использовал. — Я делаю вид что меня тошнит.

— Зачем я вообще с ней разговариваю? — Папа смотрит на маму, которая теперь кусает губы. — Я же говорил тебе, просто купи ей билет и отправь электронное письмо, но нет, тебе нужно было позвонить ей, и вот она такая.

Я смеюсь.

— Я тоже тебя люблю, пап, — говорю я ему, а он косится на меня. — Но да, пришлите мне детали. Я собираюсь отпроситься с работы. Надеюсь, у меня получится.

— Твой брат женится! — кричит мама. — Мой сын женится. Я уже вся извелась из-за того, что теряю его, а ты мне не помогаешь.

— Ладно, давай успокоимся и не будем говорить так, будто он отправляется на войну. Он женится, и они купили дом через улицу. Думаю, у тебя всё будет хорошо.

— Да уж. Единственная, кто разбивает мне сердце, — это ты.

— Верно подмечено, — говорю я, когда духовка подает сигнал. — Я возьму отгулы. Я буду в самолете, и его свадьба пройдет безупречно. — Я улыбаюсь в трубку. — А теперь мне нужно идти, чтобы поесть и отправиться спать. Люблю вас. Всегда приятно с вами пообщаться.

Я посылаю воздушный поцелуй и кладу трубку, и тут же приходит сообщение.

Мама: Напиши в больницу прямо сейчас, чтобы взять отгулы.

Я закатываю глаза, но открываю расписание на праздники. Убираю свое имя и блокирую три недели на сумасшедшее количество свадебных мероприятий, запланированных будущими молодоженами, и оставляю пометку, что мой брат женится. Затем подхожу к холодильнику, достаю бутылку вина и наливаю себе бокал.

— Все будет хорошо, — говорю я себе, прежде чем сделать глоток. — Вот и Рождество.