Принадлежащая её врагу

3

Лотти

Я сама все так рассчитала, но наш свадебный день оказался изнурительным. Марафон — еда, танцы, аплодисменты, бесконечные зрелища. Неделя праздников в один день. И мой новый муж не отходит от меня ни на шаг.

Обручальное кольцо кажется чужим на пальце. Тяжелым. Одним звеном цепи, что тянет меня вниз, пока мой злополучный муж выводит меня из лимузина к его дому. В отличие от Башни Тоттенхэмов, особняк Эдмонтона скрыт от глаз: короткая, но величественная аллея, утопающая в деревьях, ведет к парадному крыльцу. Взгляд успевает ухватить лишь впечатление — внушительный дом в традиционном стиле, со ставнями и строгими линиями камня, без стекла и металла.

Эдмонтон утончен там, где Тоттенхэм груб.

— Я покажу тебе твои комнаты, — говорит Николай, ведя меня по широкой резной лестнице, среди темных обоев в цветах и ковров, что заглушают шаги. — Моя спальня вот здесь, если понадобится. — Он указывает на дверь, а сам идет в противоположную сторону. — Советую отдохнуть. Поговорим утром. День был долгим.

Он показывает гостинные — каждая в духе сдержанной роскоши. Никакого хрома и острых углов. Везде — качество и элегантность. Но как бы ни отличался этот дом, пока я иду за ним по очередному коридору в еще одну гостиную, у меня сжимается кожа. Надо вырваться отсюда.

Поэтому, когда мы наконец доходим до спальни, я резко останавливаюсь.

— А мы не собираемся устроить… брачную ночь? — выпаливает язык раньше головы. Он застывает на полпути к следующей двери.

Я думаю, что в постели, в момент его наслаждения, когда он беззащитен, самое время его убить. И стараюсь не думать, почему возвращаюсь к этой мысли, вместо того чтобы просто вонзить нож в его спину за завтраком. Менее эффектно, да. Но я ведь обычно практична. Почти так, будто я хочу, чтобы он лишил меня невинности.

Нет. Конечно, нет.

Почти.

— Ты хочешь, чтобы мы занялись сексом? — спрашивает он, развернувшись и окинув меня взглядом, холодным и внимательным.

Я не могу сказать «нет» — это было бы ложью. Я хочу его. Почти так же сильно, как хочу убить. Но и «да» не скажу — слишком уж рьяно прозвучит. Он заподозрит.

— Я выполню свой долг.

Он резко смеется:

— Нет. Этого мало.

— Это брак по договоренности, — фыркаю я. — Чего ты ожидал?

— Я ожидал, что ты будешь умолять, — мягко отвечает он, голос низкий, глубокий, вибрирующий во мне, как бас в любимой песне. — Что будешь жаждать моего члена. Что твоя киска будет сочиться так, что ты сама захлебнешься в своем желании. И что ты будешь дрожать от нетерпения, когда я войду в тебя.

О. У меня отвисает челюсть. Это никогда не случится, это противоречит моему плану, но сказано так, низким рыком, от которого плавится живот. И это тянет меня к нему.

— Но мы пока не там, да? — добавляет он и, кажется, не ждет ответа. Засовывает руки в карманы, идет дальше. — Есть еще одна комната, ptichka.

Он пару раз называл меня так, и я все хотела спросить, что значит это слово с русским акцентом. Но сдерживаю любопытство и иду следом.

Закончим с этим.

Он распахивает дверь и жестом приглашает войти, уголки губ подрагивают в тени улыбки, словно он ждет моей реакции.

Нужно внушить ему доверие. Или хотя бы желание. Поэтому я стараюсь выглядеть любопытной и довольной. Но, переступив порог, замираю.

Комната крошечная.

Спина сжимается в панике.

Это не твой отец. Он может быть чудовищем, но другим.

Я делаю шаг. Стены затянуты пеной, и дыхание сбивается. Потом замечаю микрофон. Аппаратуру.

Студия. Просто студия звукозаписи. В этом нет ничего страшного. Совсем ничего.

Но я не могу дышать.

— Я слышал, ты любишь петь, — говорит он за спиной. — Думал, ты захочешь записаться не только на телефон.

— Это шумоизоляция, чтобы никто не слышал, как кричит твоя жена? — прикрываю иголки страха шуткой. Наверное, шуткой.

Но этот человек из братвы. Пугало из детских сказок.

— Когда я заставлю тебя кричать, нам обоим будет все равно, кто услышит. — Сказано шелковисто, но я не понимаю — это угроза или… что-то другое? И страшно не столько от слов, сколько от того, что их можно повторить с тем же спокойствием в совсем другой комнате.

Стены будто сдвигаются. Я падаю. Хватаюсь за дверь. Воздуха нет. Я вырываюсь наружу, захлебываясь. Голова падает вперед, и хоть где-то глубоко я понимаю: я не в Башне Тоттенхэмов, Николай не мой отец, у меня есть план, но мое тело не слышит.

Мысль бьется в черепе: неужели это паническая атака?

— Ptichka? — Теплая ладонь ложится мне на спину, и это пробивает защиту. Немного. Я веду себя, как безумная.

— Мне нужен… — Я должна выйти я не могу дышать. — Воздух.

— Идем.

Порыв холодного воздуха бьет в лицо. Я жадно хватаю его. А потом меня выводят — наружу! — в прохладную ночь. Я жадно втягиваю воздух, ладони хватаются за что-то крепкое, надежное. Щека прижимается к мягкому хлопку.

Несколько рваных вдохов, потом еще. В глазах проясняется. Передо мной мерцает темный свет Лондона, внизу сад. Кусты, цветы, скамейка под аркой роз, ровный круглый бассейн с фонтаном.

Красота. Оазис посреди города.

Я вдруг понимаю, что я на балконе. Не как в Башне, где толстое стекло не открывается. Здесь есть воздух. Есть выход.

И вместе с этим осознанием приходит другое — я вцепилась в Николая, прижалась к его груди. Следующий вдох приносит его запах. Свежесть ночи, пряность тепла.

— Прости. Рапунцель было не просто прозвищем, да? — тихо шепчет он, гладя меня по рукам и плечам, успокаивая, как дикого зверя. — Моя ptichka. Я должен был догадаться.

Слова эти не имеют для меня смысла, но я издаю судорожный вздох и продолжаю держаться за него, будто стоит отпустить и меня снова затянет в дом.

— Я бы увез тебя сегодня же в Корнуолл, если бы понял раньше.

Его ладонь скользит в волосы, и я чуть не мурлычу от того, как давно меня не обнимали.

— Я не думал… Я бы вытащил тебя раньше, если бы понял, — шепчет он.

Может, это холод пробирает, а может, его слова — то самое, о чем я мечтала с тех пор, как умерла мама: чтобы кто-то спас меня. Но никто так и не пришел.

Я выжила, проведя месяцы запертой в своей комнате. Я ушла из Башни Тоттенхэмов.

Я почти на свободе.

Осталось одно действие. И тогда я уйду. И больше никогда не окажусь в клетке. Я найду тех, кто слушал мои песни, кто держал меня на плаву, и буду петь, когда захочу. Да, это будет кровавый шаг, но разве есть выбор? Остаться пленницей?

Никогда.

Я вновь чувствую лезвие, спрятанное в бюстгальтере под слоем скотча. Чтобы убить Николая Эдмонтона. И бежать.

Если бы я смогла вызвать у него желание поцеловать меня, может, дело дошло бы до секса? Он ведь держит меня, разве это ничего не значит? Я чуть поворачиваюсь и поднимаю голову, вглядываясь в его глаза. Раньше они казались каменными, но теперь, в лунном свете, их радужки отливают серебром.

Я приоткрываю губы — нетрудно изобразить страсть и благодарность. Сердце гулко бьется, когда я шепчу:

— Поцелуй меня.

На секунду я уверена, что он сделает это, но он качает головой. Один короткий жест и у меня проваливается живот. Просто отказ.

— Эта студия записи была не тем, что тебе хотелось, — произносит он, глядя прямо мне в лицо. — Извини.

— Это теперь неважно. — Одно объятие не может перечеркнуть того, что он убил мою мать. Я облизываю губы. Его взгляд тут же опускается, и я клянусь, между нами вспыхивает желание.

— Чего ты хочешь больше всего на свете? — Он отодвигает меня от себя. Не резко, нет — медленно, словно сквозь вязкий мед, но настойчиво, пока я не оказываюсь вне его объятий, и холодный воздух щиплет каждое место, где он касался меня.

Убить тебя и обрести свободу.

Я пожимаю плечами:

— Петь где-то на настоящем фоне. У моря, например.

Я всегда мечтала быть у моря.

— Завтра, — кивает он. — Мы сделаем это завтра.

И уходит, оставляя меня в растерянности на балконе под ночным небом.