Происхождение Второй мировой войны

Глава 5. ЛОКАРНО 1925

В октябре 1925 года в Локарно состоялась международная конференция, рассмотревшая вопросы безопасности в Европе. Результатом этой конференции стало подписание ряда важных договоров, которые привели к вступлению годом позже Германии в Лигу Наций. Обычно, когда говорят о Локарно, имеют в виду именно эти события. Но при обобщающем взгляде на послевоенную историю Локарно значит гораздо больше. Историки иногда называют конференцию в Локарно «вторым “настоящим” мирным урегулированием после Первой мировой войны» ¹, имея в виду под первым вовсе не Версаль, а Лондонскую конференцию 1924 года, предложившую решение проблемы репараций. Локарнские договоренности настолько изменили мир на континенте, что с их принятием стало возможным говорить уже о версальско-локарнской системе послевоенных международных отношений в Европе. В течение нескольких лет после Локарнской конференции расхожим журналистским штампом были слова «дух Локарно». О новой атмосфере, охватившей Европу, говорили вплоть до прихода нацистов к власти в Германии. Известный британский историк Алан Тейлор называл договоры Локарно «поворотным моментом в годы между двумя войнами. Их подписание, — отмечал он, — завершило Первую мировую войну; отказ от них одиннадцатью годами позже стал прелюдией ко Второй» ². Итак, что же произошло в Локарно и какие последствия принятые там решения имели для положения в Европе? Вот те вопросы, которые будут рассмотрены в этой главе. Но вначале необходимо коротко рассказать о том, что предшествовало этой конференции.

К середине 20-х годов многим в Европе стало очевидно, что Версальский мир и основанная на нем система международных отношений не работают. Европу сотрясали конфликты и периферийные войны. В принципе, о том, что так будет, говорили еще сами участники во время Парижской мирной конференции. Правда, причины они называли разные. Ллойд Джордж был уверен, что «мир должен быть справедливым, и мы должны подготовить для Германии такие условия, чтобы чувствовать себя вправе настаивать на их исполнении». Отторжение от Германии огромных территорий, населенных немцами, «означает лишь новую войну», — считал он ³. Со своей стороны, Клемансо и другие французские политики почти единодушно полагали, что без урезания территории Германии и франко-германской границы по Рейну угроза безопасности Франции сохраняется, потому что Германия будет иметь население почти вдвое больше, чем Франция ⁴. «Мы пожертвовали (в войне) цветом нации, — жаловался впоследствии Клемансо, — и потом отказались от стратегических преимуществ, которые давала бы нам улучшенная граница (с Германией), согласившись взамен на обещание англо-американской военной помощи. Но и его мы лишились без всякой компенсации» ⁵. Понятно, что Франция и после мирной конференции продолжала занимать самую жесткую позицию по отношению к Германии, настаивая на ее максимальном разоружении и скорейшей выплате всех репараций. Надежды на то, что все послевоенные проблемы решит Лига Наций, не оправдывали себя, и Англия с Францией пытались несколько лет управлять процессами послевоенных перемен в Европе в «ручном режиме», вначале посредством действовавшего до начала 1920-х годов Союзного Совета, а затем через Совет послов в Париже и различные международные конференции.

Конференций было множество. На них рассматривались как частные вопросы (экстрадиция Вильгельма II из Голландии для предания его суду, отправка греческих войск в Турцию, результаты референдума в Верхней Силезии, и другие), так и глобальные — репараций, разоружения и безопасности. Вопросы репараций, например, обсуждались в 1920-1922 годах на тринадцати конференциях. И всегда безуспешно. Эти конференции, писал участник многих из них виконт д’Абернон, «следовали одна за другой, от провала к провалу» ⁶. На них, как шутил бывший в те годы помощником Керзона Роберт Ванситарт, «обычно ходили вокруг да около вопросов о том, кто и за что не может, не должен или не будет платить» ⁷. И Англии, и Франции нужны были германские деньги. Они требовались им не только для восстановления и оживления собственных экономик, но и для выплаты гигантских задолженностей перед Соединенными Штатами. Если до войны США сами были европейскими должниками, то после нее ситуация поменялась. Теперь уже Англия должна была Соединенным Штатам 4,7 миллиарда долларов, а Франция — 4 миллиарда. Еще 4 миллиарда французы должны были Англии ⁸. Английский и французский подходы к вопросам репараций кардинально различались. В Англии возобладала точка зрения Кейнса, считавшего, что больших репараций нельзя требовать до оздоровления германской экономики. При этом англичане готовы были списать французские военные долги, если американцы спишут их собственные. Французам, естественно, нравилась идея о списании их собственных долгов, но прощать долги Германии они не собирались. Им вообще не нужна была экономически сильная Германия. Да и деньги на оплату долгов Соединенным Штатам надо было откуда-то брать. В свою очередь, в Вашингтоне не собирались прощать военные долги никому. Получался порочный круг, когда «Соединенные Штаты отказывались простить Англии ее задолженность; неся подобное бремя, Англия отказывалась ликвидировать задолженность Франции; не получая никакой помощи в этом направлении, Франция отказывалась облегчить бремя Германии» ⁹.

В августе 1922 года, накануне очередной Лондонской конференции, Британия в который раз попыталась найти выход из этого тупика, обратившись к Союзникам с так называемой «нотой Бальфура». В ней содержался призыв к прощению всех союзнических долгов военного времени. Новый английский посол в Вашингтоне Окленд Джедс надеялся, что авторитет Бальфура в Америке поможет изменить общественное мнение ¹⁰, но этого не произошло, и позиция Соединенных Штатов осталась неизменной. Зато в очередной раз напряглись французы. Их совсем не устраивала английская схема, и Пуанкаре, бывший в ту пору премьер-министром Франции, собирался отстаивать на Лондонской конференции жесткую позицию в отношении германских выплат. Пожалуй, ни один вопрос не отравлял англо-французские отношения в начале 1920-х годов так, как это делали репарации. Вкратце эти разногласия заключались в том, что «Франция требовала немедленных германских платежей в интересах своей собственной финансовой устойчивости, тогда как Великобритания просила об отсрочке германских платежей в интересах экономического возрождения Германии и, следовательно, всей Европы» ¹¹. В конечном итоге англичане решили к 1924 году свои проблемы с долгами, а французы, несмотря на экономический подъем середины 1920-х годов, оставались американскими должниками и продолжали настаивать на жестком графике выплат германских репараций.

Вопрос германских платежей не был, как это может показаться, исключительно экономическим. В не меньшей степени он оставался проблемой политической. В январе 1923 года французские и бельгийские войска вступили в Рур, объясняя это необходимостью контроля над германской промышленностью для выплаты репараций. Вообще, поразительно, насколько французы были уверены в том, что экономические трудности можно было решить силовыми методами. Когда 11 января 1923 года Пуанкаре отдавал приказ французским войскам занять Рур, он всерьез рассчитывал, что таким способом ему удастся решить те вопросы, которые окончательно зашли в тупик на короткой Парижской конференции 2-4 января. Хотя, надо сказать, что иногда высказывается мнение, будто весь план с вводом французских войск в Рурскую область затевался не только из-за репараций. За ним стояли французские сталелитейные магнаты, которые хотели подчинить себе таким способом угольную промышленность Германии, а также те политики, которые видели в вводе войск важный шаг в направлении дезинтеграции Веймарской республики ¹². Ни для кого в те годы не было секретом, что маршал Фош был уверен, будто оккупация Рура приведет к расколу Германии и созданию новой французской границы по Рейну ¹³. По некоторым данным, летом 1922 года Пуанкаре конфиденциально сообщил французским газетчикам, что ему не хотелось бы, чтобы Германия начала платить. «Тогда мы должны будем покинуть Рейнланд, — откровенничал он. — Что, по вашему мнению, было бы лучше — получить деньги или приобрести новую территорию? Я предпочитаю оккупацию и присоединение, нежели деньги и репарации» 14. Об особой заинтересованности французских сталелитейщиков говорило хотя бы то, что перед принятием решения Пуанкаре заручился его полным одобрением со стороны не только президента Мильерана, но и стального магната Венделя 15. В любом случае после январской конференции всем стало очевидно, что проблема взыскания репараций не решается в рамках версальского урегулирования. В существовавшей экономической ситуации и с нестабильной маркой Германия просто не могла (да и не хотела) выплачивать те суммы, на которые рассчитывали, в первую очередь, французы.

В Париже британцы предложили реструктуризировать германский долг и решать проблему его выплаты параллельно с погашением межсоюзнических финансовых обязательств. Общий долг Германии еще раньше был определен в 132 миллиарда золотых (довоенных) марок. На эту сумму Германия должна была выпустить векселя со сроком окончательного погашения до 31 марта 1965 года. Англичане предлагали такой график платежей, который не предусматривал никаких выплат в первые четыре года, а затем выплаты, включая проценты, шли бы по нарастающей — вначале по 2 миллиарда марок ежегодно в течение следующих четырех лет, затем — 2,5 миллиарда в течение двух лет и, наконец, через десять лет по 3,3 миллиарда до окончательного погашения долга 1⁶. То есть германской экономике предоставлялась возможность окрепнуть, перед тем как она стала бы приносить Союзникам «золотые яйца». Кроме того, Англия предлагала списать все военные долги Франции, Бельгии и Италии. Взамен англичане требовали от бельгийцев отказаться от приоритета в получении германских выплат, а от французов и итальянцев — передать Британии права на золотые депозиты, размещенные в годы войны в Британии. В случае с французами речь шла о сумме в 1 миллиард марок, а с итальянцами — в 400 миллионов марок 17. (В реальности у англичан уже не было этих депозитов, так как они были переведены в Америку в качестве обеспечения американских военных кредитов, и в Париже об этом впервые было публично объявлено.) Эти выгодные для всех и экономически обоснованные условия никого не устроили, поскольку не учитывали долгов Союзников перед Соединенными Штатами. Франции неоткуда было взять 4 миллиарда долларов для уплаты своего долга, и она надеялась взыскать их с Германии. Между позициями Англии и Франции, как заметил сменивший Ллойд Джорджа новый британский премьер Эндрю Бонар Лоу, образовалась «пропасть» 18. Из-за диаметрально различных подходов Союзников Парижская конференция быстро завершилась, и Пуанкаре решил, что он добьется своего военной оккупацией Рура. Теперь у Франции развязаны руки, многозначительно пообещал французский премьер, закрывая конференцию 19. Удивительно, что в пылу ожесточенных дискуссий на Парижской конференции никто из Союзников так и не удосужился поинтересоваться германским планом выплаты репараций, с которым в Париж специально приезжал представитель правительства Карл Бергман.

Справедливости ради надо сказать, что оккупация Рура была не первым случаем ввода союзных войск на территорию Германии, не предусмотренным Версальским договором. В марте 1920 года французы уже занимали Франкфурт. Но тогда это не было связано с репарациями. Поводом послужило появление в Рейнланде «лишних» частей рейхсвера, которые вошли туда для восстановления порядка после неудавшегося мятежа Каппа в Берлине и последовавших затем волнений в разных регионах Германии. Повод был явно надуман. Вместо санкционированных Союзниками 17 тысяч германских солдат в демилитаризованный Рейнланд вошло 20 тысяч. Этого оказалось достаточно, чтобы Франция без уведомления Союзников заняла Франкфурт ²⁰. Вскоре после восстановления спокойствия германские войска покинули Рейнланд, а вслед за этим и французы вынуждены были уйти из Франкфурта. В любом случае план, который французы осуществили тогда с легкостью, им явно понравился, и в дальнейшем они пытались повторить его уже в ситуации, связанной с репарациями.

Угроза нового военного вторжения Союзников в Германию возникла в апреле-мае 1921 года, во время очередной конференции в Лондоне. На этой конференции Англия и Франция окончательно определились с суммой германских выплат в 132 миллиарда марок (около 6,5 миллиарда фунтов). Для разоренной войной и Версальским миром Германии это была неподъемная сумма, и на конференции, куда немцев пригласили, они повели себя сразу вызывающе. На встрече в Ланкастер-хауз в начале марта германский министр иностранных дел Вальтер Симонс выступил в духе Брокдорф-Ранцау при получении текста Версальского мира. Симонса можно было понять. Экономика Германии буксовала, марка падала, люди голодали. А тут еще эти непомерные требования. Симонс сознавал, что за ними стоят, в первую очередь, французы. Им он и адресовал свое выступление. Но оно задело за живое и англичан. «Что за люди эти немцы! — возмущался Ллойд Джордж, выходя из зала заседаний. — Они вечно поступают не так! Их предложения абсурдны. Они сделали все, чтобы оттолкнуть от себя сторонников умеренных решений. Теперь я устрою им за это адскую жизнь!» ²¹ И он согласился 8 марта на занятие союзными войсками (французами) Дюссельдорфа и Дуйсбурга. Ллойд Джордж, конечно, горячился. Но его настроением умело воспользовались французы, которые с удвоенной энергией стали проталкивать план оккупации всего Рура с целью заставить немцев согласиться с итоговой суммой репараций.

В тот раз Ллойд Джордж быстро опомнился и дал задний ход. Англичане понимали, что после занятия Рура «исчезнет наиболее действенное средство держать немцев в узде. Угроза оккупации, — писал д’Абернон, — держит правительство Германии в постоянном напряжении». С занятием Рура это средство оказания на немцев давления перестанет существовать ²². В английском правительстве почти все были против оккупации Рура, и никто не хотел, чтобы Британия участвовала в этом мероприятии. Даже вечно воинственный Черчилль был категорически против силового воздействия. Лишь последовательный германофоб Альфред Монд уверял всех, что «существует только один способ общения с немцами — дать им по голове» ²³. Ллойд Джордж пытался маневрировать, но из Парижа на него оказывалось мощное давление. «Французы стремятся войти в Рур любой ценой», — признавался Ллойд Джордж своему другу Ридделлу ²4. Все, чего смогли добиться в тот раз англичане, — это согласовать с Парижем предварительный ультиматум Германии с требованием принять в пятидневный срок условия Союзников. Немцам предоставлялся шанс избежать дополнительного ввода войск, но при отклонении ультиматума оккупация Рура становилась неизбежной. Деваться немцам было некуда. Они приняли ультиматум, и в 1921 году это спасло Рур от вторжения. Два года спустя уже ничто не могло заставить Пуанкаре отказаться от своего решения.

Оккупация Рура в январе 1923 года привела, однако, совершенно не к тем результатам, на которые рассчитывали французы. Прежде всего немцы были шокированы тем, что французы решились на ввод войск в Рур после того, как Союзники не смогли договориться между собой о порядке взимания репараций. В Германии даже называли случившееся «одним из худших примеров несправедливости в мировой истории» ²5. Впрочем, это были слова, свидетельствовавшие скорее об обиде и разочаровании немцев. Они уже привыкли использовать англо-французские разногласия по репарациям с выгодой для себя. И тут вся их предыдущая тактика становилась бесполезной. Пуанкаре решил взимать репарации в одиночку. Хотя формально немцы были правы в своей оценке. Январская конференция в Париже провалилась вовсе не из-за позиции Германии, а потому, что Англия и Франция окончательно разошлись в вопросе о репарациях и межсоюзнических долгах.

Очень быстро обида и непонимание уступили место новой линии германского поведения — пассивному сопротивлению. Немцев возмутил повод, использованный французами и бельгийцами для ввода войск. Союзники не хотели вторгаться просто так — это вполне могло быть расценено мировым сообществом и Лигой Наций как акт агрессии. В Германии, кстати, раздавались призывы обратиться в Лигу за помощью. Поэтому французы постарались придать законность своим действиям. Они обратились в репарационную комиссию с обвинениями Германии в недопоставках угля, рассчитывая опереться на статью Версальского договора, допускавшую применение силы при грубых нарушениях условий мира. Комиссия подтвердила, что Германия недопоставляет ежемесячно около 10% от того количества угля, которое ее обязали поставлять Франции, Бельгии и Люксембургу. Это было правдой, и немцы не спорили. Но немцы делали это на протяжении многих месяцев, объясняя все нехваткой угля, и комиссию всегда устраивали подобные оправдания. Теперь она предложила считать регулярные десятипроцентные недопоставки «грубым нарушением» Германией своих обязательств. Само по себе такое решение было нелепым. Все члены комиссии прекрасно понимали, что выдвинутые претензии никак не тянут на вескую причину для вторжения даже по версальским меркам. Политический подтекст решения комиссии прослеживался слишком очевидно, но против него голосовал лишь представитель Британии 26. Итак, повод был найден. Официальными нотами Франция и Бельгия уведомили Германию, что они посылают своих специалистов (чуть позже собственных инженеров решила отправить и Италия, опасаясь, очевидно, что уголь могут забрать из причитающейся ей доли) на немецкие рудники и шахты, а вводившиеся в Рурскую область военные подразделения будут лишь обеспечивать безопасность их работы. Фактически Франция и Бельгия брали добычу и транспортировку угля в Руре под свой контроль. Мирное население, уверяли французы, от этих действий не пострадает.

Затевая свою авантюру, Пуанкаре явно не ожидал той реакции со стороны Германии, которая последовала. Рурский угольный синдикат не стал дожидаться иностранных специалистов и войск, а сразу же перебрался со всеми бумагами в Гамбург 27. Германское правительство объявило франко-бельгийские действия незаконными и противоречащими условиям Версальского договора. Посол в Париже и посланник в Брюсселе вернулись в Берлин, оставив дипломатические миссии на поверенных в делах. Немцы на всех уровнях отказывались сотрудничать с новыми контролерами. Было официально объявлено, что в создавшихся условиях Германия не может выполнять свои обязательства по поставкам угля, и они остановились. Французы не могли купить уголь даже за деньги. Это был настоящий саботаж, поддержанный населением. Конечно, подобная политика обходилась германскому правительству недешево. Кроме прямых потерь от закрытия шахт и заводов, а также прекращения движения поездов на запад, надо было еще выплачивать пособия тысячам увольняемых рабочих и управленцев. Инфляция сразу скакнула вверх. Если до ввода войск на берлинской валютной бирже давали от 7 до 8 тысяч марок за доллар, то уже к середине января курс поднялся до 50 тысяч 2⁸. Рейхсбанк вынужден был начать валютные интервенции, но его ресурсы были весьма ограничены. Ситуация явно выходила из-под контроля, все больше напоминая экономический коллапс. Экономика Рура, крупнейшей индустриальной базы Германии, встала. От резкого сокращения поставок угля серьезные экономические потери несли и Франция с Бельгией. Политика Пуанкаре терпела полное фиаско. К марту 1923 года стало очевидно, что речь идет о том, кто сломается первым — Германия или Франция. Но Пуанкаре не собирался отступать. Более того, для обеспечения движения поездов на запад французы расширили зону оккупации, дополнительно заняв в феврале крупные железнодорожные узлы Оффенбург и Аппенвайер, крайне затруднив тем самым внутригерманские перевозки между северными и южными регионами.

Первые месяцы рурского конфликта англичане лишь наблюдали со стороны за его развитием. Они всерьез подозревали, что «французы отказались от репараций и занялись расчленением Германии» 29. К тому же у англичан не было реальных возможностей как-то влиять на ситуацию. В самой Англии в октябре 1922 года произошла смена власти, и коалиционное правительство уступило место консервативному кабинету. Вместо Ллойд Джорджа премьер-министром стал серьезно больной Эндрю Бонар Лоу. Все понимали, что новый премьер — фигура временная, и это также ослабляло авторитет возглавляемого им правительства. Глава Форин Офис лорд Керзон называл занимаемую его страной позицию «благожелательным нейтралитетом». «Наша благожелательность, — писал он в конце марта 1923 года, — заключается в том, что, не желая связывать себя с действиями, предпринятыми Францией и Бельгией, Правительство Его Величества на каждом этапе старалось облегчить задачу своим союзникам и не создавать препятствий успешному выполнению их планов. Наш нейтралитет заключается в том, что Правительство Его Величества стоит в стороне от диспута с Германией и воздерживается от занятия чьей-либо стороны в этом противостоянии» ³⁰. За изысканным дипломатическим слогом скрывалось несогласие с политикой Франции и признание неспособности как-то повлиять на нее.

Период ожидания закончился лишь 20 апреля, когда Керзон, один из кандидатов в будущие премьеры, решил, что если он претендует на то, чтобы возглавить правительство, ему следует определиться с позицией по Руру. Выступая в палате лордов, Керзон призвал Германию согласиться с общей суммой репараций и начать их выплачивать, ничего не сказав при этом о выводе оккупационных войск ³¹. Последовал обмен нотами с Германией и мнениями с Францией. Керзон действовал неудачно. Он не смог добиться от немцев прекращения пассивного сопротивления, а от французов — обещания вывести войска. В июне Керзон объявил французскому послу, что действия его страны незаконны и противоречат Версальскому договору ³², и поручил ведение дальнейших переговоров своему заместителю Айре Кроу. Последний действовал, как всегда, обстоятельно. К августу он подготовил многостраничную записку, в которой детально проанализировал создавшуюся ситуацию ³³. Нота Кроу также показывала незаконность франко-бельгийской оккупации, чем вызвала большое воодушевление в Германии. Там всерьез опасались занятия французами Берлина ³4. Теперь, с моральной поддержкой англичан, этого можно было не бояться. Но англофранцузские отношения вновь обострились, что выразилось в обмене резкими нотами в августе. В сентябре последовала встреча нового британского премьера Стэнли Болдуина с Пуанкаре в Париже, где, как пошутил Ван-ситарт, «стороны настолько не поняли друг друга, что объявили о полном согласии между собой» 35. Казалось, что Европа находится на пороге нового противостояния.

И тут в европейский конфликт вмешалась Америка. О Соединенных Штатах в Европе, конечно, никогда не забывали. Еще в период Майского, 1921 года, кризиса, чуть было не приведшего к вторжению в Рур, английский посол в Берлине д’Абернон записал в дневнике: «Теперь уже понятно, что никакое урегулирование проблемы мировых взаимных долгов невозможно без участия Америки и уступок с ее стороны» 36. Это прекрасно понимал и Ллойд Джордж, желавший, чтобы американцы вернулись к полноценному участию в европейских конференциях (иногда они присылали своих наблюдателей). «Это помогло бы мне сдерживать французов, — откровенничал с Ридделлом британский премьер. — У меня сейчас очень трудное положение. Французы собираются взять такой курс, который, я считаю, вызовет новый пожар. В одиночку мне тяжело противостоять им. Американцы были бы очень ценными союзниками» 37.

В самих Соединенных Штатах за время, прошедшее после ухода Вильсона из Белого дома, произошли большие изменения. На смену президенту-профессору и неисправимому идеалисту пришел Уоррен Гардинг — «прекрасный образчик высшего американского общества, сильно напоминающий мэра заштатного городка, которого выдвинули на высокую должность. Типичный провинциальный политик хорошего уровня, знакомый с мыслями обычных людей, и с ясными, простыми взглядами, позволяющими ему схватывать суть проблемы. Все это сдобрено большой порцией набожности и банальности» 38. Таким «своим парнем» Гардинг старался выглядеть на публике. А в частной жизни он был известен любовными похождениями и тягой к шикарному образу жизни. Гардинг плохо разбирался в международных отношениях и предпочитал не заниматься внешней политикой. За него это делал Чарльз Хьюз, государственный секретарь Соединенных Штатов, который, в отличие от Лансинга, был полным хозяином в своей вотчине. К моменту назначения Хьюза на пост госсекретаря США успели вернуться назад, к традиционной политике самоизоляции. Президентские выборы осенью 1920 года показали глубокий консерватизм американского общества, его нежелание быть вовлеченным в европейские дрязги. С уходом Вильсона исчезла и аура героической роли Америки в спасении всего человечества от ужасов войны. Хьюзу надо было проявлять осторожность, чтобы избежать упреков в повторении «ошибок» предыдущей администрации. Свою доктрину, провозглашенную им в 1924 году, Хьюз сформулировал поэтому довольно обтекаемо и явно с учетом промахов Вильсона: «Независимость, которая не означает и никогда не означала изоляции. Сотрудничество, которое не означает и никогда не означало союзов или политической вовлеченности» 39.

Соединенные Штаты возвращались в мировую политику, не связывая себя новыми обязательствами и с полной свободой рук.

Хьюз дебютировал на международной арене осенью 1921 года, когда созвал в Вашингтоне международную конференцию по ограничению морских вооружений. Эта конференция всегда занимала важное место в трудах советских историков. Она помогала в нужном идеологическом ракурсе выстраивать всю историю межвоенной мировой политики. «Вашингтонская конференция закончила передел мира, — записали крупнейшие советские исследователи международных отношений в классической “Истории дипломатии”. — В этом смысле она дополняла Версаль» 40. С тех пор определение «версальско-вашингтонская система» послевоенного мироустройства стало само собой разумеющимся клише советской историографии. На самом деле Вашингтонская конференция не занималась переделом мира. Ее главной темой было сокращение морских вооружений, и в этом плане она явилась скорее продолжением двух довоенных мирных конференций, состоявшихся в Гааге в 1899 и 1907 годах. Из других важных решений Вашингтонской конференции было подписание так называемого «трактата четырех» (США, Англия, Франция и Япония), гарантировавшего сохранение статус-кво островных владений в Тихом океане. Отдельное соглашение обязывало японцев оставить Шаньдунский полуостров. Великие державы договорились уважать принцип независимости и целостности Китая и провозгласили отказ от создания в нем своих сфер влияния. На какое-то время Япония, претендовавшая на собственную доктрину Монро в Азии, отказалась от своей «исключительности» и была поставлена в международно-правовые рамки. На «передел мира» это никак не тянуло, и дополнять версальскую систему решениями, принятыми в Вашингтоне, нет абсолютно никаких оснований.

В любом случае дебют Хьюза на мировой арене прошел успешно. Исчезла напряженность в американо-английских отношениях, ощущавшаяся после отказа Сената ратифицировать Устав Лиги Наций. В какой-то степени Англии пришлось пожертвовать своим самым старым союзом — с Японией. Этого требовали задачи сближения с Соединенными Штатами. Хьюз настаивал, что англичанам надо определиться, кого поддерживать — Америку или Японию ⁴¹. Из этого, конечно, не следует делать вывод, будто Англия «стояла на стороне» Японии и это могло как-то угрожать американским интересам ⁴². Когда Хьюз требовал от англичан определиться, он имел в виду совсем другое. Англии надо было решить, будет ли она продлевать союз с Японией (тот все равно истекал в 1921 году) или примет участие в новой системе коллективной безопасности в Тихоокеанском регионе, которая подразумевалась трактатом четырех. Выбор англичан был настолько естественен, что не задел даже японцев. Бальфуру, который когда-то стоял у истоков союза с Японией а теперь возглавлял британскую делегацию на Вашингтонской конференции, оставалось лишь публично заверить американцев в том, что «на свете нет двух других наций, которые так стремились бы к миру и дорожили доброй волей, как два великих народа, говорящих на английском языке» 43. Но главным итогом Вашингтонской конференции стало то, что Америка заявила о своей готовности снова принимать участие в решении мировых проблем.

Следующим делом Хьюз обратился к ситуации в Европе. Он понял, что на европейском континенте очень тесно переплелись вопросы репараций и межсоюзнических долгов, и европейцы не в состоянии самостоятельно справиться с ними. Оставаясь нерешенными, эти вопросы затягивали Европу в новое противостояние. У Америки был прямой повод вмешаться в создавшуюся тупиковую ситуацию — США оставались крупнейшим кредитором многих европейских государств. В декабре 1922 года Хьюз выступил с программной речью в Нью-Хэйвене, где предложил создать комитет независимых экспертов для определения той суммы, которую Германия в состоянии выплатить и путей ее погашения. Свой подход Хьюз подробно изложил многолетнему французскому послу в Вашингтоне Ж.Ж. Жюссе-рану. «Он не думает, — написал в отчете об этой встрече Жюссеран, — чтобы государственные деятели заинтересованных стран могли разрешить этот вопрос, встречаясь непосредственно или через делегатов, ответственных перед министерствами иностранных дел. Он сказал, что правительства связаны взятыми на себя обязательствами, что им приходится учитывать политическую обстановку в своих странах, и, следовательно, их свобода действий ограничена, и весьма трудно разрабатывать финансовый план, который соответствовал бы действительным экономическим условиям. Он выразил надежду, что в этих чрезвычайных обстоятельствах можно найти путь для привлечения к этому делу авторитетного мнения финансовых кругов, организовав встречу видных финансистов различных стран, которые... действовали бы свободно. вне всяких инструкций со стороны министерства иностранных дел. Составленный таким образом план пользовался бы величайшим авторитетом и. получил бы необходимую поддержку финансовых кругов в различных странах» ⁴⁴.

Европейцы, однако, не спешили принимать предложение Хьюза. Они не очень верили в успех нового комитета. Ведь сколько их уже было создано за время, прошедшее после Парижской мирной конференции! Французы решили добиваться своего силовыми методами, а англичане с беспокойством наблюдали за тем, что из этого получится. Потребовались полгода «пассивного сопротивления» немцев, полный крах германской промышленности, серьезные проблемы у французской экономики и падение франка, чтобы «эксперимент» Пуанкаре был признан неудачным. В октябре 1923 года Керзон обратился к Соединенным Штатам за помощью. Америка «непосредственно и жизненно заинтересована в решении европейской проблемы, — написал он Хьюзу, — уже хотя бы потому, что она тесно связана с вопросом межсоюзнического долга» 4⁵. Хьюз не заставил себя упрашивать, хотя Пуанкаре и пытался выдвигать разные условия. Так на сцене появились американские эксперты Чарльз Дауэс, Оуэн Янг и Генри Робинсон, которым суждено было сыграть решающую роль в финансовом примирении Европы. Все трое были юристами по образованию, но что важнее — банкирами и промышленниками по роду текущей деятельности. К вопросам большой политики в тот момент ни один из них не имел отношения. Дауэс специально подчеркивал, что он выступает не от имени американского правительства или народа, а исключительно от своего собственного 46. Это позволяло рассчитывать не только на его практический опыт, но и на неангажированность.

Чарльз Дауэс был, безусловно, выдающейся личностью. Всегда подтянутый, энергичный и предприимчивый человек, Дауэс выглядел гораздо моложе своих лет. За свою жизнь он достиг больших высот в самых разных областях деятельности. И это при том, что всегда отличался независимостью и резкостью своих суждений. Чарльз Дауэс не мог похвастаться ни классическим образованием, ни какими-то глубокими познаниями в области экономики или финансов. Его выделяло, прежде всего, умение организовать работу людей, профессионально владеющих той или иной темой. И в этом ему не было равных. Дауэс «не разбирается в деталях и не проявляет к ним никакого интереса, — написал о нем английский посол в Берлине д’Абернон, — но он обладает магической силой собирать воедино мнение американцев» 47. Во время Первой мировой войны Дауэс, никогда не участвовавший в боевых операциях, очень быстро дослужился до звания бригадного генерала. Он продвигался по снабженческой линии, и к моменту вступления Соединенных Штатов в войну отвечал за все закупки в американской армии. Полученный опыт и многочисленные знакомства помогли Дауэсу после увольнения с воинской службы занять видное положение в деловом мире. В 1921 году Дауэс возглавил вновь созданное бюджетное бюро при президенте, ставшее предшественником нынешнего административно-бюджетного управления. В 1925-1929 годах Дауэс был вице-президентом США, но его отношения с президентом Кулиджем явно не заладились. По окончании своего вице-президентства генерал Дауэс был назначен послом при Сент-Джеймсском дворе и возглавлял американскую дипломатическую миссию в Лондоне до 1932 года. После ухода с государственной службы он еще два десятилетия руководил одним из крупнейших финансовых институтов США — City National Bank and Trust. Однако, несмотря на все эти карьерные достижения, Чарльз Дауэс остался в истории, главным образом, как человек, чьим именем был назван план послевоенного репарационного примирения в Европе.

В начале января 1924 года американские эксперты прибыли в Европу и включились в работу созданной еще Версальским договором комиссии по репарациям. Деятельность этой комиссии всегда была безуспешной, потому что любые ее решения и рекомендации наталкивались на противодействие либо Германии, либо Франции. Никто не мог поручиться, что и на этот раз у двух комитетов, составленных с участием американских экспертов, что-нибудь получится. Главной задачей первого комитета было определение реальных платежных возможностей Германии, без угрозы разбалансированности ее бюджету и при сохранении стабильности ее валюты 48. Второй комитет должен был установить масштабы утечки германского капитала за границу — вопрос, который постоянно поднимали в своих выступлениях французы. Расследования второго комитета, что легко можно было предвидеть, не принесли каких-либо ощутимых результатов, и основная надежда возлагалась на работу первого комитета, который возглавил Дауэс и куда вошел Янг. За три месяца работы этот комитет в полном составе провел 54 встречи, а два его подкомитета — по стабилизации германской валюты и по сбалансированию бюджета — 81 и 63 встречи, соответственно 49. 9 апреля 1924 года Дауэс представил в комиссию по репарациям свое итоговое заключение ⁵⁰.

Американские эксперты старались быть объективными. Конечно, они, исходили прежде всего из германских возможностей. Но они не могли пройти и мимо потребностей Франции и Бельгии. Иначе их быстро обвинили бы в прогерманских настроениях, и все их труды обернулись бы тогда очередным провалом. Американцы своими глазами видели, насколько пострадали территории, по которым прокатилась война. Даже по прошествии пяти лет после ее окончания многие французские и бельгийские города оставались полуразрушенными. Американцы никогда не сомневались в том, что Германия должна заплатить за это. Немцы даже обижались на Соединенные Штаты, утверждая, что они относятся к Германии как к «тропическим государствам Центральной и Южной Америки» ⁵¹. Так думали те немцы, которые не видели себя побежденными и не чувствовали своей ответственности за последствия войны. Таких было немало, но их чувства эксперты не брали во внимание. Они сконцентрировались исключительно на экономических соображениях. «Политические факторы учитывались только тогда, когда они напрямую влияли на осуществимость предлагаемого плана», — записал Дауэс в итоговом документе ⁵². В то же время, в отличие от французов, американцы не хотели резать корову, способную давать много молока. Они полагали, например, что стабильные выплаты могут поступать из доходов германского бюджета от экспорта, после того как будет достигнуто положительное сальдо во внешней торговле страны. К тому же экспортные доходы сравнительно легко было контролировать. Подобным образом, кстати, действовали и англичане, выплачивая свой военный долг Америке. Германия, по их мнению, должна была поступить так же. «Ясно одно, — писал незадолго до начала работы американских экспертов многолетний директор Вестминстерского банка Уолтер Лиф, — германские репарации могут поступать через единственный канал — за счет превышения германского экспорта над импортом.

Только покупая германские товары, мы можем получать германские платежи» ⁵³. В общем, все возвращалось к тому, о чем еще на Парижской мирной конференции говорил Д. М. Кейнс.

Для нормального осуществления экспорта необходимо было стабилизировать германскую валюту. В Германии в тот период одновременно существовали три разных курса марки. В каком-то смысле это были курсы трех разных валют. Золотая марка, базировавшаяся на иностранном займе, приравнивалась к довоенному стандарту. Особые чеки Рентенбанка, называвшиеся рентенмарками, опирались на обязательные отчисления с недвижимости и другого имущества и высоко котировались. Наконец, была обычная марка, которая катастрофически упала во время оккупации Рура. В конце 1923 года за одну золотую марку давали при безналичных расчетах триллион «бумажных» ⁵4. В виде наличных сбережений немецкие граждане имели на руках еще около 1 миллиарда марок в иностранной валюте (главным образом, в гульденах, швейцарских франках, долларах и фунтах) ⁵⁵, которые тоже принимали участие во внутренних расчетах. Несомненными плюсами такой ситуации были освобождение германского бизнеса от внутренней задолженности (за счет гиперинфляции) и потенциально высокая экспортная конкурентоспособность германских товаров (из-за низкого курса обычной марки). Эта конкурентоспособность, однако, существовала только в теории, поскольку отсутствовали нормальные условия для кредитования бизнеса. Стабилизация марки и рост германского экспорта возможны были лишь с привлечением внешних заимствований.

Дауэс сразу понял, что Германия сможет платить только после восстановления независимости Рура и экономического единства страны. В качестве первого практического шага поэтому его комитет предложил передать все железные дороги Германии (включая не только Рур, но и Рейнланд) в руки единого акционерного общества. Тогда, как подсчитали эксперты, железные дороги смогли бы через несколько лет приносить дополнительно до 1 миллиарда золотых марок чистой прибыли ⁵⁶. Таким образом, речь опять пошла об отмене французского контроля и выводе войск с немецкой территории. Более того, эксперты предлагали освободить Германию от содержания оккупационных войск в Рейнланде, что предусматривалось мирным договором ⁵7. Действительно, странно было требовать репарации с разоренной страны и одновременно заставлять ее оплачивать собственную оккупацию. Другими источниками выплат были рекомендованы налоги с таких товаров, как алкоголь и табак, а также специальный налог на транспорт. Чтобы немецкие обыватели не чувствовали, что все репарационные проблемы будут решаться исключительно за их счет, германскому бизнесу, обогатившемуся на инфляции, было также предложено поделиться. Немецким промышленникам предлагалось разместить на Западе закладные векселя на общую сумму в 4 миллиарда долларов и со сроком погашения в 40 лет. Это должно было приносить ежегодно 240 миллионов долларов, которые шли бы на выплату германской задолженности 58. Комиссия предложила освободить от этого дополнительного налогообложения лишь сельское хозяйство Германии, посчитав, что страна и так «не в состоянии полностью обеспечивать себя продовольствием» 59. То есть эксперты прежде всего постарались найти источники получения денег.

После этого надо было решить гораздо более трудные вопросы, о которые разбивались все предыдущие проекты, — когда Германия будет готова платить и сколько она в состоянии выплачивать ежегодно? Проанализировав ситуацию, эксперты пришли к выводу, что Германия сможет начать выплаты через год после принятия представленного плана, с условием выделения ей кредита в 800 миллионов золотых марок для сбалансирования бюджета и стабилизации марки. Половину этой суммы предлагалось внести в уставной капитал специально создаваемого банка, который бы финансировал германский бизнес и аккумулировал репарационные платежи. Предполагалось, что этот банк никак не будет связан с германским правительством, а половину членов его правления составят иностранцы. Проект с созданием такого банка, сыгравшего важную роль в стабилизации марки, был предложен выдающимся германским финансистом Ялмаром Шах-том, который в дальнейшем получил печальную известность как человек, организовавший финансы гитлеровской Германии. Но тогда об этом еще не было речи, а благодаря предложениям Шахта марка снова стала стабильной и привлекательной валютой уже к концу 1924 года. Другая половина 800-миллионного кредита должна была пойти на стабилизацию внутренних платежей в стране в первый год после принятия плана Дауэса. Сам кредит должны были предоставить бывшие противники Германии, желавшие теперь получить с нее репарации. Хотя частично необходимая для экономического оздоровления сумма могла быть получена и за счет внутреннего займа. В любом случае, утверждал Дауэс, без первоначального кредитования не будет обеспечена стабильность германской экономики и «ни этот, ни какой другой план не смогут быть осуществлены» 6⁰.

Что касается репараций, то план Дауэса предлагал освободить Германию от их выплат фактически до конца 1925 года. «Если в течение двух лет, — утверждали авторы плана, — германский бюджет будет свободен от выплат по мирному договору и за это время будет достигнута стабильность германской валюты, Германия сможет в 1926 году осуществить быстрый рывок к экономическому оздоровлению и в течение трех лет, к 1928 году, достичь нормальных экономических условий» 61. На этот период эксперты рекомендовали установить льготный режим репарационных выплат, погашение которых в полном объеме должно было начаться лишь с 1928-1929 финансового года. Этот год был обозначен Дауэсом как «стандартный», и начиная с него Германии предлагалось выплачивать ежегодно 2,5 миллиарда марок 6². Из них 1 миллиард 250 миллионов должны были дать таможенные платежи и потребительские налоги, 660 миллионов — железные дороги, 290 миллионов — транспортный налог и 300 миллионов — промышленность ⁶³.

По своей сути, план Дауэса ничем не отличался от того, что говорил Кейнс во время мирной конференции — Германии надо помочь или хотя бы не мешать встать на ноги. Тогда она сможет снова стать локомотивом экономики Европы и будет в состоянии выплачивать репарации. Но слишком велико было желание победителей получить свое с Германии как можно скорее. К этому подталкивало общественное мнение в их странах, считавшее, что с помощью мифических германских денег будут быстрее преодолены экономические и социальные последствия войны. Потребовались пять лет безуспешных попыток наладить взыскание репараций, чтобы даже французы поняли тщетность этих усилий без общего оздоровления германской экономики. Но заслуга экспертов комитета Дауэса состояла не просто в повторении высказанного известным английским экономистом мнения. План Дауэса разработал не жесткую схему взимания репараций, а предложил сам путь, по которому следует идти. Этим он вызвал доверие к себе со стороны германских промышленников и финансистов, которые охотно сотрудничали с Дауэсом в период работы его комитета. Был преодолен барьер отчуждения, который до этого явственно существовал между желавшими «забрать» и не желавшими «отдавать». План Дауэса нашел многих сторонников и в Англии, которая в январе 1923 года предлагала нечто подобное. Только ситуация в экономике Германии была тогда значительно лучше. Что касается Франции, то ей, после провала «эксперимента Пуанкаре», связанного с оккупацией Рура и попыткой насильственного взыскания репараций, деваться было просто некуда. Французская авантюра больно ударила и по франку, и по экономике страны в целом, и произвела, как сообщал английский посол в Париже лорд Крю, «отрезвляющее воздействие» на Кэ д’Орсе ⁶⁴.

Теперь дело было за Союзниками. Уже 11 апреля комиссия по репарациям запросила германское правительство, согласно ли оно двигаться вперед в соответствии с планом Дауэса. Без одобрения немцев бесполезно было предпринимать дальнейшие шаги. 16 апреля Германия согласилась с планом. На следующий день комиссия по репарациям разослала всем заинтересованным странам официальные уведомления о том, что Германия приняла выводы плана Дауэса и рекомендовала Союзникам также одобрить их. 24 апреля Англия, Бельгия и Италия согласились с выводами Дауэса. Оставалось получить одобрение Франции. И тут Пуанкаре, как обычно, стал юлить. 25 апреля он прислал уклончивый ответ французского правительства. С одной стороны, Пуанкаре рассыпался в похвалах экспертам Дауэса, благодаря их за проделанную работу. А с другой — сообщил, что Франция готова будет рассмотреть вопрос по существу только после того, как германское правительство примет предусмотренные планом меры, а комиссия по репарациям их одобрит. Тогда, гласил ответ Пуанкаре, Франция готова будет сотрудничать по плану Дауэса, но только в пределах своих жизненных интересов 65. Царящая на Кэ д’Орсе атмосфера, сообщал в Форин Офис английский поверенный в делах Эрик Фипс, «полностью лишена “честности”. Невозможно справиться с тем потоком лжи, что они вываливают на тебя» 66. Казалось, все опять закончится тупиком, но в мае во Франции прошли выборы в Национальное собрание, на которых победу неожиданно одержали левые партии. Кабинет Пуанкаре пал, и в июне ему на смену пришло леворадикальное правительство Эдуарда Эррио.

Надо сказать, что во Франции жесткая линия по отношению к Германии находила полную поддержку общества. Французские политики могли спорить о деталях, но в целом они были единодушны в германском вопросе. Поэтому замена одного из них на другого не предвещала особых перемен в подходе к германским репарациям. Многое изменилось после июньской встречи Эррио с британским премьером Макдональдом, на которой, как вспоминал Эррио, «была восстановлена, по крайней мере в принципе, та франко-британская солидарность, которую нарушила рурская экспедиция» 67. Встреча двух премьеров планировалась еще в мае, и изначально на нее приглашался Пуанкаре, но приехал уже Эррио, и это позволило сдвинуть отношения с Германией с мертвой точки. Макдональду удалось убедить своего собеседника в том, что Англия поддержит Францию и выступит с совместными санкциями против Германии, если последняя будет нарушать план Дауэса. Окончательно план репарационного урегулирования решено было утвердить на конференции, которую Англия и Франция договорились провести в июле в Лондоне. В результате двусторонних переговоров было составлено совместное конфиденциальное письмо, приглашавшее Германию принять участие в Лондонской конференции. Предполагалось, что по ее итогам между Союзниками и Германией будет подписан общий протокол.

Казалось, все идет к преодолению англо-французских разногласий. Но тут между двумя странами разразился серьезный дипломатический скандал, который чуть не перечеркнул все достигнутые успехи. После возвращения Эррио домой во французской газете Echo de Paris появилось то самое, согласованное в Англии совместное письмо, причем в искаженном виде. Судя по всему, утечка произошла на Кэ д_’Орсе (что уже не раз случалось в прошлом) и организована была сторонниками Пуанкаре. Во французской прессе поднялась шумиха. Со всех сторон на Эррио посыпались обвинения. Дескать, под давлением Британии он пожертвовал национальными интересами Франции. Еще хуже было то, что ближайший советник Эррио в МИДе (тот совмещал посты премьера и министра иностранных дел) граф Перетти, который сопровождал своего патрона в Англию и был полностью в курсе всего, о чем там говорилось, поспешил от имени Эррио откреститься от письма и объяснить его односторонней инициативой Форин Офис. Французский посол в Лондоне граф Огюст де Сент-Олер даже вручил англичанам ноту протеста, обвинив их в искажении достигнутых договоренностей и в фальсификации информации, переданной во французскую прессу. Теперь уже не выдержали англичане. Макдональд поручил своему послу в Париже лорду Крю довести жесткий английский ответ до Эррио и потребовать от французов извинений. Благоразумие все же восторжествовало, и Перетти вынужден был письменно извиниться за произошедшее «недопонимание» 68. Любопытно, что в своих воспоминаниях Эдуард Эррио весьма обтекаемо отразил этот конфликт, совсем не упомянув о принесенных извинениях 69. Так или иначе, но англо-французский дипломатический конфликт наглядно показал, как уязвимы у себя на родине были те французские политики, которые желали найти компромисс в отношениях с Германией. Потребовалась еще одна встреча Макдональда и Эррио, состоявшаяся 8-9 июля в Париже, чтобы сгладить неприятный осадок от скандала и подтвердить проведение Лондонской конференции по утверждению плана Дауэса.

Конференция открылась 16 июля и продолжалась ровно месяц, до 16 августа. Она проходила в два этапа. На первом Союзники и представители США, присутствовавшие в качестве наблюдателей, рассматривали план Дауэса между собой. Затем, 6 августа к ним присоединилась делегация Германии. 16 августа все участники, включая Германию, согласовали итоговый документ конференции. После этого они разъехались по своим странам и собрались снова в Лондоне 30 августа, чтобы на этот раз подписать итоговый документ. Двухнедельный интервал был необходим для принятия рейхстагом ряда поправок к германскому законодательству, которые позволили привести план Дауэса в соответствие с немецкими законами. Немцам, конечно, не понравилось, что их пригласили присоединиться к участникам конференции только на втором ее этапе ⁷⁰. Они опасались, что их, как обычно, вызывают, чтобы ознакомить с принятыми решениями. Но Союзники не могли позволить себе выяснять свои отношения при немцах. Хотя, по сравнению со многими предшествовавшими конференциями, Лондонская прошла относительно спокойно, на ней тоже периодически возникали споры между Англией и Францией, а чуть позже — между Францией и Германией. Англичане и французы долго не могли решить, какие меры Союзники должны будут предпринять, если окажется, что Германия нарушает план Дауэса, и кто будет определять эти нарушения. Французы хотели оставить за собой свободу выбора в принятии всех подобных решений, но это не нравилось англичанам, опасавшимся, что в Париже в какой-то момент могут опять прибегнуть к силовым методам. Кроме того, позиция французов категорически не устраивала американских и английских банкиров, как раз в это время рассматривавших в Лондоне вопрос о выделении Германии 800-миллионного кредита. В конечном итоге в дискуссию, которая приобрела острый характер, вмешались американцы. Они предложили вынести вопрос гарантий по кредиту за рамки конференции и рассмотреть его отдельно между представителями Союзников, Германии, репарационной комиссии и банков-кредиторов 71. Кроме этого, госсекретарь Хьюз, который в частном порядке тоже находился в это время в английской столице, дал понять французам, что при сохранении подхода, который был характерен для Пуанкаре, они не смогут рассчитывать на американскую помощь 72. В результате спорные вопросы договорились решать в рамках репарационной комиссии с добавлением к ее составу американского представителя и на условиях единогласного принятия решений.

Еще одна дискуссия возникла о том, следует ли приглашать к участию в таких спорах представителей Германии. Французы опять возражали, доказывая, что по условиям Версальского договора немцы могли только знакомиться с выносимыми репарационной комиссией решениями, но никак не принимать участие в их обсуждении. Но здесь им пришлось уступить. Франция согласилась с тем, что план Дауэса выходит за рамки мирного договора и, следовательно, он не может быть навязан Германии. Поэтому ее участие в спорах по всем вопросам, касающимся плана Дауэса, абсолютно естественно. Вообще, несмотря на возникавшие разногласия, Лондонская конференция отличалась удивительным миролюбием. Не было, как прежде, требований «заставить» Германию принять какие-то условия под угрозой применения к ней очередных санкций. Все понимали, что такой подход исчерпал себя и решать спорные моменты необходимо путем достижения согласия на переговорах. Или, при невозможности договориться, — передавать вопрос на рассмотрение арбитража. В этом плане Лондонская конференция стала поворотным этапом во взаимоотношениях Союзников с Германией. Хотя некоторые принципиальные вопросы на ней решить не удалось.

Когда немецкая делегация появилась в Лондоне, она очень хотела добиться скорейшего вывода оккупационных войск из Рура. Это полностью соответствовало рекомендациям Дауэса. Вначале французы вообще не собирались обсуждать этот вопрос, поскольку он не входил в утвержденную повестку конференции. Но затем все-таки пошли на это. Полностью добиться своего немцам не удалось. Франция согласилась освободить Рур лишь через год, но, в качестве некоторой компенсации, Союзники обещали немедленно вывести Германию из-под санкций 1921 года и уже осенью освободить Дортмунд и ряд важных портовых городов на Рейне ⁷³. Правда, оккупация значительной части Рура продолжалась еще год, как и принудительные поставки угля и кокса во Францию и Бельгию. Но в любом случае после Лондонской конференции Германия снова могла почувствовать себя единым экономическим организмом. 9 сентября были отменены все таможенные барьеры с оккупированными территориями на западе страны, а германские шахты и промышленные предприятия, находившиеся под внешним управлением, возвращены прежним владельцам.

Итак, план Дауэса был одобрен всеми сторонами и стал официальным документом, регулирующим выплату Германией послевоенных репараций. Важно, что в отличие от всех предыдущих решений, этот план не был навязан Германии. Она приняла его добровольно, а значит, исчезал мотив, позволявший в дальнейшем саботировать подписанное всеми финансовое примирение. Участники событий тех лет очень высоко оценивали случившееся. «В течение нескольких месяцев, — писал бывший главный бухгалтер репарационной комиссии Джордж Олд, — проблема репараций прониклась совершенно иным духом. Была создана новая система для их взимания, и будущее Европы, которая еще год назад имела перспективу полной дезинтеграции, предстало в совершенно другом свете» 74. Лидер британских консерваторов Стэнли Болдуин, победив на парламентских выборах в октябре 1924 года, постарался успокоить покидавшего пост премьер-министра Макдональда: «Вы совершили, по крайней мере, одно хорошее дело — провели Лондонскую конференцию» 75. Конечно, многие понимали, что план Дауэса через какое-то время может подвергнуться различным дополнениям и модификациям, но он создавал хорошую основу для дальнейшего урегулирования вопросов, остававшихся открытыми после окончания мировой войны. «Я не даю плану Дауэса больше трех или четырех лет, — написал после окончания Лондонской конференции посол д’Абернон, — затем его надо будет совершенствовать. Но финансовая основа для улучшения дипломатических отношений — налицо» 76. Через шесть лет после завершения мировой войны в Европе, наконец, появлялась надежда на установление прочного мира.

Вслед за финансовым примирением наступал черед следующего принципиального вопроса — обеспечения безопасности восточных границ Франции. Говоря точнее, надо было сделать так, чтобы Франция почувствовала себя защищенной от возможной агрессии в будущем со стороны Германии или хотя бы перестала везде и всюду говорить о наличии такой угрозы. Для этого необходимо было кардинальное улучшение франко-германских отношений. Добиться этого было чрезвычайно трудно. Немцы и французы имели настолько длинную историю взаимной вражды и недоверия, что ждать от них серьезных шагов в направлении дружеских отношений не приходилось. Во Франции хорошо помнили и саму войну, и постоянные угрозы Германии в довоенный период. В свою очередь, в памяти немцев были свежи французские требования на Парижской мирной конференции и постоянные третирования и унижения их страны Францией в течение всех послевоенных лет. План Дауэса был хорош именно тем, что его авторам удалось избежать многочисленных политических ловушек и уложить решение репарационных вопросов исключительно в экономические рамки. Вопросы безопасности, естественно, требовали иного подхода.

Середина 1920-х годов стала временем больших изменений в политике главных европейских держав. С большой политической сцены постепенно сходили политики, причастные к возникновению мировой войны и послевоенному урегулированию. Они слишком долго пребывали на первых ролях. Кто-то из них умирал, другие передвигались на задворки политической жизни. Это был естественный для любого демократического общества процесс. В Англии ушли из большой политики Ллойд Джордж и Бонар Лоу, Бальфур и Керзон. Из французской политики мучительно долго и неохотно уходил Пуанкаре. Покинувший политическую сцену раньше многих других Клемансо с разочарованием наблюдал за тем, что происходило в Европе, и напоминал о себе лишь гневными филиппиками, которыми он изредка разражался из своего политического небытия. Им на смену приходили новые лидеры. Англичане Рамсей Макдональд, Стэнли Болдуин, Остин Чемберлен, французы Эдуард Эррио и Аристид Бриан были, конечно, известными людьми в политике, но никогда не играли в ней главных ролей (за исключением Бриана), и их прошлая деятельность не была связана с той послеверсальской политикой, которую теперь надо было пересматривать.

В Веймарской республике ситуация существенно отличалась. Про Германию первой половины 1920-х годов скорее можно было говорить как об объекте европейской политики, но не ее полноправном субъекте. Там в послевоенные годы происходила настоящая министерская чехарда. Веймарские политики не оказывали большого влияния на европейские дела. Достаточно сказать, что в первые пять послевоенных лет в Германии сменились восемь канцлеров и девять министров иностранных дел. Десятым по счету министром в августе 1923 года стал Густав Штреземан, и ему удалось надолго задержаться на этом посту. В течение шести лет, до самой смерти в 1929 году, Штреземан, этот, как его называл Ванситарт, «лучший из немцев, имевшихся в наличии» 77, олицетворял собой внешнюю политику Германии. Под его руководством Веймарская республика стала постепенно возвращаться в европейскую политику, и Лондонская конференция значительно ускорила этот процесс.

Остин Чемберлен, Аристид Бриан и Густав Штреземан сыграли главные роли в нормализации послевоенной политической жизни в Европе. После Лондонской конференции о том, что делать дальше, думали многие европейские политики, но инициативу следующих шагов взял на себя глава Форин Офис Остин Чемберлен. (Он, кстати, разделил с Чарльзом Дауэсом Нобелевскую премию мира за 1925 год. На следующий год ее получили два других основных участника мирного процесса — Бриан и Штреземан.) Сын Джозефа и сводный брат Невилла Чемберленов, Остин давно играл важную роль в политике консервативной партии Британии. С 1902 года он занимал разные должности в правительствах консерваторов и коалиционных кабинетах. Но напрямую с руководством внешней политикой Великобритании он никогда связан не был. Когда в ноябре 1924 года, после победы консерваторов на выборах, Остин возглавил Форин Офис, «мало кто мог предположить, какие большие дела предстояло совершить Чемберлену на посту министра иностранных дел» 78.

В отличие от своего отца и сводного брата, Остин Чемберлен получил прекрасное образование. После окончания престижной школы Рагби, он поступил в Тринити-колледж Кембриджа, а затем отец отправил его учиться в известную парижскую Sciences Po — школу политических наук. Из Парижа Остин перебрался в Берлин, где в течение года посещал занятия в местном университете. В этих поездках Остин Чемберлен не только совершенствовал французский и немецкий языки, которыми он владел свободно, но и обзаводился полезными для будущего политика связями. Среди его знакомых еще по студенческим временам были, например, Клемансо и даже сам «железный канцлер» Отто фон Бисмарк. У Остина никогда не было сомнений, что отец готовит его к международной деятельности, но так случилось, что он столкнулся с ней уже в зрелом возрасте, когда в шестьдесят один год возглавил Форин Офис. Был у него, правда, короткий опыт руководства министерством по делам Индии в годы войны, но к вопросам мировой политики это имело весьма отдаленное отношение. Чемберлен возглавил Форин Офис в кабинете Болдуина, и это тоже было показательно. Стэнли Болдуин плохо разбирался в вопросах внешней политики и не претендовал на руководство ею. Он «предоставляет мне возможность идти своим путем, — делился в одном из писем Остин Чемберлен, — проводить мою собственную политику и самому преодолевать трудности. Я полагаю, он полностью доверяет мне делать мою работу, и думаю, он сознает, что сам ничего не понимает во внешней политике, и у него нет здесь собственного мнения. В целом мне это нравится, но иногда я хочу, чтобы он проявлял чуть больше интереса и оказывал мне более активную поддержку» 79. Со времени Эдуарда Грея у Британии не было такого самостоятельного главы внешнеполитического ведомства.

У Чемберлена, правда, был другой ограничитель. Те времена, когда в проблемах международных отношений разбирался, главным образом, руководитель Форин Офис, прошли безвозвратно. Парижская мирная конференция и последовавшая за ней длинная череда европейских собраний привели к участию в обсуждении международных вопросов большого количества политиков, многие из которых, как члены британских делегаций, непосредственно присутствовали на этих форумах. Внешняя политика перестала быть уделом одного лишь министра иностранных дел. Многие коллеги по кабинету считали, что разбираются в мировых хитросплетениях никак не хуже главы внешнеполитического ведомства. Тем более, такого неопытного, каким являлся поначалу Остин Чемберлен. Поэтому встречи правительства больше не являлись такими собраниями, где участники выслушивали «политинформацию» профильного министра о мировой политике. В кабинете консерваторов со своими рецептами решения тех или иных вопросов выступали Керзон и Сесил, Черчилль и Эмери 80, руководители Адмиралтейства, главы военного, а с недавних пор еще и воздушного ведомств. Чемберлену приходилось заручаться поддержкой не только экспертов собственного министерства, главным из которых был его постоянный заместитель Айре Кроу, но и привлекать на свою сторону «тяжелую артиллерию» в лице премьер-министра Болдуина. И, конечно, вникать во все тонкости международных отношений и английской дипломатической службы. «Это не просто редкий случай, когда министр так внимательно читает посылаемые инструкции и поступающие телеграммы, — записал после первой беседы с Чемберленом английский посол в Берлине д’Абернон. — Становится почти тревожно от того, как много он делает пометок и запоминает» 81.

Как и Грею, Чемберлену пришлось первым делом заняться отношениями с Россией. Но если задачей Грея была нормализация англо-русских контактов, то Чемберлен вынужден был думать о том, как не разрывать полностью связей с Советским Союзом, которые были только что восстановлены лейбористским правительством Макдональда. Причиной резкого ухудшения двусторонних связей стало так называемое «письмо Зиновьева» английским коммунистам, оказавшееся в распоряжении британского правительства. Было ли в действительности написано такое письмо одним из большевистских лидеров и руководителем Коминтерна, так и осталось неясным, но осенью 1924 года вокруг этого документа в Англии разразился крупный политический скандал, приведший к поражению лейбористов на внеочередных парламентских выборах. Письмо, опубликованное в бульварной The Daily Mail, содержало призыв усилить коммунистическую пропаганду в Англии с целью свержения существующей власти. Советское правительство сразу открестилось от «письма Зиновьева», назвав его «грубым подлогом и дерзкой попыткой помешать развитию дружественных отношений между нашими странами» 82. Существуют свидетельства того, что польский генерал Сикорский хвастливо заявлял о своей причастности к изготовлению письма 83. Многие западные историки также видят в письме «фальшивку, изготовленную, по всей видимости, группой белогвардейцев и польских фальшивомонетчиков в Берлине» 84. Так оно, скорее всего, и произошло, но письмо было выдержано полностью в духе большевистской идеологии и поэтому в Англии в то время к нему отнеслись с доверием. Можно вспомнить, что почти одновременно с англо-советским конфликтом аналогичная ситуация, вызванная прямым обращением Зиновьева к пролетариату Гамбурга, возникла и в германо-советских отношениях. Штреземан был вынужден 29 октября пригласить советского посла и выразить Крестинскому официальный протест 85. В любом случае «письмо Зиновьева» взорвалось за четыре дня до выборов и достигло своей цели. Выборы лейбористы проиграли. Вместе с этим был отозван с ратификации в парламенте договор об основах взаимоотношений между СССР и Великобританией, который был подписан в августе после переговоров, длившихся полгода. Намечавшийся обмен послами был отложен, и англо-русские отношения остались замороженными еще на пять лет.

На фоне этого скандала консерваторы пришли к власти, и Остин Чемберлен возглавил в ноябре 1924 года Форин Офис. В наследие от лейбористского правительства ему достались две главные задачи, которые Макдональд активно продвигал, но не успел решить до конца. Одну из них — восстановление полноценных отношений с Советской Россией — пришлось отложить до лучших времен. Вторую — гарантию безопасности границ на западе Европы — Чемберлену предстояло переосмыслить, прежде чем двигать ее дальше. Различные попытки решить эту проблему имели длительную историю. Собственно говоря, опасения Франции относительно безопасности своих восточных границ и были основной причиной напряженности в Европе в течение всех послевоенных лет. Французскую идею границы по Рейну, что привело бы к возникновению новых Эльзаса и Лотарингии, на мирной конференции удалось отклонить лишь обещанием англо-американской гарантии помощи в случае повторения германской агрессии. В качестве компенсации французы добились тогда временной оккупации прирейнских территорий Германии. С тех пор Франция постоянно расширяла зону оккупируемых германских земель, а немцы все время требовали вывода иностранных войск со своей территории. Кульминацией этой политики стало занятие французами Рурской области в 1923 году. Принятие плана Дауэса на Лондонской конференции 1924 года освобождало конфликтную ситуацию от ее экономической составляющей. В дальнейшем французы уже никогда не диктовали свою волю Германии силой. Некоторые историки считают в этом смысле 1924 год переломным. После него французская политика постепенно становилась все более пассивной и оборонительной 86. Теперь наступала очередь политического решения проблемы.

По горячим следам достигнутых на Лондонской конференции успехов Макдональд и Эррио попытались с ходу решить проблему европейской безопасности путем принятия так называемого Женевского протокола на очередной Ассамблее Лиги Наций. Женевский протокол родился во многом спонтанно. Окрыленные лондонским успехом руководители Англии и Франции в сентябре 1924 года впервые прибыли вместе в Женеву. Уже сам приезд столь высоких гостей вызвал настоящий ажиотаж в Женеве. В местных гостиницах не хватало номеров не только для съехавшихся отовсюду журналистов, но и для членов многих делегаций 87. Все ожидали от предстоящей сессии прорыва в вопросах европейской безопасности. Стоит напомнить, что в 1924 году Англия официально признала Советскую Россию и подписала с ней объемистый договор об основах взаимоотношений. Скандал с «письмом Зиновьева» еще не разразился, и в сентябре никто не сомневался, что англо-русский договор будет ратифицирован британским парламентом. Примеру Великобритании собиралась последовать Франция. «Оставить Россию вне концерта европейских держав — это значит все больше толкать ее на союз с Германией, — признавался Эррио в Женеве известной французской журналистке Женевьеве Табуи. — 28 октября я подпишу соглашение о восстановлении отношений между Парижем и Москвой. Это будет конец политики “колючей проволоки”» ⁸⁸. Принятие всеми заинтересованными сторонами плана Дауэса еще больше укрепляло всеобщую уверенность в том, что Европа стоит на пороге больших перемен. Правда, чуть раньше, в июле того же года, лейбористское правительство не поддержало проект Договора о взаимной помощи, практически в одиночку подготовленный Робертом Сесилом. До Британии проект Сесила уже отклонили Соединенные Штаты, Германия и Советский Союз. После некоторого колебания их примеру последовал и убежденный пацифист Макдональд, посчитавший, что поддержка коллективного применения силы против агрессора противоречит исповедуемому им принципу всеобщего разоружения ⁸9. Но ведь зачем-то английский и французский премьер-министры приехали вместе в Женеву?! Для чего еще, как не для того, чтобы предложить совместный рецепт всеобщего мира! Как довольно живописно вспоминал участник тех событий, японский дипломат Кикудзиро Исии, «были все основания полагать, что ни одна рука не поднимется против, и движение за немедленный всеобщий мир, как бешеный поток, прорвавший плотину, сметет с пути все препятствия» 90.

На волне всеобщего энтузиазма Ассамблея 2 октября, после всего трех недель обсуждений, единогласно приняла Протокол, призывающий к запрету всех войн вообще. «За» проголосовали все 48 государств — членов Лиги Наций. Документ базировался на трех основных постулатах — арбитраже, гарантиях безопасности (санкциях) и разоружении 91. Составители Протокола (его полное название звучало как «Протокол мирного урегулирования международных споров») сделали главный акцент на обязательном арбитраже. Положения нового документа шли дальше Устава Лиги Наций. Если последний предусматривал процедуру, по которой, при невозможности принятия единого решения Советом Лиги или арбитражным судом, любая из сторон конфликта могла по прошествии трех месяцев взяться за оружие, то Протокол обязывал Совет назначить независимых арбитров, чье решение носило бы обязательный для обеих сторон характер. Много споров при обсуждении вызвал вопрос о санкциях против государства, не обратившегося в арбитраж или не принявшего его решение. Такое государство, если оно прибегало к военной силе, объявлялось агрессором, и все члены Лиги, которые географически могли это сделать, должны были применить против него свою военную мощь. Эта часть Протокола содержала один интересный момент, предполагавший, что государства должны уведомить Совет Лиги о том, какие силы они готовы будут применить против агрессора. Такое положение было включено под влиянием французов, добивавшихся еще на мирной конференции создания собственных вооруженных сил Лиги или хотя бы военного штаба при ней. Наконец, последняя часть документа, посвященная разоружению, предполагала, что в июне следующего года в Женеве должна собраться всеобщая конференция, которая рассмотрит вопросы сокращения вооружений. Планировалось, что к этому времени все государства подготовят свои предложения в этой области. Протокол, таким образом, стал англо-французским компромиссом. За обещание англичан принять участие в системе коллективной безопасности (санкции) французы соглашались с необходимостью разоружения. Однако именно последняя часть, принятая под давлением англичан, делала всю конструкцию Протокола очередным благим пожеланием. Протокол должен был вступить в силу лишь в случае успешного завершения намечавшейся конференции по разоружению, что делало его заложником практически нерешаемого вопроса.

Так или иначе, но Протокол остался лишь выражением стремления европейцев к миру и безопасности. Новый английский кабинет не стал рассматривать его и выносить на утверждение палаты общин. Существуют свидетельства того, что Протокол не одобрял и Макдональд, который покинул Женеву сразу после своего выступления и не стал дожидаться принятия этого документа 92. Макдональд не выступал открыто против Женевского протокола, но, очевидно, не был и его приверженцем. Не исключено, что он просто тянул время (для политического стиля Макдональда это было свойственно), ожидая, что некоторые положения Протокола «никогда не будут приведены в действие» 93. В любом случае голосовавшие за Протокол англичане Хендерсон и Пармур не выражали мнения большинства членов лейбористского правительства. Поражение на выборах «спасло» лейбористов от необходимости принимать непопулярное решение. «Гора после больших усилий родила мышь, — написал позже виконт Исии, — а с течением времени из-за постоянных возражений Великобритании появились сомнения, жива ли мышь» 94. Англичане, как обычно, не хотели связывать себя обязательствами по участию в коллективных санкциях, предпочитая свободу рук. Английское правительство считает, говорилось в заявлении Чемберлена по поводу отклонения Женевского Протокола в марте 1925 года, что «разработка военной процедуры (санкций против агрессора. — И. Т.) неизбежно приводит к мысли, будто жизненные задачи Лиги связаны не столько с развитием дружеского сотрудничества и поддержанием гармонии в международных отношениях, сколько с защитой мира путем организации войны, даже если это будет широкомасштабная война» 9⁵. Это было выражением традиционной английской политики, которой с некоторыми нюансами следовали все британские правительства.

Правда, к этому времени Форин Офис уже больше месяца работал над совершенно другим планом создания гарантий безопасности в Европе. Этот план не ставил перед собой красиво звучавших, но трудновыполнимых задач по обеспечению всеобщего мира. Его основной целью была гарантия сохранения status quo в Западной Европе. Иными словами, — неизменность определенной Версальским договором границы Германии с Францией и Бельгией. Подобные проекты уже предлагались несколько раз самими немцами. Суть их заключалась всегда в одном — обещании неприкосновенности границ в обмен на вывод оккупационных войск из западных территорий Германии. Первое такое предложение канцлер В. Куно сделал в декабре 1922 года. Однако всякий раз подобный проект наталкивался на непреодолимые препятствия. То американцы, которых Куно призывал стать своего рода гарантами соглашения, отказывались принимать участие в европейских спорах. То германские инициативы разбивались о непреклонную позицию Пуанкаре, не желавшего уходить с германских территорий. К тому же политическое соглашение подобного рода было вряд ли достижимо, пока оставался открытым вопрос с выплатой репараций. В начале 1925 года благоприятный момент для гарантийного соглашения наконец настал. Решение репарационного вопроса к этому времени было найдено. Основной противник политики примирения с Германией Раймон Пуанкаре оставался не у дел. Общественность, в том числе и английская, требовала не только экономической, но и политической разрядки в Западной Европе, и отвергать эти требования для любого политика становилось опасно.

Новая инициатива, как и все предыдущие, родилась в Германии. Хотя на этот раз англичане могли смело считать себя соавторами. Пока Чемберлен в Лондоне думал, что делать дальше, инициативу в свои руки взял английский посол в Берлине лорд д’Абернон. Этот импозантный аристократ, женатый на одной из самых красивых женщин своего времени, олицетворял для немцев все, что они открыто отвергали и к чему в глубине души стремились сами, — английские традиции, изысканный стиль и всеобщее внимание. В молодости д’Абернон был близок к «Неприкаянным душам» (Souls), неформальному объединению золотой английской молодежи. К тому времени относится его знакомство с одним из непререкаемых авторитетов у «Душ» Бальфуром, переросшее впоследствии в личное преклонение. Бальфур всегда покровительствовал д’Абернону. И тогда, когда будущий посол со скандалом покинул Имперский Оттоманский банк в Константинополе, который он возглавлял в течение нескольких лет, и когда, проиграв очередные выборы в палату общин, переметнулся от консерваторов к либералам. Впрочем, в отличие от Черчилля, своим для либералов д’Абернон так и не стал. В 1920 году Бальфур, уже покинувший к тому времени Форин Офис, добился назначения д’Абернона послом в Веймарскую Германию, несмотря на противодействие ставшего министром Керзона и его постоянного заместителя Гардинга. В собственном министерстве нового посла в Берлине недолюбливали, как и всех не карьерных дипломатов, добившихся высоких назначений. Ванситарт, например, считал д’Абернона «каким угодно, но не выдающимся», хотя и признавал, что «д’Абернон имел больше знаний в вопросах финансов и экономики, чем кто-либо другой в дипломатическом ведомстве» 96. Вероятно, именно такой человек и нужен был на посольском месте в Берлине в то время. На этом посту д’Абернон пробыл до 1926 года, и венцом его дипломатической карьеры стала подготовка Локарнской конференции.

Д’Абернон быстро наладил хорошие контакты со многими влиятельными немцами — политиками, военными, финансистами, и сделался очень заметной фигурой в Берлине. Можно сказать, что в 1923-1925 годах ни один серьезный вопрос германской внешней политики не решался без участия английского посла. Германский дипломат, ставший последовательно послом в Москве, Токио и Лондоне, Герберт фон Дирксен называл д’Абернона «почти сотрудником тогдашнего германского МИДа» ⁹⁷. Иногда немцы и вовсе называли его «фактическим правителем Германии» ⁹⁸, хотя это было явным перебором. Своей основной задачей он видел полноценное возвращение Германии к участию в европейских делах. Ванситарт даже называл д’Абернона «пионером политики умиротворения» ⁹⁹, хотя то, чего добивался английский посол, полностью соответствовало традиционным британским целям создания баланса сил на континенте. Д’Абернон поддерживал все германские инициативы по достижению взаимопонимания с Францией, осуждал резкие движения Пуанкаре, способствовал успеху миссии Дауэса. После прихода консерваторов к власти в Англии д’Абернон какое-то время выжидал и старался понять, в каком направлении будет двигаться Чемберлен.

Новый министр был хорошо известен своими франкофильскими настроениями. Еще до прихода в Форин Офис, летом 1924 года, Чемберлен заявлял в палате общин, что Британия «должна сделать укрепление Антанты с Францией главной задачей нашей политики» ¹⁰⁰. Позже он признавался в своих письмах, что «является самым профранцузским членом правительства» ¹⁰¹. После того как он стал министром иностранных дел, Чемберлен сразу же показал, что готов пересмотреть политику лейбористов, отказавшись от дальнейшего развития отношений с Советской Россией. Его следующим шагом вполне мог стать отказ от курса Макдональда на вовлечение Германии в общеевропейские дела. В декабре 1924 года Англия согласилась с Францией о преждевременности вывода британских оккупационных сил из Кёльна, что, по условиям Версальского договора, должно было начаться уже 10 января. По Вильгельмштрассе поползли тревожные слухи, будто Чемберлен намерен заключить новый союзный договор с Францией ¹⁰². Это неминуемо привело бы к более тесному сближению Германии с Советской Россией. Европа стояла на перепутье.

Надо четко представлять, в какой ситуации все это происходило. Совсем недавно Германия согласилась с планом урегулирования вопроса репараций. На конференции в Лондоне ей было обещано, что весной следующего года франко-бельгийские войска покинут Рур. В январе, по условиям Версальского мира, должна была начаться эвакуация английских оккупационных сил из Кёльна. Всеобщее настроение в Германии было таково, что все уже рассуждали об окончании оккупации Рейнланда и Саара. Германия ожидала полного ухода иностранных войск со своей территории. Это было мечтой практически всех немцев, и казалось, что она вот-вот осуществится. И вдруг, как ушат холодной воды, новость о продлении оккупации Кёльна под очевидно надуманным предлогом. Все опять возвращалось на круги своя. Немцев особенно возмущало то, что с ними, как прежде, снова не посоветовались. Выступая 30 декабря 1924 года перед иностранными журналистами, Штреземан жестко сказал, что отказ англичан покинуть Кёльн «означал бы полное банкротство политики, начатой в Германии по претворению в жизнь плана Дауэса, и именно так это было бы понято германским народом» ¹⁰³. Штреземан, как писала хорошо знавшая его журналистка Антонина Валентин, понял, что перед Германией снова закрывается дверь в Европу, приоткрытая после конференции в Лондоне ¹⁰⁴. Интересно, что Штреземан в этот момент формально был не у дел. 15 декабря центристское правительство Вильгельма Маркса ушло в отставку, и в течение месяца, до образования правительства Ганса Лютера, Германия находилась в относительном безвластии. Конечно, Штреземан оставался одним из главных кандидатов на пост министра иностранных дел и в новом правительстве, но никаких властных полномочий до 15 января у него было. То есть в период, когда надо было срочно принимать решение о дальнейшей германской политике, страна ждала появления нового кабинета.

Терять времени, однако, было нельзя, и 29 декабря д’Абернон встретился со статс-секретарем германского МИДа Карлом фон Шубертом. Последний не так давно заменил на этом посту одного из творцов политики Рапалло «красного барона» Уго фон Мальцана, отправленного послом в США. Назначение Шуберта означало смену приоритетов германской политики. Ее вектор менялся с восточного на западный. Английский посол сообщил германскому дипломату, что французы оказывают сильное давление на Чемберлена, склоняя его к заключению нового соглашения, и посоветовал как можно скорее подготовить контрпредложение по оформлению германо-французского пакта о ненападении ¹⁰⁵. Д’Абернон не имел никаких инструкций от Форин Офис вести в Берлине серьезные разговоры о Рейнском пакте. То есть посол действовал на свой страх и риск. Более того, д’Абернон занял собственную четкую позицию в тот момент, когда официальная позиция Британии находилась еще в стадии обдумывания, и ряд признаков (продление оккупации Кёльна, разговоры об англо-франко-бельгийском пакте безопасности) позволял послу предположить, что она будет направлена на одностороннее улучшение отношений с Францией без учета интересов Германии. Не часто, но подобная «самодеятельность» случалась у британских послов (больше других этим «грешил» многолетний посол Англии во Франции Ф. Берти). Чемберлен, конечно, догадывался об особой позиции своего посла и признавал в дальнейшем большое влияние, оказанное д’Аберноном на германскую инициативу ¹⁰6.

Посол исходил из двух неверных суждений и двух верных. Во-первых, английский дипломат считал, что весь кабинет поддержит инициативу Чемберлена, когда тот ее озвучит, а во-вторых, д’Абернон полагал, что французов устроит новое соглашение с Англией даже без конкретных гарантий безопасности со стороны последней 107. Это было не так. Чемберлен действительно объявил 16 декабря, что поддерживает идею трехстороннего пакта безопасности между Англией, Францией и Бельгией 108. В нем он видел альтернативу Женевскому протоколу, вызывавшему многочисленные возражения в Англии. Но идея пакта безопасности также имела много противников. Керзон, Бальфур, Эмери, Черчилль и Биркенхед не хотели слышать о каких-либо континентальных гарантиях в пользу Франции 109.

Были, однако, в основе побуждений д’Абернона и верные оценки. Он заметил, что Штреземан стал сдвигаться в сторону правых сил и требовать учета их позиции при формировании политики правительства ¹¹⁰. Это было естественной реакцией германского министра на слухи о готовившемся англо-французском пакте безопасности. Усиление правых не сулило ничего хорошего для сближения Германии с Францией и Англией. Другим тревожным для д’Абернона моментом стала возможность дальнейшего сближения Германии с Советской Россией, что неизбежно произошло бы в случае подписания англо-французского пакта безопасности. Этот аргумент, особенно после скандала с мнимым «письмом Зиновьева», действовал на Британских островах безотказно. Чемберлен и сам признавал, что боязнь германо-советского сближения стала веским доводом для принятия им решения двигаться в сторону Локарнских соглашений. Наступит время, писал он английскому послу в Париже лорду Крю, когда Россия возродится как великая европейская держава, но пока это не произойдет, Британии надо делать все возможное, чтобы «связать Германию с нашей европейской системой и отвлечь ее от создания антизападного блока с Россией» 111. Существовавший «мир базировался не на доброй воле или согласии, — вспоминал он позже, — а лишь на неспособности побежденного продолжить борьбу. Однажды колесо фортуны могло повернуться. Германия могла найти союзника, и в тот день, озлобленная своими страданиями, провоцируемая постоянным вмешательством, не видя иной надежды, какой бы отчаянной она ни была, Германия поставила бы все на новую схватку, и Европа оказалась бы перед лицом другого, еще более ужасного Армагеддона» 112. Немцы, естественно, убеждали англичан, что «необходимость для Германии полагаться на Россию стала существенно меньше, чем во времена Рапалло» 113, но страхи и подозрения не покидали британских политиков.

В германском МИДе не знали, что д’Абернон действовал по собственной инициативе, и решили, что за его спиной стоит Чемберлен. Свое предложение немцы подготовили очень быстро, буквально за две недели. В течение этого времени д’Абернон несколько раз встречался с фон Шубертом и обсуждал с ним различные аспекты немецкой инициативы. Усилиями этих двух дипломатов была подготовлена основная концепция германского предложения, которая затем была утверждена Штреземаном и канцлером Лютером. Все остальные члены германского правительства изначально не были даже проинформированы о таком важном для их страны шаге 114. Но рождалось германское предложение, скорее всего, в разговорах д’Абернона и Шуберта. В первые две недели января 1925 года они так часто обсуждали этот вопрос между собой, что стали называть будущий пакт «младенцем» (Das Kind), как бы подчеркивая этим свою личную ответственность отцов-создателей ¹¹⁵. Немецкая журналистка Антонина Валентин хорошо запомнила, как элегантный д’Абернон записывал огрызком карандаша на белоснежном манжете те идеи, что, по его мнению, надо было включить в германское предложение 116. Он думал об этом постоянно. Однако без участия Штреземана «младенец» английского посла так и не увидел бы свет. У этого немца, как отмечали хорошо знавшие его люди, была «граничащая с гениальностью способность подхватывать политические идеи и развивать их с учетом внутренних и внешних проблем в любой отдельно взятой ситуации» 117. Штреземан сразу воспринял идею Рейнского пакта.

В основу германского предложения о пакте безопасности легла трехлетней давности инициатива канцлера Куно, из которой было исключено упоминание о плебисците как юридическом оправдании войны, и добавлена фраза о разрешении всех споров в арбитраже. Этим делался реверанс в сторону все еще очень популярного в Европе Женевского протокола. Немцы готовы были признать существующие границы на западе и отказаться от всех притязаний на возвращение Эльзаса и Лотарингии, но Шуберт, несмотря на уговоры д’Абернона, отказывался прямо и недвусмысленно сделать то же самое в отношении восточных границ Германии 118. В конечном итоге немцы согласились внести в письмо фразу о готовности «заключить аналогичные арбитражные соглашения, обеспечивающие мирное разрешение юридических и политических конфликтов, со всеми другими государствами», без конкретного упоминания Польши и Чехословакии 119. На всякий случай при передаче немецкого послания д’Абернон добавил от себя, что Германия готова будет подписать арбитражные договоры и со своими восточными соседями 120.

Немецкое предложение о заключении гарантийных пактов безопасности было оформлено в виде ноты и передано англичанам 20 января 1925 года. Процедура этой передачи была обставлена очень необычно и таинственно. Начать с того, что письмо передали д’Абернону, и тот уже сам переправил его в Лондон. Стандартный путь предусматривал официальную передачу через собственного посла в Лондоне. Но германский посол Штамер оказался в роли стороннего наблюдателя. Более того, статс-секретарь Шуберт специально предупредил его «ни при каких обстоятельствах не обнаруживать свою осведомленность о здешних беседах с лордом д’Аберноном» 121. Хотя уши английского посла торчали столь очевидно, д’Абернон предпочел сделать вид, будто вся инициатива исходит исключительно от немцев. Те, в свою очередь, посчитали, что передача их предложения через английского посла увеличит шансы на благоприятную реакцию англичан.

Далее нота, где говорилось о желании решить проблемы безопасности, которые касались, главным образом, Франции и Германии, была передана не французам, а англичанам. Последним, правда, предлагалось, наряду с итальянцами, принять участие в соглашении, но одновременно посол Штамер сообщил Чемберлену, что французы пока не в курсе германских предложений, и попросил английского министра не сообщать им о них. Понятно было желание немцев заручиться английской поддержкой, перед тем как озвучить свое предложение французам. Германия уже несколько раз до этого наталкивалась на отказ Франции обсуждать подобные вопросы и хотела избежать повторения печального опыта. «Мы совершенно ясно понимаем, — сообщал Штреземан германскому послу во Франции Леопольду фон Гёшу, — что наш подлинный контрагент — Франция и что поэтому в первую очередь мы должны договариваться именно с ней. Дело заключается просто в том, что этот вопрос обсужден здесь как с лордом д’Аберноном, так и с господином де Маржери (французский посол в Берлине. — И. Т), и что беседа с первым оказалась более плодотворной и конкретной, так как он проявил большой интерес к этому вопросу» 122. Но немцы не могли не понимать, что своей просьбой они ставят Англию в очень деликатное положение. Фактически англичан просили не сообщать союзной державе о предложении недавнего общего противника.

Реакция Чемберлена была поэтому вполне ожидаемой и чуть не поставила весь план под угрозу. «Я не могу получать от германского правительства конфиденциальную информацию, сопровождающуюся условием не сообщать о ней нашим французским союзникам, — раздраженно сообщил он Штамеру. — Любой намек на переговоры между Германией и Англией за спиной Франции вызовет подозрение и разрушит то влияние, которое британское правительство может оказывать на правительство Франции» 123. Выступая в родном Бирмингеме через несколько дней после разговора с германским послом, Чемберлен еще раз вернулся к его необычной просьбе. «Задача секретаря по иностранным делам Британии, — объяснил он, — состоит в том, чтобы сплачивать старую дружбу и ослаблять старые разногласия и обиды. Но нельзя устранять старые разногласия за счет старой дружбы» 124. Чемберлен решил не отвечать Штреземану, но передал через германского посла, что немецкое предложение является «неуместным и преждевременным». Это вызвало у Штреземана негодование, и д’Абернону пришлось приложить немало усилий, чтобы германский министр не свернул с избранного курса 125. Пришлось немцам, не дожидаясь поддержки англичан, послать 9 февраля ноту аналогичного содержания французам. Самое интересное, что и ее они постарались обставить такой же конфиденциальностью, попросив держать свое предложение в секрете. Эр-рио, конечно, уведомил обо всем английского посла лорда Крю. После этого Чемберлену оставалось лишь недоуменно развести руки. «Каким земным целям, по их мнению, должна служить вся эта двуличная эквилибристика?» — спрашивал он своего посла в Париже 126. Так или иначе, но, несмотря на возмущение Чемберлена, Штреземану удалось напустить таинственности в свою инициативу. В том же письме лорду Крю глава Форин Офис признавался, что не знает, о чем можно сообщить французскому послу в Лондоне, а о чем тот не в курсе 127.

Поведение немцев на этом этапе, на первый взгляд, действительно было труднообъяснимо. Сам Штреземан оправдывал стремление как можно дольше сохранить в тайне свою инициативу соображениями внутриполитического характера, то есть нежеланием сделать ее предметом обсуждения в германских газетах и рейхстаге 128. Некоторые современные историки полагают, что в глазах Штреземана и Шуберта «Британия играла “ключевую роль” как единственный потенциальный арбитр новой системы европейской безопасности, который желал перемен мирным путем» 129. Поэтому вначале нужно было согласовать все именно с ней, без вмешательства третьих сил. Это может служить дополнительным объяснением секретности в германо-английской переписке, но никак не объясняет стремление к такой же конфиденциальности в отношениях с Францией. Однако все становится понятно, если взглянуть на проблему европейской безопасности шире, то есть не только на ее западноевропейское измерение, но и на восточную часть. «Момент был критическим, — вспоминал свидетель событий, немецкий журналист и хороший знакомый Штреземана Эдгар Штерн-Рубарт. — Германии предстояло выбрать между достижением понимания с Западной Европой и укреплением связей с Москвой, где вскоре после Рапалло Брокдорф-Ранцау начал свои попытки раздвинуть тюремные решетки Версаля с помощью большевистского рычага. Возможно, никто в те дни не сознавал это, но между д’Аберноном и Брокдорфом-Ранцау шла борьба за Штреземана. Д’Абернон победил» 130. Это, конечно, упрощенный, хотя, по сути, весьма точный взгляд на ситуацию. Правда, из кабинетов германского МИДа она выглядела несколько сложнее.

Германии надо было добиться пересмотра Версальского договора и вывода всех оккупационных войск со своей территории, включая левый берег Рейна. Брокдорф-Ранцау пытался разыграть в Москве «польскую карту». В декабре 1924 года он предлагал Чичерину «вернуть Польшу к ее этнографическим границам» 131. Такое решение привело бы к разрушению версальской системы, но не способствовало бы выводу оккупационных войск с территории Германии. Скорее, наоборот, лишь закрепило бы их пребывание в Рейнланде. Достичь вывода войск можно было лишь успокоив все мнимые и реальные французские страхи, связанные с возможным повторением германской агрессии. Надо было обещать Франции неприкосновенность ее послевоенных границ, включающих Эльзас и Лотарингию. При этом Штреземан совсем не хотел усложнять себе жизнь на Востоке. Пока план политического урегулирования на Западе не вступил в решающую стадию, нельзя было допустить, чтобы о нем достоверно стало известно в Советской России, Польше и Чехословакии. У этих трех стран были разные интересы, но всем им в одинаковой степени не хотелось урегулирования германских проблем на Западе.

Советский Союз очень ревниво относился к политике Германии. После успеха, достигнутого в Рапалло, СССР всячески обхаживал Веймарскую республику. Это не мешало, правда, советским дипломатам все так же способствовать раздуванию пожара германской революции, но делать это столь откровенно, как во времена посольства Иоффе, они уже остерегались. Советская пресса периодически печатала статьи большевистского идеолога Бухарина, объяснявшего необходимость временного союза с германскими капиталистами, притесняемыми вместе с остальными немцами французскими империалистами. Однако большевики по-прежнему надеялись на коммунистическую революцию в Германии, и Бухарин даже объяснял читателям «Известий», что нападение Польши на революционную Германию неминуемо приведет к военному выступлению Советской России против Польши 132. Возвращение Германии в Европу могло значительно осложнить перспективы прихода коммунистов к власти в Берлине. В Германии, конечно, прекрасно понимали советские мотивы, но предпочитали трактовать их по-своему. Штреземан заявлял в марте английскому и французскому послам, что, в случае победы СССР в войне с Польшей, Данциг с польским коридором отойдут Германии 133.

Был и еще один, очень беспокоивший Советский Союз вопрос. Урегулирование проблем безопасности на Западе влекло за собой вступление Германии в Лигу Наций, Устав которой (п. 16) предусматривал участие в различных обязательных санкциях против государств, которые будут сочтены Лигой агрессорами. Более того, члены Лиги обязаны были пропускать через свою территорию войска, которые могли быть направлены против такого государства. Неудивительно, что вопрос возможного вступления Германии в Лигу Наций вызывал негативное отношение советского руководства. В докладе Г.В. Чичерина на сессии ЦИК СССР в октябре 1924 года утверждалось, что «силой вещей Германия после этого (вступления в Лигу. — И. Т.) может быть вовлечена в комбинации, при которых она окажется противником Союза ССР» 134. Еще резче Чичерин высказался в написанном тогда же частном письме немецкому профессору Людвигу Штейну. Вступление Германии в Лигу Наций, писал народный комиссар, «противоречит политике Рапалло. Против собственной воли Германия будет втянута на этом пути в комбинации и действия, которые приведут ее к конфликту с нами. Германия пожертвует сильными сторонами своей политики, и сама превратится в инструмент силовой политики Антанты» 135. Возможные последствия вступления Германии в Лигу Наций стали в 1925 году чуть ли не лейтмотивом советско-германских переговоров ¹³⁶. В течение всего этого года Штреземан неустанно повторял, что Германия не может принять на себя обязательства по статье 16 Устава Лиги. Эрику Драммонду Штреземан писал, что эта статья создает «для находящейся в центре Европы и полностью разоруженной Германии такие опасности, которые она не сможет пережить» ¹³⁷. Германия фактически добивалась признания за ней нейтралитета в случае объявления Лигой санкций против СССР ¹³⁸. С другой стороны, в условиях постоянно нагнетаемой в Советском Союзе истерии по поводу капиталистического окружения страх перед уходом Германии в Западный лагерь становился почти таким же, как у французов перед повторением германской агрессии. Все это сопровождалось личной позицией Брокдорфа-Ранцау. Германский посол, испытавший унижение в Версале и много сделавший затем для налаживания дружеских отношений с СССР, как писал сменивший его в Москве фон Дирксен, «разделял тревоги русских и яростно сопротивлялся инициативе Штреземана» по Рейнскому пакту ¹³⁹. В Берлине поэтому резонно полагали, что чем меньше в Москве знают о готовящемся пакте, тем лучше.

Иного рода проблемы возникали у Германии с непосредственными соседями на востоке — Польшей и Чехословакией. Польша в 1921 году подписала союзный договор с Францией, предусматривавший совместные действия в случае германской агрессии. С Чехословакией у Франции с 1924 года существовал договор о взаимных консультациях в случае возникновения военной угрозы со стороны Германии, который при необходимости мог перерасти в союз. Для Франции эти договора (также как и последовавшие в 1926-1927 годах соглашения с Румынией и Югославией) были слабой гарантией безопасности, и французы это прекрасно сознавали. Они относились к своим восточноевропейским обязательствам как к «зыбкому набору дипломатических жестов» ¹⁴⁰. Однако для восточноевропейских государств французские гарантии значили гораздо больше, и они резонно опасались, что Франция может решить проблемы собственной безопасности за их счет. Штреземан, правда, пытался убедить иностранных журналистов, что «Германия с ее шестидесятимиллионным населением настолько разоружена, что мы не можем даже защитить себя от вторжения со стороны Польши или Чехословакии»¹⁴¹. Но его слушатели обратили внимание прежде всего на численность немецкого населения. Ни немцы, ни французы не хотели лишних осложнений на Востоке, и конфиденциальность готовившегося пакта безопасности, особенно на ранней стадии переговоров, нужна была обеим странам по этой причине.

Требование повышенной секретности сначала сыграло отрицательную роль в восприятии германской инициативы на Западе, и особенно в Англии. Чемберлен и так не очень верил в искренность Штреземана, и просьба сохранять особую конфиденциальность еще больше насторожила английского министра. Первым делом он увидел в германском предложении желание начать переговоры за спиной Франции, предотвратить задуманный им англо-французский пакт безопасности и внести раскол между двумя странами 142. Надо сказать, что такое восприятие не стало неожиданным для тех, кто готовил предложение. Передав германскую ноту в Лондон, д’Абернон записал в дневнике: «Некоторые заподозрят в ней стремление Германии создать трудности между Англией и Францией» 143. Действительно, такое впечатление сложилось даже у опытнейшего постоянного заместителя министра Айре Кроу 144, хотя месяцем ранее он сам считал, что пакт о взаимных гарантиях существующих границ, который подписали бы и Германия, и Франция, вполне возможен 145. За свою долгую и успешную карьеру в Форин Офис Кроу прославился умением писать аналитические записки. Вот и сейчас он решил прибегнуть к этому испытанному методу. Правда, составлять такую записку сам он на этот раз не стал, возможно, потому что был к этому времени серьезно болен и переутомлен — Кроу скончался через три месяца, в конце апреля. Он поручил сделать это своему помощнику Гарольду Николсону и остался вполне доволен результатами его труда.

Николсон ответственно подошел к поручению и составил аналитическую записку, озаглавленную им как «Британская политика, вытекающая из положения в Европе». Эта записка оказала серьезное влияние на Чемберлена. Не без налета некоторой художественности изложения (недаром в дальнейшем из-под его пера вышло много замечательных книг) Николсон писал: «Одна половина Европы опасно обозлена, другая половина — опасно боится. Между этими воспаленными эмоциями не прекращаются трения, и различные шаги, воспринимаемые как раздражители, лишь бередят все еще не залеченные раны. Страх порождает провокации, вооружение, секретные союзы, притеснение меньшинств. В свою очередь, это вызывает еще большую ненависть и стимулирует желание к мести, что лишь усиливает страх, последствия которого множатся. Образовался порочный круг» 146. Николсон считал, что защита Франции и Бельгии является важнейшей задачей внешней политики Англии. Та провокационная политика, которую проводила Франции в течение послевоенного времени, была основана на ее страхе, и целью Британии должно было стать искоренение этого страха. Николсон не видел ничего страшного в том, чтобы Германия стала частью новой структуры безопасности в Европе и получила постоянное место в Совете Лиги Наций. В дальнейшем, полагал он, можно было бы вести речь о пересмотре ряда вызывавших неприятие Германии условий Силезского урегулирования и вопросов польского коридора. Но первостепенной задачей, заключал он, должно быть исчезновение страха у Франции 147.

Интересно, что Николсон говорил в своей записке о восстановлении «европейского концерта», от которого Европа отказалась под влиянием идей президента Вильсона еще на мирной конференции в Париже. Сторонником «европейского концерта», основанного на балансе сил, всегда был Айре Кроу. Да и новый глава Форин Офис Остин Чемберлен рассматривался многими как приверженец «концерта», существовавшего в Европе во второй половине XIX века 148. По сути, такой подход был поворотом к «реальной политике» довоенного времени и отводил Лиге Наций второстепенную роль в европейских и мировых делах. Собственно говоря, подобное положение уже и так сложилось, и Форин Офис лишь констатировал это. Никто не собирался читать эпитафию женевской организации, но ей по умолчанию отводилась теперь та роль, которую она и занимала в действительности — всеобщей политической конференции. Прагматичный силовой подход окончательно преодолел отчаянную либеральную попытку идеалистов вроде Вильсона и Сесила построить справедливый всеобщий мир. На практике это означало, что, под аккомпанемент женевских разговоров о необходимости разоружения и всеобщей безопасности, реальная политика возвращалась в кабинеты Лондона, Парижа, Рима, Вашингтона, Токио, а чуть позже — еще Берлина и Москвы.

Торжественное прощание с идеей Лиги было устроено 12 марта 1925 года. В этот день Остин Чемберлен, выступая в Женеве от имени Англии, Индии и британских доминионов, отказался подписывать Женевский протокол. «Убив протокол, — с грустью констатировал Эдуард Эррио, — Великобритания тем же ударом приговорила к смерти и разоружение». Теперь Франции, по его словам, «не оставалось ничего другого, как извлечь хотя бы что-нибудь из специального пакта, предложенного Германией, рекомендованного Остином Чемберленом и в принципе принятого Италией и Бельгией» 149. Впрочем, Эррио напрасно представлял себя жертвой выкручивания рук со стороны Англии. Вскоре после получения 9 февраля предложения от Штреземана Эррио уведомил Чемберлена, что не возражает против взаимных гарантий и включения Германии в Рейнский пакт безопасности 1⁵⁰. Французы опасались, что, отвергнув четырехсторонний пакт с участием Германии, они, как и в 1920 году, останутся вообще без каких-либо гарантий своих восточных границ 151. Правда, Эррио обставлял свою поддержку нового пакта двумя условиями. Во-первых, восточные союзники Франции (Польша и Чехословакия) должны были также получить гарантии своих границ со стороны Германии или, по крайней мере, Германия должна была подписать с ними обязывающее арбитражное соглашение. Во-вторых, Германия должна была безо всяких условий вступить в Лигу Наций. По мнению французов, это означало бы полное и добровольное подтверждение Германией положений Версальского мира. «Германское правительство поймет, что изучение этих предложений не может быть продолжено, пока Франция не представит их на рассмотрение своим союзникам и не достигнет с ними соглашения в целях создания системы безопасности в рамках Версальского договора», — говорилось в ответе Эррио на германское предложение от 9 февраля ¹⁵².

Что касается принятия Германии в Лигу Наций, то англичане, естественно, не возражали. Они и раньше были не против этого, а теперь, когда Лига превратилась для них в место произнесения красивых речей, и подавно. С гарантиями Польше и Чехословакии дело было сложнее. Чемберлен сразу заявил, что гарантии Британии не будут распространяться на Восточную Европу. Общественное мнение в Англии недолюбливало поляков. К ним относились с недоверием. Недаром Ллойд Джордж называл их «ирландцами», а генерал Смэтс считал польское государство «историческим провалом». Правда, против германских гарантий Польше Чемберлен не возражал. «У нас, конечно, меньше причин защищать Польшу, чем у вас, связанных с ней специальным договором, — объяснял Чемберлен Эдуарду Эррио. — И все же я пытаюсь стать на ее точку зрения, смотреть с польской колокольни... Я объяснил Скшиньскому (министр иностранных дел Польши. — И. Т.), что гарантийный пакт, обеспечивающий Польшу со стороны Германии, позволил бы ей лучше следить за своими интересами, в том что касается России, и что усиление безопасности Франции усилило бы и ее собственную безопасность» ¹⁵³. Но свои гарантии Польше Британия давать не собиралась.

Это была большая ошибка. Англия отделяла безопасность Западной Европы от безопасности Восточной. Когда в 1939 году младший сводный брат Остина Невилл Чемберлен постарался ее исправить, было уже слишком поздно. Хотя и в 1925 году в Форин Офис были люди, предвидевшие, к чему такое решение может привести. «Опасность в Европе исходит не с берегов Рейна, — писал Остину Чемберлену историк и консультант Форин Офис Джеймс Хэдлем-Морли, — а с берегов Вислы, не из Эльзаса-Лотарингии, а из польского коридора и Верхней Силезии. В наших интересах предотвратить новый союз между Германией и Россией, союз, который без сомнения будет закреплен нападением на Польшу» ¹⁵⁴. Вообще, надо сказать, что те прогнозы, которые делал Хэдлем-Морли в конце 1920-х годов, поражают своей точностью. «Пытался ли кто-нибудь осознать, что случится, если последует новый раздел Польши или Чехословакия будет так обрезана и расчленена, что фактически исчезнет с карты Европы? — задавался он риторическим вопросом. — Вся Европа тотчас погрузится в хаос. Больше не останется никаких принципов, определений или разума в территориальных разграничениях на континенте. Представьте, например, что по каким-то невероятным стечениям обстоятельств Австрия присоединится к Германии; что Германия, используя недовольное меньшинство в Богемии, потребует новых границ, которые простирались бы далеко за (Судетские) горы и включали Карлсбад и Пльзень; что в то же время Венгрия в союзе с Германией вернула бы себе Южные Карпаты. Это было бы катастрофой, и, даже если мы решили бы не вмешаться вовремя, чтобы предотвратить все это, нам пришлось бы вмешаться впоследствии, когда, скорее всего, было бы уже слишком поздно» ¹⁵⁵.

В 1925 году многим британским политикам, как и Чемберлену, такое развитие событий казалось маловероятным. На полях записки Хэдлема-Морли Чемберлен написал, что не согласен с ним. «Я провожу гораздо более четкое различие, чем он, между природой наших интересов в Западной и Восточной Европе и между характером влияния или вмешательства, которое мы должны осуществлять в этих двух регионах. Я бы сказал, что в Западной Европе мы являемся партнерами, тогда как в Восточной Европе наша роль заключается скорее в поддержке правопорядка. Наша безопасность в определенных обстоятельствах связана с безопасностью Франции, Бельгии и Голландии... Я бы не стал так крепко связывать нашу судьбу с государствами Восточной Европы, как это делает он. Опять же, какое бы правительство ни существовало в России, я не верю, что серьезная война может разразиться к востоку от Германии, если мир будет твердо обеспечен на ее западных границах» ¹⁵⁶. Среди рядовых англичан, кстати сказать, в эти годы было широко распространено обратное мнение — что «основным препятствием европейскому миру и восстановлению является не Германия, а Франция и ее так называемые клиентские государства в Центральной и Восточной Европе» ¹⁵⁷.

Задуматься в любом случае было о чем. Немцы не скрывали своих планов даже от французов: «Хотя мы готовы предоставить вам полные гарантии против военной агрессии, — говорили они французскому послу в Берлине, — и можем взять на себя обязательство не нападать на Польшу, ни одно германское правительство не подпишет документ, который обязывал бы нас считать существование данцигского (польского) коридора окончательным решением» ¹⁵⁸. Еще яснее высказывался Штреземан, когда убеждал английского посла, что без освобождения Рейнланда и возвращения Данцига «не может быть постоянного мира» ¹⁵⁹. В 1925 году, правда, речь не шла о военном нападении. Имелось в виду, что польско-германская граница может быть пересмотрена мирным путем, при помощи плебисцитов и Лиги Наций. В записке, подготовленной в марте бывшим в то время начальником восточного департамента германского МИДа фон Дирксеном, говорилось, что сейчас не время выдвигать требования о возврате Данцига и польского коридора, но позже это должно быть сделано. Дирксен даже уточнял ту территорию, которую полякам надо будет вернуть. Взамен Польше обещался свободный доступ к портам Данцига и Мемеля (через литовский коридор) ¹⁶⁰. Летом 1925 года к такому же решению склонялся и Бриан, считавший, что по мирному договору Польша получила «больше, чем она может прожевать» ¹⁶¹. Поляки все больше стали задумываться о том, что возвращение Германии в Европу «может происходить только за их счет» ¹⁶². Данцигский коридор стал для Польши сыром в мышеловке. Те политики, что утвердили передачу этой населенной преимущественно немцами территории новой Польше, были уже не у дел, а пришедшие им на смену не собирались гарантировать полякам их западные границы.

Суть происходившего очень точно уловил Ллойд Джордж. В марте 1925 года бывший премьер говорил в палате общин, что на Западе Германия «готова отказаться от всех желаний перемен и заключить совместный пакт, гарантирующий существующее положение. Предлагая арбитраж на Востоке, она не готова заявить, что восточные границы должны стать предметами договоров или арбитража. Она готова сказать, что отвергает идею войны для пересмотра восточных границ, но в отношении этих границ она не готова заявить, что отвергает надежду изменить их однажды путем дружеских переговоров, дипломатических процедур или, быть может, при посредничестве Лиги Наций» ¹⁶³. То есть Германия обещала не воевать за возвращение польского коридора, но оставляла сам вопрос его будущей принадлежности открытым. А если все-таки при определенных обстоятельствах Германия решится применить силу? Что тогда? Тот же Остин Чемберлен, и не он один, уже в то время прекрасно понимал, что «Германия, хоть и разоружена сейчас, потенциально является крупнейшей военной державой на континенте» ¹⁶⁴. Все знали, что Франция с 1921 года была союзницей Польши и обязана была прийти ей на помощь в случае агрессии со стороны Германии. Будет ли при таком развитии событий воевать Англия? И не лучше ли заранее гарантировать польско-германскую границу так же, как и германо-французскую, чтобы немцы сразу понимали, что изменить ее без большой войны не получится?

Еще до подписания Локарнских соглашений Чемберлена много критиковали за пренебрежение к вопросу гарантии польско-германской границы. Его воспоминания показывают, что он трезво оценивал ситуацию. «Было бы беспочвенно ожидать от Германии отказа от всех надежд изменить ее восточные границы, — писал Остин Чемберлен. — Так же беспочвенно, как было, скажем, в 1875 году ожидать, что Франция откажется от чаяний вернуть однажды свои утраченные провинции... Но Германия обязалась никогда не пытаться изменить границу силой оружия и разрешать все разногласия со своими восточными соседями мирным путем» ¹⁶⁵. Решающее значение для английских политиков играло, как всегда, общественное мнение, а оно было настроено против каких-либо гарантий безопасности в Восточной Европе. «У нас действительно нет прямых интересов в польском коридоре или в Верхней Силезии, — соглашался с англичанами Чемберлен, — и, конечно, нас не призывают взять какую-то конкретную ответственность в отношении этих территорий. Но кто может с уверенностью предвидеть, что мы останемся полностью безучастными, если там возникнет конфликт?» ¹⁶⁶ Впрочем, английское участие виделось Чемберлену скорее политическим или дипломатическим, нежели военным. Уже после подписания Локарнских договоренностей он рассуждал так: «Если Польша неспровоцированно нападет на Германию, франко-польский союз, с учетом соглашения в Локарно, освобождает Францию от любых обязательств прийти ей на помощь. С другой стороны, если Германия беспричинно атакует Польшу, ни один здравомыслящий человек не скажет, что желание Франции прийти на помощь Польше является актом неспровоцированной агрессии, которая одна только приводит в действие нашу гарантию западных границ» ¹⁶⁷. Англичане надеялись на силу своего политического влияния, способного предотвратить нежелательное развитие событий. Но этого в итоге оказалось мало.

У Чемберлена было много оппонентов в английском правительстве. «Я теперь ясно представляю себе свою политику, — делился он с сестрой Идой 1 марта 1925 года, — но смогу ли я убедить в ней кабинет? Идет жуткая борьба, которая отнимает у меня много сил и добавляет много забот. Мне непросто проводить свою линию, она встречает сильную оппозицию внутри и вне правительства, поскольку затрагивает основополагающие и важнейшие вопросы, и для ее успеха необходимо время. Я не знаю, каков будет результат, и сейчас я рассчитываю на то, что в критический момент премьер-министр поддержит меня своим авторитетом» ¹⁶⁸. Действительно, против английских гарантий Европе выступали многие члены английского правительства — Керзон, Бальфур, Черчилль, Эмери, Биркенхед, Хэнки... Мотивы у них были разные, но все они полагали, что любые гарантии могут вынудить Британию к участию в нежелательном конфликте на континенте. Зато позицию Чемберлена поддерживал Форин Офис, прежде всего Айре Кроу. 2 марта Чемберлену с помощью Стэнли Болдуина с трудом удалось убедить кабинет в необходимости предоставления некоторых гарантий Франции и Бельгии на основе германского предложения ¹⁶⁹. Для этого накануне заседания правительства Кроу и Тирреллу пришлось специально встречаться с премьер-министром и убеждать его, что без гарантий французская оккупация Рейнланда может превратиться в бессрочную, и это вызовет окончательный разлад в англо-французских отношениях ¹⁷⁰. Болдуин поддержал Чемберлена 2 марта, но на следующий день к нему пожаловал Хэнки и постарался убедить в обратном. После этого Хэнки переговорил еще с Керзоном и Бальфуром, уговаривая их проявить больше твердости в сковывании свободы действий главы Форин Офис. Результатом его активности стал визит Керзона и Бальфура вечером 3 марта в МИДе, где два бывших главы этого ведомства постарались разубедить Чемберлена в разумности английских гарантий ¹⁷¹. Они не знали, что в тот же день Кроу набросал для министра черновик четырехстороннего Рейнского пакта, на сей раз с участием Германии ¹⁷².

Дискуссия продолжилась 4 марта, на очередной встрече правительства. Болдуин не смог на ней присутствовать, поскольку вынужден был покинуть Лондон и провести весь день с больной матерью. В его отсутствие заседание кабинета вел глава Форин Офис. Чемберлен ознакомил министров с новой идеей четырехстороннего пакта, но это не спасло его от поражения. «Керзон и другие (противники гарантий. — И. Т.) объединились и ясно дали понять Остину, что тот заходит слишком далеко в предложениях, которые он собирается сделать Эррио, — записал в дневнике Лео Эмери. — К великому разочарованию Остина, кабинет ясно предписал ему передать Эррио, что не может быть никакого англо-франко-бельгийского пакта» ¹⁷³. Эмери расценил все это как «поражение плана Форис Офис», а Хэнки поздравил себя с тем, что Чемберлен «вынужден отправиться в Женеву и Париж на встречу с Эррио с инструкциями, сильно ограничивающими его инициативу и полномочия в вопросах четырехстороннего пакта» ¹⁷⁴. Далее драматичная борьба за Рейнский пакт велась одновременно Чемберленом из Парижа и Кроу в Лондоне.

Чемберлен встречался с Эррио в Париже дважды. Сначала 6-7 марта по дороге в Женеву, где он «похоронил» Женевский протокол, а затем на обратном пути в Лондон. Как и предполагали в Форин Офис, Эррио болезненно воспринял отказ Англии подписать Протокол и заключить трехстороннее соглашение с участием Бельгии. Ничего другого Чемберлен, связанный на тот момент решением кабинета, предложить французам не мог. К этому времени Эррио успел сообщить германскому и английскому послам о положительном отношении к немецкой инициативе ¹⁷⁵. Услышав теперь о том, что английский кабинет не поддерживает гарантийный пакт ни в каком виде, Эррио испугался и нарисовал Чемберлену ужасную картину возможных последствий. По его словам выходило, что такое решение могло привести Францию к войне с Германией уже через десять лет. Но еще больше Чемберлена насторожило предположение Эррио о том, что Франция при отсутствии гарантий своих восточных границ может сделать оккупацию Рейнланда практически бессрочной. Чемберлен постарался объяснить, что такое решение навсегда испортит англо-французские отношения, но в тот же вечер, под впечатлением от состоявшегося разговора срочно запросил Болдуина о предоставлении полномочий на обсуждение с французами четырехстороннего пакта ¹⁷⁶. Кроу, уже очень больной, встретился с премьером 11 марта и попытался убедить его поддержать своего министра. Кроу напомнил Болдуину об их встрече неделю назад, когда премьер согласился с доводами Форин Офис. Теперь Кроу просил, чтобы Болдуин использовал свое влияние и убедил кабинет предоставить Чемберлену необходимые полномочия для обсуждения гарантийных соглашений с участием Германии ¹⁷⁷.

В тот же день вечером Болдуин собрал у себя неформальное совещание семи министров и пригласил присутствовать на нем Кроу. Тот пришел в ужас от того, как Черчилль, Бивербрук, Хор, Сесил, Солсбери, Уортингтон-Эванс и Эмери по очереди нападали на политику европейских гарантий. И это еще в отсутствие больного Керзона — главного соперника Чемберлена по влиянию на внешнюю политику. Самым необычным был подход Черчилля. Он считал, что Британии следует вообще ничего не предпринимать и ждать, пока через несколько лет Франция «на коленях» будет просить Англию вмешаться, «позволяя нам навязать ей все, что угодно» ¹⁷⁸. Очевидно, в сознании Черчилля в тот момент доминировала аналогия с началом Первой мировой войны. Так или иначе, но когда Кроу сообщил Чемберлену о неутешительном ходе совещания у премьера, Остин немедленно отправил своему постоянному заместителю послание с просьбой уведомить Болдуина о своей готовности к отставке ¹⁷⁹. Для Болдуина это было абсолютно неприемлемым решением, и он фактически от себя лично, хотя и в очень неопределенных выражениях, санкционировал поддержку кабинетом четырехстороннего пакта безопасности ¹⁸⁰. Переговоры Чемберлена с Эррио были спасены. Окончательно ситуация прояснилась 20 марта, когда на заседании кабинета с участием вернувшегося из Парижа Чемберлена министры в целом одобрили германскую инициативу о Рейнском пакте. По странному стечению обстоятельств утром того же дня стало известно о смерти Джорджа Керзона. «Через семь часов после его кончины кабинет принял решение уполномочить Остина Чемберлена на проведение политики, нацеленной на достижение четырехстороннего гарантийного пакта», — записал Морис Хэнки в своем дневнике ¹⁸¹. У Чемберлена больше не оставалось влиятельных оппонентов, и он сделался практически единоличным творцом внешней политики Британии.

Трудности Рейнского пакта, однако, на этом не закончились. В апреле французский Сенат отправил в отставку кабинет Эррио, и новым председателем правительства был утвержден Поль Пенлеве. Министром иностранных дел Франции стал Аристид Бриан, опытный политик, который до этого сам четыре раза возглавлял правительства своей страны (руководил семью кабинетами). Именно в его бытность премьер-министром и министром иностранных дел французы получили в январе 1917 года согласие царской России на передачу Рейнланда Франции после победы в войне. Были поэтому опасения, что груз прошлых ошибок и предубеждений французской политики скажется на нем. Действительно, на первых порах Бриан с недоверием относился к германской инициативе. Как многие, впервые знакомившиеся с предложениями Штреземана, Бриан заподозрил в них стремление расколоть Англию и Францию. Но его сомнения быстро рассеялись. Бриан даже стал приписывать идею Рейнского гарантийного пакта себе, вспоминая, что еще в 1921 году он предлагал Ллойд Джорджу нечто подобное ¹⁸². Впрочем, Бриан не страдал излишним тщеславием. Он оказался командным игроком и всегда с готовностью признавал ведущую роль Чемберлена в подготовке Локарнских соглашений ¹⁸³. Бриан принял от Эррио эстафетную палочку подготовки к Локарно и понес ее дальше, не меняя ничего по существу. Пожалуй, лишь отношение Франции к безопасности своих союзников в Восточной Европе стало более заинтересованным. Хотя поляки думали иначе ¹⁸⁴. Их поведение часто раздражало Бриана, и в частных разговорах он вполне мог назвать Польшу «ревматизмом Европы» ¹⁸⁵.

В любом случае Бриана, так же как и его предшественника, более всего заботила гарантия восточных границ Франции со стороны Англии. Это была даже не гарантия безопасности. После ухода французской армии из Рейнланда потенциальная опасность германского вторжения лишь возрастала. Но Франция по Рейнскому пакту могла рассчитывать на военную помощь Англии, и для Бриана это было «гарантией победы» в случае повторения германской агрессии ¹⁸⁶. По сути, французы получали то, чего они длительное время добивались накануне Первой мировой войны и во время Парижской мирной конференции — обязательств Англии. Идеальным вариантом было бы, конечно, получение еще и американской гарантии, и Бриан, так же как и Штреземан, вели об этом речь, но американцы к этому времени предпочитали оказывать влияние в Европе своей кредитной политикой ¹⁸⁷ и участие в различных нефинансовых схемах безопасности их не интересовало. Надо сказать, что и Форин Офис заметно охладел к идее прямой американской вовлеченности в дела европейской безопасности. «Думаю, нам следует прекратить носиться с идеей “задабривания” Соединенных Штатов, — писал в марте 1925 года Айре Кроу. — Я никогда не верил в политику втягивания Соединенных Штатов в наши европейские проблемы. Они делают вид, что готовы помочь, но в реальности такое случается редко, за исключением тех случаев, когда речь идет об их собственном кармане... В большинстве ситуаций американское вмешательство и американские “наблюдатели” приносят только вред и бесконечные осложнения. Я бы не стал сворачивать с пути, чтобы привлечь их» ¹⁸⁸.

Оставалась еще Германия, выступившая инициатором всего процесса. Здесь тоже были поводы для беспокойства. В мае 1925 года президентом Германии вместо умершего в конце февраля Эберта был избран фельдмаршал Пауль фон Гинденбург. Роль рейхспрезидента была, конечно, формальной и реальной власти в его руках было мало, но он считался главой государства, а националистические взгляды бывшего начальника германского Генерального штаба были хорошо известны. Гинденбург был избран всенародным голосованием, олицетворял в глазах немцев несломленный дух и героическую борьбу германской армии, и трудно было предсказать, чем может закончиться его протест. Ведь кроме всего прочего Рейнский пакт означал добровольный и окончательный отказ Германии от Эльзаса и Лотарингии. Д’Абернон записал в дневнике после избрания Гинденбурга, что немцы опасаются, как бы Бриан не стал теперь тянуть время с пактом, тогда как «отсрочка может оказаться фатальной» ¹⁸⁹. Чемберлен тоже отметил в письме сестре, что победа Гинденбурга явилась для него неприятной неожиданностью ввиду враждебного отношения к этому общественного мнения во Франции. Правда, он тут же добавлял, что «французское правительство, похоже, не собирается из-за этого вносить изменения в свою политику» ¹⁹⁰. Опасения, действительно, оказались напрасными. Гинденбург старался не вмешиваться в большую политику и ограничивался лишь «молчаливым неодобрением» ¹⁹¹. Прежде всего тех вопросов, которые касались приема Германии в Лигу Наций, что влекло очередное и на этот раз добровольное признание вины за развязывание мировой войны. Но даже здесь, когда Гинденбург сделал публичное заявление на эту щекотливую тему, Бриан добился, чтобы французская пресса не раздувала скандал, который мог бы пагубно сказаться на франко-германских отношениях ¹⁹².

Локарнская конференция должна была открыться в начале октября 1925 года, после полугода подготовительных переговоров, уточнений и споров. Когда казалось, что все вопросы уже согласованы, возник очередной, чуть было не поставивший под угрозу достижение общего соглашения. В самом конце сентября Штреземан призвал Англию, Францию и Бельгию к тому, чтобы еще до подписания пакта безопасности с Германии была снята вина за развязывание мировой войны. Такое требование содержалось в нотах, которые были направлены в Лондон, Париж и Брюссель. В них говорилось, что «будущее вступление Германии в Лигу Наций не должно быть понято как признание германским правительством обоснованности некоторых утверждений, выдвигаемых для оправдания международных обязательств Германии, которые представляют собой моральное бремя для германского народа» ¹⁹³. В принципе в этом не было ничего нового. Германия еще при подписании Версальского мира не хотела признавать своей вины в развязывании войны и с тех пор регулярно заявляла об этом. В предыдущий раз это было сделано в сообщении германского правительства для прессы сразу после ратификации рейхстагом лондонских соглашений 30 августа 1924 года. Там прямо говорилось, что «декларация (навязанная нам Версальским договором под давлением преобладающей силы) о том, германская агрессия вызвала начало мировой войны, противоречит историческим фактам. Правительство Рейха поэтому заявляет о неприятии подобной декларации. Требование германского народа об освобождении от груза этого фальшивого обвинения является справедливым требованием» ¹⁹⁴. Теперь Штреземан повторял тот же тезис, но в дипломатическом изложении.

Приближалось открытие конференции, и медлить с ответом было нельзя. Немцы, возможно, и строили свой расчет на том, что англичане и французы не рискнут Рейнским пактом и проглотят германскую ноту. Но вопрос был принципиальным. Он затрагивал весь Версальский договор как основу послевоенного мироустройства. Дав в этом вопросе слабину, Англия и Франция поставили бы под сомнение саму версальскую систему, а допустить этого они не могли. Собственно говоря, отношение к версальской системе изначально было предметом основных разногласий при подготовке локарнских договоренностей. Союзники стремились привязать Рейнский пакт к Версальскому миру (что удавалось им с трудом), а Германия, наоборот, — разрушить созданную Парижской мирной конференцией систему. Англичане и французы не поддались на немецкую уловку. «Французское правительство считает, что этот вопрос урегулирован Версальским договором, к каким бы то ни было изменениям которого... переговоры о пакте безопасности привести не могут», — гласил ответ из Парижа ¹⁹⁵. Аналогичные по содержанию ноты пришли в Берлин из Лондона и Брюсселя. Штреземан вынужден был отступить. «Германское правительство, как сварливая женщина, всегда оставляет за собой последнее слово», — прокомментировал ситуацию Остин Чемберлен ¹⁹⁶.

Незадолго до открытия конференции Рейнский пакт успел превратиться в пятисторонний. После некоторых колебаний и раздумий к Англии, Франции, Бельгии и Германии решила присоединиться Италия. Изначально Муссолини никак не проявлял своей заинтересованности в Рейнском пакте. Куда больше его волновала граница с Австрией в Южном Тироле. На перешедших к Италии после мировой войны бывших австрийских землях проживало около 100 тысяч немцев, за которыми Муссолини не хотел признавать прав нацменьшинств. Ему было бы очень кстати получить в то время германскую гарантию неизменности послевоенной итало-австрийской границы ¹⁹⁷. Однако это не вызвало тогда интереса у Германии. Французы предлагали итальянцам совместно гарантировать все восточные границы Германии. Но связывать себя гарантиями Польше и Чехословакии не хотел уже Муссолини. Так бы все и закончилось ничем, если бы дуче не откликнулся на предложение Чемберлена совместно гарантировать Рейнскую границу. У Италии не было прямой заинтересованности в этом, но сыграли свою роль личные амбиции Муссолини. К началу Локарнской конференции он уже три года возглавлял правительство Италии. Будучи очень популярным деятелем у себя на родине, дуче оставался малоизвестной фигурой за ее пределами. Он хорошо говорил по-французски, но был молчалив и стеснителен на тех международных собраниях, где ему доводилось присутствовать. Чемберлен симпатизировал Муссолини. Ему нравилась та твердость, с которой итальянский лидер вел дела у себя дома. «Одобрять его действия во внутренней политике Италии не является частью моих задач как министра иностранных дел, — делился Чемберлен своими мыслями о Муссолини, — но если мне когда-нибудь случится выбирать у себя на родине между анархией и диктатурой, думаю, я должен буду оказаться на стороне диктатора. В любом случае я считаю Муссолини сильным человеком, которому присуще особое очарование... Я уверен, что он патриот и честный человек. Я верю данному им слову, и думаю, что мы еще долго могли бы искать другого итальянца, с которым британскому правительству было бы так легко работать» ¹⁹⁸. Чемберлен предложил Муссолини стать вторым гарантом Рейнского пакта. Тот согласился. Это повышало его значимость в глазах Европы. В Локарно Муссолини появился за день до окончания работы конференции, когда ее успех стал очевиден.

Если с Муссолини Остин Чемберлен был уже знаком и испытывал к нему чувства доверия и симпатии, то его отношение к Штреземану было скорее настороженным. Чемберлен никак не мог понять, чего ему следует ожидать от германского министра. До конференции они ни разу не встречались (так же как и Бриан) со Штреземаном. Накануне поездки Остина в Локарно Асквит посоветовал ему взглянуть на портрет Штреземана работы Огастеса Джона. «Настоящий пруссак! Вам будет нелегко с ним», — напутствовал Чемберлена бывший премьер-министр ¹⁹⁹. Штреземан действительно не мог пленить с первого взгляда. Привлекательностью и приветливостью он явно не отличался. Крупная, лысая голова, плотно посаженная на плечи, пронзительный, умный взгляд, который, казалось, проникал в самую суть собеседника, слегка хриплый голос, которым Штреземан излагал четко сформулированные мысли, — все это здорово контрастировало с искренним добродушием Бриана, театральной любезностью Муссолини, постоянным скепсисом польского министра иностранных дел Александра Скшиньского или непреходящим оптимизмом его чешского коллеги Бенеша. Однако своей прямотой и открытостью Штреземан сумел преодолеть изначальную предвзятость Чемберлена, и у них быстро установились дружеские отношения, сохранявшиеся вплоть до смерти немецкого политика четырьмя годами позже. Хотя договариваться со Штреземаном всегда было непросто. Чемберлен вспоминал потом о «мучительно трудных дискуссиях» со своим немецким коллегой ²⁰⁰.

Еще невероятнее было ожидать, что чувство искренней дружбы возникнет между Штреземаном и Брианом. Они не просто представляли страны, бывшие историческими антагонистами. Они и в личном качестве были полными антиподами. Прекрасный семьянин и истинный христианин, немец почитал своим долгом каждое воскресенье посещать церковь. Неприхотливый в быту, Штреземан полностью отдавался политике как главной страсти своей жизни. Бриан, напротив, умел радоваться многим, никак не связанным с политикой, ее сторонам. Как истинный француз, он любил хорошую кухню и прекрасно разбирался в винах. Говорили, что старый холостяк Бриан в молодые годы имел успех у женщин. Он был убежденным атеистом, и именно под его непосредственным руководством церковь во Франции была отделена от государства. В конце жизни Бриан даже вынужден был специально договариваться с католическими иерархами, чтобы его похоронили по христианским обычаям. Но именно Бриан нашел тот подход, который позволил ему установить добрые отношения со Штреземаном. В один из дней конференции Бриан пригласил немецкого журналиста Эдгара Штерн-Рубарта, имевшего тесные контакты со Штреземаном, поужинать вместе в одном уютном ресторанчике неподалеку от Локарно. И там он сказал своему гостю: «Штреземан — замечательный человек, который зубами и ногтями готов сражаться за свою Германию. Но я уверен, что он абсолютно искренен, когда говорит, что делает это ради всей Европы, для лучшего понимания между нашими народами. Мы оба можем быть хорошими патриотами и в то же время всегда помнить о том, что Европа является нашим общим наследием, которому грозит разрушение, если мы не зароем топор войны» ²⁰¹. Штерн-Рубарт, конечно, передал эти слова Штреземану, который думал примерно так же.

Конференция в Локарно проходила одиннадцать дней — с 5 по 16 октября. В уютном швейцарском городке на берегу живописного озера собрались представители Великобритании, Франции, Германии, Бельгии, Италии, к которым чуть позже присоединились делегации Польши и Чехословакии. И в городе, и в зале, где проходили заседания, все дни царила особая, приподнятая атмосфера. Остин Чемберлен, который считался организатором конференции, поставил своей команде задачу найти для встреч большой круглый стол, чтобы все участники понимали, что за ним сидят не победители и побежденные, а равноправные партнеры по переговорам. Отыскать такой стол в Локарно оказалось невозможно, и тогда из нескольких столов был образован большой квадрат. Стоило участникам конференции появиться в городе, как их окружала взволнованная толпа корреспондентов, туристов и местных жителей. Отовсюду слышались приветствия на разных языках, и одной из британских дам, работавших на конференции, все это напоминало атмосферу бесконечного праздника. Но главное творилось, конечно, за закрытыми дверьми. Участники решили не выпускать никаких коммюнике и не делать заявлений для прессы до окончания общей работы. Все ждали результатов, и никто не сомневался, что они будут. Такая атмосфера вокруг конференции, конечно, ложилась тяжелым грузом на участников. «Решение прервать конференцию и отвергнуть неудовлетворительный компромисс вряд ли стало бы легким, — вспоминал свидетель событий, член германской делегации фон Дирксен. — Немцам было бы трудно еще раз сыграть роль злодея и вернуться домой с пустыми руками» ²⁰². Такие же чувства испытывали и члены других делегаций.

По итогам конференции было подписано несколько договоров, главным из которых стал Рейнский пакт. Его подписали пять держав — Франция, Бельгия и Германия как договаривающиеся стороны и Англия с Италией как гаранты соглашения. Кроме того, были заключены четыре арбитражных договора — между Францией и Германией, Бельгией и Германией, Германией и Польшей, а также Германией и Чехословакией. Наконец, еще два договора были подписаны Францией с ее восточноевропейскими союзниками — Польшей и Чехословакией ²⁰³. Основной задачей немцев было предотвратить увязывание в любой форме безопасности своих западных границ с нерушимостью восточных. Германии нельзя было допустить ни обязательного принятия арбитражного решения при пересмотре границы с Польшей, ни твердых гарантий Франции своим восточноевропейским союзникам. Задача, казавшаяся немцам вполне посильной, поскольку этого не хотели и англичане. Французы, много говорившие на конференции о верности своим восточноевропейским союзникам, на деле также готовы были отнестись с полным пониманием к желанию немцев. Для Бриана основной задачей было гарантировать неизменность границы по Рейну и закрепить демилитаризованный статус Рейнланда после ухода оттуда оккупационных сил. Англичанам надо было не дать вовлечь себя в дополнительные обязательства перед Францией, Бельгией и Германией, сохранив максимально возможную свободу рук. О каких-либо английских гарантиях Польше и Чехословакии не могло быть и речи. Тяжелее всех пришлось на конференции полякам, которые оказались в полной изоляции. Их не поддерживали даже чехи.

В отличие от Польши, у Чехословакии были вполне дружеские отношения с Веймарской республикой. В то время чехи не ощущали никакого давления со стороны Германии с целью пересмотра границы, хотя в Судетах проживало много этнических немцев. Чешский министр иностранных дел Эдуард Бенеш еще в начальной стадии обсуждения пакта безопасности, в марте 1925 года уверял Чемберлена, что «существует угроза Польше, но не Чехословакии» ²⁰⁴. В Праге тогда самоуверенно считали, что «Чехословакия не брала чужого пальто, и ей нечего волноваться», тогда как Польша «понимает, что коридор принадлежит не ей» ²⁰⁵. Кроме того, у чехов были свои счеты с поляками из-за Верхней Силезии, и Бенеш прямо заявлял в пражском парламенте, что рано или поздно Польше придется пересмотреть свои западные границы ²⁰⁶. Бенеш не доверял полякам и противился осуществлению совместной с Польшей политики в отношении Германии и попыткам Франции создать «Восточный Локарно» ²⁰⁷. Накануне конференции поляки пытались обхаживать чехов, но из этого ничего не вышло. Впрочем, даже единые действия Польши и Чехословакии вряд ли помешали бы Англии, Франции и Германии добиться своих основных целей на конференции, поскольку польская позиция не находила поддержки у главных участников.

В конечном итоге подписанные в Локарно соглашения поделили границы Германии на две категории — те, которые нельзя было пересматривать, поскольку они были гарантированы Англией и Италией, и те, которые не были. Понятно, что к первой категории относились западные границы по Рейну, а ко второй — восточные, с Польшей и Чехословакией. Основной, подписанный в Локарно договор, который принято называть Рейнским пактом, устанавливал «сохранение территориального “статус-кво”, вытекающего из границ между Германией и Бельгией и между Германией и Францией, и неприкосновенность указанных границ» (ст. 1). Германия, Бельгия и Франция обязались «не предпринимать друг против друга какого бы то ни было нападения или вторжения и ни в коем случае не прибегать к войне друг против друга» (ст. 2). В случае несоблюдения этих договоренностей участники обязывались «немедленно оказывать свою помощь стороне, против которой будет направлено такое нарушение или несоблюдение» (ст. 4). В меморандуме Форин Офис от 10 января 1926 года последнее положение расшифровывалось следующим образом: «Если Франция в нарушение договора подвергнется нападению Германии, та встретит совместное сопротивление Великобритании, Бельгии и Италии, как и самой Франции. Точно так же, если Германия подвергнется нападению Франции, последняя встретит совместное сопротивление Великобритании, Бельгии и Италии, как и самой Германии» ²⁰⁸.

Здесь важно иметь в виду и то, что к агрессии приравнивалось введение в демилитаризованную Рейнскую зону (Рейнланд) германских войск после ухода оттуда оккупационной армии. Таким образом, достигалось окончательное урегулирование послевоенных территориальных изменений на Западе. Германия добровольно отказывалась от Эльзаса-Лотарингии, а Франция — от каких-либо попыток отчуждения Рейнланда, который объявлялся демилитаризованной зоной. Восточные границы Германии не получали такого же статуса, поскольку все разногласия, которые могли возникнуть по их поводу, подлежали арбитражному рассмотрению, оставлявшему возможность пересмотра. В том же меморандуме Форин Офис от 10 января они странным образом объявлялись находящимися «на пути к решению» ²⁰⁹. 16 октября, в день рождения Остина Чемберлена, весь пакет локарнских договоренностей был парафирован. Окончательное подписание этих документов состоялось спустя полтора месяца в Лондоне, после обсуждения в парламентах стран-участниц.

Тяжелее всего рассмотрение «локарнского пакета» проходило в рейхстаге. Штреземан не привез с собой то, чего ожидала в буквальном смысле вся Германия, — конкретных договоренностей о выводе оккупационных войск. Даже с кёльнской зоной не было полной ясности. Ожидалось, что войска начнут покидать Кёльн уже в декабре, но Штреземан не мог сказать точно, когда они уйдут полностью (предполагалось, что в феврале 1926 года). «Я считаю, что эвакуация Кёльна должна быть осуществлена максимально быстро, — сообщал д’Абернон из Берлина. — Быстрое выполнение и завершение этой операции, предвосхищающее общественные ожидания, повысило бы нашу репутацию с точки зрения эффективности и присутствия доброй воли и стало бы огромным дипломатическим и политическим достижением. Мы должны чем-то удивить (немцев) в этом вопросе, даже ценой собственных неудобств и затрат» 210. Уже на берлинском вокзале возвращавшуюся немецкую делегацию ожидали толпы митингующих. Полиции пришлось оцепить вокзал и держать в секрете время прибытия поезда из Швейцарии. Никто из берлинских политиков не приехал встречать Штреземана и Лютера. Протестные настроения охватили и рейхстаг, где на Штреземана обрушилась волна критики 211. Против Рейнского пакта выступали националисты, считавшие, что Штреземан окончательно сдал Эльзас-Лотарингию, ничего не получив взамен. Протестовали коммунисты, понимавшие, что Германия поворачивается лицом к Западу. Кабинету Лютера, который, кстати, тоже не был единодушен, с большим трудом удалось договориться с рейхстагом. Памятуя о печальной участи предыдущих «предателей» — Эрцбергера, Ра-тенау, — Штреземан вполне реально опасался за свою жизнь.

Во Франции тоже раздавались протесты, хотя и не такие сильные, как в Германии. Французский кабинет в полном составе прибыл на парижский вокзал, чтобы приветствовать возвратившегося из Локарно Бриана. За последний год французы внутренне смирились с тем, что им придется покинуть левый берег Рейна. В это время у них появилась альтернативная идея создания на своей территории вдоль восточной границы мощной укрепленной линии обороны, получившей впоследствии название «линии Мажино». Негативную реакцию результаты конференции вызвали, как и следовало ожидать, в Польше. Скшиньский, правда, пытался убедить поляков, будто покинул Локарно с твердой уверенностью в невозможности передела границ 212, но ему не верили. Да и как было верить, когда все знали, что после парафирования документов в Локарно Скшиньский не стал пожимать Штреземану руку. Польский министр объяснял это потом своей забывчивостью 213. С большим трудом Скшиньскому удалось заручиться поддержкой сейма, где ему активно способствовали депутаты от земель с немецким населением. Были свои критики и в Чехословакии. Лучше всего дела с признанием достигнутых в Локарно договоренностей обстояли в Англии. Многие ожидали критического выступления в палате общин от Ллойд Джорджа. Ведь Локарнские соглашения, как-никак, открывали путь к пересмотру Версальского договора. Но бывший премьер остался доволен результатами Локарно. Король Георг V наградил Остина высшим британским Орденом Подвязки, а миссис Чемберлен, которая принимала участие в светских мероприятиях Локарно, стала Дамой Большого Креста Британской империи.

Подписание всех Локарнских соглашений прошло 1 декабря 1925 года в одном из залов Форин Офис (иногда говорят, что это была ратификация, но на деле прошла именно церемония подписания). Присутствовали те же лица, что полтора месяца назад парафировали весь пакет документов в Локарно. Торжества по случаю подписания были очень скромными, поскольку в Британии был объявлен траур по скончавшейся 20 ноября королеве-матери Александре Датской. В зале, где проходило подписание, Чемберлен распорядился заменить портрет британского короля Якова II, непонятно что там делавшего, на портрет лорда Каслри, бывшего министром иностранных дел в годы войны с Наполеоном и возглавлявшего английскую делегацию на Венском конгрессе 1814-1815 годов. Тем самым Чемберлен хотел подчеркнуть, что ставит результаты Локарно в один ряд с результатами Венского конгресса — и там и там было достигнуто примирение Европы. Парижская мирная конференция отодвигалась им на второй план. Собственную роль в локарнском процессе Чемберлен также оценивал очень высоко. «Я был призван справиться с ситуацией, сравнимой с той, что стояла перед Каслри после падения Наполеона, — гордо сообщил Остин в письме сестре Иде. — Я счастлив ощущать, что, как министр иностранных дел великой страны, я восстановил доверие к нашему слову и вернул наше былое влияние... Никогда уже нельзя будет достичь подобного успеха... Локарно будут вспоминать долгие годы даже после моей смерти» ²¹⁴. История, однако, рассудила иначе. Общеевропейский мир, основанный на решениях Венского конгресса, просуществовал целое столетие. Войны, которые происходили в Европе в те годы (связанные с объединительными процессами в Германии и Италии, а также борьбой за турецкое наследство) были локальными и не носили всеобщего характера. Мир, основанный на Локарнских соглашениях, продлился всего четырнадцать лет. Правда, самому Остину Чемберлену не суждено было узнать об этом. Так же, как и о безуспешных усилиях его брата Невилла спасти то, что было заложено в Локарно. Остина Чемберлена не стало в марте 1937 года.

Лондонским подписанием Локарнских договоров история их вступления в силу, однако, не закончилась. Статья 10 Рейнского пакта предусматривала (как и аналогичные пункты других Локарнских соглашений), что он войдет в силу после того, как Германия станет членом Лиги Наций. Это было естественным условием, поскольку Лига объявлялась одним из главных арбитражных механизмов и гарантов всех локарнских договоренностей. В этом скрывался юридический парадокс. Соглашения, открывавшие возможности для ревизии Версальского договора и Устава Лиги Наций, были фактически инкорпорированы в оба документа. В Локарно Германия согласилась вступить в Лигу Наций с двумя условиями. Во-первых, как великая держава, она должна была получить постоянное членство в Совете Лиги. Во-вторых, Германия настаивала на особой трактовке статьи 16 Устава, связанной с участием в совместных санкциях против государств-агрессоров. Постоянное место Германии в Совете никто и никогда не ставил под сомнение. Оно подразумевалось с момента создания Лиги. Что касается второго условия, то участники конференции в Локарно предприняли необычный ход. Они составили адресованное Лиге коллективное письмо, в котором дали собственное толкование 16-й статьи. «Каждое из государств — членов Лиги, — говорилось в письме, — обязано лояльно и действенно сотрудничать для того, чтобы добиваться соблюдения Устава и противодействовать любому акту агрессии в той мере, в какой это совместимо с его военным положением и с учетом его географического положения (курсив мой. — И. Т.)»²¹⁵. Этим письмом шесть партнеров Германии по Локарно шли навстречу ее стремлениям избежать дополнительных осложнений в германо-советских отношениях. Выше уже говорилось о том, что Советский Союз враждебно относился к вступлению Германии в Лигу Наций, прежде всего из-за 16-й статьи Устава этой организации, обязывавшей ее членов пропускать через свою территорию войска, направляемые Лигой для борьбы с агрессорами. Письмо подписали даже Бриан и Скшиньский, хотя изначально у Франции и Польши были возражения против такого требования Германии.

Казалось, вступление Германии в Лигу становилось теперь исключительно техническим вопросом. Англичане постоянно подталкивали немцев сделать это как можно скорее. Фон Шуберт объяснял сменившему Кроу Уильяму Тирреллу, что в Берлине ожидают более благоприятной внутриполитической обстановки 216. Наконец, немцы решили, что такой момент настал. 31 января на здании штаба британских войск в Кёльне был спущен Юнион Джек и последние английские части покинули свою зону оккупации 217. Через неделю после этого, 8 февраля 1926 года, Германия подала заявку на членство в Лиге. Однако процесс ее принятия затянулся на много месяцев, и она смогла вступить в эту организацию лишь в сентябре, на осенней сессии. Еще до поступления германской заявки о своем намерении получить постоянное членство в Совете неожиданно объявила Польша. Она объясняла это тем, что оказалась бы в неравном положении с Германией в случае, если Совет стал бы рассматривать вопрос о польско-германской границе. Примеру Польши последовала Испания, которая сама считала себя великой державой. Времена испанского величия давно канули в лету, но представители иностранных держав в Мадриде всегда имели ранг посла, что формально ставило Испанию в один ряд с другими великими державами (в обычных государствах иностранные миссии в то время возглавляли посланники, которых иногда называли еще полномочными министрами). Наконец, еще одним соискателем постоянного членства в Совете Лиги стала Бразилия, считавшая, что она имеет право говорить за всю Южную Америку. Собственно говоря, амбиции Испании и Бразилии были не новы. Обе страны еще в 1921 году стремились получить постоянные места в Совете, и теперь, воспользовавшись неизбежностью его расширения ради Германии, возобновили свои старые требования.

Специальная Ассамблея Лиги, созванная для принятия Германии, собралась 8 марта 1926 года в Женеве и... застыла в ожидании. Более недели делегаты 48 государств жили слухами и пересудами, пока «локарнская семерка» за закрытыми дверьми искала выход из создавшейся ситуации. Германия не желала вступать в Лигу, пока ее Совет не гарантирует ей место своего постоянного члена. Выборные представители Испании и Бразилии в Совете грозились заблокировать принятие Германии и даже выйти из Лиги, если одновременно не будут приняты их требования. Среди «локарнской семерки», или «локарнитов», как называл их теперь Чемберлен, также не было единства. Бриан и Чемберлен готовы были поддержать Польшу. Британский министр соглашался также с требованиями Испании, ссылаясь на обещание, якобы данное когда-то этой стране Бальфуром. В рекомендациях, которые Чемберлен получил от кабинета перед отъездом в Женеву, Испания называлась «особым случаем». В них говорилось, что первым делом Германия должна получить свое место в Совете, а затем уже пусть она вместе с другими несет ответственность за дальнейшие изменения в его составе. «Ни Польша, ни Бразилия не должны стать постоянными членами в настоящий момент, — считали английские министры, — но Польше надо предоставить непостоянное место как можно скорее» 21⁸. Италия поддерживала Польшу в пику Германии. Муссолини затеял очередную попытку добиться германских гарантий итало-австрийской границе в Тироле, и Польша нужна была ему в качестве либо союзника, либо разменной монеты. Германия считала для себя унизительным расширение числа постоянных членов Совета Лиги до восьми. Немцы полагали, что к четырем существующим постоянным членам (Англия, Франция, Италия и Япония) должна присоединиться одна Германия, поскольку других великих держав среди членов Лиги Наций больше не было.

Польша, Испания и Бразилия могли состоять в Совете на непостоянной основе. Швеция и Чехословакия готовы были даже уступить Польше свои места, и поляки, скрепя сердце, соглашались на это. Скшиньскому нужен был весомый успех. Он жаловался Чемберлену, что ведет за политику Локарно неравную борьбу в сейме, что польское общественное мнение относится с настороженностью к Локарнским соглашениям, что немцы по-прежнему вынашивают в отношении его страны реваншистские замыслы 219. Хотя Скшиньский и готов был к компромиссам, любые предложения, однако, разбивались о непреклонную позицию Испании и Бразилии. «Локарно должно быть вписано в Лигу, а не Лига в Локарно», — заявлял бразильский представитель А. Мелло-Франко 220. Правда, он сам, как и англичане с французами, пытался добиться изменения бразильской позиции, но президент Бернардис просто не отвечал на поступавшие в его адрес запросы. «С президентом Бразилии не удается связаться. Похоже, он отправился в джунгли и скачет там с ветки на ветку», — грустно пошутил Штреземан накануне закрытия Ассамблеи 221. Американцы, с интересом наблюдавшие со стороны за разгоревшимся скандалом, уверяли всех, что если бы их страна состояла в Лиге, Бразилия не посмела бы так вести себя 222.

16 марта в Берлине получили красноречивую телеграмму от германской делегации в Женеве: «Alles ist kaput!» (Все кончено!) 223. Немцам было от чего прийти в уныние. Вопрос об их членстве в Лиге был отложен до сентября. Германской делегации приходилось возвращаться домой с пустыми руками. А ведь вступление в Лигу Наций с постоянным членством в Совете закрыло бы рот многим критикам Локарно. В Женеве Германия должна была не просто полноценно вернуться в мировое сообщество, но и возвратить себе утерянный статус великой державы. Теперь этого надо было ожидать еще полгода. В Германии росла оппозиция правительству. Сразу после Локарно коалицию покинули националисты, и их примеру могли последовать другие партии. В печати Штреземана называли «дьявольским гением Германии». Все это сопровождалось давлением со стороны Советской России, требовавшей от Берлина прекратить попытки вступить в Лигу Наций. Германия еще раньше, во времена Рапалло, дала устное обещание Чичерину не вступать в Лигу отдельно от СССР, и советский посол Н. Н. Крестинский постоянно напоминал об этом Штреземану. Германии не удалось устранить советские подозрения в своей новой прозападной ориентации «малой кровью». Торговое

соглашение, подписанное в Москве в дни Локарнской конференции и выгодное обеим странам, стало слабым утешением для Чичерина. В декабре 1925 года он потребовал, чтобы Германия подписала с Советской Россией политический договор, который мог бы служить противовесом Локарно, угрожая в противном случае заключить союз с Польшей ²²⁴. После мартовского провала со вступлением в Лигу правые партии стали требовать того же. Получалось интересное единение взглядов большевиков и правых сил в Германии. Из Москвы идею о новом русско-германском договоре активно лоббировал посол Брокдорф-Ранцау, испытывавший «непреодолимое отвращение к политике Локарно» и убежденный, что «удар, нанесенный духу Рапалло, был непоправим» ²²⁵.

Задачи, стоявшие в это время перед Штреземаном, были очень непростыми. Ему надо было устоять под давлением со стороны многочисленных противников его политики, привести Германию к вступлению в Лигу Наций и не испортить при этом отношений ни с новыми западными друзьями, ни с большевистской Россией. Личные симпатии Штреземана были целиком на стороне Запада, но, как он говорил в рейхстаге, «задача германской политики всегда будет заключаться в поддержании гармонии между ее отношениями с Западом и с Востоком» ²²⁶. Несмотря на установившиеся дружеские контакты с Брианом и Чемберленом и отсутствие симпатий к Чичерину, Штреземан считал, что односторонняя ставка на любую из сторон может дорого обойтись Германии. Учитывая, прежде всего, ее собственную разоруженность. «Вопрос выбора между Западом и Востоком не возникает в результате нашего присоединения к Лиге, — говорил он. — Такой выбор можно делать лишь опираясь на военную силу. Ее, увы, у нас нет. Мы не можем стать, как думают некоторые, континентальным копьем Англии и мы также не можем вовлечь себя в какой-либо союз с Россией» ²²7. Оставалось вертеться меж двух огней, сохраняя максимальную самостоятельность. Когда кто-то из политиков-националистов упрекнул Штреземана в мягкотелости, тот жестко парировал: «Можете ли вы в течение нескольких недель предоставить в мое распоряжение такую же сильную армию, как французская, с самолетами, танками, подлодками и всем тем, что нам иметь запрещено? Если нет, то все ваши смелые речи являются хвастовством, опасным и бессмысленным! Я хочу добиться результатов, а не аплодисментов ослепленных вами масс!» ²²⁸

В апреле 1926 года, уступая давлению Чичерина, Штреземан подписал в Берлине германо-советский договор о нейтралитете. Он был составлен на скорую руку и состоял всего из четырех статей, в которых подтверждался Рапалльский договор (ст. 1), провозглашался взаимный нейтралитет (ст. 2) и содержалось обещание не поддерживать экономические и финансовые санкции друг против друга со стороны третьих стран (ст. 3). Церемония подписания прошла очень буднично, в рабочем порядке, но СССР не мог больше упрекать Германию в антисоветской направленности Локарнских соглашений. Третья статья договора в какой-то степени уменьшала также советские опасения насчет участия Германии в возможных санкциях против СССР под эгидой Лиги Наций. В частном порядке Штреземан даже обещал Литвинову использовать после вхождения в Лигу право вето в ее Совете, чтобы защитить Россию от введения санкций 229. «Локарнитам» немцы объяснили появление договора «результатом давления России» и угрозой того, что «русские получат полную свободу действий по отношению к Германии», если та не подпишет договор до сентября 230. В Париже и Лондоне германо-советское соглашение, конечно, не вызвало восторга, но в целом там отнеслись с пониманием к положению, в котором оказалась Германия. «Бесполезно спорить с советскими властями о якобы антисоветской направленности Локарнских соглашений, — сообщил Чемберлен британскому временному поверенному в делах в Москве Роберту Ходжсону. — В каждой европейской столице им уже говорили, что эти договоры не имеют такой цели и что правительство Его Величества никогда не стремилось создать какой бы то ни было антисоветский блок. Они действительно не дружат с головой. Они значат для нас гораздо меньше, чем сами полагают, и они сильно льстят себе, когда думают, что британская политика диктуется мыслями о них» 231.

8 сентября 1926 года Германия была принята, наконец, в Лигу Наций. Этому предшествовало несколько месяцев кропотливой работы специально созданной согласительной комиссии, которая решала, как поступить с местами в Совете Лиги. К ее работе с самого начала была привлечена Германия. С равными, как сообщил германскому правительству Чемберлен, со всеми остальными участниками правами 232. В результате было принято решение об увеличении общего числа мест в Совете до 14 (было 10). Германия одна получала место постоянного члена Совета. Другие девять его участников должны были выбираться Ассамблеей на три года, после чего происходила ротация. По старым правилам никто из непостоянных членов Совета не мог избираться на два срока подряд. Именно это положение решено было изменить. Теперь любое государство могло быть избрано подряд неограниченное число раз, если за него проголосовали две трети членов Ассамблеи. Но при каждом голосовании таких, избираемых повторно государств, должно было быть не больше трех ²³³. В Совете создавались три как бы полупостоянных места, которые вполне могли удовлетворить амбиции Польши, Испании и Бразилии. Польша была согласна с таким решением, а Испания и Бразилия — нет. Обе страны заявили о своем выходе из Лиги Наций, и если Испания позже передумала, то Бразилия навсегда покинула Лигу. Через два дня, 10 сентября, германская делегация под овации всех присутствовавших заняла свои места в Ассамблее. Чтобы увидеть, как это произойдет, в Женеву приехала вдова президента Вильсона, сидевшая в первом ряду ложи для почетных гостей. Локарнские соглашения, наконец, вступили в силу.

Итак, по прошествии восьми лет после окончания мировой войны Европа перестала формально делиться на победителей и побежденных. Германия добровольно признавала произошедшие на континенте изменения и обещала не стремиться пересмотреть их насильственным путем. Взамен она была возвращена в европейское сообщество, сначала — экономическое, а затем и политическое. Германия вернула себе временно утраченный статус великой державы. Одним изгоем в Европе стало меньше. Правда, вернулась Германия не совсем полноправным субъектом европейской политики. На нее по-прежнему распространялись наложенные Версальским миром ограничения в военной области. Германия оставалась повязанной репарационными выплатами, а на части ее территории продолжали оставаться оккупационные войска. Но зато теперь Германия была допущена к полноценному участию в европейских и мировых делах. Более того, наряду с Францией и Англией Германия фактически стала членом нового европейского триумвирата, который делал первые попытки заправлять важными делами на континенте.

Оставались, правда, нерешенными потенциально взрывоопасные восточноевропейские вопросы. «Если кто-нибудь думает, что достижением согласия относительно рейнской границы мы сделали войну в Европе невозможной, он должен подумать снова, — пророчески написал в ноябре 1925 года лидер английских лейбористов Р Макдональд. — Если в Европе опять разразится война, то вопрос о границах по Рейну станет одним из ее элементов, но возникнет он уже после того, как война начнется» 234. Ну и, конечно, Россия, окончательно ставшая советской, все еще находилась за бортом европейской большой политики, несмотря на прокатившуюся полосу признаний. С Россией все хотели торговать, но допускать ее до решения серьезных политических проблем побаивались. В силу географического положения и факторов исторического и культурного наследия перед Германией открывалась отличная перспектива стать связующим звеном между Россией и Западной Европой, не только конечным пунктом санитарного кордона, но и мостом, по которому Советская Россия могла со временем возвратиться в Европу в полном объеме. И Германия это прекрасно понимала.

Практически все в Европе восприняли результаты Локарно с воодушевлением. Наконец были урегулированы вопросы, в течение всех послевоенных лет державшие Западную Европу в напряжении. По горячим следам Локарнской конференции Рэмси Макдональд, много сделавший во главе лейбористского правительства Англии для того, чтобы эта конференция вообще состоялась, написал, несмотря на весь свой скепсис, что Локарно «дало Европе новую надежду» ²3⁵. Аристид Бриан с трибуны Лиги Наций торжественно объявил о начале новой эпохи: «Отныне Франция и Германия вместе сотрудничают для дела мира!» ²³⁶ «Нет больше места пушкам», — ответил ему выступивший следом Штреземан 237. Конечно, среди всеобщего одобрительного хора звучали и пессимистические голоса тех же Клемансо и Пуанкаре, но их не было слышно.

Из европейских столиц в одной лишь Москве не чувствовалось радости. Советская Россия по-прежнему оставалась за бортом нового миропорядка, и Локарно еще дальше отодвинул СССР от участия в европейских делах. За годы, прошедшие со времени Рапалло, советский подход к внешней политике существенно изменился. После того как третий конгресс Коминтерна допустил отсрочку мировой революции, советское руководство медленно, но верно стало возвращаться к общепринятым нормам международного поведения. Перед зарубежными коммунистическими партиями, по-прежнему руководимыми из Москвы, больше не ставилась задача подготовки революций в своих странах. Последние всплески насильственных акций, поощряемых Москвой, прошли в Германии осенью 1923 года. После их быстрого и эффективного подавления немецким правительством СССР стал смещать акцент на возможность прихода коммунистов к власти мирным путем. Советская внешняя политика приобретала черты уникального симбиоза дипломатии и идеологии. Большой знаток и историк дипломатии Гарольд Николсон говорил впоследствии о советском методе ведения дел во внешней политике: «Это не дипломатия, это что-то еще» ²³⁸. «Что-то еще» заключалось в том, что советские лидеры всегда имели идеологическое обоснование, идеологический ресурс для проведения даже самой реалистической линии во внешней политике. При Ленине идеологическая составляющая играла доминирующую роль во внешних сношениях, отводя собственно дипломатии второстепенную. При Сталине акценты поменялись. На передний план все больше выходила традиционная дипломатия, а идеологии отводилась важная вспомогательная функция. Со страниц «Правды» и «Известий» большевистские идеологи Радек и Бухарин все еще потчевали своих читателей идеологическими байками о капиталистическом окружении молодой Советской республики, о стремлении мирового империализма уничтожить СССР, но начинавший свой путь к абсолютной власти Сталин уже в те годы очень трезво и реалистично оценивал сложившуюся в Европе ситуацию. «Локарно чревато новой войной в Европе, — писал он, подтасовывая для пущей наглядности некоторые факты. — Какая гарантия, что Версальский мир и его продолжение — Локарно, узаконивающие и юридически освящающие потерю Германией Силезии, данцигского коридора и Данцига, потерю Украиной Галиции и Западной Волыни, потерю Белоруссией западной ее части, потерю Литвой Вильно и проч. — какая гарантия, что этот договор, искромсавший целый ряд государств и создавший целый ряд узлов противоречий, что этот договор не разделит судьбу старого франко-прусского договора, отторгнувшего после франко-прусской войны Эльзас-Лотарингию от Франции? Такой гарантии нет и не может быть» ²³⁹.

Локарно было движением в правильном направлении. Но разделив безопасность на западе и востоке Европы, Англия и Франция совершили роковую ошибку. Остин Чемберлен и Бриан полагали, что Германия будет верна своему обещанию решать все проблемы на Востоке только мирным путем. Возможно, так и было бы, сохранись Веймарская республика надолго. Пока Штреземан оставался у руля германской внешней политики, оснований сомневаться в его миролюбии, по большому счету, не было. Хотя опасные ноты иногда проскакивали. В интервью, которое статс-секретарь фон Шуберт в марте 1926 года дал французской журналистке Женевьеве Табуи, прозвучали такие слова: «Германия, как только она сможет, намерена отвоевать Эльзас и Лотарингию и подготовить реванш!» ²⁴⁰ Тогда все списали на недопонимание и обратили в шутку. Но неприятный осадок остался. Он усилился после смерти Штреземана в 1929 году. А когда в январе 1933 года к власти пришли нацисты, наступил конец и самой Веймарской республики. Очень скоро всем стало уже не до шуток.

Глава 6. КОНЕЦ ВЕЙМАРСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Считается, что Веймарская республика появилась на свет 31 июля 1919 года, когда избранное еще 19 января Национальное собрание Германии приняло текст Конституции нового государства, заменившего рухнувшую Германскую империю. Произошло это событие в Веймаре, небольшом городке, расположенном в Тюрингии. Хотя реально рождение нового германского государства следует отнести к февралю 1919 года, когда в Веймар, подальше от охваченного беспорядками Берлина, перебрались только что избранные депутаты Учредительного Национального собрания. В Берлин, в историческое здание Рейхстага, германские парламентарии возвратились только в мае, но новую Конституцию отправились принимать в Веймар. Отсюда и название. Оно может невольно вводить в заблуждение. Если согласиться с датой рождения 31 июля, то непонятно, кто тогда ратифицировал Версальский мирный договор. Впрочем, это не единственная коллизия в истории Веймарской республики. Официально страна продолжала, как и во времена Империи, называться Германским государством (Deutsches Reich). Пришедшее на смену Веймарской республике нацистское государство также именовалось Рейхом. В немецком языке слово Reich имеет значения и государства и империи. Возникавшая в связи с этим лингвистическая путаница полностью компенсировалась исторической преемственностью. На смену одному Рейху приходил другой. «С исчезновением Короны Рейх утратил точку опоры», — утверждал рейхсканцлер Франц фон Папен ¹. Но тот же Рейх сам являлся такой точкой опоры. Веймарская республика стала новым Рейхом, что значительно облегчало немцам жизнь. Перед их глазами не разворачивался пугающий калейдоскоп перемен, как это было, например, в России, где на смену монархии пришла республика, которая очень быстро уступила место Советам. У немцев всегда оставался Рейх. С февраля 1919 года им стала Веймарская республика.

Первое демократическое государство в истории Германии имело все шансы стать успешным. С войной было покончено. В промышленность и сельское хозяйство возвращались сотни тысяч демобилизованных немцев. Учитывая традиционные германские дисциплину и трудолюбие, можно было не сомневаться, что, при условии финансовой стабилизации, подъем экономики не заставит себя долго ждать. Правда, для этого необходимо было восстановить в стране элементарный порядок. Ситуацию пытались раскачать германские большевики — спартаковцы. Вот как описывал жизнь Берлина в январе 1919 года британский офицер, прибывший в столицу Германии с контрольной миссией: «Грязь, беспорядок, танцы и смерть! Город выглядит мерзко. Движение хаотично, поскольку отсутствует полиция, чтобы контролировать его. Все танцевальные залы набиты людьми, и когда музыка прерывается, становятся слышны взрывы снарядов и ружейная стрельба снаружи. Там спартаковцы и республиканские части убивают друг друга» ². Благодаря решительным действиям социал-демократическому правительству в союзе с армейским руководством удалось подавить январское вооруженное восстание и ликвидировать самую опасную попытку коммунистического переворота в зародыше. Социал-демократы сумели пресечь и сепаратистские тенденции в ряде германских областей, прежде всего в Баварии, где недолгое время был популярен лозунг «Бавария для баварцев». После всех пережитых волнений, связанных с поражением в войне, ликвидацией монархий (имперской и королевско-княжеских), предотвращением быстрой большевизации страны, ситуация в Германии весной 1919 года стала успокаиваться. Произошли еще, правда, вспышки насилия в Берлине 7-8 марта, но они были жестоко подавлены властью. Интересно, что в тех местах, где германские большевики-спартаковцы (вместе с независимыми социалистами) сумели мирно закрепиться, все было тихо. «В Дюссельдорфе все абсолютно спокойно, — записал 24 февраля британский журналист Морган Прайс. — Никто бы не подумал, что городом управляют спартаковцы. Магазины открыты, театры и кафе полны людей. Коммунизм не так уж и страшен для дюссельдорфской буржуазии» ³. В течение почти полугода после подписания перемирия немцы были больше озабочены выяснением классовых отношений, нежели мирным соглашением с победителями. «Большинство членов Национального собрания не слышат ничего, кроме голоса улицы», — с грустью записал в те дни будущий канцлер, а затем многолетний министр иностранных дел Веймарской республики Густав Штреземан ⁴. К апрелю 1919 года временно замерли и классовые бои.

Никто толком не знал, какие условия мира готовили победители в Париже, но многие, несмотря на жесткие условия перемирия, продолжали надеяться, что мир будет основан на «Четырнадцати принципах» президента Вильсона. «Когда вы приводите город в порядок, — объяснял бельгийскому эмиссару Вальтер Ратенау, германский промышленник и будущий министр иностранных дел, — вы не изолируете нездоровые кварталы. Вы проводите туда свет, даете воду и прочие, необходимые для жизни вещи». Поэтому «сначала накормите людей, наведите порядок, дайте работу, восстановите чувство европейской солидарности. Именно эти проблемы должны сейчас заботить все ответственные умы» 5. Ему вторил Карл Гельферих, известный немецкий финансист, недолгое время после убийства Мирбаха побывавший послом Германии в большевистской России. «Я не думаю, что они (победители. — И. Т) решатся на такое преступление, — прокомментировал он вопрос о возможных репарациях. — В любом случае многого вы не получите» 6. В Германии почему-то считали, что Антанта не поступит с немцами так же, как сами они поступили с Россией в Брест-Литовске годом ранее. «Мир будет зависеть от условий, которые будут нам предложены, — полагал бывший в ту пору министром иностранных дел Брокдорф-Ранцау, не допускавший и мысли о том, что этот мир будет продиктован. — Германия ожидает справедливого мира. Сейчас у нас нет идеи реванша. Если она и существует, то только в умах очень незначительного меньшинства. Но если Антанта, и в особенности Франция, станет проводить ту политику, к которой она склоняется все больше, мысль о реванше возникнет и уже никогда не умрет» 7. Были, конечно, в Германии и те, кто сомневался в доброй воле победителей. «Я не питаю иллюзий о том, будто Ллойд Джордж и Клемансо предложат приемлемый мир, уже хотя бы потому, что мы являемся социалистической республикой», — заявлял иностранным журналистам военный министр Веймарского правительства, социал-демократ Густав Носке ⁸. Но таких скептиков было все-таки меньше. К тому же они редко высказывались публично, опасаясь, очевидно, лишний раз задевать тех, кто в Париже определял участь побежденной Германии.

Все изменилось в начале мая, когда в Берлине узнали, наконец, условия мира, которые с Германией никто не собирался даже обсуждать. Они вызвали возмущение всех слоев общества и всех политических партий. Сбывались мрачные предсказания Штреземана, который еще до подписания перемирия отмечал: «Я совершенно не доверяю Вильсону. Он будет требовать от нас одну уступку за другой, пока мы не сдадимся безоговорочно и не окажемся беззащитными перед наступлением Антанты, как кусок материи под ножницами портного» ⁹. В подавляющем большинстве немцы были против подписания унизительного для них мирного договора. Многие горячие головы считали даже, что борьбу надо продолжить, хотя ни сил, ни средств для этого не было. «Да отсохнет та рука, которая наденет на нас эти оковы!» — гневно заявлял канцлер Шейдеман 12 мая в эмоциональном выступлении на заседании Национального собрания под бурные аплодисменты собравшихся депутатов ¹⁰. Лишь независимый социал-демократ Гуго Гаазе считал, что договор надо подписывать. Но он, как и многие из его радикальных соратников, исходил из ожидания скорой мировой революции, которая аннулирует Версальский мир. Подавляющее большинство социал-демократов и представители всех буржуазных партий выступали против подписания предложенных Германии мирных условий. Как записал в конце мая в дневнике М. Ф. Прайс, корреспондент британской газеты The Daily Herald в Берлине, они «предпочитали позволить Союзникам войти в Германию и посмотреть, что те смогут извлечь из того дьявольского котла, который сами же и заваривали» 11.

Особняком стояли коммунисты. Их представителей не было в Учредительном Национальном собрании, и выразить свою позицию КПГ могла лишь уличными акциями протеста. После поражений зимне-весенних вооруженных выступлений КПГ их новый лидер Пауль Леви опасался очередной неудачи, которая могла стать губительной для партии. Немецким коммунистам, конечно же, не нравился Версальский мир, но их руководство призывало выжидать. «Перед пролетариатом не стоит задача взять власть в свои руки и таким образом перехватить у буржуазии опасную ответственность за мирный договор, — говорил Леви в воззвании к партии 11 июня. — В нынешней ситуации необходимо безусловно избегать любых действий, которые могли бы рассматриваться как борьба за власть». А через неделю, опасаясь призывов радикальных элементов в партии, Леви уже категорично призывал: «Сейчас не время пролетариату вступать в борьбу... Остановитесь! Не дайте втянуть себя в провокацию!»¹² Руководители КПГ хорошо понимали принципиальное различие ситуации в Германии от той, что была в России полутора годами ранее. Большевики сначала захватили власть, а затем, чтобы ее удержать, предложили враждебной коалиции мир. Германским коммунистам в случае захвата власти предстояло бы нести ответственность за мир, уже продиктованный Германии. Леви, который был сторонником парламентских форм борьбы, понимал, что силой противостоять навязываемым Германии условиям мира невозможно, и любое открытое неповиновение может привести лишь к установлению диктатуры в Германии, что значительно осложнило бы жизнь левым силам.

Как всегда, неоднозначную позицию заняли германские военные. Самый знаменитый и влиятельный из них, Пауль фон Гинденбург, признавал, что у Германии нет сил противостоять версальским условиям мира, но демагогично заявлял о том, что лучше погибнуть, чем подчиниться диктату. Для германской армии Гинденбург оставался знаменем. Его репутацию надо было сохранять для будущего возрождения страны. В мае-июне 1919 года эту неблагодарную миссию взял на себя генерал Вильгельм фон Грёнер, сменивший в последний месяц войны Людендорфа на посту обер-квартирмейстера Генерального штаба. Грёнер убеждал патриотически настроенных офицеров, что сопротивление Антанте бессмысленно, и советовал гражданским политикам подписать договор, несмотря на его унизительный характер. Впоследствии он объяснял свою позицию именно стремлением сохранить репутацию Гинденбурга ценой собственной ¹³. Далеко не все германские генералы разделяли здравые мысли Грёнера. Генерал Георг фон Маркер, отвечавший за безопасность правительства и вновь избранного Национального собрания, открыто заявлял депутатам, что его люди не станут защищать политиков, подписавших и одобривших позорный договор, и не смогут далее гарантировать соблюдение законности и порядка ¹⁴.

Безусловно, многое из того, что говорилось в Германии в те дни, было продиктовано переполнявшими немцев чувствами отчаяния и негодования. Но события мая-июля 1919 года стали родовым пятном Веймарской республики. Они сформировали тот эмоциональный фон, который сопутствовал ей в течение всех лет существования. На все последующие события в Германии стало принято смотреть сквозь призму Версальского договора. Если сразу после его подписания кто-то из Союзников еще тешил себя надеждой, что немцы хотя бы внешне смирятся с Версалем, как французы смирились в свое время с Ватерлоо, а позже — с потерей Эльзаса и Лотарингии, то жизнь опровергла эти ожидания. Вплоть до Лондонской конференции 1924 года и локарнских договоренностей противодействие «версальскому диктату», как стало принято обозначать условия мира в Германии, не только не прекращалось, но шло по нарастающей. В значительной степени это было вызвано нерешенностью одной из главных проблем послевоенного урегулирования — репарационной, и «споры вокруг нее постоянно ставили под вопрос все остальные положения договора» ¹⁵. Но даже после решения вопроса с репарациями и возвращения Германии в мировую политику противодействие Версальскому договору не прекратилось. Только теперь оно стало пассивно-выжидательным, а его главной целью сделалось возвращение утраченных германских земель на Востоке. Собственно говоря, немцы и не думали скрывать это. Официальные германские представители честно признавались английскому послу в Берлине, что существование польского (данцигского) коридора «невыносимо» для Германии, а французскому послу столь же откровенно объясняли, что «ни одно германское правительство не подпишет документ, обязывающий нас считать данцигский коридор постоянным решением» ¹⁶. Потеря земель на Востоке была особенно чувствительна для немцев еще и потому, что никто не видел иных путей их возврата, кроме как силой. «Попытка насильно превратить немцев в поляков, а из части Германии сделать Польшу, — говорила англичанам либеральный депутат рейхстага и хозяйка популярного политического салона Катарина фон Охаймб, — приведет к тому, что вы не сможете бороться с возрождением милитаризма иначе, как добившись бесплодия всех германских женщин» ¹⁷.

В политической жизни Веймарской республики участвовали около тридцати политических партий. Конечно, далеко не все из них играли заметную роль, но вопросы противодействия «версальскому диктату» в той или иной степени присутствовали в программах или задачах всех германских партий. Различия заключались, главным образом, в том, какую борьбу против «диктата» они выбирали — активную или пассивную. Если радикальные партии — коммунисты и нацисты — предпочитали решительные действия и заявляли, что в случае прихода к власти односторонне выйдут из версальских договоренностей, то социал-демократы, многочисленные центристские и некоторые правые партии ставили задачу добиться изменения версальских условий путем переговоров и убеждений. Что касается коммунистов и нацистов, то между ними в Веймарской республике было много общего. Настолько, что один из лидеров нацистов, шеф их партийной пропаганды Йозеф Геббельс писал в открытом письме руководителям компартии: «Между нами идет борьба, но ведь мы, в сущности, не враги». А в дневниковой записи от 1 января 1926 года он с сожалением отметил: «По-моему, ужасно, что мы (нацисты) и коммунисты колотим друг друга... Где и когда мы сойдемся с руководителями коммунистов?»¹⁸ Конечно, ставить знак равенства между коммунистами и нацистами было бы неверно. Уже хотя бы потому, что первые объявляли себя интернационалистами, а вторым не было дела до пролетариата других стран. Но обе партии частично действовали среди одной и той же группы избирателей, а методы борьбы, выражавшиеся в совмещении парламентских способов с путчами и восстаниями, до середины 20-х годов у них были схожими. Однако союз между коммунистами и нацистами был маловероятен, а Геббельса, очевидно, смущало то, что в программе и идеологии нацистов наблюдался своеобразный «симбиоз ультраправых и ультралевых идей и наклонностей» ¹⁹.

Так или иначе, но до Локарнских соглашений коммунисты и нацисты считали вполне возможным насильственный захват власти в Германии. Последние такие попытки произошли у них почти синхронно, осенью 1923 года. В конце октября коммунисты во главе с Эрнстом Тельманом подняли мятеж в Гамбурге, а спустя две недели Гитлер организовал в Мюнхене нацистский «пивной путч». Обе попытки захвата власти закончились неудачно, и обе партии были временно запрещены в Германии. В дальнейшем, после стабилизации положения в стране, и коммунисты и нацисты стали отдавать предпочтение законным, парламентским формам борьбы, хотя на всякий случай держали наготове многочисленные вооруженные отряды боевиков (красногвардейцев и коричневорубашечников). Что интересно, в составе тех и других было много криминализированных элементов, включая их руководителей, которые при случае могли перетекать из одного лагеря в другой ²⁰. Впрочем, поначалу какие-то шансы добиться успеха выборным путем были только у коммунистов. За них был и успех большевиков в России, и финансирование, которое регулярно поступало из Москвы, несмотря на ряд идеологических и политических разногласий. (Роза Люксембург, например, резко критиковала Ленина и большевиков по многим вопросам, от Брестского мира до разгона Учредительного собрания и создания Коминтерна.) Коммунисты, как сказали бы сегодня, были хорошо раскрученным брендом, пользовавшимся, если и не поддержкой, то известностью по всей Германии. Нацисты же до середины 1920-х годов оставались баварской партией, и за пределами этой земли были мало кому знакомы.

В начале 1923 года в КПГ насчитывалось 218 555 членов. Партия имела 97 представителей в ландтагах различных земель и 13 депутатов в рейхстаге ²¹. У коммунистов были неплохие позиции в профсоюзах, молодежных, женских и многих других объединениях. Но КПГ никогда не была однородной партией. В ней всегда существовали различные течения, и в первые годы своего существования партия не раз раскалывалась, да и в дальнейшем периодически балансировала на грани раскола. Были «правые», лидерами которых считались Генрих Брандлер и Август Тальгеймер. Их недолгое руководство закончилось исключением из КПГ. Им на смену в середине 1920-х годов пришли «левые» во главе с Рут Фишер и Аркадием Масловым. Но и их постигла та же участь. Впрочем, принадлежность к «правым» или «левым», как и сами эти течения, были во многом условны, и зависели, не в последнюю очередь, от событий и борьбы большевистских лидеров в Москве. Лидер Коминтерна, пустой и тщеславный Григорий Зиновьев боролся с остроумным циником Карлом Радеком, который в первой половине 1920-х годов являлся членом Исполкома Коминтерна и фактически курировал из Москвы германских коммунистов. Свои «мнения» эти два большевистских деятеля меняли в зависимости от конъюнктуры момента, иногда на прямо противоположные. Соответственно, «колебались» и связанные с ними немецкие коммунисты. Наконец, в 1925 году в руководстве германской компартии закрепилась группа, возглавляемая Эрнстом Тельманом, который благоразумно сделал ставку на восходившую звезду мирового коммунистического и рабочего движения Иосифа Сталина. После этого внутри КПГ произошла относительная стабилизация, сохранявшаяся вплоть до запрещения компартии с приходом нацистов к власти.

Однако сводить ожесточенную внутрипартийную борьбу в КПГ в первой половине 1920-х годов исключительно к межличностным отношениям было бы неправильно. Кроме малопонятных для непосвященных схоластических споров о разных «теоретических» выкладках, борьба в КПГ велась и вокруг ряда принципиальных и вполне конкретных вопросов политической стратегии партии. Прежде всего, о возможности насильственного захвата власти. Этот вопрос был актуален для немецких коммунистов где-то до 1924 года. Коммунисты организовывали вооруженные выступления в январе и в марте 1919, в марте 1921 и в октябре 1923 годов. Политика КПГ всегда направлялась из Москвы, особенно после образования Коминтерна. Основатели германской компартии Карл Либкнехт и Роза Люксембург, авторитет которых в мировом коммунистическом и рабочем движении был ничуть не ниже авторитета Ленина, погибли буквально сразу вслед за образованием КПГ. После их смерти любые действия надо было согласовывать с московскими товарищами. Это приводило к банальному забюрокрачиванию «революционного процесса». Вместо того чтобы действовать, надо было ждать одобрения и инструкций из Москвы, где Зиновьев говорил одно, а Радек — другое. Иногда немецкие коммунисты огрызались. «У нас нет хозяев и наставников, — заявлял Брандлер, ориентировавшийся на Радека — и поэтому мы никак не связаны с личными взглядами товарища Зиновьева» 22. Однако подобное неповиновение строго усмирялось, и желающих его повторять было немного. В результате вооруженные выступления германских коммунистов оказывались плохо подготовленными и быстро подавлялись правительственными силами.

Самым ярким примером провала КПГ стала реакция партии на франкобельгийскую оккупацию Рура. Казалось, не могло быть более серьезного повода для вооруженного выступления. Тем более что оккупация началась в дни работы VIII съезда партии. Ввод войск Антанты всколыхнул всю Германию, и было естественным ожидать, что коммунисты воспользуются протестными настроениями. Но пока они дискутировали и согласовывали вопрос о том, как им относиться к событиям в Руре, протестную инициативу успешно взяло в свои руки правительство, организовавшее массовое «пассивное сопротивление». КПГ же ограничилась красиво звучавшим, но малопонятным руководством Клары Цеткин: «Мы должны нанести поражение Пуанкаре в Руре. Но это возможно, лишь нанеся поражение Куно (канцлер Германии. — И. Т.) на Шпрее. А Куно можно победить на Шпрее, если немецкие рабочие победят Пуанкаре в Руре» 23. На практике это приводило к крупным просчетам. Когда, например, 31 марта тысячи рабочих Круппа в Эссене попытались помешать французским войскам конфисковать заводские грузовики, подвозившие рабочим продукты питания, оккупанты открыли огонь. Было много убитых и раненых. КПГ, руководствуясь директивой Клары Цеткин, не придумала ничего лучше, как возложить вину за произошедшее поровну на «французских милитаристов» и «германских провокаторов-националистов», а рабочим посоветовала остыть и «не поддаваться на фашистские провокации» 24. Естественно, такая позиция не добавила КПГ популярности среди рабочих. Получался замкнутый круг, выход из которого коммунисты искали более полугода. До тех пор, пока Зиновьев в Москве не решил, что поднимать восстание все-таки надо. Впоследствии сам он, желая снять с себя ответственность за провал вооруженного выступления и, видимо, не понимая всей нелепости своего повествования, так говорил об этом на 13-й партийной конференции РКП(б) в январе 1924 года: «Должен сказать вам, товарищи, что за наши взгляды, особенно в германском вопросе, ответственность несет весь Центральный Комитет Российской Коммунистической Партии, и превыше всего Политбюро. Этот вопрос затрагивает Россию очень сильно... Представители Центрального Комитета в Коминтерне должны были обсуждать вопросы германской революции во всех деталях на Политбюро» ²⁵.

Но даже после того как в июле Зиновьев все-таки решил, что массовые демонстрации, которые могут вылиться в восстание, необходимы, ничего не произошло. Радек продолжал инструктировать немецких товарищей, что им надо действовать совместно с социал-демократами и обойтись без массовых уличных протестов. «Президиум Коминтерна советует вам не участвовать в уличных демонстрациях 29 июля (на этот день левые силы Германии намечали проведение единого антифашистского дня. — И. Т.), — говорилось в телеграмме Радека германским коммунистам. — Мы опасаемся западни» ²⁶. Радека в этом вопросе поддержал Сталин 27, который уже тогда рассматривал Коминтерн и зарубежные компартии как мощное оружие в руках Советского государства, а не средство для продвижения мировой революции. Собственно говоря, Радек пытался действовать в соответствии с решениями 3-го и 4-го конгрессов Коминтерна, наметивших создание рабочего правительства в Германии на основе широкого участия левых сил. Один из лидеров правых в КПГ Брандлер объяснял задачу партии так, чтобы «социал-демократические лидеры под нажимом масс прекратили быть левым крылом буржуазии и стали правым крылом рабочих» 28. Чуть раньше, после 2-го Конгресса Коминтерна в 1920 году, КПГ уже удалось расколоть партию независимых социал-демократов и присоединить к себе большую ее часть 29. Именно тогда КПГ из малозначительной политической секты превратилась в серьезную партию. Теперь коммунисты хотели проделать тот же фокус и с основной партией социал-демократов. Более того, в июле, на заседании исполкома Коминтерна Радек, уже по собственной инициативе, призвал расширить политическую базу будущего рабочего правительства Германии и включить в него мелкобуржуазных националистов, что фактически открывало дорогу для союза с нацистами, поскольку их главной социальной опорой являлась именно эта часть населения. В позиции Радека не было ничего странного. Там, где недалекий Зиновьев видел лишь сомнительные перспективы мировой революции, лучше информированный Радек пытался найти платформу для стабилизации положения в Германии, ставшей после Рапалло единственной дружественной большевикам державой на Западе. Все это вносило сумятицу в ряды немецких коммунистов и способствовало брожению внутри партии.

В августе, когда забастовочное и протестное движение охватило всю страну и правительство Куно вынуждено было уйти в отставку, большевики, наконец, сообразили, что в Германии, согласно теории Ленина, сложилась революционная ситуация. Опять последовали обсуждения и согласования в политбюро РКП(б) и руководстве Коминтерна. Тем временем в Германии появилось новое правительство. На этот раз во главе с председателем Немецкой Народной партии Густавом Штреземаном. И одним из первых шагов нового канцлера стало приглашение социал-демократов на ключевые посты в правительстве. В новый кабинет вошли, наряду с представителями Партии Центра и Демократической партии, четыре социал-демократа. Этим Штреземан решал задачу, как он сам говорил, «отделения умеренного, конституционного крыла социал-демократов от радикалов» ³⁰. О решительности намерений нового канцлера говорил тот факт, что он хотел, чтобы военным министром в его кабинете был человек, подобный Носке, который подавил восстание спартаковцев в январе 1919 года ³¹. В итоге во главе министерства остался занимавший этот пост и в предыдущем правительстве Гесслер, в решимости которого также не было сомнений. С приходом нового правительства, получившего название «большой коалиции», дела коммунистов покатились под гору. Их популярность, бывшая на пике в июльские дни массовых протестов, поползла вниз. Членство в партии сократилось с 294 230 человек в сентябре 1923 года до 121 394 в апреле следующего ³². Были еще волнения в Тюрингии и Саксонии, где коммунисты даже вошли в местные земельные правительства, было октябрьское восстание в Гамбурге. Троцкий еще надеялся на очередную ноябрьскую революцию, желая приурочить ее к годовщине большевистского переворота, но все это оказалось лишь судорогами так и не состоявшейся новой германской революции.

Немецкие коммунисты оказались в сложном положении еще в 1922 году, после советско-германского сближения в Рапалло. Они очутились между трудно совместимыми интересами — Советского государства и мирового коммунистического движения. Собственно говоря, Радек и Зиновьев как раз и выражали эти различные интересы. (Радек, кстати, до Рапалло придерживался тех же взглядов, что и Зиновьев, и сам неоднократно подталкивал немецких товарищей к активным действиям.) Для большевиков в середине 20-х годов настали тяжелые времена. Они оказались без своего вождя. Ленин сначала серьезно болел и отошел от дел, а затем его просто не стало. Вождь и сам часто ошибался в отношении Германии, но, надо отдать ему должное, имел смелость хотя бы косвенно признавать свои промахи и обычно старался их исправить. Его менее одаренные соратники, которые еще при живом вожде развернули борьбу за власть, ошибались гораздо чаще, и уж точно никогда не признавались в этом, опасаясь слететь с политического олимпа. В результате каждый продолжал гнуть свою линию, а человека, способного найти компромисс и всех примирить, уже не было. Можно сказать, что в Советской России в это время правая рука часто не знала, что делала левая. Иногда доходило до курьезов. В Москве, например, могли наградить орденом Красного Знамени коммуниста Макса Гёльца, грабителя и насильника, уехавшего в СССР после отбытия наказания в Германии, что, естественно, вызвало у немцев негодование ³³. Впрочем, этот конкретный случай произошел уже после Локарно, когда в России перестали говорить о «духе Рапалло».

Вообще, получилось так, что период наибольшего сближения между Советским Союзом и Веймарской республикой пришелся как раз на время ожидания скорой пролетарской революции в Германии. Это, конечно, создавало огромные трудности как для людей, отвечавших за внешнюю политику Советского государства, так и для немецких коммунистов. Действительно, трудно было совместить официальные заверения Чичерина о «неуклонном стремлении к дальнейшему развитию установившихся с Германией дружественных отношений в соответствии с договорами», содержавшиеся в ноте наркома от 23 июля 1923 года ³4, с письмом Зиновьева немецким коммунистам, отправленном спустя всего три недели, 15 августа. В нем говорилось: «Кризис приближается! Решающие события неизбежны!.. КПГ должна молниеносно настроиться на грядущий революционный кризис... Ставка очень высока. Момент, когда все решает смелость, становится все ближе» ³⁵. Советский посол (полпред) в Германии Н.Н. Крестинский ходил на официальные встречи и приемы, где уверял немцев в неизменной дружбе Советского Союза и требовал от немецкой стороны того же, а одновременно, как и Иоффе во времена своего посольства, помогал готовить вооруженное восстание против существующей власти ³⁶. Любопытно, что когда немцы все же отваживались на протесты по поводу очередных призывов Зиновьева к германскому пролетариату, Крестинский, ни мало не смущаясь, объяснял Штреземану, что Зиновьев не является членом советского правительства и по своему положению может быть приравнен к депутату рейхстага ³⁷. Большевики уже успели привыкнуть к собственному двуличию. Теперь они пытались приучить к нему немцев.

Как ни странно, все это мало сказывалось на германо-советских отношениях. И совсем не потому, что официальные лица Германии не догадывались о том, что происходит. «Способствовать поддержанию дружественных отношений с правительством, чьи методы были столь отвратительны и связаны с поощрением подпольной деятельности Коминтерна, — вспоминал о том времени германский дипломат фон Дирксен, — казалось нам почти извращением» ³⁸. Но изолированная от западного мира и униженная Германия сама нуждалась в таком сильном партнере, как Советский Союз. Только так неудачники мировой войны могли ощущать себя по-прежнему великой державой. Создатель нового германского рейхсвера генерал фон Сект признавался, что его больше интересует «моральный эффект» Рапалльского договора. «Этот шаг, — писал он в частном письме, — означает первое и очень важное улучшение международного положения Германии. Поскольку многие полагают, что договор содержит больше, чем в нем есть на самом деле. В нем нет никаких военно-политических пунктов, но многие подозревают, что такие пункты есть. Разве это в наших интересах развеивать столь выгодный мираж?» ³⁹ Это хорошо понимали и большевики. Ленин говорил на VIII съезде Советов, что условия Версальского мира «толкают» Германию на сближение и что «единственное для нее средство спасти себя — только в союзе с Советской Россией, куда она и направляет свой взгляд» ⁴⁰. Были, конечно, у Германии и вполне материальные интересы к Советской России. В условиях затрудненного доступа немецких товаров на европейские рынки она казалась многим немцам очень важным потенциальным торговым партнером. Германо-советский торговый договор был подписан еще в мае 1921 года, то есть до Рапалло. Правда, надежды, которые на него возлагались, долго не могли реализоваться, так как финансовые возможности и Германии, и Советского государства были в то время сильно ограничены.

Куда более важным аспектом советско-германских связей в те годы было военно-техническое сотрудничество. Многие запреты, наложенные Версальским договором, можно было обойти с помощью Советской России и не участвовавших в войне нейтралов, и Германия активно пользовалась этими лазейками. Веймарская республика организовала в СССР производство таких вооружений, которые не имела права делать на своей территории (в Филях был построен авиационный завод Юнкерс, в Самаре — химическое предприятие Берсол по изготовлению отравляющих веществ, а в Туле, на Путиловском заводе в Петрограде и на Ладоге ежегодно производилось 300 тысяч артиллерийских снарядов для Германии) ⁴¹. Кроме этого, Россия предоставляла Германии возможность обучать и готовить военных летчиков и танкистов, что также нельзя было делать собственно в Германии. Взамен немцы делились с Советской Россией некоторыми военно-техническими секретами и помогали обучать советских военнослужащих. С немецкой стороны начавшиеся в конце 1921 года переговоры с представителями наркоматов обороны и внешней торговли в обстановке полной секретности часто вел сам глава рейхсвера генерал фон Сект, и он же вместе с другими посвященными генералами «были самыми стойкими и надежными приверженцами дружбы с Россией» ⁴². «Мы хотим две вещи, — объяснял Сект свои цели, — укрепить Россию экономически, политически и, следовательно, в военном отношении. Усиливая возможного будущего союзника, мы усиливаем самих себя. Вдобавок, мы хотим усилить самих себя непосредственно. На первых порах, осторожно помогая создать для себя, на случай необходимости, технически обслуживаемую военную промышленность в России» ⁴³. Даже рейхсканцлер Йозеф Вирт был поставлен в известность о военном сотрудничестве с большевиками лишь когда оказалось, что без правительственного финансирования осуществить его будет невозможно. «Всякий раз, когда наша западная политика садится на мель, — согласился с военными Вирт, — вполне разумно попробовать что-то на Востоке» ⁴⁴. Все было настолько секретно, что из германских дипломатов в курсе происходящего были лишь отвечавший за работу восточного направления статс-секретарь министерства барон фон Мальцан и посол в Москве Брокдорф-Ранцау.

В 1926 году СССР публично признал нахождение германских военных заводов на своей территории, утверждая, правда, что они производят продукцию исключительно для нужд Красной армии ⁴⁵. Еще раньше, после франко-бельгийской оккупации Рура, Германия перестала допускать на свою территорию проверяющих как проходит германское разоружение военных специалистов из Франции и Бельгии, а англичане тогда сами отказались от подобных инспекций ⁴⁶. Это сильно облегчало военное сотрудничество Германии и СССР. Однако в 1924 году, перед Лондонской конференцией по принятию плана Дауэса, Франция и Англия потребовали возобновить работу международных военных контролеров. Чтобы не ставить решение вопроса с репарациями под угрозу, Штреземан вынужден был согласиться с этим требованием, хотя на практике немцы продолжали всячески препятствовать военной инспекции своей территории. «Германия не в состоянии вести даже оборонительную войну, — уверял западных оппонентов Штреземан, — поскольку не имеет ни противогазов, ни самолетов, ни артиллерии, ни танков... Мы не смогли бы защитить себя даже от вторжения Польши или Чехословакии» ⁴⁷. В октябре 1924 года в западной печати появилась статья генерала Моргана, утверждавшего, что в распоряжении фон Секта находится полмиллиона военнослужащих (вместо 100 тысяч, положенных по условиям Версальского мира), получивших подготовку после 1921 года ⁴⁸. Дальше препятствовать появлению западных военных контролеров было уже невозможно, и Штреземан согласился на «генеральную инспекцию», подразумевая, что она станет последней. Инспекция длилась до конца 1924 года и выявила много нарушений, которые были использованы французами и англичанами как повод для продления оккупации своих зон по Версальскому договору.

Надо сказать, что Советская Россия была далеко не единственной страной, помогавшей в обход условий Версальского договора возрождать военный потенциал Веймарской республики. Новые немецкие подводные лодки, хранившиеся в разобранном виде на складах военно-морской базы в Киле, строились в Финляндии, Голландии и Испании ⁴⁹. Двигатели и различные компоненты авиационной техники производились в Швеции и Швейцарии ⁵⁰. Так что перевооружаться Германия стала задолго до прихода Гитлера к власти, хотя масштабы этого перевооружения были, конечно же, не сопоставимы с теми, что появились при нацистах. Что касается СССР, то его военно-техническое сотрудничество с Германией было прервано по советской инициативе, вскоре после прихода нацистов к власти ⁵¹. Причин тому было несколько, но одной из главных стали гонения на коммунистов, начавшиеся в Третьем рейхе. Гитлер не хотел свертывать сотрудничество с СССР. В одном из своих первых выступлений в качестве канцлера он говорил: «Правительство Рейха готово развивать с Советским Союзом дружеские отношения, выгодные обеим сторонам. (Но) борьба с коммунизмом в Германии является нашим внутренним делом, в которое мы не потерпим вмешательства извне» ⁵². Сталин не принял такой формулы и прервал военные связи с Германией. Хотя отдельные германские инженеры приезжали в СССР для оказания помощи в строительстве подводных лодок и танков и в 1933, и в 1934 годах ⁵³.

К этому времени не только Веймарская республика превратилась в Третий рейх, но и СССР стал другой державой. «Романтика» первого десятилетия советской власти, с ее ожиданием мировой революции, бесконечными диспутами между большевиками на самые разные темы экономики, политики и культуры, участием в этих дискуссиях многочисленных зарубежных коммунистов, аккредитованных при Коминтерне, канула в лету. С укреплением личной власти Сталина Советский Союз постепенно превращался из enfant terrible мировой политики в ее полноценного участника, хорошо усвоившего правила игры и пытавшегося совместить их со своей тоталитарной сущностью. Советские наркоматы стали четко структурированными органами исполнительной власти с налетом идеологической мишуры. Не избежал подобной участи и НКИД, оттеснивший Коминтерн от вмешательства в свои дела. Зиновьев и Радек уже не могли, как раньше, безответственно вторгаться в советскую внешнюю политику. Со страниц центральных газет они еще пытались излагать свои мысли, но вынуждены были подстраиваться под генеральную линию советского руководства, которая все больше отождествлялась со Сталиным.

Новый советский вождь не был «своим человеком» в международном коммунистическом движении. К началу восхождения к власти он был практически неизвестен за пределами СССР. Сталин не знал иностранных языков и не мог напрямую общаться со многими зарубежными коммунистическими лидерами (с теми, кто не владел русским). Зато с ними легко общались многие из тех большевиков, которые стали теперь соперниками Сталина в борьбе за власть. У подозрительного по натуре человека, каким был новый лидер, это вызывало опасения и тревогу. Что могли затевать «соратники» в сговоре с зарубежными коммунистами, многие из которых были очень популярны в Советском Союзе?! Джордж Кеннан считал, что подозрения привели Сталина к сомнениям — а «стоит ли поощрять зарубежные компартии к попыткам захвата власти»? Ведь тогда они могут выйти из-под контроля, а то и выступить против вождя 54. С этим утверждением можно, конечно, спорить, но фактом остается то, что с конца 1920-х годов зарубежные компартии перестали находиться на острие борьбы за мировую революцию. Последняя вообще откладывалась на неопределенное время. Теперь Сталин и его новые соратники, которые также не имели отношения к мировому коммунистическому движению и не владели иностранными языками, выдвинули теорию о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Для германских коммунистов этот поворот имел серьезные последствия. Они превращались из революционного авангарда Коминтерна в орудие советской дипломатии. Те, кто не понял сталинский маневр, не принял его или был слишком тесно связан с прежней коминтерновской «вольницей», были обречены.

Так получилось, что сталинский поворот в политике пришелся на время отката революционной волны на Западе. После Локарно наступили годы временного подъема западной экономики. В ситуации устойчивого экономического роста в Германии ни коммунисты, ни нацисты не могли рассчитывать на победу парламентским путем. По результатам выборов в рейхстаг в 1928 году (последний предкризисный год) КПГ получила привычный для себя процент голосов (10,6%), уступив не только социал-демократам (29,8%), но и Немецкой национальной народной партии и Партии Центра. Нацисты (НСДАП) на этих выборах показали худший для себя результат (2,6%) за все время участия в избирательных кампаниях 55. Надо сказать, что электоральная история Веймарской республики отличалась отсутствием партии, которая могла бы после победы на выборах составить однопартийный кабинет. Лучший результат за все время был показан социал-демократами в 1919 году (37,9%). Нацисты смогли приблизиться к нему в июле 1932 года (37,2 %) и превзойти на последних свободных выборах в 1933 году (43,9%). В силу этого все германские правительства времен Веймарской республики были коалиционными. В 19191920 и 1928-1930 годах эти коалиции возглавляли социал-демократы. Все остальные годы до прихода Гитлера к власти во главе коалиционных правительств стояли либо правоцентристские, либо беспартийные канцлеры. Сами коалиции, по итогам выборов, создавались левоцентристскими или правоцентристскими. Правым силам не хватало голосов для создания правого правительства, а левые силы не могли договориться между собой.

Отношения двух основных левых партий Веймарской Германии — СДПГ и КПГ — окончательно разладились в 1924 году. После того как правительство Штреземана взяло ситуацию в стране под контроль, пути социалистов и коммунистов разошлись. КПГ за участие в октябрьском путче оказалась на несколько месяцев под запретом, а социалисты взяли курс на союз с немецкой промышленностью. Германский бизнес учел уроки событий 1923 года и понял, что стабильное экономическое развитие невозможно в стране, чреватой революциями. В такую страну никто не будет вкладывать капитал. Наоборот, его будут пытаться вывести. Неутешительный вывод был тем более обескураживающим, что после решения репарационной проблемы Соединенные Штаты проявляли готовность щедро финансировать германскую экономику. Крупной немецкой промышленности нужен был классовый мир. Тема социального партнерства становилась ключевой. Она активно обсуждалась в предпринимательской среде в течение 1924-1925 годов. Перед немецкими бизнесменами стоял вопрос — какая партия может достичь этого наиболее эффективно? Поначалу социал-демократы, с их революционным прошлым и левыми лозунгами отпугивали германских промышленников, и они пытались решить проблемы социального замирения с помощью центристских партий, избираясь от них в рейхстаг. По итогам выборов 1924 года 65 депутатов рейхстага, избранных от буржуазных партий, занимали места в руководстве 269 крупных промышленных и торговых компаний ⁵⁶. Но такой путь оказался неэффективен. Он помогал лоббировать собственные интересы, но решить задачу социального мира с его помощью было невозможно. Центристские партии контролировали лишь незначительное число рабочих, в основном выходцев с католического юга. Поэтому очень скоро взоры капитанов германской индустрии обратились к СДПГ.

В 1926 году на ежегодном съезде Ассоциации германской промышленности Пауль Сильверберг заявил, что правительство, которое не может договориться с рабочими, более не желательно ⁵⁷. Он говорил о необходимости сотрудничества с СДПГ. Со своей стороны, социал-демократы двигались во встречном направлении. После 1923 года партия избавилась от своих самых радикальных элементов, выступавших за создание «рабочего правительства» и проявлявших желание действовать совместно с коммунистами. СДПГ сдвинулась вправо и объявила о переходе от «социальной политики» к «политике производства» ⁵⁸. Под этим подразумевалось классовое сотрудничество. На какое-то время классовые бои в Германии поутихли. Социалисты и контролируемые ими профсоюзы следовали новой политике вплоть до начала финансового и экономического кризиса, поразившего капиталистический мир в 1929 году.

Разрыв между левыми партиями стал принципиальным. Если в 1924 году руководство компартии ограничилось единогласным принятием резолюции, где обещалось «никогда больше не вступать в союз с контрреволюционной социал-демократией» ⁵⁹, то в июле следующего, на X съезде КПГ, с подачи Коминтерна, социал-демократы уже приравнивались к фашистам. СДПГ остается фашистской партией, уверял в письме делегатам съезда Зиновьев, но «это не освобождает нас от необходимости понять причины ее живучести... Мы должны понять, как это крыло фашизма все еще умудряется собирать под свои знамена такие большие массы пролетариата» ⁶⁰. В германской политике первым серьезным последствием раскола левых сил стало избрание Гинденбурга президентом республики.

28 февраля 1925 года скончался первый рейхспрезидент Веймарской республики Фридрих Эберт. Он умер от перитонита, и его смерть была неожиданной для немцев. У Эберта был банальный аппендицит, но он слишком долго тянул с операцией и согласился на нее, когда стало уже слишком поздно. Фридрих Эберт был первым демократически избранным главой немецкого государства. Хотя, надо сказать, его выбирали не всенародным голосованием. Это сделали делегаты Учредительного собрания 11 февраля 1919 года. После его смерти Германии предстояли первые прямые выборы рейхспрезидента. Право участвовать в них получили семь кандидатов. Однако один человек, военный министр Отто Гесслер, не попал в список претендентов, хотя многие современники были убеждены, что у него были лучшие шансы победить уже в первом туре. Но категорически против выступил Густав Штреземан, посчитавший, что кандидатура Гесслера будет встречена в штыки Парижем, и не хотевший ставить под удар наметившийся путь к примирению с Францией ⁶¹. В результате те партии, которые готовы были поддержать Гесслера, отказались выдвигать его. В отсутствие Гесслера, первый тур, как и ожидалось, не выявил победителя. Больше всех голосов получил бургомистр Дуйсбурга Карл Яррес, которого поддержали 38,8 % избирателей. Вторым, с результатом 29 %, финишировал Отто Браун из СДПГ. Вильгельм Маркс от Партии Центра набрал 14,5%. Коммунист Эрнст Тельман — всего 7 % голосов. Но полным провалом стало участие генерала Людендорфа, выдвигавшегося НСДАП. Его результат был близок к арифметической погрешности. Сказалось не только выдвижение малоизвестной на федеральном уровне партией, но и подмоченная послевоенная репутация самого генерала.

Поскольку никто из кандидатов не набрал абсолютного большинства, необходим был второй тур. В нем, по законам Веймарской республики, победителю достаточно было набрать простое большинство. К участию во втором туре были заявлены Вильгельм Маркс (от левоцентристского Народного блока, поддержанного СДПГ) и престарелый фельдмаршал Гинденбург (от альянса правых и националистических партий). И тут очень многое зависело от позиции КПГ. Она могла поддержать Народный блок и постараться не допустить победы правых националистов или снова выдвинуть своего собственного кандидата без каких-либо шансов на успех. Опасность избрания Гинденбурга понимали даже в Коминтерне, и Зиновьев призывал германских коммунистов поддержать Маркса 62, что звучало как нелепый исторический парадокс. Но коммунисты не хотели иметь общего кандидата с социал-демократами. Они снова выдвинули Тельмана. Результат оказался печальным для дальнейшего хода истории. Победил семидесятисемилетний Гинденбург, который давно отошел от политики и мирно проживал вдали от суеты в своем имении под Ганновером.

Гинденбург не хотел участвовать в выборах, и его пришлось уговаривать. «Согласился неохотно, только из чувства долга», — сообщил он в письме дочери ⁶³. Решающую роль при голосовании сыграло легендарное для немцев имя фельдмаршала. Он набрал 48,3 % голосов, опередив Маркса на 3 %. Третьим с 6,4 % финишировал Тельман. Если бы коммунисты не выдвигали своего кандидата и поддержали Маркса, то голосов их избирателей (это были все те же люди, которые голосовали за Тельмана и в первом туре), вполне хватило бы, чтобы победил кандидат Народного блока. Тогда, конечно, еще никто не знал, что спустя восемь лет именно Гинденбург откроет Гитлеру дорогу к власти. Случилось это, правда, уже во время второго президентства фельдмаршала, но его никогда не было бы, не случись первого. Хотя, с другой стороны, правы были биографы Гинденбурга, когда писали, что в случае его неизбрания «коммунистическое движение (в Германии) распространилось бы гораздо шире, чем это случилось» ⁶⁴.

Многие в Германии уже тогда понимали, что избрание Гинденбурга чревато призывами к историческому реваншу и откровенно желали этого. Английский посол в Берлине д’Эбернон сообщал в те дни в Лондон: «Опасен не сам Гинденбург, а те, кто стоит за ним» ⁶⁵. Вспоминая то время, фон Па-пен, выступивший против решения собственной Партии Центра, писал, что поддержка Гинденбурга означала для него возврат к той «фундаментальной политике», при которой «на Германию снова будет возложена историческая миссия — быть стражем и оплотом западных традиций в сердце Европы» ⁶⁶. До беды оставалось восемь лет.

Иногда историки пишут, что «позиция коммунистов стратегически оказалась более верной», поскольку «компромисс социалистов вылился в потерю избирателей», а «бескомпромиссность коммунистов позволила им утвердиться как настоящая оппозиционная партия и начать приобретать электорат» ⁶⁷. Это не так. Снижение числа голосующих за социалистов и, одновременно, некоторое увеличение сторонников КПГ началось с 1930 года, после почти двух лет пребывания у власти левоцентристского правительства во главе с социал-демократом Германом Мюллером. И причиной тому был начавшийся в конце 1929 года мировой экономический кризис. Социал-демократы, возглавлявшие правящую коалицию, естественно, были ответственны в глазах избирателей за поразившие Германию экономические проблемы. Не случайно в том же году самый большой рост числа избирателей был зафиксирован у НСДАП, выжимавшей максимум политических дивидендов из экономических неурядиц. «Никогда еще я не был так хорошо настроен и внутренне удовлетворен, как в эти дни, — откровенничал Гитлер на страницах своей партийной газеты. — Жестокая реальность открыла миллионам немцев глаза на беспрецедентное надувательство, на вранье и предательство марксистских мошенников» ⁶⁸. Нацисты, по числу голосующих за них, сделали впечатляющий рывок, значительно обогнав коммунистов и превратившись в рейхстаге из незначительной партии, обретавшейся на задворках политической жизни Германии, во вторую политическую силу, уступавшую лишь социалистам. А уже через два года они обошли и их.

Впрочем, до этого еще должно было пройти время. А сразу после избрания Гинденбурга рейхспрезидентом никто не мог и подумать о таком развитии событий. Престарелый фельдмаршал ставил целью сплотить нацию. В пасхальном обращении к народу накануне выборов Гинденбург говорил об идее «объединения вместо раскола». «Я протягиваю руку каждому немцу, думающему о нации, отстаивающему имя Германии дома и за рубежом, всем, кто стремится к конфессиональному и социальному миру», — говорил фельдмаршал, обращаясь к избирателям ⁶⁹. Он шел на выборы со старой немецкой идеей «народного единства» (Volksgemeinschaft). При нацистах в этой идее появилась изрядная доля расового превосходства немецкой нации, но при Гинденбурге такого не было. В его понимании «народное единство» было скорее развитием довоенного патриотического лозунга «один Народ, один Рейх, один Кайзер». Последняя составляющая этого немецкого националистического «триединства» проживала в изгнании в Голландии, но оставались две другие, с помощью которых Гинденбург и старался сплотить нацию. Лозунг всегда был популярен у немцев. Нацисты чуть позже заменили «кайзера» «фюрером» и продолжили успешно эксплуатировать ту же идею. Да и сам Гинденбург всегда мысленно вставлял кайзера в триединую формулу, хоть никогда и не произносил это вслух. В душе он так и остался монархистом. Своим друзьям-националистам, мечтавшим призвать Вильгельма II назад и восстановить монархию, Гинденбург писал в частном порядке: «Конечно, я без всяких оговорок признаю вашу верность нашему Кайзеру, королю и главнокомандующему. Но именно потому, что я разделяю эти чувства, я должен немедленно отговорить вас от таких действий... Внутренний кризис преодолен еще не полностью, и если речь пойдет о реставрации монархии, то зарубежные страны сочтут, что за этим стою я. Говорю об этом с огромной болью» ⁷⁰.

В глазах многих немцев Гинденбург сам являлся «эрзац-кайзером и отцом “осиротевшего поколения”» ⁷¹. И он это понимал. Гинденбург готов был включить в свою формулу «народного единства» даже социалистов. Когда он давал согласие баллотироваться, то сразу предупредил, что не будет инструментом в руках какой-либо одной партии ⁷². За бортом его Volksgemeinschaft оставались лишь те, кто выступал вместо социального мира за классовую борьбу, то есть коммунисты. Столь широкий круг единения вызывал неприятие у правых. Вскоре после избрания Гинденбурга многие из них стали выражать открытое недовольство позицией престарелого фельдмаршала. Действительно, во внутренней политике Гинденбург соблюдал осторожность и не поддерживал никаких идей о реорганизации структуры власти, а во внешней — оказывал всяческое содействие курсу Штреземана на сближение Германии с Западом и полноправное участие в Лиге Наций.

Здесь необходимо пояснить, что понятие «правые» в политической жизни Веймарской республики носило несколько размытый характер. Традиционно правый фланг германской политики того времени выстраивался так (справа налево): Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП), Немецкая национальная народная партия (НННП), Баварская народная партия (БНП), Немецкая народная партия (ННП), Немецкая демократическая партия (НДП) и Партия Центра ⁷³. Две последние партии обычно считаются правоцентристскими, но в сторону центра по ряду вопросов могли дрейфовать и возглавляемая Штреземаном ННП, и католическая БНП. Без каких-либо оговорок «правыми» партиями считались лишь НСДАП и НННП, которые незадолго до конца Веймарской республики даже создали между собой недолго просуществовавшую коалицию. Именно с их стороны исходила основная критика Гинденбурга и Штреземана. Хотя и внутри «чисто правых» партий не существовало единства. НННП, например, заклеймила репарационный план Дауэса как «второй Версаль», что не помешало почти половине ее депутатов в рейхстаге проголосовать за изменения в Веймарской конституции, без которых этот план был неосуществим. И это несмотря на то что лидеры партии стремились продемонстрировать единую и твердую позицию, от которой затем можно было бы дружно отойти, чтобы добиться мест в коалиционном правительстве Штреземана 74. Еще более любопытная ситуация сложилась после того, как НННП вошла в первый коалиционный кабинет Ганса Лютера в январе 1925 года, то есть времени начала переговоров о будущем Локарнском соглашении. Немецкие националисты вынуждены были фактически прекратить всякую публичную критику политики Штреземана. Их позиция явно сдвинулась в сторону центра, хотя в самой партии предпочитали рассуждать о том, что это Штреземан движется в их сторону ⁷⁵. Правда, в конце 1925 года НННП покинула коалицию, протестуя как раз против Локарно.

Противоречия внутри партии привели в 1929 году к ее расколу, когда покинувшие националистов умеренные политики образовали недолго просуществовавшую Консервативную народную партию. Целью нового формирования, как писал один из его основателей граф фон Вестарп, было «создание национальной правительственной буржуазной партии, которая разместилась бы между национальными социалистами, с одной стороны, и Партией Центра и социал-демократами, с другой» 76. На правом фланге германской политики, как и среди левых партий, происходило брожение и размежевание 77. Такая ситуация являлась следствием демократичности не только всей политической системы Веймарской республики, но и большинства крупнейших партий в стране. Свободная борьба идей внутри общества приводила к формированию неустойчивых политических объединений, которые на разных этапах могли сближаться, но также могли и размежевываться, образуя новые, независимые партии. Иногда успех политической партии зависел исключительно от популярности ее лидера, с уходом которого партия начинала стремительно терять избирателей. Так произошло, например, с Немецкой народной партией после смерти Густава Штреземана в 1929 году. Вполне вероятно, что со временем подобная аморфная структура германской политической системы приобрела бы более четкие и устойчивые формы с 4-5 сильными партиями, принципиально различающимся по своим идеологиям, но Веймарской республике не хватило отведенного историей времени на подобную трансформацию.

В конце октября 1929 года в Америке разразился экономический кризис. По странной случайности он возник всего через три недели после смерти Штреземана, который в течение нескольких предшествовавших лет олицетворял собой стабильность и процветание Веймарской республики. Кризис начался с обвала курса биржевых акций на Уолл-стрит и быстро распространился на крупнейшие банки, промышленные компании и аграрный сектор Соединенных Штатов. Споры о причинах этого кризиса, получившего название «Великая экономическая депрессия», ведутся до сих пор, но его анализ не входит в задачи данной книги. Для рассматриваемой темы гораздо важнее понять, что этот кризис привел, в конечном итоге, к краху Веймарской республики. Кризис вскоре перекинулся на европейский континент и сильнее всего поразил экономики тех стран, которые были теснее других связаны с американскими финансами. Прежде всего это касалось Германии.

Соединенные Штаты приложили немало усилий для решения послевоенной проблемы репараций в Европе. План Дауэса помог вернуть Германию в мировую экономическую систему и организовать приток американского капитала в экономику бывшего противника. Придуманная американцами схема отличалась известным изяществом. Вливание американских кредитов в германскую экономику помогало немцам выдерживать график уплаты репараций Англии и Франции, которым, в свою очередь, было проще погашать союзническую задолженность перед Соединенными Штатами. Недаром Штреземан признавал в рейхстаге, что американцы являются «нацией, прилагающей наибольшие усилия для реорганизации (германской) экономики, а помимо этого, для умиротворения всей Европы» 78. В этой схеме, правда, таилась и опасность. Перегретая американскими денежными вливаниями германская экономика должна была возвращать не только репарации, но и взятые кредиты, которые, наряду с военными долгами и репарациями, становились «третьим элементом» ⁷⁹ в сложной системе послевоенных финансовых расчетов. В какой-то момент вся схема могла лопнуть. Поэтому не все американские банки изначально проявляли желание участвовать в ней. К «несговорчивым» финансистам относилась, например, крупнейшая банковская группа США во главе с Морганами, которая публично объявила, что ограничит свою активность в Германии выполнением финансовых обязательств перед странами Антанты ⁸⁰. Однако дальнейшее развитие событий вовлекло и этих банкиров в кредитование немецких проектов.

Эти проекты, кстати, часто носили социальный характер, что вообще ставило под сомнение их окупаемость и, соответственно, возврат денег. Особенно много социальных проектов было среди муниципальных заимствований. В разных городах за счет общественных фондов не только модернизировались, скажем, линии электросетей, но строились также новые жилые здания, больницы, театры, спортивные сооружения. В начале 1928 года в Соединенных Штатах находились на рассмотрении 235 муниципальных заявок из Германии на предоставление кредитов на общую сумму в 1,5 миллиарда марок ⁸¹. Как ни странно, главными противниками финансирования подобных объектов выступали не сами кредиторы, а немецкие банкиры. Ялмар Шахт видел в них социалистические тенденции и считал обузой для экономики Германии. Он даже придумал для нового явления особый термин — «холодная (пассивная) социализация» (Kalte Sozialisierung) ⁸². Позже, придя к власти, нацисты ловко воспользовались теми социальными достижениями, основы которых были заложены еще в Веймарской республике.

Первым среди американцев, еще в конце 1927 года, забил тревогу молодой, но очень способный финансист, уполномоченный по репарациям Паркер Джилберт. Он испугался, что отягощенная необходимостью погашения американских кредитов германская экономика перестанет выплачивать репарации, и предложил капитализировать их в репарационные бонды, которые смогли бы приобретать американские инвесторы ⁸³. В течение двух лет Джилберт пытался достучаться до «безрассудных», как он их называл, американских банкиров. Но нашел понимание лишь в Государственном департаменте, который занял, однако, двусмысленную позицию. Помощник государственного секретаря США Уилбур Карр попросил американского посла в Германии Джейкоба Шурмана обратить внимание германского правительства на то, что Америка «может оказаться вынужденной, как с точки зрения собственных интересов, так и ситуации в целом, серьезно рассмотреть меры по контролю над бездумными заимствованиями» ⁸⁴. Действительно, в получившей доступ к американским финансам Германии кредиты с готовностью брали все, включая отдельные немецкие города и земли. И американские банкиры в большинстве случаев предоставляли их. Госдеп США прекрасно понимал, чем это может закончиться. Но пикантность ситуации состояла в том, что решительно воздействовать на собственных финансистов американские дипломаты не стали. Они предпочитали вести речь о «бездумных заимствованиях», но не о «бездумном кредитовании», и старались противодействовать исключительно «социальным кредитам» ⁸⁵. Американский посол Шурман пытался отделить «социальное» кредитование от «производственного». Он предостерегал Вашингтон, что «предоставление значительных кредитов германским муниципалитетам приведет германскую экономику к катастрофе» ⁸⁶. Но ничего не говорил о кредитах германскому бизнесу. Никто в США до начала Великой экономической депрессии не хотел подвергать сомнению банковские программы зарубежных инвестиций.

В конце 1920-х годов в Германии сложилась очень непростая финансовая ситуация. Немцы с готовностью брали американские кредиты, а янки с радостью их предоставляли, хотя в обеих странах присутствовало понимание опасности продолжения подобной практики. Джилберт и Шахт добились даже создания в Германии правительственного Совета по иностранным кредитам, без одобрения которого муниципальные заемщики не могли их брать. Одобрение Совета означало, что правительство берет на себя ответственность за кредит. Поначалу новому органу удавалось блокировать некоторые крупные займы, но муниципалитеты очень быстро нашли способы обходить Совет. Придуманная ими схема позволяла считать заимствования внутренним, а не зарубежным делом. Действовала она так. Город формально брал взаймы у родного немецкого банка, а взамен передавал ему городские облигации, которые немецкие банкиры тут же размещали за рубежом, чаще всего в Голландии, откуда ценные бумаги попадали уже в Америку, выступавшую их конечным бенефициаром. Если дело о подобном заимствовании попадало в Совет, городские власти обычно делали круглые глаза и уверяли, что были не в курсе иностранного происхождения денег ⁸⁷. Другая схема предполагала создание частных компаний с городским участием. Тогда получалось, что кредит формально берет частная фирма, хотя в конечном итоге львиная доля получаемых средств оседала на муниципальных счетах. Так, например, из 6 миллионов марок, взятых в кредит одной люнебургской компанией, 3,9 миллиона достались городским властям Люнебурга ⁸⁸.

Подобных примеров было множество. И Совету по иностранным кредитам приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтобы докапываться до истины, разрешать одни заимствования и запрещать другие, выдерживая при этом жесткое давление со стороны Рейхсбанка, требовавшего запретить все муниципальные займы. Пойти на такое кардинальное решение правительству было непросто. Муниципальные заимствования имели, как правило, социальный подтекст, и их отмена могла привести к осложнениям в регионах. Шахт и Джилберт рассуждали с точки зрения оздоровления финансов Веймарской республики и согласованной с Союзниками схемы уплаты репараций. Любое германское правительство должно было, кроме этого, иметь в виду еще и вопросы внутренней ситуации в стране. Поэтому вместо полного запрета кабинет определил лимит на муниципальные займы, установив его верхнюю планку на 1928 год в 350 миллионов марок 89. О том, насколько важно это было для правительства, говорило письмо германского министерства иностранных дел в посольство в Вашингтоне, где послу предписывалось разъяснить американцам, что «мы принимаем на себя ответственность за то, что возврат кредитов не помешает выплате репараций» ⁹⁰, хотя правительству очень не хотелось связывать себя подобными обязательствами.

Другим рискованным сектором кредитования в Веймарской республике было сельское хозяйство. Несмотря на очевидную убыточность большинства фермерских, прежде всего крупных, хозяйств, германские экономисты, а вслед за ними и американские финансисты полагали, что аграрный сектор призван сыграть решающую роль в оздоровлении немецкой экономики. В результате к 1929 году в сельское хозяйство Германии была вложена гигантская сумма в 7,5 миллиардов марок. Лишь 1,5 миллиарда из них продолжали работать, а остальные 6, по признанию германского министра сельского хозяйства Мартина Шиле, «исчезли навсегда, растворились в плохих урожаях, огромных и неблагоприятных инвестициях, чрезмерных процентных ставках» ⁹¹. Тем не менее фермеры продолжали настаивать на новых финансовых вливаниях. В условиях постоянного роста сельскохозяйственной задолженности правительство во многих случаях старалось закрывать глаза на требования аграриев, чем успешно пользовались нацисты. Когда в 1928 году в Вестфалии начались волнения фермеров, занимавшихся разведением скота (причиной стало резкое повышение тарифов на ввозимые корма), нацисты были единственными, кто учел в своей программе требования крестьян. Протесты в Вестфалии носили массовый характер. В отдельных акциях участвовали до 100 тысяч человек, но ни одна партия не обратила на это серьезного внимания. А рвущиеся к власти нацисты включили требования фермеров — введение выгодных тарифов, освобождение от налогов, дешевые кредиты и другие — в свою агитацию ⁹². Недаром германские крестьяне составляли значительную часть членов и электората НСДАП.

В 1929 году Соединенные Штаты приостановили выдачу долгосрочных кредитов Германии. Собственно говоря, процесс сворачивания кредитования начался годом раньше, когда американцы, стараниями Джилберта, стали постепенно осознавать опасность продолжения рискованной финансовой политики. В значительной степени такому повороту способствовала потеря ликвидности явно переоцененных германских бондов, выпускавшихся в обеспечение кредитов. Уже тогда перед многими германскими заемщиками неожиданно возникли трудности. Немцы успели привыкнуть к дешевым американским кредитам, и теперь, чтобы выкрутиться, стали прибегать к дорогим и краткосрочным внутренним и европейским заимствованиям в надежде, что ситуация с бондами стабилизируется и все вернется на круги своя. Но этого не происходило. В европейских столицах и в Вашингтоне ожидали начала финансового кризиса в Германии и сильного роста ставок в германском банковском секторе. Подобного развития событий в 1929 году удалось избежать, но в основном за счет наступившей рецессии в германской экономике. Так или иначе, но к 1929 году многим стало очевидно, что без ущерба для собственной экономики выплачивать одновременно репарации в установленном объеме и проценты по займам Германия не сможет. В графики и размеры платежей надо было вносить коррективы. Основными всегда считались репарационные платежи. От них зависело спокойствие и финансовая стабильность в Европе. С выплатой репараций самым тесным образом было связано погашение союзнических долгов Соединенным Штатам. И все эти платежи во многом обеспечивались американскими кредитами Германии. Теперь всю схему необходимо было пересматривать.

Хозяевами положения оставались американцы. Рычаги финансового воздействия на Европу были по-прежнему в их руках. В Германии надеялись, что США помогут снизить или отложить репарационные выплаты, а Англия и Франция, как обычно, хотели пересмотреть собственные военные долги американцам. Свою позицию Соединенные Штаты обозначили еще весной 1928 года, задолго до начала финансового кризиса. Она была предельно прагматичной. Джилберт откровенно признался английскому послу в Берлине Рональду Линдсею, что Америка не допустит сокращения выплат по военным долгам, несмотря на финансовые проблемы Германии. Сокращение доходности германских бондов, заявил он послу, «затронет интересы всего пары сотен тысяч их (американских) держателей», хотя и вызовет много шума. Широкое общественное мнение в США гораздо больше волнует «регулярное погашение долгов европейскими правительствами, поскольку этот вопрос касается миллионов (американских) налогоплательщиков» ⁹³. Джилберт ясно давал понять, что Америка гораздо меньше озабочена проблемами частных займов Германии, чем государственными долгами стран Антанты. Накануне предстоявших осенью президентских выборов, когда сокращение налогов было одной из главных обсуждавшихся в Америке тем, другой позиции было трудно ожидать. В то же время Джилберт не исключал возможной корректировки плана Дауэса, поскольку реально представлял себе грядущие финансовые трудности Германии, которым сами же Соединенные Штаты в немалой степени способствовали. Английский посол попробовал было завести речь о «компенсации со стороны Америки за те жертвы, которые понесут европейцы», и напомнил об «увеличении налогового бремени британских плательщиков», но на Джилберта это не произвело никакого впечатления. «Если вы будете дожидаться перемен в американском общественном мнении, — сказал он послу, — вам придется ждать много лет, и даже тогда оно вполне может поменяться в худшую для вас сторону» ⁹⁴. Деваться Англии и Франции было некуда. Им приходилось принимать американские правила игры.

Весной-летом 1928 года Джилберт активно перемещался между Берлином, Лондоном и Парижем, везде давая понять, что Соединенные Штаты готовы и хотят сразу после своих президентских выборов пересмотреть схему и понизить общую сумму репарационных выплат, но не потерпят увязывания этого вопроса с союзническими военными долгами ⁹⁵. «План Джилберта» никогда не существовал на бумаге, и это давало американцу основания утверждать, что такого плана просто не существует ⁹⁶. Этим он сбивал с толку многих своих собеседников. В Германии Шахт, Гильфердинг и Шуберт договорились даже, что каждый из них по отдельности встретится с Джилбертом, чтобы узнать, чего в реальности добивается Америка, а затем они соберутся вместе и обменяются своими выводами ⁹⁷. В действительности за всеми рассуждениями главного американского уполномоченного по репарациям стояла задача избежать финансового краха Германии и стабилизировать ее бюджет, так чтобы страна могла и дальше безболезненно выплачивать репарации. Ради этого он готов был пожертвовать и американскими займами, и общей суммой репараций, и даже частью военных долгов, правда на более позднем этапе, когда будет достигнута общая финансовая стабилизация, и в случае единовременной их выплаты ⁹⁸.

Непонимание со стороны его собеседников было вызвано, прежде всего, тем, что, в отличие от Джилберта, они не видели в первой половине 1928 года столь ясно, как американец, грядущих финансовых потрясений. Посол Линдсей полагал, что «психологический момент для (нового репарационного) урегулирования еще не настал» ⁹⁹. А вездесущий У. Черчилль, занимавший в ту пору пост британского министра финансов, в конце сентября 1928 года уверял коллег по кабинету, что «правительство Его Величества должно проводить крайне осторожную и критическую политику в отношении любых предложений по пересмотру существующего плана (Дауэса)», потому что Англия находится в таком положении, когда «выплата наших долгов Америке полностью сбалансирована репарациями, которые мы получаем от Германии, плюс долгами, которые выплачивают нам бывшие союзники» ¹⁰⁰. В подготовленном его ведомством меморандуме утверждалось, что «аргументы Джилберта убеждают не полностью», а сам он, возможно, «руководствуется желанием как можно скорее вернуться в Соединенные Штаты с репутацией человека, добившегося окончательного урегулирования вопроса репараций на такой основе, которая позволит США укрепиться в нынешней политике взимания (военных) долгов» ¹⁰¹. Во Франции Пуанкаре в ходе весенней избирательной кампании хоть и признавал возможность пересмотра репараций и военных долгов, но считал, что эти вопросы рано ставить в практическую плоскость ¹⁰². И даже Шахт, как и Джилберт хорошо понимавший складывавшуюся ситуацию, предлагал тянуть время, полагая, что будущий экономический кризис сам собой докажет невозможность платить большие репарации ¹⁰³. Немцы вообще были уверены, что Соединенные Штаты обязательно пойдут им навстречу, так как захотят защитить свои германские инвестиции. В заявлении для прессы, сделанном в ноябре 1928 года, Штреземан уверял, что «Америка заинтересована в том, чтобы германские выплаты не превышали ее возможностей платить, поскольку иначе будут обесценены американские займы» ¹⁰⁴.

Американцам потребовалось приложить немало усилий, чтобы инициировать создание комиссии по пересмотру плана Дауэса, но они своего добились. В январе 1929 года был создан Комитет экспертов, в который вошли по два представителя от Англии, Франции, Италии, Бельгии, Соединенных Штатов и Германии. Все они были независимыми специалистами (промышленниками, финансистами, экономистами), формально никак не связанными с официальными структурами. Председателем Комитета избрали американца Оуэна Янга. Янг (Young — в русской транскрипции его почему-то чаще называют Юнгом) помогал готовить еще доклад Дауэса. Теперь Дауэс, успевший после принятия своего плана стать вице-президентом США, пребывал американским послом в Лондоне, а Янг по-прежнему оставался частным финансистом и предпринимателем. Германию в Комитете представляли Ялмар Шахт и угольный магнат Альберт Фоглер. Созданный Комитет работал в Париже почти полгода и в начале июня представил свой доклад. Так появился корректировочный план Янга.

Основная сложность работы экспертов заключалась в том, что их Комитету не удалось, как комиссии Дауэса, остаться исключительно в рамках финансово-экономического поля. Комитет постоянно находился под давлением политических вопросов, которые составляли мощный фон всей его работы. Собственно говоря, вопрос был один, но чрезвычайно важный и острый, — вывод англо-французских войск из Рейнланда. По Версальскому договору (ст. 428) Союзники оккупировали Рейнскую область сроком на пятнадцать лет в качестве гарантии выполнения Германией условий мира. В случае добросовестного выполнения немцами своих обязательств часть территории Рейнланда освобождалась по истечении пяти лет, еще одна — десяти и, наконец, полная эвакуация англо-франко-бельгийских войск должна была состояться в 1935 году (ст. 429). Важно отметить, что эта же статья определяла главную задачу оккупации — «гарантии против неспровоцированной агрессии Германии». Если у Союзников оставались подозрения в том, что немцы по-прежнему угрожают безопасности Франции, страны Антанты могли продлить оккупацию Рейнской зоны. Другим поводом для приостановки вывода войск и даже повторной оккупации объявлялось неисполнение Германией репарационных выплат (ст. 430). И, наконец, статья 431 устанавливала, что если поведение Германии «соответствует (comply with) всем обязательствам, вытекающим из настоящего Договора, оккупационные войска будут выведены немедленно». Вокруг этого положения давно шла дипломатическая борьба. Немцы считали, что выполнение плана Дауэса и локарнских договоренностей позволяет им требовать незамедлительного вывода оккупационных войск ¹⁰⁵. Французы и англичане всячески тянули время, ожидая завершения хотя бы той части репарационных выплат, которая позволит им рассчитаться с текущими военными долгами.

Еще в сентябре 1926 года, во время таинственной встречи в пограничной французской деревушке Туари, куда Штреземан и Бриан удрали от назойливых журналистов, не дававших им и шагу ступить незаметно в переполненной по случаю вступления Германии в Лигу Наций Женеве, два политика договорились о том, что германские ценные бумаги, переданные Франции с целью укрепления франка и как гарантии будущих платежей, сразу приведут к сокращению численности оккупационных сил в Рейнланде ¹⁰⁶. По сути, речь шла о выкупе занятых германских территорий (свободу Саара предполагалось просто купить без всяких последующих плебисцитов). Англичане не участвовали в беседе в Туари, хотя она и состоялась с ведома и одобрения Остина Чемберлена ¹⁰⁷. Сам он, правда, относился к ее результатам довольно скептически. «Бриан и Штреземан в Туари предавались мечтаниям, — написал Чемберлен сестре Хильде через три недели после встречи. — Их снам будет не так просто осуществиться... но какое продолжение достигнутого в Локарно, какое оправдание моей политики!»¹⁰⁸ Скептицизм Чемберлена оправдался очень быстро. Уже через два месяца Бриан вынужден был объяснять в Национальном собрании, что его не так поняли и никакого досрочного вывода войск из Рейнланда он Штреземану не обещал. О чем конкретно договорились французский и германский министры в Туари, доподлинно неизвестно. Никаких записей и протоколов их беседы, протекавшей за столом, уставленным изысканными блюдами французской кухни и лучшими винами, не велось, а дальнейшие свидетельства самих участников сильно разнятся. Штреземан утверждал, будто Бриан согласился с тем, что «речь идет не о сокращении сроков эвакуации, а о немедленном очищении» Рейнланда ¹⁰⁹ при выполнении немцами выдвинутых Францией финансовых условий. Бриан оправдывался, что никаких обещаний он не давал, а речь велась исключительно о намерениях сторон в перспективе. Впрочем, исследователи с недоверием относятся к рассказу Бриана, полагая, что он мог изменить свое изложение, после того как встретил жесткую критику дома и понял, что не в состоянии выполнить обещанное 1¹⁰. Так или иначе, но уже в ноябре Бриан поставил точку в разговорах о договоренностях, достигнутых во французской деревушке. «То, что было задумано в Туари, — заявил он в Париже германскому послу Гёшу, — разбилось о технические препятствия. Мы стоим перед неизбежной паузой» 1¹¹.

Эта пауза затянулась на два года. Французы уперлись и не желали слышать ни о каких подвижках. В условиях, когда общественное мнение в стране по-прежнему видело в Германии главного врага и опасалось возрождения ее боевой мощи, оккупация Рейнланда рассматривалась французами как наиболее действенный способ обеспечения своей безопасности, равно как и гарантия выплаты германских репараций. Не помогла даже историческая встреча Пуанкаре, в очередной раз возглавлявшего правительство, и Штреземана. Она состоялась 27 августа 1928 года в Париже, куда германский министр прибыл для участия в подписании многостороннего пакта Бриана-Келлога. Это соглашение объявляло войну вне закона и в этом смысле являлось дальнейшим развитием послевоенной пацифистской мысли, истоки которой следует искать в борьбе вокруг формулировок Устава Лиги Наций и Женевского протокола. Мысль эта двигалась весьма своеобразно — от сложного к простому. При обсуждении Устава Лиги Наций мировые лидеры пытались не только ликвидировать войны, но и определить меры ответственности и последующего коллективного наказания возможных нарушителей мирового спокойствия. Добиться этого в полной мере тогда не удалось, и Америка предпочла остаться за бортом Лиги в значительной степени из-за нежелания быть втянутой в европейские конфликты помимо своей воли. Женевский протокол 1924 года, предлагавший запретить войны, также не смог решить тех задач, которые изначально ставили его создатели и сторонники. И также благодаря своей «сложности». Державы не смогли достичь взаимопонимания в вопросах арбитража, санкций и разоружения, составлявших суть протокола. Пакт Бриана-Келлога стал третьей серьезной попыткой мирового сообщества поставить войны вне закона, и он оказался удачливее двух предыдущих.

Своему успеху Парижский пакт, как его иногда называют, был обязан, прежде всего, «простоте» и беззубости своего содержания. Изначально проект соглашения был подготовлен Брианом для отказа от войн в двустороннем формате — между Францией и Соединенными Штатами. В ответ американцы предложили сделать договор универсальным. И тут Бриан наступил на те же «грабли», что и его предшественники. Даже в «упрощенном» варианте, который Бриан соглашался сделать многосторонним, он оставлял «в законе» оборонительные войны и войны под эгидой Лиги Наций и Локарнских соглашений, а также объявлял, что новый пакт не затрагивает уже существующих обязательств 112. Французский посол в Вашингтоне и поэт по совместительству Поль Клодель, который передавал в американский Госдеп полученный из Парижа текст, посчитал проект глупым и обозвал его «головкой сыра», рифмуя с фамилией юриста Кэ д’Орсе, который готовил документ (Henry Fromageot — fromage) 113. Госсекретарь США Фрэнк Келлог без лишних разговоров убрал из документа все «лишнее». Две главные статьи пакта, которые он оставил в итоговом варианте, фиксировали «осуждение» войны и отказ от нее во «взаимных отношениях в качестве орудия национальной политики» (ст. 1), а также обязательство решать все споры и конфликты мирными средствами (ст. 2). Такие общие и расплывчатые формулировки согласились подписать практически все существовавшие на тот момент государства, что сделало документ поистине всеобщим. Хотя и здесь не обошлось без критических высказываний. Советский Союз, например, присоединился к пакту 6 сентября 1928 года, спустя десять дней после подписания документа пятнадцатью государствами в Париже. При этом руководители советской внешней политики по привычке усмотрели даже в столь куцем документе «стремление сделать из него орудие изоляции и борьбы против СССР» 114. Правда, на это никто уже не обращал внимания — к подобной риторике большевиков, рассчитанной прежде всего на внутреннее потребление, в мире начали привыкать.

Пакт Бриана-Келлога пригодился на Нюрнбергском процессе, когда англичане, среди прочего, обвинили нацистских вождей в его нарушении 1¹⁵. В 1928 году немцы были одними из первых, кто согласился с американским проектом пакта. Они не высказали никаких замечаний или дополнений к его тексту. Лишь попросили уточнить ряд моментов. Их интересовало, например, как быть с оборонительными войнами? На это у американцев давно существовал готовый ответ, относивший оборонительные войны к неотъемлемому праву любого суверенного государства. Готовность Штреземана подписать документ выглядела тогда поспешной по любым дипломатическим меркам. Получив 23 апреля из американского посольства в Берлине проект пакта, Штреземан уже через четыре дня ответил согласием. Когда в начале мая Остин Чемберлен попросил Штреземана повременить с германским ответом, предлагая предварительно обсудить его с англичанами, он с удивлением узнал, что германское правительство уже одобрило положительный ответ Вашингтону и вопрос не может быть отложен ¹¹⁶. С одной стороны, такая поспешность говорила о желании Германии продемонстрировать полную солидарность с Америкой, а с другой — показывала скептическое отношение немцев к составленному в самых общих выражениях тексту. «Это один из тех вопросов, на которые нормальный человек не может дать отрицательный ответ, — рассуждал тогда Штреземан о всеобщем мире. — Но как и все, имеющие отношение к совести вопросы, на которые есть лишь один ответ, его моральная значимость гораздо выше практической ценности... И все же такой пакт надо заключать. Чем чаще люди будут говорить о мире, тем скорее они начнут думать о нем» ¹¹⁷.

Германия была в числе тех пятнадцати государств, которых пригласили в конце августа в Париж для торжественного подписания пакта. Это говорило о возросшем влиянии Веймарской республики в мире (Советский Союз, например, такого приглашения не получил). Штреземан, несмотря на то что был к этому времени уже серьезно болен и проходил курс санаторно-восстановительного лечения, не послушал категорических возражений врачей и поехал в Париж сам. Безусловно, он хотел, чтобы весь мир увидел новое лицо возрождающейся Германии. Но, пожалуй, еще важнее для него было встретиться с Пуанкаре и обсудить с ним лично вопросы вывода оккупационных войск из Рейнланда и уплаты репараций. Тем более что незадолго до этого Пуанкаре неожиданно объявил, будто именно он был инициатором встречи в Туари ¹¹⁸. Подписание пакта поэтому представлялось Штреземану отличным шансом для возврата к достигнутым двумя годами ранее договоренностям.

Встреча старых противников проходила необычно. Врач Штреземана дал своему пациенту всего один час на переговоры, и сам сел в приемной Пуанкаре, чтобы оказать, если понадобится, врачебную помощь, или прервать встречу, если она затянется. В итоге после часа и пятнадцати минут разговоров, видя, что встреча продолжается, врач настоял на ее завершении, хотя беседа к тому времени была в полном разгаре. Что касается самого разговора, то стороны не услышали друг от друга ничего нового. Пуанкаре повторил старый французский тезис о том, что оккупация является единственной весомой гарантией германских платежей. Интересно, что когда в апреле немецкий журналист спросил Пуанкаре, возможен ли вариант, при котором французы выведут свои войска из Рейнланда и введут их снова, если немцы прекратят платежи, французский премьер эмоционально ответил: «Никогда!. После эвакуации войск повторная оккупация означала бы поджог фитиля у бочки с порохом» ¹¹⁹. Штреземан, читавший это апрельское интервью, не задавал подобных вопросов. Он старался убедить своего собеседника в искренности намерений Германии платить и отсутствии у нее каких-либо стремлений к реваншу ¹²⁰. Но у Пуанкаре был свой план, согласно которому эвакуация должна была проходить постепенно, по мере продажи Германией репарационных бондов и получения денег Францией ¹²¹. Встреча, несмотря на доброжелательную атмосферу, завершилась безрезультатно. Теперь у немцев не осталось сомнений в том, что проблему репараций необходимо коммерциализировать и полностью отделить от освобождения территории Рейнланда.

К этому выводу пришли и англичане. Чемберлен оказался в непростой ситуации. Сохранение английских оккупационных сил в Рейнланде вызывало острую полемику дома. Лейбористы в парламенте постоянно требовали вывода английских войск, что доставляло Чемберлену массу неудобств. Параллельно на него наседали немцы, требуя того же. Чемберлен просил Тиррелла как-то повлиять на французов, сделать их позицию более сговорчивой, но английский посол в Париже отвечал, что только принятие такой схемы уплаты репараций, «которая обещает стать окончательной, снимет возражения французов против полной эвакуации Рейнланда» 122. В конце января 1929 года Филипп Бертло прямо заявил Тирреллу, что «ни одно правительство (Франции) не сможет эффективно решить вопрос (вывода войск), пока не будет убрана проблема репараций», после устранения которой «эвакуация последует почти автоматически» 123. Чемберлен не хотел прибегать к одностороннему выводу английских войск, но считал, что «целью нашей политики является и должно быть выдворение французов (из Рейнланда)» 124. Не испортив отношения с Парижем, сделать это было невозможно, и Чемберлену оставалось неуклюже объяснять Штреземану и Шуберту, что «немедленным результатом вывода английских войск станет невозможность для Британского правительства оказывать какое-либо влияние на Францию, чтобы заставить ее вывести свои войска» 125. Штреземану приходилось делать вид, что он согласен с этими доводами 126, хотя он прекрасно понимал, что у себя дома Чемберлен использует его молчание как оправдание собственного бездействия 127. Пока же немцы, как англичане и французы, соглашались ждать окончательного решения вопроса репараций в надежде на то, что такое решение поможет, наконец, разрубить «гордиев узел» и отделит выплаты от эвакуации.

Собственно говоря, того же добивался и Джилберт, инициируя создание комиссии Янга. В его понимании коммерциализация вопроса репараций означала выпуск германских ценных бумаг (бондов), подкрепленных ликвидными активами, такими как акции железных дорог, на сумму текущих выплат немецкого репарационного долга. В принципе об этом же договаривались Штреземан с Брианом в Туари, но тогда переговорщики увязывали всю схему с возвратом Рейнланда и собирались осуществить ее без участия Америки. Растущее американское влияние тревожило в те годы многих европейских политиков. Во время беседы с Пуанкаре Штреземан с грустью сообщил, что немцы становятся самой «американизированной» нацией в Европе. В ответ он услышал признание французского премьера: «Я абсолютно согласен с вами, герр Штреземан. Влияние Соединенных Штатов настолько сильное, что мы должны сделать все, от нас зависящее, чтобы предотвратить разрушение индивидуальности каждого из европейских государств. Мы все в Европе страдаем в той или иной мере от того, в каком положении мы находимся по отношению к Соединенным Штатам» 128.

Джилберта такой подход категорически не устраивал. Его, по большому счету, не интересовал Рейнланд. Джилберт настаивал, чтобы немцы не увязывали новое и окончательное урегулирование вопроса репараций с эвакуацией французских войск. Для него важно было зафиксировать общую сумму германских репараций (что не было сделано планом Дауэса), освободив ее выплату от политических страховок 129. План Дауэса, считал Джилберт, выполнил свою главную задачу. Он способствовал восстановлению экономики Германии, которая должна теперь платить по своим обязательствам, «неся за это полную ответственность, без иностранного контроля и без политической гарантии платежей» 130. Джилберт даже полагал, что по новому плану ежегодные германские выплаты могут быть существенно снижены, опасаясь, очевидно, перегруженности германской экономики коммерческими и социальными кредитами.

Для американцев также важно было добиться от французов подтверждения их собственного военного долга, никак не увязывая его с германскими репарациями. Договор об этом, названный соглашением Меллона-Беранже, был подписан еще 29 апреля 1926 года, но Национальное собрание Франции отказывалось его ратифицировать 131. Теперь Джилберт требовал ратификации соглашения Меллона-Беранже. Он считал, что после этого американское правительство могло бы выделить новый кредит для оплаты репараций под обеспечение германских ценных бумаг. А французское правительство могло бы просить министерство финансов США о существенном уменьшении суммы военных долгов при условии их полной оплаты 132. Джилберт, таким образом, предлагал полностью разделить три вопроса — репараций, уплаты военных долгов и эвакуацию Рейнланда. Интересно, что, поступая таким образом, американцы стремились к достижению текущей финансовой и политической стабилизации в Европе, но одновременно, в долгосрочной перспективе, лишали себя мощных рычагов воздействия на дальнейшее развитие ситуации ¹³³. Позиция Джилберта с энтузиазмом воспринималась в Германии. Ялмар Шахт уже видел перспективу полного выхода из-под контроля Франции и Англии. «Настал удобный психологический момент решить разом все наши проблемы, — писал он Штреземану в сентябре 1928 года. — Важнее сумм, стоящих на кону, является возможность вернуть себе абсолютную международную свободу» 13⁴. Тогда еще никто в Германии не знал, куда клонит доктор Шахт.

Все проблемы, связанные с окончательным решением вопроса германских репараций, должен был решить Комитет экспертов под председательством Оуэна Янга, который впервые собрался в Париже 11 февраля 1929 года. Надо сказать, что совещание экспертов сразу выявило серьезные разногласия между его участниками. Союзники, которые теперь называли себя странами — кредиторами Германии, не хотели уменьшать размеры причитающихся им выплат, а представлявший Германию Шахт твердо стоял на том, что такие суммы немцы выплатить не в состоянии. Отчасти Шахт был прав, и виноваты в сложившейся ситуации были сами страны-кредиторы. План Дауэса, как известно, предусматривал выплату репараций из разных источников — доходов от экспорта, железных дорог, налогов. На практике же немцы расплачивались из тех кредитов, что им предоставляли, главным образом, американцы. Сумма этих кредитов ко времени начала работы Комитета экспертов приближалась к 15 миллиардам золотых марок ¹³⁵. Сбывались мрачные предчувствия Джилберта. Немцы отказывались платить ежегодные репарации в том объеме (2,4 миллиарда марок), который требовали Англия, Франция и другие кредиторы. Сразу после пасхальных каникул представитель Англии лорд Ревельсток предложил вообще прервать работу конференции. И тут стало ясно, что задумал Ялмар Шахт.

Еще в феврале глава немецкой делегации экспертов стал вести в Париже разговоры о том, что с теми ограниченными ресурсами, что были в распоряжении Германии, она не сможет платить по долгам. Поэтому Германии необходимо вернуть ее бывшие колонии и данцигский коридор. Шахт говорил об этом очень осторожно, не желая вызвать преждевременный скандал. В Берлине узнали об этих разговорах 1 марта, когда один из членов германской делегации докладывал правительству о прогрессе на переговорах. С его слов выходило, что поднимать эти вопросы немцев подталкивали американцы, хотя информированные американские журналисты сообщали домой, что Шахт, должно быть, «съехал с рельс», если собирается стать «автором политических изменений на карте Европы» ¹³6. Штреземан (как и канцлер Мюллер) испугался подобных разговоров и запретил немецкой делегации вести их в Париже, поскольку, как он писал, «было бы нетерпимо — и очень вредно для дальнейшего решения этих вопросов — если бы конференция экспертов... в конечном итоге провалилась из-за подозрений, будто Германия все испортила, пытаясь превратить конференцию в политическую» ¹³⁷. Обсуждение политических проблем совсем не входило в компетенцию германских финансовых экспертов, и Шахт явно превышал свои полномочия, хотя его взгляды сами по себе и не противоречили взглядам Штреземана. Тогда Шахт обходным путем, используя связи бывшего германского статс-секретаря по иностранным делам Кюльмана (того, что вел переговоры в Брест-Литовске), 14 марта дал знать Остину Чемберлену ¹³⁸, что Германия сможет выплачивать требуемые суммы, если Союзники вернут ей утерянные африканские колонии ¹³⁹ и пересмотрят восточную границу с Польшей. Кюльман не касался в своем письме последнего вопроса, но его поднимал в разговорах Шахт, и об этом написала The Times ¹⁴⁰. Скандал на конференции удалось предотвратить благодаря невозмутимой позиции Чемберлена, который не стал делать шум из полученной им информации. Чемберлен сразу связался со Штреземаном и, узнав, что германское правительство не стоит за игрой Шахта, успокоился сам и успокоил итальянцев и французов ¹⁴¹.

Трудно сказать, на что надеялся Шахт, затевая подобную игру. Возможно, он рассчитывал на поддержку американцев или на молчаливое согласие французов, которым нужны были деньги для уплаты военных долгов (у них подходили сроки уплаты, и очередная затяжка могла отрезать их от заокеанских кредитов). Были также предположения, что таким образом Шахт пытался строить собственную политическую карьеру. Говорили, что после исключения из Демократической партии он стремился заручиться поддержкой правых националистов, втайне желая унаследовать кресло Гинденбурга 142. Националистам, безусловно, нравилась показная решимость Шахта, утверждавшего, что в случае возникновения социальных протестов и волнений в Германии «надо будет просто стрелять» 143. Но доводить работу Комитета экспертов до разрыва Шахт не собирался, понимая, что в экономическом и финансовом плане Германия была еще очень слаба, чтобы противостоять Западу. В любом случае его политическая игра во время конференции ни к чему не привела. Преодолев апрельский пасхальный кризис, работа Комитета экспертов продолжилась. Этому способствовала и неожиданная смерть 19 апреля лорда Ревельстока, предлагавшего закрыть конференцию из-за непримиримости позиций сторон. Воспользовавшись паузой, возникшей в связи с вынужденной заменой главного английского представителя, Германия и страны-кредиторы поспешили разрядить ситуацию. 20 апреля Штреземан встретился с английским послом Хорасом Рамболдом и постарался откреститься от позиции Шахта. Предложения последнего «вовсе не означают последнее слово Германии», — сообщил министр послу. Штреземан попытался убедить посла, будто германское правительство вообще не в курсе того, что творится на конференции, и сейчас как раз вызвало Шахта, чтобы получить всю информацию непосредственного от своего главного представителя. Рамболд, конечно, не поверил в неосведомленность Штреземана, но понял, что «германское правительство серьезно обеспокоено перспективой провала конференции» 144.

Еще через два дня Рамболд сообщил в Лондон, что на встрече с членами кабинета Шахт стоял на своем — Германия не может платить больше 1,65 миллиарда золотых марок в год 14⁵. Глава Рейхсбанка опять блефовал. Он готов был уступить странам-кредиторам, но не хотел делать это по собственной инициативе. Шахт ждал решения правительства. Тогда никто не смог бы упрекнуть его в том, что он «сдал Германию в лапы международного капитала», как любили выражаться коммунисты и нацисты. Американские эксперты еще в марте отмечали стремление Шахта переложить всю ответственность на германское правительство 14⁶. Однако кабинет также не хотел брать на себя ответственность за принятие решения. Министры лишь требовали от Шахта достичь согласия на переговорах. Помогли разрешить ситуацию американцы, которым очень не хотелось провала конференции. Они решили привязать сроки и суммы германских платежей к погашениям Союзниками военного долга (против чего долгое время выступали сами). В итоге был подписан долгосрочный и сложный график германских выплат странам-кредиторам, который предусматривал полное погашение репараций в течение 59 лет. Это, кстати, противоречило Версальскому договору, 233 статья которого фиксировала окончание выплат в 1951 году (имелось в виду, что все должно быть завершено в течение жизни одного поколения).

По новому графику в течение первых 37 лет (до 1966 года) Германия должна была выплачивать в среднем около 2 миллиардов марок в год. Размеры платежей шли по возрастающей — от 1,7 миллиарда в первый год и до 2,4 — в 1965/66 годах. Но на этом дело не заканчивалось. Германия должна была платить (правда, меньшие суммы) вплоть до 1988 года, когда завершилась бы выплата межсоюзнических военных долгов. 74,2 % репараций попадали по этой схеме в США в качестве погашения военных долгов, а 23 % оставались у стран Антанты. Оставшиеся 2,8 % касались прямых требований Америки к Германии (оплата недолгой американской оккупации Рейнланда и др.) ¹⁴⁷. Страны-кредиторы пошли еще на одно послабление Германии — ее ежегодные платежи были поделены на «безоговорочные» и «откладываемые». «Безоговорочные» выплаты в размере 660 миллионов марок должны были погашаться ежегодно и обязательно. Их источником предусматривался специальный налог на германские железные дороги. «Откладываемая» часть могла в условиях тяжелого финансово-экономического положения переноситься на срок до двух лет. Допускалось также частичное погашение долга товарами и ресурсами ¹⁴⁸. Отменялся любой союзнический контроль над германскими железными дорогами и Рейхсбанком. Это была, конечно, не та коммерциализация репараций, о которой говорили Пуанкаре и Джилберт, но Германия получила полную финансовую независимость и могла снова поднимать вопрос об освобождении Рейнланда, что она и сделала сразу по принятии плана Янга в июне 1929 года. Интересно, что, уже достигнув 27 апреля принципиальной договоренности с американцами, Шахт в начале мая продолжал убеждать не только германское правительство, но и членов своей делегации, будто он не хочет уступать кредиторам и по-прежнему ведет переговоры ¹⁴⁹. В итоге Ялмар Шахт добился своего. 3 мая он получил телеграмму из Берлина, где говорилось, что правительство «единогласно считает принятие предложений Янга неизбежным» ¹⁵⁰. План Янга был принят Германией, и глава Рейхсбанка мог публично заявлять, что не несет за это политической ответственности.

Шахту было чего опасаться. Сразу после того как план Янга был предан гласности, на него обрушился шквал критики в Германии. В неприятии плана объединились самые разные силы — националисты, коммунисты, национал-социалисты. Влиятельный политик крайне правого толка, председатель Немецкой национальной народной партии Альфред Гугенберг заявлял в те дни: «Лучше уж всем немцам вести жизнь пролетариев до того времени, пока не пробьет час свободы, чем позволить некоторым из нас, ставшим агентами и приспешниками международного капитала, эксплуатировать собственный народ» 151. Правые не утруждали себя выдвижением каких-то альтернативных программ, голословно заявляя, что сохранение плана Дауэса было выгоднее для Германии, хотя по нему ей пришлось бы платить существенно больше. Дело в том, что в 1929 году заканчивался льготный для Германии период, установленный планом Дауэса. Дальнейшие выплаты зависели от индекса экономического состояния страны, а он за последние годы существенно вырос, и начиная с 1930 года Германии пришлось бы ежегодно выплачивать 2,5 миллиарда марок. Но правые предпочитали не говорить о подобных нюансах. Их простые лозунги, не подкреплявшиеся серьезными аргументами, хорошо воспринимались широкими массами пролетариев, крестьян, мелких торговцев и бюргеров, которые уже начали ощущать на себе воздействие экономического кризиса. Призывы националистов повторялись в многочисленных пивных залах по всей Германии. Между тем правительство старалось не обращать внимания на кампанию по дискредитации плана Янга, ограничиваясь его защитой в рейхстаге. Главной задачей Штреземана и других министров «большой коалиции» было добиться одобрения нового репарационного соглашения на конференции в Гааге, открывшейся 6 августа. В случае его принятия заинтересованными сторонами открывалась реальная возможность достичь, наконец, вывода оккупационных войск из Рейнланда.

Ситуация осложнялась тем, что накануне Гаагской конференции поменялись главные партнеры Штреземана по предшествовавшим переговорам. И если во Франции Пуанкаре, окончательно покинувшего в июле политическую сцену, сменил на премьерском посту старый товарищ Штреземана, локарнит Аристид Бриан, сохранивший за собой портфель министра иностранных дел, то в Англии положение было иным. В конце мая британские консерваторы проиграли парламентские выборы, и другой локарнит, Остин Чемберлен, вынужден был уступить свое место. Форин Офис возглавил лейборист Артур Хендерсон, от которого вполне можно было ожидать сюрпризов. Новый министр происходил из рабочей семьи и не имел университетского образования. До него этим мог «похвастаться» лишь Рэмси Макдональд. Но этот лидер лейбористов одновременно был еще и премьер-министром, и в здании Форин Офис он появлялся редко. В повседневной жизни английскими дипломатами руководил тогда постоянный заместитель Макдональда Айре Кроу, один из самых способных британских международников своего времени. Теперь выпускникам Итона и Оксфорда, представителям знатных фамилий, не одно поколение которых занималось внешней политикой Великобритании, предстояло ощутить на себе ежедневное руководство «простолюдина и выскочки». У многих британских аристократов такое положение вызывало внутренний протест.

Надо сказать, что сам Хендерсон не особо собирался чтить традиции вверенного ему внешнеполитического ведомства. Для него важнее был здравый смысл. С момента переезда Форин Офис в середине XIX века в построенное специально для этого здание там могли работать лишь сотрудники министерства (оно было настолько велико, что позже в том же здании разместились министерство по делам Индии и ряд других ведомств). Став министром, Хендерсон решил найти в здании кабинет для Роберта Сесила, который раньше был тесно связан с Форин Офис, но теперь не имел к нему никакого касательства. Новый министр знал трепетное отношение Сесила к Лиге Наций и решил сделать его постоянным членом британской делегации в Женеве, хотя никаких официальных постов Сесил в то время не занимал. Естественно, Хендерсону, собиравшемуся уделять Лиге Наций много внимания, захотелось, чтобы Роберт Сесил был у него всегда «под рукой». К большому удивлению министра, не желавшие нарушать традиций сотрудники министерства доложили ему, что свободных комнат в здании нет. «Что, в таком огромном здании?» — не поверил новый министр и отправился сам искать кабинет. Конечно, свободная комната была тут же найдена, и, что интересно, в ней висел портрет отца Сесила, маркиза Солсбери 152, который в конце XIX века несколько раз становился премьер-министром и одновременно министром иностранных дел Великобритании. Роберт Сесил мог теперь гордо восседать под портретом своего отца, а сотрудники министерства получили первый урок. Он был не единственным. В Форин Офис привыкли, что во второстепенных вопросах министр, как правило, соглашается с решением, которое предлагают его ближайшие помощники. Первой бумагой, попавшей к Хендерсону на подпись, оказался проект отказа Л. Троцкому в просьбе на проживание в Англии. «Вы когда-нибудь слышали о праве на политическое убежище?» — спросил министр своего сотрудника и распорядился передать документ на рассмотрение лейбористского правительства 153. Хендерсон ясно давал понять, что именно он будет хозяином в доме. Из этого, конечно, не следует, как иногда пишут историки, будто лейбористы, пришедшие в министерство, «были настроены враждебно к Форин Офис, который они считали бастионом аристократических привилегий и реакции» 154. Вовсе нет. Хендерсон был готов к сотрудничеству, но на своих условиях. «Надеюсь, я могу рассчитывать на вашу лояльность и поддержку», — сообщил он активу министерства при первой встрече. Правда, тут же добавил: «По многим вопросам моя точка зрения диаметрально противоположна той, что была у предыдущего правительства» 155. В самой Англии и в мире все гадали, что это будет означать на практике.

Добродушный и приятный в общении, Хендерсон слабо разбирался в международных делах. Когда-то Ллойд Джордж думал заменить этим бывшим профсоюзным деятелем посла в России Бьюкенена, но решил, что Хендерсон совсем не подходит для дипломатической службы. И действительно, через несколько лет несостоявшийся посол стал одним из организаторов в Англии неформального движения «Руки прочь от Советской России!» Хендерсон горячо воспринял Женевский мирный протокол 1924 года и даже голосовал за него на пленарном заседании Лиги Наций, хотя в его родной лейбористской партии далеко не все поддержали такой шаг. Он был хорошим организатором, и своими успехами на выборах лейбористская партия во многом была обязана именно ему. Известный британский социолог и экономист левого толка Беатриса Вебб считала, что Хендерсон «является первоклассным организатором людей, но не может быть их лидером — у него нет личного магнетизма». А дипломат Роберт Ванситарт находил, что Хендерсон «был очень хорошим человеком, не будучи очень хорошим министром иностранных дел». Впрочем, Ванситарт соглашался с тем, что «после Рэмси (Макдональда) Хендерсон был следующим лучшим кандидатом, которого могла предложить лейбористская партия» 156. Строго говоря, Хендерсон, конечно же, не был политиком в традиционном понимании. К своему помощнику, Ванситарту, он обращался по-приятельски «Ван», а тот в ответ называл его «Дядюшкой» 157. Трудно представить столь неформальное общение любого другого главы Форин Офис со своим подчиненным. Личные ощущения, чувства и переживания часто заменяли у Хендерсона холодный расчет. Он искренне верил в идеалы мира, доброй воли и дружбы между народами. Гаага должна была стать его дебютом в самостоятельной международной политике, и немцы «не особо ожидали энергичной поддержки от Англии» 158.

Как оказалось, волновался Штреземан напрасно. Накануне отъезда в Гаагу Хендерсон сообщил германскому послу Штамеру, что рассчитывает на полное урегулирование всех репарационных вопросов, «так чтобы эвакуация (Рейнланда) не была отложена из-за этого» 159. В тот же день, 1 августа, Хендерсон встретился и с французским послом в Лондоне де Флёрьё. Посол сам затронул проблему эвакуации, пообещав, что если все финансовые вопросы на конференции будут решены, вывод французских войск может начаться уже в октябре 160. В Гааге все сложилось для Германии хорошо. Была, правда, попытка Шахта снова занять особую позицию. Как и во время парижских переговоров, он не хотел связывать свое имя с программой уплаты репараций. Тем более в свете той протестной кампании, которую развернули националисты в Германии. Когда речь в экономической комиссии конференции зашла об изменении условий выплат в сторону незначительного повышения обязательной части (700 миллионов марок против прежних 660), Шахт воспользовался этим предлогом, чтобы заявить о выходе из состава германской делегации, но, узнав о достигнутом соглашении об эвакуации, взял свои слова обратно 161.

Конференция отняла много сил у Штреземана. После одного из особо напряженных заседаний политической комиссии он не смог самостоятельно вернуться в гостиницу. Министр финансов Веймарской республики Рудольф Гильфердинг, будучи медиком по образованию, осмотрел больного и с грустью сообщил коллегам, что время, отпущенное Штреземану, истекает 162. Болезнь Густава Штреземана впервые дала о себе знать в полной мере в мае 1928 года, в дни, когда вся страна готовилась отметить 50-летие своего самого популярного политика. Врачи тогда категорически настояли на постельном режиме, и принимать многочисленных визитеров пришлось супруге министра. У Штреземана и до этого случались острые приступы головной боли или воспаления гланд, но он никогда не воспринимал свои хвори как нечто серьезное, полагая их естественным следствием постоянного переутомления. Штреземан не доверял врачам и не любил лечиться. Он всегда считал, что обычный отдых лучшим образом вернет его к активной работе. Но через некоторое время после грустного юбилея у Штреземана случился первый удар — на какое-то время его частично парализовало, и он лишился речи. После этого в его глазах постоянно читался страх. Не за свою жизнь, а за то, что не успеет завершить задуманное. Но судьба как будто специально хранила этого человека, ведя его к поставленной цели. Она была, наконец, достигнута на Гаагской конференции.

Хендерсон еще 9 августа сообщил Бриану и Штреземану, что англичане планируют начать эвакуацию своих частей уже 15 сентября и полностью завершить ее к Рождеству ¹⁶³. Но оставались еще французы и бельгийцы. Последние ждали, что скажет Бриан. А он опять стал юлить. Бриан то требовал финансовых гарантий, то говорил, что готов к выводу французских войск только из третьей зоны, оставляя вторую на потом. Затем появился французский меморандум о будущем демилитаризованном статусе Рейнланда, который немцы должны были принять до начала эвакуации ¹⁶⁴. Доходило до смешного — Бриан требовал, чтобы какие-то британские части обязательно остались до конца французской эвакуации, иначе английский представитель не сможет больше участвовать в работе Высшей союзной комиссии для Рейнланда. Много копий было сломано вокруг вопроса о том, за чей счет будет осуществляться вывод войск. Немцы готовы были платить за это, но требовали, чтобы им назвали точные сроки окончания эвакуации. Бриан называл все время разные даты. После десяти дней проволочек Хендерсону все это надоело, и он решил договариваться со Штреземаном о сепаратной английской эвакуации ¹⁶⁵. Это произвело впечатление на французов. Им совсем не хотелось оставаться один на один с Германией. Бриан сдался. Вечером 29 августа он приехал в курортный Схвенинген, где остановился Штреземан. Там, глядя с балкона гостиницы Kurhaus на море, Бриан дал обещание, которого Штреземан ждал от него уже несколько лет. Бриан подтвердил, что последний французский военнослужащий покинет Рейнланд к 30 июня 1930 года ¹⁶⁶), то есть на пять лет раньше установленного Версальским договором срока. На следующий день в Гааге был подписан четырехсторонний протокол, в котором говорилось, что британские и бельгийские войска, а также французские из второй зоны будут эвакуированы до конца 1929 года. Из третьей зоны оккупации французские части начнут эвакуацию сразу вслед за ратификацией германским и французским парламентами гаагских репарационных соглашений и закончат не позднее конца июня следующего года 167.

Теперь немцы точно знали, когда последний солдат оккупационных войск покинет германскую землю. Оставался, правда, еще Саар, находившийся под управлением Лиги Наций. Но там надо было ждать плебисцита, который по Версальскому договору был намечен на 1935 год. К концу 20-х годов немецкие и французские политики уже прекрасно понимали, что результат народного волеизъявления будет в пользу Германии 168, и Штреземан несколько раз поднимал вопрос о досрочном возвращении Саара. Ближе всего к успеху он был во время переговоров с Брианом в Туари, где речь шла о возможности возвращения этой территории вместе с выкупом находящихся там шахт. Штреземан пытался включить Саар в повестку Гаагской конференции ¹⁶⁹, но против этого выступили французы. Саар не представлял для них территориальной ценности, но французы управляли местными шахтами и уверяли англичан, что поставки саарского угля важны для французской экономики 1⁷⁰. Хендерсон тоже не горел желанием обсуждать еще и Саар на конференции, о чем уведомил германского посла 171. Англичане понимали, что тема Саара затронет многие сложные вопросы, которые могут «похоронить» главные проблемы (репарационный план Янга и эвакуация Рейнланда), по которым намечались положительные решения. Сложности могли возникнуть, например, с поставками саарского угля Франции. Немцы соглашались выкупить свои бывшие шахты у французов, но никто не знал, как быть с определением их стоимости? Цифры, которые обсуждались в Туари, легко могли быть оспорены. Саарские шахты были переданы французам в качестве возмещения за разрушенные немцами французские шахты. Но поставки угля с саарских шахт давно перекрыли все убытки, которые были определены сразу после Версальской конференции. Более того, разрушенные французские шахты давно были восстановлены и давали угля больше, чем до войны. Уголь же с саарских шахт продавался французами в Италию, Швейцарию и даже в Германию. О каком выкупе в таком случае могла идти речь?! Таких сложнорешаемых вопросов было несколько, и Форин Офис подготовил по ряду из них специальный меморандум ¹⁷². Немцы и сами понимали неподготовленность саарского вопроса и опасность вынесения его на конференцию. Германский посол в Париже Гёш прямо советовал Штреземану проявить в этом вопросе выдержку и не провоцировать французов 17³. В конечном итоге Штреземан согласился с этим, отложив вопрос о возвращении Саара до будущих времен.

Неизвестно, сознавал ли сам Штреземан, насколько быстро он угасает. Планов у него было много. После Гааги он успел съездить в Женеву, где выступил на заседании Лиги Наций. Говорил он с трудом, часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Лига слушала тихо и очень внимательно, понимая, что прощается со Штреземаном. Его речь была посвящена будущему Европы. Он видел его в единстве, в таком сообществе наций, где не будет искусственных преград, разделяющих народы. Штреземан говорил о Соединенных Штатах Европы. Идея и название принадлежали Бриану 174, но Штреземан в целом поддержал своего французского коллегу. Он вспоминал, как молодым чиновником ему часто приходилось путешествовать по делам службы из Дрездена в Берлин. В те времена, уже в единой Германской империи, поезд делал вынужденную получасовую остановку на заброшенном полустанке, находившемся на границе Саксонии и Пруссии. С локомотива снимали саксонский двигатель и ставили прусский. Процедура повторялась и на обратном пути. Потом эти анахронизмы исчезли, и ездить из Дрездена в Берлин стало быстрее и комфортнее. Штреземан считал, что в Европе существует много таких же ненужных, искусственных преград, которые мешают ей развиваться, и предлагал начать с создания Европейского таможенного союза 175. Этим идеям удалось осуществиться лишь после Второй мировой войны, а тогда Лига Наций аплодировала Штреземану за смелость мысли, но посчитала ее преждевременной и даже опасной.

Штреземан вернулся в Берлин 25 сентября. И сразу окунулся в напряженную атмосферу партийной борьбы. Он чувствовал, что Германию накрывает волна опасного национализма. Еще в Швейцарии Штреземан посоветовал французской журналистке Женевьеве Табуи съездить в Нюрнберг и поговорить с Гитлером 176. Он хотел, чтобы Европа узнала, какая опасность на нее надвигается. «Сейчас большой спрос на диктаторов, — с сожалением говорил Штреземан. — У меня такое чувство, что я являюсь действительно последней преградой на пути Германии к фашистскому хаосу. Что станется после меня... Но пока я жив, я не могу уйти сам» 177. В Женеве Штреземан обсудил с лидером Демократической партии Эрихом Кохом, входившим в состав немецкой делегации, возможности объединения «всех групп, противостоящих националистическим настроениям» 17⁸. У него еще хватило сил убедить свою партию принять резолюцию против инициированного Гугенбергом референдума о непризнании нового репарационного плана 179. Штреземан собирался бороться за мирное развитие Германии. Он, конечно, желал возвращения всех отобранных Версальским договором бывших немецких территорий, но ни в коем случае не хотел противопоставлять Германию остальной Европе. Даже в случае с данцигским коридором Штреземан планировал найти решение исключительно дипломатическими методами ¹⁸⁰. И в этом смысле вполне оправданы слова Антонины Валентин, журналистки, хорошо знавшей Штреземана, о том, что «если бы он оставался жив, Германии было бы обеспечено спокойное и мирное развитие» ¹⁸¹. Но утром 3 октября 1929 года последовало новое кровоизлияние в мозг, и Штреземана не стало. Веймарская республика лишилась самого яркого и популярного политика в своей короткой истории, человека, которого даже многие иностранцы признавали «величайшим, если не единственным великим политиком послевоенного времени» ¹⁸².

Для немцев и для европейцев Штреземан олицетворял собой политику мирного вписывания Веймарской республики в послевоенную Европу ¹⁸³. После его смерти многие на континенте стали опасаться разворота Германии в сторону национализма и реваншизма. Правда, референдум, проведенный 22 декабря по инициативе националистов и нацистов, несколько успокоил скептиков. Он показал, что лишь 14 % немцев выступают против плана Янга и хотят предать суду ответственных за его принятие германских министров ¹⁸⁴. И это несмотря на то что буквально накануне референдума против принятия плана Янга снова выступил Шахт. На этот раз он сделал это публично, через прессу, инициировав в рейхстаге обсуждение вопроса о доверии правительству. Правительство устояло, получив 222 голоса в свою поддержку. Против (156 голосов), как обычно, голосовали националисты, нацисты и коммунисты ¹⁸⁵. Немцы показали миру свою политическую зрелость, но сомнения в их благонадежности у европейцев, и прежде всего французов, остались. Не случайно, на второй части Гаагской конференции, прошедшей в январе 1930 года уже без Штреземана, глава французской делегации Тардье, сменивший к тому времени Бриана на посту премьера, поинтересовался у нового германского министра иностранных дел Юлиуса Курциуса, что, по его мнению, следует предпринять французам, если к власти в Германии придет кабинет, возглавляемый Гугенбергом, Гитлером или Тельманом? ¹⁸⁶ Тардье подразумевал отказ Германии платить репарации. Курциус ушел от ответа, заявив, что сама постановка такого вопроса является вмешательством во внутренние дела его страны, что, конечно, никак не могло удовлетворить французов. В результате стороны договорились о том, что вопрос о возможном прекращении германских выплат будет передан на рассмотрение Международного суда в Гааге. Французы согласились на это потому, что никто тогда не мог предположить, насколько сочтены дни Веймарской республики. Ей оставалось жить всего три года.

Тем временем экономическая ситуация в Германии продолжала ухудшаться. Отдельные признаки циклической рецессии проявились в германской промышленности еще в 1928 году. Они сопровождались начавшимся оттоком американского капитала из страны. На какое-то время общий экономический спад в германской экономике позволил избежать наиболее неприятных последствий нехватки иностранного капитала, к которому Германия успела привыкнуть. Однако уровень безработицы достиг в начале 1929 года 3 миллионов человек 187. Это было очень плохим показателем, хотя германская экономика продолжала держаться на плаву весь 1929 год. Но уже в начале следующего Великая депрессия, начавшаяся в Соединенных Штатах, больно ударила по немецкой экономике. Американские банки отзывали свои долгосрочные кредиты, что приводило к банкротству германских финансовых учреждений. В свою очередь, это вело к закрытию многих предприятий и новым массовым увольнениям. Именно на них погорел коалиционный кабинет последнего канцлера-социалиста Германа Мюллера.

С середины 1920-х годов в Германии существовал специальный суд для разрешения трудовых конфликтов между работниками и работодателями (Arbeitsgencht). В его компетенции находились вопросы увольнений, к которым нельзя было прибегнуть без веских на то оснований и без выплаты соответствующей, далеко не символической компенсации, которая, по оценкам министра финансов Гильфердинга, могла потребовать только в 1929 году дополнительно 250 миллионов марок в бюджете ¹⁸8. Пользуясь постоянным дефицитом бюджета, германские промышленники не раз пытались подорвать основы трудового законодательства страны и заставить правительство отказаться от выплат страховых компенсаций. В конце 1928 года в сталелитейной промышленности одного только Рура было уволено 250 тысяч рабочих ¹⁸⁹, которым правительству предстояло найти компенсации в бюджете. Правительство большой коалиции, возглавляемое канцлером-социалистом, естественно, не могло согласиться на уменьшение страховых выплат. Предложенные Гильфердингом меры, направленные на сбалансирование бюджета, могли дополнительно принести в казну 379 миллионов марок, но противодействие различных лоббистских структур позволило получить лишь 110 миллионов ¹⁹⁰. Входившая в большую коалицию Баварская народная партия, например, поставила отмену увеличения налога на пиво условием продолжения своего сотрудничества с правительством. Достигнуть сбалансированности бюджета в 1929 году большой коалиции так и не удалось. Впрочем, это вряд ли могло помочь, потому что в начале 1930 года финансово-экономическая ситуация в Германии снова ухудшилась. В марте правительство большой коалиции окончательно раскололось. Социалисты разделились в вопросе о повышении страховых выплат по безработице. Профсоюзы, лидеры которых составляли значительную часть депутатов-социалистов, не поддержали компромиссный вариант, предложенный входившими в большую коалицию демократами и центристами и одобренный тремя из четырех министров-социалистов. Падение правительства большой коалиции из-за «кризиса по вопросу о четверти процента», как назвала случившееся Berliner Tageblatt ¹⁹¹ (именно на столько предлагалось повысить страховые отчисления — с 3,5 до 3,75 %), привело в не столь отдаленной перспективе к самым трагическим для Германии последствиям.

27 марта 1930 года давно болевший канцлер Мюллер (через год он умер от цирроза печени), не имея ни сил, ни желания сражаться дальше с политическими противниками и с собственными однопартийцами, подал в отставку. Вслед за ним последовал его кабинет. Гинденбург предоставил право сформировать новое правительство центристу Генриху Брюнингу, который смог заранее заручиться поддержкой президента ¹⁹². Брюнинг остался в истории как один из самых непонятых канцлеров Германии, возглавивший правительство в переломный для страны момент. Он происходил из разбогатевшей на винной торговле семьи с глубокими крестьянскими корнями. Человек умный, получивший прекрасное образование, он не отличался крепким здоровьем и имел слабое зрение, что не помешало ему в годы мировой войны, после защиты докторской диссертации, пойти добровольцем в армию. На Западном фронте, участвуя во многих кровопролитных схватках (странным образом, против англичан, которых Брюнинг всегда уважал с тех самых пор, когда, изучая организацию английских железных дорог, долгое время провел в Англии), будущий канцлер заработал ранение, офицерское звание и Железный Крест 1-го класса за храбрость. Еще в те годы жизнь Брюнинга была полна парадоксов. Патриархальные семейные традиции (его старший брат служил католическим приходским священником в английском Манчестере) и консервативное воспитание не позволяли Брюнингу с одобрением воспринять победивший в России большевизм, но солдаты его роты, с большим уважением относившиеся к своему командиру, избрали Брюнинга после начала ноябрьской революции в Германии председателем своего совета. Тогда же Брюнинг увлекся идеями трейдюнионизма, которые в его восприятии приобрели причудливое христианское обличье.

После поражения Германии Генрих Брюнинг, как и сотни тысяч других немцев, оказался на распутье. Поверженный и бурливший Фатерлянд долго не мог предоставить тридцатитрехлетнему демобилизованному лейтенанту, имевшему ученую степень доктора экономики, надежного и постоянного трудоустройства. Метания Брюнинга закончились в сентябре 1919 года, когда друзья познакомили его с министром общественного благосостояния Пруссии и, одновременно, руководителем объединения христианских профсоюзов Германии Адамом Штегервальдом, помощником которого стал будущий канцлер. Двух политиков объединяло многое — и крестьянское происхождение, и глубокий консерватизм вкупе с христианскими ценностями, и неприятие любого политического радикализма как справа, так и слева. Брюнинг принял политическую формулу Штегервальда, согласно которой политическая партия должна быть «христианской, германской, демократической и социально ориентированной» ¹⁹³. Такой партией для них стала Партия Центра. С середины 1920-х годов и вплоть до прихода Гитлера к власти оба политика играли в ней ведущие роли. Брюнинг и Штегервальд олицетворяли собой левое крыло центристов, всегда остававшееся открытым для сотрудничества и с левыми, и с правыми силами. Правда, Брюнингу удавалось лучше, чем его старшему товарищу, ладить с оппонентами. Это качество сыграло весомую роль при его назначении новым канцлером.

Казалось, при таких взглядах и личных качествах Брюнинга (он был очень скромным, почти аскетичным человеком в быту, ездившим исключительно на общественном транспорте и всегда возвращавшим в казну неизрасходованные остатки своего жалования) ничто не могло угрожать основам демократии в Веймарской республике. И тем не менее, именно с началом его канцлерства Германия стала переходить на декретное управление, когда многие решения входили в силу не путем голосования в рейхстаге, а вводились директивами президента Гинденбурга. Такой переход, в конечном итоге, «вымостил дорогу к “захвату власти” нацистами в 1933 году» ¹⁹⁴. Проще всего было бы объяснить переход на декретное управление тем, что Брюнинг возглавил правительство меньшинства, которое не имело достаточно голосов, чтобы действовать традиционным демократическим способом. Перед его глазами, конечно же, был свежий пример падения коалиционного правительства, не сумевшего договориться о повышении страховых взносов всего на четверть процента. Брюнинг уже в первом выступлении в парламенте в качестве канцлера сразу дал понять своим слушателям, что не потерпит их противодействия и распустит рейхстаг (через Гинденбурга) в случае противостояния. «Этот кабинет, — заявил он депутатам, — создан для быстрейшего решения проблем, которые по всеобщему пониманию считаются жизненно важными для существования нашего государства. Попытка договориться будет последней с этим составом рейхстага» ¹⁹⁵. Но такое объяснение поворота в сторону авторитарного правления было бы неполным.

Брюнинг, как и Штегервальд, по-своему понимал демократическое государство. Для последнего демократия заключалась в развитии местного самоуправления, а не в «формальной демократии централизма по французскому образцу», где всем заправлял всесильный парламент ¹⁹⁶. Брюнинг в целом разделял эту точку зрения и морально всегда был готов принести полномочия рейхстага в жертву политической целесообразности. Но надо отдать должное Брюнингу — он до последнего пытался найти компромиссный вариант, который позволил бы сохранить роль рейхстага в принятии важнейших решений, самым важным из которых на тот момент было одобрение сбалансированного бюджета и финансовая стабилизация страны. В последний месяц существования большой коалиции Брюнинг метался между социалистами, Народной партией и баварцами, пытаясь нащупать какой-нибудь вариант сохранения в рейхстаге правительственного большинства. Мелочная политика баварцев в отношении налога на пиво, шатания лидеров Народной партии, неспособность социалистов договориться даже между собой буквально сводили его с ума. Возможно, именно тогда, в мартовские дни 1930 года, Брюнинг окончательно понял, что разношерстный рейхстаг может только мешать эффективному управлению страной в условиях кризиса. Его взоры обратились к Гинденбургу, с кем он впервые познакомился лично лишь в декабре 1929 года, на встрече министров большой коалиции и лидеров парламентских партий, организованной президентом, который также искал пути к согласию.

Отношение Брюнинга к Гинденбургу не было однозначным. Он восхищался полководческим талантом фельдмаршала в годы войны, но после ее окончания счел недавнего кумира виновным в предательстве кайзера и капитуляции перед странами Антанты. Став одним из лидеров Партии Центра, Брюнинг продолжал относиться к президенту Гинденбургу с недоверием. Оно было настолько сильным, что Брюнинг в течение многих лет под разными предлогами отказывался посещать мероприятия, организуемые старым фельдмаршалом. Отношение Брюнинга к Гинденбургу стало меняться после откровенного разговора с Грёнером, последним генералом-квартирмейстером в годы войны и военным министром в правительстве большой коалиции. «Я постепенно пришел к убеждению, что рейхспрезидент (Гинденбург) лично несет большую ответственность за случившееся с нами несчастье, — признался Брюнинг коллеге по кабинету. — Я не могу простить ему, что он покинул кайзера. Как можно доверять этому старику?» Грёнер тогда постарался убедить Брюнинга в том, что Гинденбург не виноват в несчастьях, постигших кайзера и Германию. В этой беседе, состоявшейся незадолго до назначения Брюнинга канцлером, Грёнер обещал ему свою полную поддержку и, что гораздо важнее, поддержку Гинденбурга, с которым всегда сохранял доверительные отношения 197. Конечно, один разговор не устранил полностью недоверие Брюнинга, но заставил его несколько по-другому взглянуть на старого фельдмаршала.

Ну, а что же Гинденбург? Иногда историки объясняют его отношение к событиям того времени очень просто. Президент, дескать, был уже в столь почтенном возрасте (ему шел восемьдесят третий год), что легко позволял манипулировать собой «дворцовой камарилье», к которой обычно относят генерала Курта фон Шлейхера, начальника канцелярии президента Отто Мейсснера, будущего канцлера Франца фон Папена и сына Гинденбурга Оскара 198. Эти люди действительно входили в близкое окружение Гинденбурга в последние годы его жизни и оказывали влияние на кадровую политику президента. И они давно вынашивали планы перехода к декретному управлению. Брюнинг вспоминал, что Шлейхер вел с ним разговоры о создании кабинета с чрезвычайными полномочиями еще весной 1929 года 199. Поэтому для Брюнинга вовсе не были секретом замыслы «дворцовой камарильи». Конечно, он понимал, что без поддержки Шлейхера его назначение может и не состояться. Однако не это главное. Брюнинг не стремился к власти любой ценой. Еще за неделю до отставки правительства Мюллера Брю-нинг делал все возможное, чтобы большая коалиция сохранилась. Но он также понимал, что проводить финансовую стабилизацию привычными парламентскими методами становится невозможно. И в этом его взгляды совпадали с позицией Гинденбурга, считавшего, что надо положить конец «маразму» в политике 200, имея в виду неспособность членов правительства договориться как между собой, так и с рейхстагом. Гинденбург, при всей своей нелюбви к левым силам, в то время всерьез думал о возможности предоставления Герману Мюллеру декретных полномочий и даже лично предлагал их канцлеру-социалисту ²⁰¹. Кандидатура Брюнинга рассматривалась тогда Гинденбургом как запасная, на тот случай, если Мюллер откажется проводить финансовую стабилизацию с помощью президентских декретов ²⁰². Так оно в итоге и произошло. Мюллер отказался, а Брюнинг согласился. Но сначала, в любом случае, надо было ратифицировать план Янга (гаагские соглашения). Без его принятия невозможно было решать финансовые проблемы страны. После того как 12 марта 1930 года плана Янга был ратифицирован рейхстагом, можно было переходить к декретному формированию бюджета.

Став канцлером, Брюнинг не сразу перешел к декретному правлению. Надо полагать, у него, как и у многих немецких политиков, оставались сомнения в законности такого перехода ²⁰³. Осуществить его можно было лишь на основании 48-й статьи Веймарской конституции, которая предусматривала возможность принятия президентом Республики чрезвычайных мер, но лишь в тех случаях, когда «серьезно нарушены общественная безопасность и порядок или если грозит серьезная опасность такого нарушения». Юридическая чистота обоснования, которое основывалась на угрозе нарушения общественной безопасности, вызывала много нареканий. Кроме того, та же 48-я статья Конституции оставляла рейхстагу право отменять президентские декреты. Брюнинг не сразу бросился в атаку на парламентские полномочия. Для начала он попытался найти взаимопонимание с социал-демократами. Из этого, однако, не следует, что «Брюнинг надеялся восстановить устойчивое парламентское государство» ²⁰⁴. Он в первом же своем выступлении в качестве канцлера предупредил депутатов, что готов будет распустить Народное собрание в случае их противодействия. Еще более далеко от истины утверждение, что, согласившись на канцлерство, Брюнинг будто бы принял обязательство «двигаться вправо и исключить сотрудничество с СДПГ» ²⁰⁵. Возможностей политического маневрирования у Брюнинга было не так уж много. Его движение в поисках союзников вправо было сильно ограничено, поскольку там находились националисты и нацисты, выступавшие против плана Янга, без которого финансовая стабилизация была невозможна. Социалисты прекрасно понимали это, и поначалу оказывали Брюнингу содействие. Сам он, даже получив заверения Гинденбурга в полной поддержке, что допускало применение 48-й статьи, собирался проводить финансовую и экономическую политику «парламентскими методами до тех пор, пока это было возможно» ²⁰⁶.

Очень быстро оказалось, что на практике это неосуществимо. К лету 1930 года число безработных увеличилось по сравнению с началом года на 500 тысяч. Это требовало дополнительно 750 миллионов марок в бюджет. Еще 100 миллионов надо было найти на развитие программы общественных работ. Таким образом, бюджету недоставало 850 миллионов марок ²⁰⁷. 18 июня министр финансов Пауль Мольденгауэр из Народной партии подал в отставку. Его преемник Герман Дитрих из Демократической партии в короткие сроки подготовил проект нового бюджета, который был представлен рейхстагу 7 июля. Бюджет Дитриха предусматривал как значительное сокращение расходной части, так и введение новых налогов и повышение старых. Вводился дополнительный 5 %-ный налог на доходы и 10 %-ный — на холостых граждан, повышались акцизы на табачные изделия, алкоголь и ряд других товаров. Большой резонанс вызвало введение 2%-ного налога на зарплаты правительственных чиновников. Все эти налоги и сборы имели своих противников, но самые большие эмоции вызвало предложение правительства об уменьшении выплат по безработице и одновременном повышении страховых взносов до 4,5 %, от которых Дитрих надеялся получить всего около 300 миллионов марок ²⁰⁸.

Против проекта бюджета сразу выступили коммунисты, нацисты и националисты. Социалисты готовы были искать по нему компромиссное решение, но до него дело не дошло. Дебаты по бюджету начались в рейхстаге 15 июля, причем Дитрих сразу дал понять в своем выступлении, что правительство прибегнет к 48-й статье Конституции, если рейхстаг отклонит предлагаемый проект. Далее события развивались стремительно. 16 июля, против 2%-ного налога на зарплаты чиновников выступили социалисты, коммунисты, нацисты и большинство националистов, и эта статья была отклонена рейхстагом. Этот налог имел скорее символическое значение, и больших поступлений от него не ожидалось, но для Брюнинга оказался важнее вопрос принципа. Он тут же прекратил дальнейшие обсуждения и объявил, что бюджет будет утвержден президентским указом согласно 2-й части 48-й статьи Конституции. Тогда депутаты, в соответствии с 3-й частью 48-й статьи, незначительным большинством отменили указ Гинденбурга. Результат голосования (236 голосов против 221) говорил, что не все в рейхстаге потеряно для правительства, что достижение компромисса по бюджету возможно, но Брюнинг решил не отступать. Он тут же зачитал другой, подготовленный заранее указ Гинденбурга — о роспуске парламента. Депутаты покинули зал заседаний, а коммунисты напоследок спели «Интернационал». Последний парламент Веймарской республики, в котором преобладали ее преданные сторонники, закончил свое существование. Новые выборы были назначены на 14 сентября. Если бы Брюнинг и его правительство знали, чем все обернется, они десять раз подумали бы, прежде чем совершить этот роковой шаг.

Предвыборная кампания 1930 года прошла на фоне углубляющегося экономического кризиса и националистической шумихи, с новой силой поднятой нацистами и Гугенбергом. В нее в той или иной степени оказались вовлеченными практически все политические силы. «Патриотизм», густо замешанный на реваншизме, настолько захватил чувства избирателей, что на нем пробовали играть даже умеренные партии, отнюдь не разделявшие лозунги радикалов. Очень опасными были «патриотические» заявления отдельных членов правительства, которые сами задавали тон реваншистским настроениям. Не прошло и года после смерти Штреземана, как его политическое наследие оказалось забыто. Выступление наследника Штреземана на посту министра иностранных дел Юлиуса Курциуса в рейхстаге 25 июня было воспринято как сигнал к дальнейшему пересмотру Версальского мира ²⁰⁹. 1 июля в торжественном заявлении по случаю окончания вывода французских войск из Рейнланда президент Гинденбург ни словом не обмолвился о заслугах Штреземана, зато упомянул о страданиях, которые пришлось пережить немецкому народу в годы оккупации ²¹⁰. Английский посол в Берлине Рамболд назвал манифест Гинденбурга «неблагодарным и бестактным» ²¹¹. Хотя большинство немцев думало иначе. Господствующее в Германии мнение удачно сформулировал в те дни один из лидеров центристов, католический священник Людвиг Каас. «В окончании оккупации (Рейнланда) нет ничего особенного, — сказал он. — В жесте Франции нет никакого благородства. Это всего лишь результат обычного соглашения, доставшегося Германии дорогой ценой. Все выглядело бы иначе, случись это (после Локарно) в 1926 году. Тогда эвакуация вызвала бы бурю аплодисментов (в Германии), и франко-германское понимание сильно выиграло бы» ²¹².

Так или иначе, но англичане недоумевали, а французы были обозлены. Однако дальше всех пошел министр по делам оккупированных территорий в первом правительстве Брюнинга Готфрид Тревиранус. Его выступление 10 августа вызвало дипломатический скандал с Польшей, которую поддержала Франция. Тревиранус заявил об «открытых ранах» на восточных границах, где «утерянные сегодня немецкие земли в будущем будут возвращены Германии» ²¹³. Английскому послу в Берлине оставалось лишь надеяться, что настроения немцев, которые выражал Тревиранус, окажутся «мимолетными» ²¹⁴. Англичане и дальше продолжали искренне заблуждаться. Тот же Рамболд за две недели до выборов в Германии сообщал в Лондон о «снежном коме “реваншизма”», который «набирает скорость и увеличивается в размерах». Но тут же легкомысленно успокаивал своего министра: «Было бы ошибкой воспринимать слишком серьезно всю эту агитацию. Не стоит забывать, что нынешние выборы родились в спешке» ²¹⁵.

Результаты выборов 14 сентября 1930 года ошеломили всех. Активная и агрессивная предвыборная кампания нацистов, проходившая под лозунгом о необходимости создания «сильного правительства во главе с сильным лидером» ²¹⁶, принесла Гитлеру и его партии первый большой успех. Собрав 18,3 % голосов (для сравнения, на предыдущих выборах в 1928 году за нацистов проголосовали всего 2,6% избирателей), НСДАП получила 107 мест (было 12) и сделалась второй силой в парламенте (у СДПГ стало 143 мандата, на 10 меньше, чем было). Третьими с 13,1 % голосов (77 мандатов) оказались коммунисты ²¹⁷. Еще накануне Рамболд сообщал в Лондон, что нацисты рассчитывают на 3 миллиона голосов и 50-60 мест в рейхстаге. Причем сам посол находил эти цифры «завышенными» ²¹⁸. На тот момент англичан гораздо больше волновал возможный успех коммунистов. Рамболд никак не мог разобраться, кому подчиняются «штурмовые отряды» и почему штурмовики приветствуют руководителя берлинских нацистов Геббельса пением «Интернационала»? Он объяснял это тем, что поют специально засланные в ряды штурмовиков коммунисты ²¹⁹. Когда результаты выборов стали известны, Рамболд откровенно растерялся. Он не мог объяснить успех нацистов и договорился до того, что их, возможно, финансировали «некоторые евреи» и «русские источники» ²²⁰. Англичане долго пытались понять новый расклад сил в Германии, рассуждая о том, какие политические комбинации и союзы возможны теперь в Веймарской республике. В отличие от них, французы сразу отнеслись к результатам выборов с «глубокой обеспокоенностью», провидчески предположив, что случившееся может стать «поворотным моментом в германской истории и иметь далекоидущие последствия для международной политики» ²²¹.

Надо сказать, что растерялись не только англичане. Результаты выборов удивили даже Гитлера. Он, конечно, рассчитывал на успех, но не на такой ²²². До выборов 1930 года Гитлер считался второразрядным германским политиком, на которого обращали мало внимания не только за рубежом, но и в самой Германии. Чуть лучше Гитлер был известен в Баварии, где он пробовал поднять мятеж («пивной путч») в 1923 году и провел за это недолгое время в местной тюрьме. Но и в Баварии Гитлера знали скорее как оратора-демагога и долгое время не воспринимали всерьез. Оказалось, что напрасно. Надо также иметь в виду, что в 1930 году нацисты упрочили свои позиции во многих земельных и муниципальных собраниях. В Тюрингии (08.12.1929) они получили 11,31 % голосов (6 из 53 мандатов), в Саксонии (22.06.1930) — 14,4 % (14/96), в Бремене (30.11.1930) — 25,6 % (32/120), в Ольденбурге (13.05.1931) — 37,2% (19/48) ²²³. Их успехи в течение 1930 и 1931 годов все время шли по нарастающей. К осени 1930 года суммарный депутатский корпус нацистов по всей стране приближался к 10 тысячам человек, что составляло одну десятую часть от числа всех выборных представителей в Веймарской республике ²²⁴. Теперь всех интересовал вопрос: что за человек так неожиданно ворвался на германский политический олимп? Еще в баварской тюрьме Гитлер надиктовал первую часть своей программной книги Mein Kampf («Моя борьба»), где достаточно искренне изложил свои взгляды. Эта книга была напечатана в июне 1925 года, и в первый год ее купили более 9 тысяч читателей, что позволило будущему фюреру заработать 20 тысяч марок. Это, конечно, был успех, но большинство экземпляров было продано в Баварии. Когда, спустя некоторое время, Гитлер издал второй том своей «Борьбы», желающих приобрести его оказалось уже значительно меньше. Однако, по мере роста популярности нацистов, росли и тиражи книги их лидера. В 1930 году было напечатано уже 50 тысяч экземпляров двухтомной «Борьбы». После прихода нацистов к власти тираж книги в отдельные годы достигал 850 тысяч, а всего к началу Второй мировой войны в Германии было напечатано без малого 6 миллионов экземпляров Mein Kampf ²²⁵. Книга сделалась настольной и обязательной для членов НСДАП и многих сочувствующих им немцам. Правда, читали ее далеко не все даже в Третьем рейхе. Что уж тогда говорить о зарубежных читателях. Образованному европейцу трудно было одолеть сотни страниц «теоретических» изысканий малограмотного автора. Хотя, если бы «Борьба» получила более широкую известность в Европе, все дальнейшие шаги Гитлера, возможно, и не стали бы для многих столь «неожиданными».

Гитлер честно изложил в Mein Kampf план своих будущих действий. Все, написанное им о немецком государстве, политических партиях, профсоюзном движении, еврейской нации и о многом другом, стало претворяться в жизнь после прихода нацистов к власти. В том числе и во внешней политике, где он обещал вернуть потерянные земли «не протестами, а только силой меча». Гитлер уже тогда писал об «абсолютном подчинении всех национальных интересов одной и единственной задаче подготовки к будущему вооруженному конфликту, результатом которого станет достижение безопасности (германского) государства». Говорил Гитлер и о «сближении с Великобританией как единственном открытом для Германии пути», и о том, что Франция «является и всегда будет оставаться заклятым врагом Германии». «Британия, — убеждал читателей будущий фюрер, — не желает видеть Германию мировой державой, но Франция не хочет, чтобы Германия вообще существовала как держава, — огромная разница!» Что касается России, то она, по мнению Гитлера, должна была исчезнуть в качестве самостоятельного государства и превратиться в сырьевой и продовольственный придаток Германии. «Эта колоссальная империя на Востоке, — откровенничал Гитлер, — созрела для расформирования, и конец правления евреев в России станет концом самой России как государства» ²²⁶. Короче говоря, заинтересованный читатель мог получить из книги Гитлера массу полезной информации о его будущих планах. Но образованные и грамотные люди абсолютно справедливо посчитали «теоретический труд» Гитлера скучным пропагандистским пересказом, который «утомляет читателя бесконечным каскадом слов и надоедающими повторениями» ²²⁷.

Книга помогла Гитлеру стать финансово очень обеспеченным человеком, но мало способствовала росту его популярности. Последняя достигалась в основном ораторскими способностями. Гитлер удивительным образом завораживал своих слушателей, не всегда даже понимавших, о чем, собственно, он ведет речь. Выступления Гитлера были хорошо отрежиссированы. На этапе борьбы за власть он любил выступать в больших и дешевых пивных залах, которые часто посещали простые немцы. Говорил он обычно о тех вещах, которые волновали его слушателей, — о жизни, росте цен, отсутствии денег... И обязательно о «предательстве» веймарских политиков, «вонзивших нож в спину Рейха». Выступления строились так, что возражать оратору не было возможности. Этим достигалась иллюзия единства выступавшего с его аудиторией. Вот как описывал свое знакомство с Гитлером Альберт Шпеер, его будущий придворный архитектор, а затем и нацистский министр вооружений. Шпеер впервые увидел фюрера, когда тот выступал в берлинской пивной перед столичными студентами. Случилось это уже после успеха нацистов на сентябрьских выборах. «Низким голосом, неуверенно и слегка смущенно он начал произносить что-то типа исторической лекции, но никак не речь, — вспоминал Шпеер. — Он как будто откровенно делился своей тревогой за будущее. Его ирония смягчалась каким-то самобытным чувством юмора. Его южно-германское обаяние живо напомнило мне о родных местах. Холодный пруссак никогда не смог бы так увлечь меня. Изначальное смущение Гитлера быстро исчезло, и временами тембр его голоса возрастал. Он говорил теперь уверенно, с гипнотической убедительностью. Настроение, которым он заряжал, было гораздо глубже самой речи, большую часть которой я вскоре забыл» ²²⁸.

Это был тот короткий период в карьере Гитлера, когда он перестал быть экзальтированным демагогом местного, баварского масштаба, но еще не превратился в фюрера германской нации. Политик Гитлер вышел на общенациональный уровень и пытался преодолеть вызванное столь резким взлетом естественное смущение, а также придать себе соответствующую его новому положению респектабельность. Позже, когда Гитлер привык к власти и уверовал в свое мессианство, стиль его выступлений перед многотысячными собраниями нацистов на разных митингах стал совершенно иным. Но тогда, в короткий промежуток времени с конца 1930 и до середины 1933 года, Гитлер часто старался предстать перед всем миром серьезным и вдумчивым политиком, а его выступления воспринимались многими немцами чуть ли не как глоток свежего воздуха в накаленной и беспросветной политической атмосфере рубежа десятилетий. Случалось даже, что Гитлеру приходилось публично открещиваться от наиболее экстремистских действий своих сторонников и штурмовиков, все более ощущавших собственную безнаказанность. После того как 13 октября 1930 года, в день первого заседания нового рейхстага, сторонники нацистов устроили в центре Берлина настоящий погром магазинов, которые, как они считали, принадлежат евреям, Гитлер в растерянности объяснял иностранным корреспондентам, что ответственность за это несут «хулиганы, обычные воры и коммунистические агенты» ²²⁹. Хотя ощутившие свою силу депутаты рейхстага от НСДАП вели себя на пленарных заседаниях не лучше.

После выборов 1930 года правительство Брюнинга оказалось в еще более трудном положении, чем до роспуска рейхстага. Партия Центра несколько увеличила свое представительство, но большинство правоцентристских партий, входивших в коалицию меньшинства, потеряли много мест в парламенте. Принято считать, что голоса правых избирателей ушли к нацистам, а левых — к коммунистам. Каждый третий избиратель, отдавший в 1928 году свой голос Немецкой национальной народной партии (националистам Гугенберга), два года спустя голосовал за НСДАП ²³⁰. Началась политическая поляризация. Как и прежде, непримиримыми противниками кабинета Брюнинга были нацисты, коммунисты и правый фланг расколовшихся и поредевших соратников Гугенберга. Между собой у них, естественно, не было согласия. Если Гитлер и Гугенберг, как прежде, находили общий язык, то коммунисты держались особняком. Правда, в рейхстаге они всегда голосовали против правительства вместе с нацистами. При этом Тельман советовал не преувеличивать нацистскую опасность, утверждая, что «14 сентября стало высшим успехом Гитлера, и лучших дней у него не последует» ²³¹. Так думали не только коммунисты. Когда Брюнингу предложили включить нацистов в правительство, чтобы этим нейтрализовать их, он искренне возмутился: «Нет, никогда, ни при каких обстоятельствах. Движение национал-социалистов — это проявление лихорадки, которую переживает германский народ. Скоро этот симптом исчезнет. Нацисты достигли вершины своего восхождения, и было бы ошибкой разбавлять состав правительства на основе их временного подъема» ²³².

В сложившейся ситуации новый кабинет меньшинства мог рассчитывать лишь на поддержку социалистов. Президент Гинденбург готов был и дальше оказывать содействие Брюнингу своими декретами, но печальный опыт роспуска рейхстага и результаты последующих выборов показали, насколько опасен этот путь. Теперь уже никто не мог поручиться, что в условиях углубляющегося экономического кризиса нацисты и коммунисты не улучшат свои результаты на следующих выборах. Социалисты тоже прекрасно понимали ситуацию. Они не хотели прямо связывать себя с непопулярными решениями правительства, но соглашались «терпеть» Брюнинга, поскольку его отставка могла привести к непоправимым последствиям. 23 сентября при посредничестве Гильфердинга в его квартире состоялась встреча Брюнинга с Германом Мюллером, на которой бывший канцлер-социалист согласился «поддержать меньшее зло как путь сохранения республики» ²³³. 3 октября парламентская фракция социалистов одобрила политику «терпимости» по отношению к правительству. Интересно, что сам Брюнинг не брал на себя никаких обязательств. Более того, на состоявшейся примерно в то же время встрече с премьер-министром Пруссии, социалистом Отто Брауном, Брюнинг дал понять, что не может ничего обещать СДПГ, поскольку его правительству придется считаться с президентом Гинденбургом и крайне правыми силами при проведении своей линии ²³⁴. Политика «терпимости» со стороны социалистов заключалась в том, что партия не протестовала даже при очередном декретном повышении страховых взносов до 6,5 % и голосовала против вотумов недоверия кабинету Брюнинга.

Встретился Брюнинг и с Гитлером. Канцлер долго сомневался в целесообразности такой встречи, но все-таки пригласил будущего фюрера. Их встреча состоялась 5 октября в Берлине на квартире у Тревирануса и была обставлена поистине шпионскими предосторожностями, включавшими связных, секретные телефонные номера, шифрованные послания и т. д. Узнав через посредника о приглашении на встречу, Гитлер сразу примчался в Берлин. Он надеялся на то, что нацистам предложат места в правительстве, желая получить для НСДАП портфели военного министра и министра внутренних дел. Но речь пошла о другом. Брюнинг попытался поговорить с Гитлером «как солдат с солдатом». Он попросил нацистского вождя стать конструктивной оппозицией и дать правительству несколько лет для экономической и финансовой подготовки отмены Версальского договора, что подразумевало полный отказ от репараций и право на перевооружение. После этого, когда для пересмотра Конституции потребовались бы две трети голосов в рейхстаге, можно было вести речь и о вхождении нацистов в правительство. А пока Гитлеру предлагалось установить конфиденциальные каналы связи для координации действий между правительством и правой оппозицией. В ответ Брюнинг прослушал часовую лекцию о целях нацистов, предусматривавших уничтожение всех «врагов Германии», как внутренних, так и внешних, прежде всего Франции и России. Гитлер обещал быть «умеренным» в критике правительства и президента в обмен на три места в кабинете министров, в чем ему было сразу отказано ²³⁵. Брюнинг уже обеспечил себе поддержку социалистов, и необходимость в сотрудничестве с Гитлером сильно поблекла. Встреча так и закончилась ничем. Трудно с уверенностью сказать, чего добивался Брюнинг, ведя подобные разговоры с «дешевой имитацией Муссолини», как он впоследствии окрестил Гитлера ²³⁶. Скорее всего, это была своеобразная «разведка боем», в ходе которой канцлер попытался узнать настроения своего собеседника, охладить его пыл и заставить нацистов занять более умеренную позицию в обмен на обещания самого общего характера в будущем. Если Брюнинг действительно полагал, что успех нацистов носит временный характер, вполне возможно, он искренне верил, что это будущее для Гитлера и его партии просто не наступит. В то же время Брюнинг был вполне искренен, когда говорил о желании отменить условия Версальского мира. В этом желании на протяжении всей истории Веймарской республики были едины все германские политики.

Встречаться с коммунистами Брюнинг не стал. Он не любил их еще больше, чем нацистов. Последние, какими бы они ни были, воспринимались в Германии как свои, а коммунистов многие немцы считали инородной силой, подчиняющейся Москве и Коминтерну. Не случайно, что после первых больших успехов Гитлера в НСДАП потянулись многие радикально настроенные рабочие, которые «исчерпали свое сотрудничество с КПГ» ²³⁷, тогда как движение в обратном направлении было вряд ли возможно ²³⁸. Брюнинг не хотел осложнять свои, и без того непростые, отношения с социалистами, что вполне могло произойти, прояви канцлер заинтересованность в диалоге с Тельманом. Ведь КПГ, следуя инструкциям из Москвы, продолжала называть СДПГ «социал-фашистами» и считать их более опасным противником, чем нацистскую партию. «Социал-фашисты знают, что для нас не может быть речи о сотрудничестве с ними, — писала коммунистическая Die Rote Fahne в марте 1931 года. — Никто в КПГ не питает иллюзий, будто фашизм может быть сметен в союзе с социал-фашизмом» ²³⁹. Коммунисты окончательно запутались в своих тактических построениях и, голосуя в рейхстаге заодно с нацистами, одновременно вели с ними ожесточенную уличную войну. В 1929-1931 годах (по конец июля) в схватках красногвардейцев с коричневорубашечниками погибли 155 человек и еще 426 получили ранения ²⁴⁰. Брюнинга и его «малую коалицию» коммунисты по привычке также иногда именовали «фашистами», но чаще утверждали, что правительство лишь «готовит переход власти к фашистам». В любом случае сотрудничество правительства Брюнинга как с правыми, так и с левыми радикалами, было возможно разве что ценой отказа от плана Янга и новой конфронтации с Западом. Благодаря «терпимости» социалистов Брюнинг продолжал руководить страной с помощью декретов президента. Их становилось все больше, а резолюций рейхстага — все меньше. В 1932 году, ставшем последним для Веймарской республики, парламент смог принять только пять законов, тогда как президент издал 66 декретов. Постепенно в Германии шла концентрация власти в руках одного человека. Пока еще этим человеком был президент Гинденбург, который, однако, все сильнее походил на «протофюрера» ²⁴¹.

Между тем финансово-экономический кризис в Германии усиливался. После сентябрьских выборов 1930 года увеличился отток иностранного капитала из страны. Напуганные перспективой установления нацистского или коммунистического режима иностранные вкладчики спешно выводили свои капиталы из Германии. В июне 1931 года Рейхсбанк вынужден был официально объявить, что его резервы в золоте и иностранной валюте сократились до критически низкой отметки — с 2,7 до 1,9 миллиарда марок ²⁴². Говоря об оттоке капитала, министр финансов Дитрих сообщил о 3-4 миллиардах марок, покинувших страну после сентябрьских выборов ²⁴³. Это были в основном долгосрочные вложения. В Германии оставалось, по оценкам экспертов, еще 5-6 миллиардов марок в виде краткосрочных заимствований, которые необходимо было возвращать. Трудности начали возникать у крупнейших германских банков. В июле объявил о грядущем банкротстве Банк Дармштадта. Правительство не могло допустить закрытия одного из ведущих банков страны и вынуждено было гарантировать его резервы. Однако немедленным эффектом такого шага стало обращение к правительству представителей других ведущих банков с просьбой объявить «банковские каникулы» в стране. У кабинета Брюнинга не оставалось иного выхода. Тогда же была приостановлена работа немецкой фондовой биржи. «Банковские каникулы» продлились фактически до 5 августа, а биржа вновь заработала лишь 3 сентября. Одновременно быстрыми темпами росла безработица. В первой половине 1931 года число зарегистрированных безработных не падало ниже 4 миллионов человек, выплаты которым, несмотря на рост страховых отчислений, постоянно снижались. Все это вызывало непрекращающиеся протестные настроения и радикализацию германского общества. Когда в июне Брюнинг отправился с официальным визитом в Лондон, в порту Куксхафена, при отплытии из Германии, его провожали разгневанные докеры с коммунистическими флагами и лозунгом «Долой диктатуру голода!» Через несколько дней, по возвращении домой, в порту Бремерхафена Брюнинга встречала не менее разгневанная демонстрация протестующих с нацистскими флагами и лозунгом «Германия, проснись! Долой Брюнинга!» ²⁴⁴

Правительство Германии видело спасение в приостановке оттока капитала и новых кредитах. Собственно говоря, именно об этом Брюнинг и члены его правительства постоянно говорили в 1931 году в высоких кабинетах Лондона и Парижа. И тут европейцы получили неожиданный подарок от американского президента Герберта Гувера. 20 июня 1931 года мир узнал о его сенсационном плане объявить годовой мораторий на выплату всех военных долгов. В какой-то мере инициатива Гувера была ответом на отчаянный призыв Гинденбурга с просьбой о вмешательстве и о помощи ²⁴⁵. Но гораздо больше на решение президента повлиял разговор с американским послом в Берлине Фредериком Сакеттом, в мае приехавшим в отпуск домой. Сакетт был искренним сторонником Веймарской республики и поклонником Брюнинга. Перед отъездом на родину у Сакетта состоялся долгий разговор с канцлером, и это породило слухи о том, что посол привез Гуверу устное послание. Было ли так на самом деле (немцы отрицали это), утверждать трудно. Но это и не столь важно. Сакетт подробно рассказал Гуверу о ситуации в Германии. Он объяснил, что финансовое положение Веймарской республики настолько катастрофично, что осенью может последовать взрыв. «Политические беспорядки достигли такого накала, а нищета людей столь высока, — говорил посол, — что мы должны считаться с возможностью краха (Веймарской республики) или с революцией, если ничего не предпримем» ²⁴⁶. Гувер, как и его посол, не хотел ни революции в Германии, ни прихода Гитлера к власти.

Главным условием предложения Гувера о моратории на военные долги была аналогичная отсрочка Союзниками текущих репарационных выплат Германии. Британия быстро согласилась. Она сама переживала тяжелые финансовые времена, и предложение Гувера давало ей возможность сосредоточиться на решении собственных финансовых проблем. О том, насколько они глубоки, говорило последовавшее в сентябре решение нового коалиционного кабинета Макдональда отменить золотой стандарт английского фунта. Французы отнеслись к предложению Гувера более настороженно. Им ведь надо было платить по военным долгам еще и англичанам. Поэтому французы возражали, чтобы мораторий затронул ту часть репарационного платежа, которую план Янга относил к обязательным и непереносимым. Франция резонно опасалась, что полный мораторий на текущие репарационные выплаты Германии приведет к тому, что выплаты прекратятся вообще. Как вскоре оказалось, они были правы. Но тогда, во второй половине 1931 года, на французов оказывалось давление со всех сторон, и они быстро сдались, придумав «соломоново решение». Понимая, что дальнейшее ухудшение финансового положения Германии грозит большими проблемами самой Франции, в Париже предложили, чтобы немцы переводили обязательную часть ежегодных репарационных выплат с пониманием того, что полученный платеж будет немедленно возвращен в качестве кредита германским железным дорогам ²⁴⁷.

Столь изящное решение, однако, запоздало. В декабре, когда французы предложили его, немцы полностью приостановили все репарационные платежи. Брюнинг, много раз подчеркивавший, что Германия выполнит свои обязательства, не решился идти наперекор общественному мнению. 31 декабря посол Рамболд сообщил в Лондон, что все политические силы Германии выступают за полную отмену репараций ²⁴⁸. 8 января Брюнинг подтвердил английскому послу, что «после тщательного анализа вопроса репараций, сделанного с учетом мировой экономической ситуации и внутреннего положения» в стране, он пришел к выводу, что «Германия не может платить репарации ни сейчас, ни в каком-либо обозримом будущем» ²⁴⁹. Англичане прекрасно понимали это и уже много лет предлагали обнулить и репарации, и военные долги. Новый министр иностранных дел в коалиционном правительстве Макдональда Джон Саймон подтвердил германскому послу фон Нейрату уверенность британского правительства в том, что «единственным эффективным решением стало бы полное прекращение репарационных выплат, и никакой другой путь не решит европейские трудности» ²⁵⁰. Но оставалась Франция. Все англо-германские беседы об обнулении репараций носили строго конфиденциальный характер. И вот 8 января английское агентство Reuters передало сообщение о беседе Брюнинга с английским послом. Произошла утечка информации, вызвавшая шок во Франции. Министр финансов Пьер-Этьен Фланден заявил о прекращении любой финансовой помощи Германии, а Банк Франции пригрозил вывести все активы из Рейхсбанка ²⁵¹. Последовали попытки Англии и Германии сгладить негативную реакцию во Франции. Брюнинг попытался объяснить, что Германия не отказывается платить совсем, а лишь приостанавливает выплаты. Впрочем, эти объяснения уже не могли разрядить обстановку. Как заметил французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе, «репарации из финансового вопроса превратились в политический» ²⁵². Собственно говоря, большую часть своей истории они таковыми и являлись, и вот, после некоторого перерыва, репарации снова вошли в область большой политики. Были еще попытки вернуть ситуацию в экономическое русло, но из этого ничего не получилось.

В январские дни, когда разворачивался скандал с отказом Германии выплачивать репарации, из политики ушел Аристид Бриан. Последние пять с половиной лет, намного дольше кого-либо другого в интервале между двумя мировыми войнами, он руководил внешней политикой Франции. Втроем, вместе с Остином Чемберленом и Густавом Штреземаном, они старались построить единую Европу, свободную от послевоенного недоверия. Их часто называли локарнитами, и им рукоплескал весь мир. Штреземана уже не было в живых, а Чемберлен недавно отошел от дел. И вот теперь, в январе 1932 года в отставку уходил Бриан. Конечно, ему горько было видеть, как рушится та Европа, к созданию которой он приложил столько сил. Политика Бриана никогда не отличалась последовательностью. Он постоянно колебался между желанием наладить добрососедские отношения с Германией и стремлением защитить Францию от самой возможности новых немецких угроз. Последние месяцы перед отставкой Бриан прилагал усилия, чтобы вдохнуть новую жизнь в политику Локарно, но без бывших соратников у него ничего не получалось. Когда летом 1931 года Брюнинг искал финансовую помощь во Франции, Бриан решил, что это его шанс. «Я могу возродить франко-германское сближение, поставив финансовую помощь Германии со стороны великих держав в зависимость от некоторых политических гарантий», — сообщил он друзьям ²⁵³. Бриан вернулся к своей старой идее о «восточном Локарно» и предложил немцам объявить для начала «политический мораторий» на любые изменения в Версальском договоре. Курциус отклонил это предложение. Германское правительство было связано по рукам внутренней обстановкой в стране ²⁵⁴.

В сентябре, уже ни на что не надеявшийся Бриан побывал вместе с премьер-министром Лавалем в Берлине. Это был первый после окончания мировой войны официальный визит руководителей Франции в германскую столицу. Французы всячески уклонялись от обсуждения вопроса репараций ²⁵⁵. Визит должен был, главным образом, показать моральную поддержку правительства Брюнинга со стороны Франции. Бриан воспользовался случаем, чтобы в один из дней посетить могилу Штреземана на Луизенштадском кладбище. Стоя у надгробия своего друга и непримиримого оппонента, Бриан чувствовал, что его эпоха заканчивается. Столько всего случилось за последнее время. В Германии к власти рвались нацисты. Во Франции националисты тоже набирали вес. Япония начала войну в Маньчжурии, и Лига Наций, укреплению авторитета которой Бриан уделял много времени и внимания, показала полное бессилие перед лицом японской агрессии. У Бриана не оставалось сил бороться дальше. В январе он ушел в отставку и уехал в свое нормандское поместье в Кошреле, а 7 марта его не стало. 12 марта состоялись похороны Бриана, на которые приехал последний из локарнитов Остин Чемберлен (его не станет в марте 1937 года). А еще через день в Германии прошли выборы президента, на которых сошлись три основных кандидата — Гинденбург, Гитлер и Тельман. От результата этих выборов так много зависело, что смерть Бриана быстро отошла на задний план новостных лент. «Время райских объятий уже прошло, — печально заметил один из старейших французских дипломатов Жюль Камбон. — Сколько растерянности и разочарований!» ²⁵⁶

Президентские выборы в Германии должны были показать, как изменились общественные настроения в стране после громкого успеха нацистов в сентябре 1930 года. Их результатов с опаской ожидали во многих странах. Земельные и муниципальные выборы, прошедшие в Германии за последние полтора года, показали, что нацисты и коммунисты везде увеличивали свое представительство. Но на президентских выборах отношения выясняли не столько партии, сколько личности. Гитлеру и Тельману предстояло показать, готовы ли они к соперничеству с действующим президентом. Между тем Гинденбургу шел восемьдесят пятый год, и у многих немецких политиков, включая Брюнинга, имелись сомнения, может ли человек в столь почтенном возрасте еще семь лет руководить государством. Все в Германии понимали, что с началом «декретного правления» нагрузка на президента и его ответственность неизмеримо возросли, но убывавшие с годами силы не позволяли ему в последнее время работать больше нескольких часов в сутки. В какой-то степени новый срок Гинденбурга, конечно, был авантюрой, но доктора заверили Брюнинга и Грёнера в том, что президент сможет работать еще минимум два года ²⁵⁷. Сам Гинденбург, кстати, не особенно стремился быть переизбранным на свой пост. «Мне очень не нравится все это партийное политиканство и парламентские склоки», — жаловался он ²⁵⁸.

Однако заменить Гинденбурга было реально некем. На политическом небосклоне Веймарской республики последних лет ее существования не было равновеликих и популярных в обществе лидеров, которые могли бы сдержать неистовый напор Гитлера. Одно время в правых кругах германского общества высказывалась идея выставить на выборах наследного кронпринца, но он не пользовался популярностью, и к тому же против был его отец, опальный кайзер Вильгельм II. Была еще идея отменить выборы и продлить полномочия Гинденбурга. Прецедент с продлением полномочий Эберта в октябре 1922 года допускал такое решение, но для его принятия требовалось две трети голосов в рейхстаге, что делало проект нереализуемым. Брюнинг, правда, пытался узнать, что думает по этому поводу Гитлер, надеясь заручиться поддержкой депутатов-нацистов. Но Гитлер запросил слишком дорогую плату. Он потребовал роспуска рейхстага и проведения новых парламентских выборов ²⁵⁹. Брюнинг не мог пойти на это. Он нуждался в поддержке социалистов еще больше, чем в помощи нацистов. Через несколько дней после беседы с Брюнингом, в середине января, Гитлер ужесточил свои требования. В разговоре с Отто Мейсснером лидер нацистов поставил отставку кабинета Брюнинга и создание ультраправого правительства дополнительными условиями своего согласия на продление полномочий Гинденбурга ²⁶⁰. Такие же условия — роспуск рейхстага и отставка Брюнинга — выдвигал и Гугенберг, обещая в таком случае поддержать Гинденбурга ²⁶¹. Брюнинг не мог рисковать роспуском рейхстага и потерей поддержки социалистов. Он решил пожертвовать собой. Дважды, 27 января и 6 февраля, он предлагал президенту свою отставку, но Гинденбург оба раза не принял ее ²⁶².

Брюнинг оказался в непростой ситуации. Гинденбург соглашался с продлением своих полномочий (как и с переизбранием) только в случае единодушной поддержки правых. Возможно, чуть меньше его волновала помощь Гитлера, к которому Гинденбург в то время относился с пренебрежением. Они впервые встретились 10 октября 1931 года. «Богемский ефрейтор», как Гинденбург прозвал лидера нацистов, запомнился ему 45-минутным монологом о целях и задачах своего движения, что не произвело на президента никакого впечатления ²⁶³. Гинденбург попросил Гитлера призвать своих сторонников к соблюдению законов и порядка, а фюрер в ответ пожаловался на притеснения со стороны местных властей в регионах ²⁶⁴. Оба собеседника остались довольны собой, но никакого практического продолжения та встреча не имела. Если не считать заносчивости, с которой Гитлер повел себя на следующий день, когда прибыл на слет правых сил в Гарцбург. Дело в том, что Гинденбург вскользь поинтересовался тем, кто мог бы войти в кабинет, если Гитлеру будет предложено сформировать его. В ответ Гитлер произнес что-то напыщенное, но после этого явно возгордился, чем изрядно подпортил свои отношения со многими представителями правого движения. Что касается Гинденбурга, то его гораздо больше заботила поддержка Гугенберга и других лидеров правых и ветеранских движений. Гинденбург совсем не хотел, чтобы его основной опорой считались левые. А получалось так, что готовность поддержать президента, кроме терявших влияние центристских партий, демонстрировали только социалисты. Им это тоже совсем не нравилось. Председатель рейхстага социалист Пауль Лёбе и вовсе называл сложившуюся ситуацию «трагедией» ²⁶⁵, но СДПГ не видела никого, кроме Гинденбурга, кто смог бы не допустить Гитлера к власти.

Получался замкнутый круг. Гинденбург соглашался быть выдвинутым только правыми, но реально мог рассчитывать лишь на поддержку левых и центристов. Правые заявляли о готовности поддержать Гинденбурга, но требовали роспуска рейхстага и отставки Брюнинга. Роспуск рейхстага означал новые выборы и угрозу прихода нацистов к власти, чего не хотели ни Брюнинг, ни Гинденбург. Канцлер готов был уйти в отставку, но Гинденбург не хотел с ним расставаться, опасаясь остаться один на один с Гитлером. Закулисные переговоры в январе 1932 года, в ходе которых правые пытались найти приемлемое для всех решение, закончились безрезультатно. «Кифхаузербунд (крупнейшая в Германии ветеранская организация. — И. Т.) отказывался действовать без поддержки «Стального шлема» (ветеранская организация монархического и крайне правого толка. — И. Т.), который отказывался действовать без одобрения Гугенберга, который настаивал на проведении консультаций с Гитлером, который не занимал определенной позиции и тянул время в ожидании германского гражданства,

чтобы выставить собственную кандидатуру» ²⁶⁶. Гитлер скрывал свои истинные намерения вплоть до начала февраля, когда он раскрыл их ближайшему окружению. 3 февраля Геббельс записал в дневнике: Гитлер «объяснил всю ситуацию. С замечательной логикой. Все сходится. Брюнингу надо поставить мат... Гинденбург должен быть разбит. Он должен избавиться от Брюнинга и затем от Грёнера. Затем он получит пинок под зад. НННП (партия Гугенберга. — И. Т.) и «Стальной шлем» окажутся в безвыходной ситуации. Наш кандидат выйдет на сцену в последний момент» ²⁶⁷. К этому времени планы Гитлера стали ясны и Брюнингу с Гинденбургом. Схватки с Гитлером было не избежать, а о единой поддержке правых организаций можно было забыть. Шлейхер еще пытался вести торг с Гугенбергом, предлагая ему пост министра экономики в правительстве, где канцлером мог бы стать Грёнер, а министром иностранных дел оставался бы Брюнинг (после отставки в октябре 1931 года Курциуса Брюнинг совмещал два поста) ²⁶⁸, но лидер НННП лишь тянул время, уже сделав ставку на Гитлера.

Выход из сложной ситуации нашел обер-бургомистр Берлина Генрих Зам, который предложил сделать Гинденбурга «кандидатом всех немцев». Еще в январе Зам готов был организовать сбор подписей в поддержку выдвижения Гинденбурга. Тогда Шлейхер и Мейсснер отвергли эту инициативу, надеясь договориться с правыми. Теперь идея Зама оказалась как нельзя кстати. Как и во время предвыборной кампании семилетней давности, Гинденбургу предложили стать кандидатом «народного единства» (Volksgemeinschaft). Традиционную германскую формулу национального триединства (один народ, один Рейх, один лидер) готовы были поддержать и левые, и центристы, и правые. В принципе под эту формулу вполне подходил любой «сильный вождь», тот же Гитлер, и чтобы как-то выделить Гинденбурга, сделать его героический образ более человечным, Зам переделал на германский лад старый американский лозунг времен Джорджа Вашингтона: «Первый в войне, первый в мире, первый в сердцах своих сограждан» ²⁶⁹. Гинденбург фактически становился самовыдвиженцем. По законам Веймарской республики в таких случаях кандидату в президенты необходимо было представить 20 тысяч подписей, но Заму очень быстро удалось собрать 3 миллиона. Вопрос с выдвижением Гинденбурга был решен.

У Гитлера были свои проблемы с участием в президентских выборах, связанные с отсутствием у него германского гражданства. Как это ни странно, воевавший в годы мировой войны в рядах немецкой армии Гитлер до 1932 года оставался подданным Австрии. Баварское правительство несколько раз собиралось выдворить Гитлера на родину, но так и не сделало этого. Отсутствие германского гражданства не мешало фюреру заниматься политической деятельностью на территории Германии, но когда речь зашла об участии в президентских выборах, оно понадобилось. Проще всего получить гражданство Германии было на земельном уровне. Став гражданином какой-нибудь германской земли, соискатель приносил ей присягу, клялся в верности Веймарской конституции и автоматически становился гражданином Германии. В Баварии у Гитлера это не получилось. Но были и другие земли. За год до выборов нацист Вильгельм Фрик, бывший в 1930-1931 годах министром внутренних дел Тюрингии, уже пытался сделать Гитлера гражданином Германии. Он предложил фюреру стать начальником полиции одного из местных городков. Тогда вопрос о гражданстве не стоял перед Гитлером столь остро. Да и становиться начальником городского управления полиции, пусть даже на короткое время, было хлопотно и ниже достоинства человека, уже видевшего себя вождем нации, и Гитлер отказался. В феврале 1932 года другой нацист, Дитрих Клаггс, бывший министром образования Брауншвейга, назначил Гитлера своим советником и представителем в Берлине. Время поджимало, и выбирать не приходилось. Гитлер единственный раз побывал в своем новом министерстве, чтобы принести присягу, и стал гражданином Германии. Случилось это 26 февраля 1932 года, за две недели до первого тура президентских выборов, только что назначенных рейхстагом на 13 марта. Несколькими днями раньше нацисты объявили об участии Гитлера в выборах. «Гитлер будет нашим следующим президентом!» — провозгласил Геббельс 22 февраля на массовом митинге нацистов в Берлине ²⁷⁰.

Президентская кампания 1932 года была скоротечной. В первом туре приняли участие пять кандидатов. Кроме Гитлера, Гинденбурга и Тельмана, в нем участвовали Теодор Дюстерберг — участник войны, подполковник в отставке, заместитель председателя «Стального шлема», и независимый самовыдвиженец Густав Винтер. Результат последнего был на уровне статистической погрешности. Реально соперничали четыре кандидата. Дюстерберг представлял на выборах тех правых, что не были связаны с нацистами. В итоге он получил 2,56 миллиона голосов (6,8 %), что было гораздо ниже результатов трех основных кандидатов. Пришедший третьим коммунист Тельман превзошел результат Дюстерберга почти в два раза (4,98 миллиона голосов, или 13,2 %). Но и результат Тельмана сильно отставал от показанного Гитлером (11,34 миллиона голосов, или 30,2 %), который, в свою очередь, значительно уступил Гинденбургу (18,65 миллиона голосов, или 49,6%) ²⁷¹. Гинденбургу, таким образом, не хватило меньше половины процента, чтобы быть переизбранным уже в первом туре (по веймарским законам, для этого надо было набрать больше половины голосов избирателей, принявших участие в выборах). Предстоял второй тур. Он состоялся 10 апреля, и в нем участвовали лишь три кандидата — Гинденбург, Гитлер и Тельман. У коммунистов не было никаких шансов на успех, но КПГ упорно выставляла кандидатуру Тельмана. В результате он получил на 1,2 миллиона голосов меньше, чем в первом туре (3,7 миллиона голосов, или 10,1 %). Некоторые современные исследователи полагают, что около 13 % голосовавших за Тельмана в первом туре, во втором проголосовали за Гитлера, а еще 20 % вообще не пришли на избирательные участки ²⁷². Победил же Гинденбург, получивший почти на 700 тысяч голосов больше, чем месяцем ранее (19,36 миллиона голосов, или 53,1%). Гитлер хоть и проиграл, но получил во втором туре самую большую прибавку голосов — почти 2,1 миллиона, что в итоге дало ему 13,4 миллиона голосов, или 36,7 % ²⁷³.

В итоге оба главных кандидата с полным основанием могли быть как довольны, так и разочарованы результатами выборов. Гинденбург победил, и с большим отрывом, но не набрал 20 миллионов голосов, на которые изначально рассчитывал. Кроме того, рост числа его избирателей во втором туре был меньше, чем у Гитлера. Фюрер проиграл, но зато мог уверенно заявлять, что стал подлинным и единственным кандидатом правых. Несмотря на то что Дюстерберг, выйдя из гонки, призвал своих избирателей отдать голоса Гинденбургу ²⁷⁴, большинство сторонников «Стального шлема» предпочли во втором туре Гитлера. Наблюдалась явная динамика роста настроений в пользу последнего. Это подтвердили выборы в прусский ландтаг, состоявшиеся 24 апреля, всего через две недели после второго тура президентских выборов. Нацисты одержали очередную уверенную победу, проведя 162 кандидата (было только 9). Они стали главной партией в Пруссии (социалисты получили только 94 места). На фоне очередного провала Гугенберга и его НННП (31 депутат вместо прежних 71) нацисты становились основной правой силой в Германии ²⁷⁵. Все это не могло не волновать Гинденбурга. В глазах германского общества он окончательно превратился в президента, избранного левыми силами. Осознание этого было сильным потрясением для старого фельдмаршала ²⁷⁶. Окружение услужливо подсказывало ему, что виноват во всем канцлер Брюнинг, который, как сказал на встрече с президентом Геринг, стал «слишком зависим от социал-демократии» ²⁷⁷.

После победы нацистов в Пруссии участь Брюнинга была решена. Он много сделал для переизбрания Гинденбурга. По сути дела, канцлер единолично провел всю его кампанию. Брюнинг без устали колесил по Германии, выступая с речами в поддержку президента. Канцлер распорядился сильно ограничить эфирное время нацистов, тогда как его собственные выступления постоянно транслировались по радио на всю Германию. Некоторые исследователи вполне резонно полагают, что если бы не Брюнинг, Гитлер мог прийти к власти уже в 1932 году ²⁷⁸. Без уговоров канцлера Гинденбург мог вообще отказаться от переизбрания, и уж точно никто, кроме Брюнинга, не смог бы организовать единодушную поддержку президента социалистами. Однако после победы Гинденбурга все заслуги канцлера были тут же забыты. Они даже были поставлены ему в вину. Гинденбургу внушили, будто Брюнинг стал «компрометировать» старого фельдмаршала, мешая ему налаживать изрядно подпорченные отношения с правыми силами. Шлейхер и Мейсснер убеждали Гинденбурга, что без отставки Брюнинга восстановить былую любовь и уважение правых президенту не удастся. Гинденбург недолго сопротивлялся своему окружению. Возможно, последней каплей, переполнившей терпение фельдмаршала, стали планы правительства передать безработным заброшенные земли в Пруссии для ведения собственного хозяйства. Прусские помещики, а Гинденбург был одним из них, забеспокоились. 29 мая президент принял решение. В этот день он дал понять Брюнингу, не имевшему поддержки парламентского большинства, что тому лучше уйти. Брюнингу не помог даже большой дипломатический успех, достигнутый им на женевских переговорах по разоружению, где он добился, по сути, отмены или пересмотра для Германии ряда версальских ограничений.

По странному стечению обстоятельств, рано утром 30 мая, буквально за полтора часа до аудиенции у Гинденбурга, где канцлер собирался просить отставки своего кабинета, к нему на прием пришел американский посол. Фредерик Сакетт появился, чтобы показать Брюнингу письмо американского представителя на переговорах в Женеве, где говорилось, что Франция и Англия согласились с предложениями Германии и просят Брюнинга срочно прибыть в Швейцарию для завершения переговоров. Шаг посла был необычным. Он дал прочесть Брюнингу письмо, которое не было адресовано канцлеру, а являлось частью конфиденциальной американской дипломатической переписки. Но Сакетт хотел своим поступком поддержать Брюнинга, дать ему в руки сильный козырь для разговора с Гинденбургом. Партнеры Брюнинга по переговорам, конечно, видели, что происходит в Германии, и предпринимали, как позднее вспоминал канцлер, экстренные попытки «усилить мои позиции в интересах всей Европы» ²⁷⁹. До поставленной на переговорах в Женеве цели Брюнингу оставалось, как он сам объявил в рейхстаге, буквально «сто метров». Но преодолеть их так и не удалось. Сакетт опоздал со своим письмом ровно на один день. 30 мая президент не дал канцлеру времени объяснить, чего удалось добиться на переговорах по разоружению. Уязвленное самолюбие Гинденбурга, которому внушили, будто он превратился в послушного проводника политики левых, перевесило все. «Гинденбург пошел на поводу у своего консерватизма и желает иметь правительство еще более правое, чем то, что возглавляет Брюнинг», — написал в конце апреля генерал Грёнер, тоже уходивший в отставку ²⁸⁰. Гинденбург решил, что расставшись с Брюнингом, он сможет перехватить инициативу у Гитлера и вернуть себе расположение правых. Получилось так, что система президентского правления в Германии, к установлению которой два года назад Брюнинг сам приложил руку, съедала теперь своего создателя, самого способного политика периода заката Веймарской республики.

1 июня 1932 года Германия узнала, что у нее появился новый канцлер. Им стал Франц фон Папен. Начался заключительный, печальный акт короткой истории Веймарской республики. Когда-то Папен был одним из лидеров Партии Центра и входил в ее правое крыло. В свое время он удивил многих, выступив на президентских выборах 1925 года в поддержку Гинденбурга и против кандидата своей партии Вильгельма Маркса. Заурядный службист, уволившийся из армии в звании майора, незадачливый дипломат, высланный из Соединенных Штатов накануне мировой войны за деятельность, направленную против Америки, несостоявшийся политик, потерявший доверие собственной партии и вынужденный покинуть ее, Папен привлек внимание Гинденбурга именно своей заурядностью и готовностью повиноваться приказам. «Когда Фатерлянд зовет, в Пруссии есть лишь один ответ — подчинение», — напутствовал президент своего нового канцлера ²⁸¹. Но даже старый фельдмаршал не рассматривал Папена в качестве преемника Брюнинга до тех пор, пока Шлейхер не посоветовал ему поставить во главе правительства этого аристократа с правыми взглядами и весьма средними способностями. Им нужен был человек «с консервативными убеждениями, тесно связанный с Партией Центра», — так объяснил свое выдвижение сам Папен ²⁸². Шлейхер же решил, что таким канцлером ему будет легко манипулировать. Одновременно, по замыслу генерала, Франц фон Папен должен был примирить Гинденбурга с правыми, не испортив его отношений с центристами.

Новое канцлерство с самого начала пошло не так, как задумывалось. Партия Центра не поддержала назначение Папена. Центристы, всегда поддерживавшие Брюнинга, не могли поступить иначе по многим принципиальным соображениям. Когда о предложении стать канцлером стало известно, у Папена состоялась длинная беседа с лидером своей партии, преподобным Людвигом Каасом, во время которой Папен обещал отказаться от канцлерства. Но обещание свое тут же нарушил ²⁸³. После этого между ним и центристами все было кончено. «Партия Центра отказала мне в поддержке и лишила меня парламентского прикрытия, прекратив всякое сотрудничество», — жаловался Папен в воспоминаниях ²⁸⁴. «Непосредственно перед началом международных переговоров, которые должны были почти наверняка завершиться успехом Германии, — говорилось в заявлении центристов, распространенном в рейхстаге, — безответственные интриги со стороны лиц, не имеющих конституционных полномочий, грубо оборвали развитие многообещающей программы реконструкции, которая уже осуществлялась» ²⁸⁵. Имелась в виду прежде всего программа уравнения рейхсвера в правах с армиями других стран. Но не только. Речь шла и о подвижках в отношениях с Польшей, и об отказе от дальнейших выплат репараций. Обо всем этом вел переговоры Брюнинг, везде успев далеко продвинуться. Теперь многое надо было начинать сначала, и делать это предстояло человеку, не имевшему серьезного авторитета и поддержки ни у себя в стране, ни за рубежом. Во Франции Папена считали «мошенником и фанатиком» и собирались держаться с ним «сухо, корректно и холодно» ²⁸⁶. После личного знакомства с новым канцлером Эррио признался англичанам: «Чем больше я изучаю лицо этого кавалерийского офицера, тем больше восхищения вызывает у меня лошадь» ²⁸⁷. Американцы, которые в свое время выслали дипломата Папена из страны, никогда не согласились бы, как сказал госсекретарь Стимсон английскому послу, принять нового канцлера в качестве германского посла ²⁸⁸. Англичане не заходили столь далеко, хотя и для них назначение Папена стало полной неожиданностью ²⁸⁹. В какой-то степени удивление и настороженность в мире должно было сгладить назначение германского посла в Лондоне Константина фон Нейрата новым министром иностранных дел. Генерал Шлейхер сделался военным министром. Правительство Папена специально подбиралось из беспартийных, формально независимых политиков. Поэтому представителей НСДАП в кабинете не было, но Гитлер не особенно настаивал на этом. Интересно, что пять новых министров, включая самого Папена и Нейрата, сохранили свои посты и при фюрере.

Одним из первых шагов нового правительства стал роспуск рейхстага и назначение внеочередных выборов на 31 июля. Это был вынужденный ход. Роспуск парламента Шлейхер обещал Гитлеру за поддержку кабинета Папена ²⁹⁰. К тому же Гинденбург отказывался управлять и дальше с помощью своих декретов, а старый парламент отказывался поддерживать Папена, у которого не хватало сторонников, чтобы преодолеть сопротивление депутатского большинства. Поэтому новые выборы становились неизбежными. И в отличие от выборов 1930 года, ни у кого не было иллюзий в том, кто победит. Это прекрасно понимали Гинденбург, Папен, Шлейхер, но своими действиями они упорно помогали Гитлеру идти к власти. В середине июня в обмен на обещание Гитлера проявлять «терпимость» Гинденбург отменил принятый ранее декрет о запрете нацистских штурмовых отрядов СС и СА. Шлейхер, со своей стороны, надеялся «приручить» Гитлера, не толкая его на радикальные шаги, а постепенно вводя его людей во власть ²⁹¹, но надо было совсем не понимать амбиций фюрера, чтобы считать это возможным. Пожалуй, точнее других описал царившие среди германских политиков настроения английский посол Рамболд. «Нынешнее правительство, — сообщал он в Лондон 14 июня, — основано на взаимном заблуждении. Господин фон Папен считает, что он перехитрил генерала Шлейхера и Гитлера. Генерал Шлейхер думает, что он перехитрил Гитлера, а Гитлер, в свою очередь, считает, что переиграл их обоих» ²⁹². Дальнейшее развитие событий показало, что Гитлер не ошибся.

Июльские выборы принесли вполне прогнозируемые результаты. За партию Гитлера проголосовало 13 миллионов 746 тысяч избирателей, в два раза больше, чем в сентябре 1930 года. Нацисты получили 37,4% голосов, практически повторив рекордные цифры социалистов, достигнутые теми в 1919 году. В этот раз СДПГ довольствовалась лишь 21,6%. Это давало социалистам 133 депутатских мандата (было 143) против 230 нацистских (было 107). Улучшили свои результаты коммунисты (89 мандатов вместо прежних 77), центристы (75-68) и баварцы (22-19) ²⁹³. Остальные партии проиграли. Нацистам не удалось завоевать парламентское большинство, но они значительно продвинулись вперед. На что же тогда рассчитывали Гинденбург, фон Папен и Шлейхер? Прежде всего на успехи, достигнутые фон Папеном на Лозаннской конференции по репарациям, которая проходила с середины июня до середины июля. Основы этого успеха были заложены еще Брюнингом, но Папену удалось довести дело до конца. В Лозанне державы-кредиторы договорились заморозить на три года все долги Германии, а по прошествии этого срока оставить за ней задолженность всего в 3 миллиарда марок. Англия, Франция и Бельгия фактически отказывались от 90 % своих репарационных требований. Правда, секретный протокол к итоговому документу конференции предусматривал, что Лозаннское соглашение войдет в силу лишь после урегулирования военных долгов с Соединенными Штатами, на которые пока распространялся мораторий Гувера. Однако результат Лозаннской конференции был, несомненно, большим успехом Германии. Отменялись план Янга и все решения Гаагской конференции 1929-1930 годов. Лозаннские договоренности так никогда и не были ратифицированы, но после них Германия не выплатила странам Антанты ни пфеннига в счет послевоенных репараций. Выплаты по ним возобновились лишь после окончания Второй мировой войны.

Сразу после выборов Гитлер потребовал назначения себя канцлером. Собственно говоря, он и раньше не скрывал этой цели. Во время первой встречи с Папеном, только что возглавившим правительство, Гитлер прямо заявил ему: «Я рассматриваю ваш кабинет исключительно как временное решение и приложу все усилия, чтобы сделать мою партию сильнейшей в стране. После этого канцлерство перейдет ко мне» ²⁹⁴. Теперь он решил, что такой момент настал. 12 и 13 августа Гитлер поочередно посетил Папе-на и Гинденбурга и изложил им свои требования о создании нацистского правительства. И канцлер, и президент отказали фюреру. Ему было предложено войти в правительство Папена в качестве вице-канцлера и дать своих кандидатов на несколько министерств. Гитлер не согласился на это. Сложилась интересная ситуация. Лидер победившей партии обращался к президенту с вопросом, решение которого до создания «президентского кабинета» Папена всегда было прерогативой рейхстага. Даже после сентябрьских выборов 1930 года Брюнинг вел переговоры с парламентскими фракциями, чтобы заручиться их поддержкой. Тогда, благодаря «терпимости» социалистов, это оказалось возможным. Папен тоже попытался действовать традиционным путем, но у него это не получилось. Теперь же Гитлер даже не пробовал серьезно разговаривать с другими партиями, понимая, что из этого ничего не выйдет. При столь внушительном успехе на прошедших выборах у нацистов не было шансов добиться поддержки большинства в рейхстаге. Правда, в парламентской истории Веймарской республики были случаи создания коалиций меньшинства. Однако после создания «президентского кабинета» Папена Германия окончательно превратилась из парламентской республики в президентскую. И Гитлер хорошо понимал, что получить согласие Гинденбурга ему важнее любых комбинаций в рейхстаге. Возвращение к парламентской республике возможно было лишь на основе коалиции большинства. Назревал конституционный кризис.

Новый состав рейхстага собрался 30 августа. В этот день, по традиции, старейший депутат, а им оказалась семидесятипятилетняя представительница КПГ Клара Цеткин, открыла работу парламента. Прерывающимся от волнения голосом известная революционерка сообщила собравшимся, что надеется еще увидеть «Советскую Германию» ²⁹⁵. Затем рейхстаг избрал нациста Германа Геринга своим председателем и объявил 12 сентября первым сессионным днем. Он же оказался и последним. По предложению коммунистов, поддержанному абсолютным большинством рейхстага, парламент решил разом отменить все чрезвычайные указы Гинденбурга и не дал слово Папену для выступления с программной речью. Канцлер в ответ положил перед Герингом заранее подписанный указ президента о роспуске только что избранного законодательного собрания. Новые выборы состоялись 6 ноября. Их результаты не внесли принципиальных изменений в расстановку политических сил. Нацисты потеряли 34 места, но со 196 мандатами продолжали оставаться крупнейшей парламентской фракцией. Правда, нацисты недосчитались, по сравнению с июльскими выборами, 2 миллионов голосов, и многие решили, что пик их популярности пройден. Но это скорее было следствием снижения явки избирателей и реакцией «добропорядочных бюргеров» на всплеск насилия на улицах после отмены запрета на существование коричневорубашечников из СА. Несколько улучшили свое положение коммунисты. Теперь у них было ровно 100 мест в рейхстаге. Социалисты потеряли 12 мест, но со 121 мандатом сохранили второе место после нацистов. Партия Центра потеряла пять мест, и теперь ее представляли 70 депутатов.

По большому счету ничего не изменилось. Новая большая коалиция никак не получалась. Социалисты и Партия Центра не собирались договариваться с коммунистами, которые и сами не стремились к объединению левоцентристских сил. С КПГ вообще невозможно было разговаривать. Следуя инструкциям из Москвы, партия Тельмана называла «фашистами» всех подряд — социалистов, центристов, Гинденбурга, Папена, Шлейхера... Правительство последнего, образованное 2 декабря 1932 года, коммунисты объявили «обострением фашистского режима» ²⁹⁶. Что скрывалось за подобными громкими и пустыми заявлениями, не понимал в Германии никто, включая самих коммунистов. На практике же выходило, что, продолжая калечить и убивать друг друга в уличных столкновениях, коммунисты и нацисты предпринимали совместные политические действия. Только эти две партии призвали 2 ноября ко всеобщей забастовке, которая, впрочем, не принесла ощутимых результатов. В свою очередь, с нацистами готовы были сотрудничать лишь националисты Гугенберга, которые несколько улучшили свое представительство в рейхстаге (они получили 52 депутатских мандата против прежних 37), но их объединенных сил не хватало для создания дееспособной коалиции. Что касается других партий, то их совместных усилий также не доставало для образования коалиционного большинства.

В такой ситуации перед Германией открывались два пути — либо жить дальше в президентской республике, иметь «президентский кабинет» и руководствоваться указами Гинденбурга, либо проводить бесконечные выборы до тех пор, пока не возникнет комбинация, которая помогла бы вернуться к парламентской республике. Первым путем хотел двигаться канцлер Папен, предлагавший провести реформу политической системы Германии и фактически узаконить «президентскую» модель управления. Второй путь в краткосрочной перспективе мог привести лишь к созданию пронацистского большинства. Президент не хотел идти ни тем ни другим путем. Убежденный монархист, поклявшийся в верности Республике, Гинденбург желал прожить отпущенное ему время в спокойствии. Идеальным для него вариантом была парламентская республика с правительством правого большинства. После некоторого колебания Гинденбург остановился на авантюрном «плане Шлейхера», предложившего создать парламентское большинство, расколов партию Гитлера. Шлейхер полагал, что ему удастся отколоть от Гитлера около шестидесяти нацистских депутатов во главе с Грегором Штрассером ²⁹⁷. На короткое время Шлейхер стал канцлером, но из его плана ничего не получилось. Он пытался наладить диалог с социалистами, но они отказывались разговаривать. Левые не понимали тогда, что в очереди на канцлерство следующим за Шлейхером стоит Гитлер, который уже заглядывает в приоткрытую дверь. Очень быстро Шлейхер понял тщетность своих усилий и 23 января 1933 года запросил у Гинденбурга те же полномочия, что в начале декабря требовал Папен. Все возвращалось на круги своя.

28 января кабинет Шлейхера подал в отставку, и через два дня Гинденбург предложил Гитлеру сформировать новое правительство. Кабинет Гитлера тоже был «президентским», поскольку не опирался на поддержку рейхстага. Случилось то, чего Гинденбург всячески старался избежать. Однако иного выхода у него не было, поскольку к этому времени «все альтернативы Гитлеру были исчерпаны» ²⁹⁸. Говорили, что в качестве последнего «аргумента» Гитлер использовал откровенный шантаж. За несколько лет до этого Гинденбург получил в дар от прусского юнкерства поместье в Ной-деке, когда-то принадлежавшее его сестре. Чтобы не платить впоследствии налог на наследство, Гинденбург сразу записал поместье на имя своего сына Оскара. Теперь Гитлер пригрозил президенту уголовным расследованием этого дела. Трудно сказать, нарушил ли Гинденбург закон, но нацисты обещали изрядно потрепать его имя в печати. И Гинденбург сдался. Все, что президент мог еще сделать, это создать некоторые страховки и противовесы новому канцлеру. Гинденбург вернул в правительство Папена, сделав его вице-канцлером. Нейрат сохранил за собой министерство иностранных дел, а генерал Бломберг, старый знакомый Гинденбурга, получил военное ведомство. Кроме нацистов в правительство вошли также представители «Стального шлема» и НННП, включая Гугенберга, получившего портфель министра экономики. Но этого было явно недостаточно, чтобы остановить Гитлера. Фюрер добился от Гинденбурга указа о роспуске рейхстага. Было понятно, что Гитлер надеялся укрепить собственные позиции в результате очередных парламентских выборов, уже третьих за последний год. Бесконечные выборы истощили партийную кассу НСДАП. Да и личная задолженность Гитлера перед налоговыми органами достигла 400 тысяч марок ²⁹⁹. Многолетний пресс-секретарь фюрера Отто Дитрих вспоминал, как в декабре 1932 года Гитлер пытался взять у него взаймы 2 тысячи марок. Нацистам нечем было оплатить аренду зала, где намечалось их собрание ³⁰⁰. Полная победа на выборах и абсолютная власть должны были предотвратить банкротство нацистов ³⁰¹.

Новые выборы были назначены на 5 марта. Они проходили в донельзя накаленной обстановке. Незадолго до выборов загорелось здание рейхстага. Нацисты обвинили в поджоге коммунистов и вынудили Гинденбурга подписать 28 февраля указ «О защите народа и государства», отменявший ряд статей Конституции и большинство гражданских свобод в Германии. Этот день можно считать концом Веймарской республики. Формально она еще продолжала существовать, но по сути Германия становилась совершенно другим государством. Политические баталии выплеснулись на улицы, где явный перевес оказался за коричневорубашечниками. Коммунисты перешли на полуподпольное положение. Несмотря на это, они смогли получить 12,3 % голосов и провели 81 депутата в рейхстаг. Социалисты остались при своих, потеряв всего одно место, хотя за них проголосовало на 2,2 % меньше избирателей. Партия Центра увеличила свое представительство на четыре места, проведя 74 депутата. У НННП осталось столько же мест, сколько и было — 52. 18 мест, на два меньше, чем было, получили баварцы. Но главный успех, как и следовало ожидать, достался нацистам. За них проголосовало 42,9 % избирателей, что позволило Гитлеру провести в рейхстаг 288 своих единомышленников. Теперь они могли спокойно создавать коалицию большинства вместе с партией Гугенберга. Однако для рвавшегося к единоличной власти Гитлера этого было уже мало. На первом заседании нового рейхстага нацисты провели постановление о лишении КПГ всех полученных партией мандатов, и создали себе за счет этого абсолютное большинство.

Гитлер получил практически полную власть. В стране начались репрессии. Их первыми жертвами стали коммунисты, но очень скоро очередь дошла и до социалистов, а затем и до центристов. Многие видные политики Веймарской республики отправились в тюрьмы или в созданные для «перевоспитания» концлагеря. Другим удалось покинуть Германию и скрыться за границей. Брюнингу посчастливилось перебраться в Голландию в день, когда его собирались арестовать. Гинденбурга фюрер трогать не стал. Старый фельдмаршал ему не мешал, хотя больше и не был нужен. Разве что в качестве презентабельного фасада нового режима. Президент присутствовал на разных торжественных мероприятиях, проводил приемы, но решений больше не принимал и практически не влиял на политику. Незадолго до смерти Гинденбургу довелось пережить так называемую «ночь длинных ножей», в ходе которой фюрер физически уничтожил многих своих реальных и мнимых противников. В этот день, 30 июля 1934 года был убит и предшественник Гитлера на посту канцлера генерал Шлейхер. 2 августа 1934 года Гинденбурга не стало, а уже через две недели в Германии состоялся референдум, на котором 90 % жителей страны высказались за объединение должностей канцлера и рейхспрезидента. Веймарскую конституцию формально никто не отменял, но государство, которое было ею создано, перестало существовать.

Глава 7. УМИРОТВОРЕНИЕ ПРОТИВ РЕВАНША

Что такое реваншизм, думаю, всем понятно. В международных отношениях — это стремление побежденного пересмотреть навязанные ему силой невыгодные условия. С лета 1919 года, то есть с момента подписания Германией Версальского мира, страна жила надеждой избавиться от навязанных этим миром позорных, как считали немцы, положений. Возвращение отобранных у Германии территорий, в первую очередь тех, где немцы составляли большинство населения, отмена наложенных на страну репараций, полноправное возвращение в мировую и европейскую политику, право иметь современные вооруженные силы, способные защитить Германию от внешней агрессии, — вот перечень основных требований, которые изначально составляли суть германского реваншизма. Реваншизма, который в той или иной степени разделяло все немецкое население Германии и который входил в программные установки, задачи и цели всех политических партий Веймарской республики. Кроме, разве что, коммунистов, у которых на послевоенный мир был свой, специфический взгляд, основанный на ожидании мировой революции, призванной в перспективе уничтожить все «классовые» ограничения «буржуазного» Версальского мира. Все остальные политические силы послевоенной Германии выступали за реванш. Различия между ними заключались не в том, к чему следует стремиться, а в том, как добиться поставленных целей. Если партии умеренного толка выступали за пересмотр отдельных положений Версальского договора, его ревизию, то есть предпочитали действовать в рамках созданного этим договором правового поля, то крайние радикалы и националисты заявляли о готовности аннулировать весь договор целиком в случае своего прихода к власти.

Все могло пойти иначе, если бы Союзники дошли до Берлина и провели затем открытый суд над политическим и военным руководством Германии, в ходе которого доказали бы его вину в развязывании мировой войны. Тогда у немцев не осталось бы сомнений в том, что они проиграли войну, которую сами же и развязали. Однако по ряду соображений, о чем уже говорилось в первых главах, ни того ни другого сделано не было. Союзники предпочли просто вставить статью о виновности Германии в текст Версальского договора. Германия подписала мирный договор, но своей вины не признала. Как не признала и военного поражения, уверовав в то, что Союзники воспользовались ее внутренними неурядицами и коварно обманули немцев. Это стало той основой, на которой немцы строили отрицание всей версальской системы. Был даже период, когда Германия сама собиралась обратиться в международный суд, чтобы снять с себя обвинения в развязывании войны. Если бы немцам удалось в судебном порядке доказать свою правоту, рухнула бы вся версальская система. Германия не стала обращаться в суд, в том числе и потому, что его решение с большой долей вероятности было бы не в ее пользу. Говорить тогда о каком-то пересмотре Версальского мира немецким политикам стало бы гораздо сложнее. А так, ставя под сомнение законность Версаля, Германия создавала удобные предпосылки для пропаганды идей реваншизма.

Семантический анализ слова «реваншизм» не входит в задачи этой книги, но следует сказать, что изначально оно не имело того отрицательного значения, которое приобрело впоследствии. Считается, что это слово (revanche) пришло в политический лексикон из французского языка, где им в 70-е годы XIX века стали обозначать желание вернуть утраченные после поражения Франции в войне с Пруссией провинции Эльзас и Лотарингию. Тогда французы не видели в этом слове негативного смысла. Скорее наоборот, истинный патриот Франции обязательно был реваншистом. «Все школьные годы я не представлял себе, ради чего еще жить, как не для возвращения потерянных нами провинций», — вспоминал уроженец Лотарингии Раймон Пуанкаре ¹. Правда, французы не кричали о своем реваншизме на каждом углу и вели себя тихо. У них не было сомнений в том, что они проиграли войну с Пруссией и согласились на условия Франкфуртского мира. «Я не знаю ни одного французского министра, ни одного президента Французской Республики, который когда-либо произнес слово “реванш”», — вспоминал тот же Пуанкаре ². Таким поведением французы не давали немцам повода обвинять их в реваншизме.

Все изменилось, когда жажда реванша появилась в Германии. Теперь уже для немцев реваншизм стал проявлением их патриотических чувств, тогда как во французском языке это слово приобрело отрицательный оттенок. Хотя, надо сказать, что применительно к германской политике французы стали употреблять его не сразу. До прихода Гитлера к власти, пока Веймарская республика действовала в рамках Версальского договора, во Франции предпочитали называть стремление немцев пересмотреть отдельные положения мирного соглашения «ревизией». Несмотря на то что рвущийся к власти Гитлер и не думал скрывать свои намерения. Еще в сентябре 1930 года, выступая в качестве свидетеля по делу трех офицеров рейхсвера, обвиненных в государственной измене за симпатии к нацистам, Гитлер откровенно сказал суду: «Мы будем бороться против (Версальского и Локарнского) договоров всеми способами, включая те, которые остальной мир посчитает незаконными» ³. Даже когда Гитлер уже получил власть и французский посол в Берлине Франсуа-Понсе предупредил Париж, что «отныне вся наступательная сила (германского) национализма, являющегося орудием правительства, будет направлена против внешнего врага, главным образом против Франции» ⁴, на берегах Сены предпочитали закрывать на это глаза. Французы очнулись от политической летаргии лишь в марте 1936 года, после оккупации германскими войсками демилитаризованной Версальским договором Рейнской зоны. Это было явным нарушением условий не только Версальского мира, но и Локарнского соглашения, а также непосредственной угрозой безопасности Франции, шагом, предпринятым Германией демонстративно и односторонне, без каких-либо предварительных обсуждений. Лишь после этого французы осмелились назвать вещи своими именами, заговорив о германском реваншизме.

Обратной стороной германского реваншизма в промежутке между двумя мировыми войнами была политика умиротворения, проводимая Западными демократиями. Отношение к этому понятию также претерпело большие изменения в сознании людей. Сегодня умиротворение в политике понимается всеми как потворство реваншизму, стремление договориться с агрессором за счет интересов третьих стран. Однако изначально слово appeasement, которое принято сегодня переводить как «умиротворение», было синонимично другому английскому слову — pacification и обозначало прежде всего успокаивание, настрой на миролюбивый лад. То есть никакого отрицательного значения оно не несло. Некоторые современные авторы полагают даже, что «в основе происхождения политики умиротворения лежали соображения морали». Дескать, британцы весной 1919 года были против продолжения гуманитарной блокады голодающей Германии, что и способствовало появлению политики умиротворения ⁵. Это, конечно же, не так. Если британцы и переживали по поводу снабжения германского населения продовольствием, то эти чувства никак не определяли их политику, всегда носившую прагматический характер. Англичане совсем не хотели чрезмерного ослабления Германии, чтобы не оставлять Францию полной хозяйкой положения на континенте. Ллойд Джордж задумался над тем, как восстановить европейский баланс сил, едва отгремели последние залпы мировой войны. Если Франции на Парижской мирной конференции приходилось решать вопросы своей будущей безопасности, то Англия достигла своих основных целей еще до начала обсуждения условий мира. Британская делегация поэтому чувствовала себя спокойно и уверенно в Париже, и Ллойд Джордж мог позволить себе стать арбитром в отношениях между Францией и Германией ⁶. А поскольку последняя не присутствовала на мирной конференции, британский премьер по многим вопросам фактически выступал ее адвокатом.

В любом случае ничего зазорного в политике умиротворения ни Ллойд Джордж, ни другие британские политики в 1920-х — первой половине 1930-х годов не видели. Ллойд Джордж вообще называл «политику умиротворения Европы» своей «главной целью», а чуть позже Остин Чемберлен утверждал в палате общин, что он рассматривает Локарно «не как завершение политики умиротворения и примирения, а как ее начало» ⁷. Наверное, лучше других объяснил метаморфозы, произошедшие со словом «умиротворение» (appeasement), Энтони Иден, который в 1935-1938 годах возглавлял Форин Офис и ушел в отставку как раз из-за несогласия с политикой умиротворения. «Я периодически употреблял слово “умиротворение” в своих выступлениях или записках для Форин Офис в том значении, которое Оксфордский словарь английского языка определяет основным для этого слова, — “приводить к миру, улаживать (споры и т.д.)”, — написал Иден в мемуарах. — Так было до тех пор, пока внешняя политика, проводимая (Невиллом) Чемберленом, не сделала очевидным, что это слово стало больше ассоциироваться с последним значением, приводимым словарем, — “умиротворять, потакая требованиям”» ⁸. Таким образом, оба явления — реваншизм и умиротворение — приобрели свое современное понимание лишь в середине 30-х годов прошлого века. Но это совсем не означает, что они не существовали в европейской политике раньше. Просто первые пятнадцать послевоенных лет к ним относились по-другому.

Самым первым европейским умиротворителем может по праву считаться Дэвид Ллойд Джордж. Он начал проводить политику умиротворения в ходе Парижской мирной конференции, то есть еще до возникновения германского реваншизма. Британский премьер стремился не допустить прежде всего урезания территории Германии, отторжения от нее тех регионов, которые были заселены немцами. Если Германия со временем «почувствует, что с ней обошлись несправедливо при заключении мира в 1919 году, — утверждал Ллойд Джордж в известном меморандуме, написанном в Фонтенбло, — она найдет средства отомстить своим победителям» ⁹. Из-за противодействия Ллойд Джорджа французам не удалось зафиксировать границу с Германией по Рейну и отобрать у немцев Саар. Британский премьер пытался также не допустить передачи данцигского коридора Польше, что разделяло территорию Германии на две части и было чревато серьезными политическими осложнениями в дальнейшем. «Мы не возражаем, чтобы французы получали уголь из долины Саара, а поляки имели доступ к морю через Данциг, — объяснял Ллойд Джордж позицию английской делегации своему другу Джорджу Ридделлу, — но мы не желаем создавать условия, которые вполне могут привести к новой войне. Мы не хотим оставлять миллионы немцев под управлением французов и поляков» ¹⁰. С попыткой воспрепятствовать появлению польского коридора британскому премьеру повезло меньше. Президент Вильсон уже обещал эти территории своему другу Игнацию Падеревскому, выдающемуся пианисту, ставшему премьер-министром и министром иностранных дел независимой Польши. Преодолеть совместное сопротивление Клемансо и Вильсона Ллойд Джордж не смог, как ни старался. Он «дрался», по выражению Николсона, «один, как маленький фокстерьер», стараясь «облегчить требования, предъявляемые Германии» ¹¹, но смог добиться лишь незначительных уступок со стороны США и Франции.

Немцы хорошо знали об особой позиции Ллойд Джорджа на Парижской мирной конференции. Помнили они и многие его прогерманские выступления в палате общин, например с критикой французской оккупации Рура. Поэтому всегда с подчеркнутым вниманием и уважением относились к бывшему британскому премьеру. Это льстило Ллойд Джорджу. Конечно, в Берлине прекрасно понимали, что позиция Ллойд Джорджа диктуется не его особой любовью к стране Шиллера и Гёте, не заботой о голодающих и страдающих немцах, а вполне прагматическими целями британской внешней политики. «Ллойд Джордж и Клемансо, возможно, никогда не выиграли бы войну, если бы в течение многих лет они не затуманивали сердца и умы людей ложью о (германской) вине», — писал Густав Штреземан, никогда не питавший иллюзий насчет истинных мотивов британского премьера ¹². И тем не менее немцы отличали позицию Ллойд Джорджа на мирной конференции и после нее от той, что занимали многие другие политики ¹³. Британский премьер первым из английского руководства занял гибкую позицию в отношении германских репараций. Сразу по окончании мировой войны Ллойд Джордж полностью поддержал лозунг, провозглашавший, что «немцы заплатят за все». Тогда ему нужны были голоса британских избирателей. Однако уже на мирной конференции, поняв бедственное положение Германии, он поменял свои первоначальные взгляды и стал склоняться к тому, чтобы решения о полной сумме репараций и сроках их погашения были отложены на будущее, когда прояснятся финансовые возможности побежденного противника. Этим он, сам того не желая, способствовал тому, что вся Версальская система постоянно находилась в подвешенном состоянии. Английский историк Алан Тейлор одним из первых обратил внимание на то, что многолетняя дискуссия вокруг проблемы репараций, у истоков которой стоял Ллойд Джордж, все время «ставила под сомнение весь (Версальский) договор» ¹⁴. И не только его. Разногласия в вопросе германских репараций «на годы разделили Англию и Францию» ¹⁵, способствовав размыванию Антанты.

Ллойд Джордж пропустил тот момент, когда стремление Германии к ревизии версальской системы переросло в желание демонтировать всю систему. Продолжая поддерживать возрождение Германии и построение нового баланса сил в Европе, он, в какой-то степени по инерции, оказался сторонником германского реванша. Ллойд Джордж не изменил своей позиции даже после прихода Гитлера к власти. Он считал фюрера «сильным лидером» и даже восхищался им. Конечно, Ллойд Джордж не одобрял публично те эксцессы, которые начались в Германии по отношению к еврейскому населению, но в частном порядке мог заметить: «Они обвиняют его (Гитлера. — И. Т.) в преследовании евреев, но он не показал и половины той жестокости, которую Кромвель демонстрировал по отношению к ирландским католикам» ¹⁶. В публичных же выступлениях Ллойд Джордж выработал универсальную формулу, оправдывавшую нацистский режим: «Вначале своей несправедливостью мы доводим их (немцев. — И. Т) до бешенства, а затем оправдываем этим нежелание исправить допущенные ошибки» ¹⁷. Кончилось все известной поездкой Ллойд Джорджа в Берхтесгаден в сентябре 1936 года и встречей с Гитлером.

Оба с волнением ждали этого момента и долго трясли друг другу руки. На фотографии хорошо видно, сколь велика была радость обоих — восторженный взгляд Ллойд Джорджа и склонившийся в почтительной позе Гитлер. А дальше начались разговоры, в ходе которых фюреру удалось полностью расположить к себе умудренного экс-премьера. Говорил в основном Ллойд Джордж. Гитлер больше слушал и кивал головой. Его собеседник почему-то воспринимал это как знаки согласия. Ллойд Джордж заговорил о необходимости заключения нового соглашения о гарантиях западных границ вместо договора Локарно, из которого Германия вышла полгода назад. Кивок Гитлера в ответ. Ллойд Джордж убеждал фюрера в необходимости соблюдения нейтралитета в начавшейся гражданской войне в Испании. И снова кивок. И так далее. Гитлер оживился, лишь когда Ллойд Джордж завел речь о необходимости укрепления дружбы между Англией и Германией. Фюрер понимал ее по-своему. Он тут же напомнил собеседнику, что обе страны принадлежат к одной расе, и Британия поэтому должна проявлять «понимание» к германским шагам в Европе. В следующий раз Гитлер активно включился в разговор, когда речь зашла о «большевистской угрозе». Тут уж Ллойд Джордж кивал головой, хоть и пытался изредка возражать. Бывший британский премьер так проникся «искренностью» фюрера, что позволил убедить себя в том, будто Гитлеру гораздо приятнее заниматься строительством дорог и повышением благосостояния немцев, чем вооружением Германии. Короче говоря, стороны решили, что поняли друг друга, и остались вполне довольны встречей. Настолько, что вернувшись в гостиницу, Ллойд Джордж, в ответ на шутливое приветствие своей дочери Меган, вскинувшей руку в нацистском приветствии со словами «Хайль Гитлер», совершенно серьезно ответил: «Конечно, Хайль Гитлер! Я тоже говорю об этом. Ведь он действительно великий человек» ¹⁸. На следующий день, перед продолжением беседы, Гитлер подарил Ллойд Джорджу свою фотографию с дружеской надписью. Экс-премьер с благодарностью принял ее и попросил разрешения повесить подарок в своем кабинете рядом с портретами Фоша, Клемансо и других участников Парижской мирной конференции. Гитлер милостиво согласился ¹⁹.

Казалось бы, что может быть абсурднее висящих по соседству фотографий Гитлера и Клемансо?! Француз наверняка оскорбился бы, узнав, кто стал его соседом. Но фюрер так очаровал Ллойд Джорджа, что тот готов был поставить их в один ряд. Риббентропу Ллойд Джордж вообще заявил, что гитлеровская Mein Kampf есть не что иное, как немецкая Magna Charta (великая английская хартия вольностей), а сопровождавшим его англичанам объяснил, что «Гитлер является настоящим строителем, человеком, который не только строит планы, но и воплощает их в жизнь. Он стал спасителем Германии, — уверял экс-премьер, — ее великим и замечательным лидером» ²⁰. Трудно понять, как Ллойд Джордж, бывший всегда очень проницательным человеком, мог настолько в ком-то ошибиться. Но это было именно так. От Ллойд Джорджа не отставал и глава Форин Офис Джон Саймон, вполне серьезно назвавший как-то Гитлера «австрийской Жанной д’Арк с усами» ²¹. Правда, не надо забывать, что все это говорилось в 19351936 годах, когда Гитлер еще не имел в Европе столь зловещего образа, который он приобрел впоследствии. Пример Ллойд Джорджа хорошо показывает, насколько сильным магнетическим воздействием на многих людей обладал Гитлер. Не все, конечно, попадали под его влияние. В. М. Молотов, например, устоял в 1940 году. Помогли классовое сознание и партийная дисциплина. Во время их берлинских встреч говорил в основном Гитлер. Он много чего предлагал советскому министру. А тот слушал и после всех тирад фюрера задавал один и тот же вопрос — что делают германские войска в Финляндии и Румынии? Гитлер называл это несущественным и продолжал делать Молотову «выгодные» предложения. Когда Гитлер прерывался, советский нарком повторял свой вопрос ²². В общем, как объяснял Молотов позже, «я его допек» ²³. Не по зубам Гитлеру оказался упрямый Молотов. А вот Ллойд Джордж не устоял, попал под обаяние фюрера. Хотя и ненадолго. Менее чем через год Ллойд Джордж вынужден был признать, что германским властям нельзя верить. Перемена во взглядах бывшего премьера произошла после многочисленных нарушений Германией одобренного ею пакта о невмешательстве в гражданскую войну в Испании. В течение девяти месяцев Германия «топтала, пренебрегала, презирала и нарушала» это соглашение, — бушевал Ллойд Джордж в июне 1937 года. «Честно говоря, я не ожидал такого от нынешнего главы германского правительства», — признался он ²⁴.

Справедливости ради надо сказать, что в 1930-е годы очень многие английские политики, государственные деятели, представители аристократических фамилий и даже члены королевской семьи (Эдуард VIII) открыто восторгались Гитлером. Часто бывает трудно провести ту грань, которая отделила бы приверженность этих людей традиционным интересам Англии, предполагавшим уравновешивание влияния Франции постоянным вызовом со стороны Германии, от их личных симпатий к Гитлеру и сочувствия его взглядам. В большинстве случаев второе всегда дополняло первое. Почитателей Гитлера в высших слоях английского общества было много. Но есть одна фамилия, которую употребляют чаще других, когда речь заходит об умиротворении нацистской Германии. Если Ллойд Джордж стоял у истоков политики умиротворения, то Невилл Чемберлен довел ее до логического завершения — развязывания Гитлером Второй мировой войны. До февраля 1938 года вмешательство Чемберлена во внешнюю политику Великобритании сдерживал глава Форин Офис Энтони Иден, которого Невилл унаследовал от Болдуина, но с отставкой Идена и приходом на этот пост лорда Галифакса, придерживавшегося тех же взглядов, что и Чемберлен, политика умиротворения расцвела полным цветом. Впрочем, к этому времени гитлеровская Германия успела настолько окрепнуть, что выбор у Чемберлена был сильно ограничен.

Определить то время, с которого Германия начала перевооружаться, не так уж и сложно. Это случилось вскоре после подписания Версальского мирного договора. По его условиям немцам запрещалось иметь современную армию, способную противостоять армиям стран-победительниц. Но немцы прекрасно понимали, что без сильной армии они не смогут получить назад то, что утратили по Версальскому миру. Уже в первые годы существования Веймарской республики цель германского перевооружения четко сформулировал создатель рейхсвера генерал фон Сект. «Мы должны вернуть свою силу, — сказал он, — и как только мы это сделаем, мы спокойно вернем себе все, что потеряли» ²⁵. Однако до поры до времени решать задачу перевооружения надо было очень осторожно, не подвергая публичному сомнению саму версальскую систему. Именно этим и занимались все правительства Веймарской республики. Они проводили тихую ревизию условий мирного договора. Выше уже говорилось о том, как запрещенная для Германии военная техника производилась в Советской России и ряде нейтральных государств Европы. Там же проходили обучение и кадры для новой германской армии. Что касается численности военнослужащих рейхсвера, то она всегда была выше той цифры (100 тысяч человек), которая была разрешена для Германии. И это не считая многочисленных добровольческих формирований (фрайкоров), которые зачастую имели не только ручное оружие, но бронетехнику и артиллерию. Сект всегда признавал, что солдаты рейхсвера и солдаты фрайкоров свободно перетекают туда-обратно ²⁶. Конечно, вся военная мощь Веймарской республики не могла составить серьезной конкуренции армиям соседних с Германией государств, но и она вызывала у них недовольство и чувство тревоги.

По условиям Версальского мира страны Антанты могли осуществлять инспекционный контроль над тем, как Германия соблюдает наложенные на нее ограничения в военной сфере. До 1923 года инспекционных комиссий было три — военная, военно-морская и военно-воздушная. Затем военно-морская комиссия завершила свою деятельность, поскольку сам объект ее контроля — германский флот, по сути, перестал существовать. Две другие комиссии остались, и немцы ловко водили их за нос. «Работа по разоружению Германии проводится контрольной комиссией с большим умением и удивительной скрупулезностью, — восторгался в феврале 1923 года британский посол д’Абернон. — Несмотря на некоторое сопротивление и утаивание, надо признать, что ни в одном другом великом государстве неповиновение не было бы на столь низком уровне, как здесь» ²⁷. Однако уже через год Германия решила полностью отказаться от «унизительных» инспекций, объявив, что свои обязательства по разоружению она выполнила, и отныне инспекциями, согласно ст. 213 Версальского договора, может заниматься лишь Лига Наций (сами немцы еще не входили в эту организацию). Тогда англичанам и французам удалось добиться согласия немцев на проведение последней, генеральной союзнической инспекции, но та идиллическая картинка, которую д’Абернон нарисовал в своем дневнике, ушла в прошлое. Против продолжения инспекций категорически выступил рейхсвер. Военные так раздражены контрольными миссиями, пугал итальянского посла Мальцан, что могут отказаться «защищать дипломатический корпус в Берлине от насилия голодной толпы» ²⁸. От своего заместителя не отставал и Штреземан, предупредивший бельгийского посла, что возвращение офицеров контрольной комиссии может привести к их гибели от рук разъяренных рабочих ²⁹. При подстрекательстве различных политических сил такое было вполне возможно. Многие политические партии специально раздували протестные настроения и требовали прекратить инспекции. «Господин министр, — говорилось в письме, написанном депутатами рейхстага от Немецкой национальной народной партии Штреземану, — пришел час освободить Германию от позорного военного контроля» ³⁰. Последняя инспекция, прошедшая в конце 1924 года, выявила много нарушений Версальского договора, но никаких реальных шагов, каких-то санкций со стороны Союзников не последовало. Англия и Франция не хотели омрачать реализацию плана Дауэса и наметившееся потепление отношений с Германией после деэскалации Рурского конфликта.

В последующие годы вооружение Германии проходило по четко очерченной схеме. Генералы во главе с Сектом старались в обход версальских ограничений возродить германскую армию, а Штреземан прикрывал «генеральскую» линию, демонстрируя во внешней политике миролюбие Германии и желание изменить отдельные положения Версальского соглашения исключительно дипломатическими переговорами. К прямым политическим столкновениям между руководством рейхсвера и внешнеполитического ведомства это не приводило. Генералы понимали, что армия была еще слишком слаба и нуждалась в дипломатическом прикрытии, но между двумя структурами всегда существовали взаимные подозрения и недоверие. «Наша борьба, — указывалось в меморандуме рейхсвера в июне 1924 года, — была направлена не столько против Франции, сколько против министерства иностранных дел... Пока рейхсвер и министерство иностранных дел не движутся в одном направлении — к военной подготовке народа, положение не улучшится ни во внешних делах, ни во внутренних» ³¹. Сект называл Штреземана flaumacher, что переводится как «пораженец», но может толковаться в данном случае и как «умиротворитель», употребляя это слово в негативном смысле. Известно, что рейхсвер вел секретную прослушку телефонов министерства иностранных дел и читал сообщения иностранных дипломатов из Берлина, не ставя в известность ведомство Штреземана о содержании расшифрованных документов ³². Генералам надо было знать, что замышляют дипломаты, чтобы вовремя реагировать на возможные угрозы созданию новой армии. Поскольку делали они все тайно, никаких открытых скандалов с МИДом у рейхсвера не возникало. Когда в октябре 1926 года Секта отправили в отставку (он совершил политическую ошибку, пригласив на маневры рейхсвера наследного Гогенцоллерна), Штреземан был этому искренне рад. Спустя два месяца он признался Остину Чемберлену, что так и не понял, «скрывала ли молчаливость Секта его большие способности или просто означала отсутствие ума» ³³. С преемниками Секта работать Штреземану, конечно, было легче, но политику они проводили ту же самую.

Правда, совсем без скандалов с участием дипломатов и военных все же не обходилось. В декабре 1926 года, во время очередного правительственного кризиса и в тот самый момент, когда Штреземан вел в Женеве переговоры об окончательной ликвидации союзнической контрольной комиссии, социалисты потребовали в рейхстаге разъяснений по поводу тайного сотрудничества рейхсвера с Советской Россией ³⁴. У Штреземана давно существовали подозрения, впрочем, ничем не обоснованные, будто «социал-демократы могут воспользоваться случаем, чтобы запретить рейхсвер, вооружить рабочих и создать республиканскую народную армию» ³⁵. Теперь, казалось, эти подозрения находили подтверждение, хотя действия социалистов были направлены не против рейхсвера, а против коалиционного правительства Вильгельма Маркса. В любом случае международного скандала не получилось. Штреземан сумел «замять дело». Да и внутренний скандал затих на удивление быстро. Коммунистов возмутила сама возможность военного сотрудничества СССР с буржуазной Германией, а правые партии постарались доказать, что планы такого сотрудничества — дела давно минувших дней и к настоящему времени никакого отношения не имеют ³⁶.

Никто из локарнитов не захотел подвергать сомнению «дух Локарно». «Пожалуйста, помогите, чем можете», — отчаянно просил Остин Чемберлен английского посла в Берлине, требуя найти компромисс в решении о контрольной комиссии. Чемберлен, находившийся, как и Штреземан, на переговорах по разоружению в Женеве, опасался, что нерешенность вопросов контроля пагубно отразится на общественном мнении во всех европейских странах и находил положение «близким к катастрофе» ³⁷. Любопытно, что бывший канцлер Шейдеман, который выступил в рейхстаге с этой, наделавшей много шума разоблачительной речью, обосновывал ее все той же заботой о «духе Локарно». «Внешняя политика, которую сегодня проводит господин Штреземан, — объяснял свои мотивы экс-канцлер, — станет невозможной. Мы должны ясно заявить, что большинство немцев не имеют к этому (военному сотрудничеству с СССР. — И. Т.) никакого отношения и что мы хотим честно соблюдать заключенные Германией соглашения» ³⁸. Репутация Штреземана была настолько высока, что многие социалисты не верили, будто он мог что-либо знать о военном сотрудничестве с большевиками.

При жизни Штреземана все так и продолжалось. Рейхсвер перевооружался, а германские дипломаты обеспечивали этому процессу мирное прикрытие. Своей политикой Штреземан добился для Германии максимум того, чего было возможно достичь мирным путем. Он прежде всего изменил отношение Запада к Германии. Веймарской республике стали верить. Шаг за шагом Штреземан создавал для своей страны репутацию миролюбивого государства, готового исполнять возложенные на него международные обязательства. На практике это привело к признанию за Германией статуса великой державы, утерянного ею после войны. Германия вернулась на подобающее ей место в мировой политике. Одна из задач, которую ставили перед собой немецкие реваншисты, оказалась выполненной. Решение остальных тоже продвинулось вперед. Наступила определенность с репарациями, была достигнута договоренность об освобождении Рейнланда, успешно продолжалось вооружение рейхсвера. Все это осуществлялось исключительно мирными, дипломатическими средствами, в рамках версальской системы. После смерти Штреземана его курс продолжил Брюнинг. Этому веймарскому политику удалось добиться дальнейшего послабления в вопросе о репарациях. Германии оставалось сделать буквально один шаг до их полной отмены. Брюнинг вплотную приблизился к признанию за рейхсвером равных с другими армиями прав. Это, конечно, размывало версальскую систему, но в целом не выходило за рамки созданного ею правового поля.

Брюнинг боролся за «равноправие» германской армии больше года, ведя при этом двойную игру. Впервые этот вопрос обсуждался представителями МИДа и рейхсвера в марте 1931 года. Военные настаивали тогда на равных правах с Францией, подразумевая снятие наложенных Версальским миром ограничений, а Брюнинг сомневался в практической эффективности подобных требований, поскольку финансовые возможности Германии были ограничены. Тем не менее генералам удалось убедить Брюнинга в необходимости увеличить военный бюджет 1932 года на 15%, но канцлер отказался делать это до окончания Лозаннской конференции по репарациям, которая должна была пройти в июне 1932 года, а военных обязал не предавать огласке свои намерения. В обстановке строжайшей секретности руководство рейхсвера в декабре 1931 года приняло четырехлетний план вооружений, предусматривавший ежегодное увеличение финансирования на 100 миллионов марок ³⁹. Брюнинг, конечно, знал об этом и не протестовал, хотя и своего формального согласия до решения вопроса о репарациях давать не стал. Такая двойственная позиция рождала у западных экспертов обманчивое представление о перспективах перевооружения Германии. Англичане, например, основываясь на голосовании в рейхстаге, были уверены, что военный бюджет рейхсвера на 1932 год снизился на 17 миллионов марок, включая снижение прямых расходов на вооружение и боеприпасы на 2 миллиона ⁴⁰. В Лондоне допускали, что Германия нарушает версальские ограничения, но предлагали «не преувеличивать угрозу» этого. «До сих пор немцы не совершили ничего более серьезного, чем незначительную модернизацию своих вооружений и военной структуры, прежде всего транспорта и средств связи, чтобы они соответствовали требованиям времени, — успокаивал правительство военный атташе в Берлине полковник Маршалл-Корнуолл. — То, что они сделали, справедливо расценивать как шаги, направленные исключительно на самооборону... Настало время, — советовал он, — заменить старые и неэффективные ограничения (наложенные Версальским договором. — И. Т.) на более разумные, основанные на взаимном одобрении и взаимных обязательствах» ⁴¹.

В начале 1932 года канцлер Брюнинг оказался в очень непростой ситуации. 2 февраля в Женеве должна была открыться конференция по разоружению, которая готовилась семь лет. Этого события ждали во всем мире, и на результаты конференции возлагались большие надежды. 13 марта в Германии должны были пройти президентские выборы, от итогов которых зависело очень многое. Наконец, в июне в Лозанне намечалась очередная конференция по репарациям, которая должна была поставить точку в этом вопросе. Последовательность этих событий, каждое из которых могло стать решающим для судеб Германии и мира, была удручающей для Брюнинга. Ему было бы сподручнее, если бы конференция по репарациям предваряла Женевскую, а выборы президента состоялись бы после них обеих. Тогда у Брюнинга была бы большая свобода действий на конференции по разоружению, а его успех на обеих конференциях мог бы стать закатом политической карьеры Гитлера. Но выбирать не приходилось.

Конференция в Женеве открылась 2 февраля при огромном скоплении участников, экспертов, журналистов и просто гостей. Со времени Парижской мирной конференции мир не видел подобного зрелища. В Женеву прибыли делегации 64 государств — всех существовавших в те годы, за исключением четырех небольших стран Латинской Америки. Все надеялись на положительный результат конференции. Недаром ведь подготовительная комиссия столько времени трудилась над документами, которые предстояло рассмотреть и принять. Они касались в основном сокращения или запрета наиболее смертоносных видов оружия, которые все относили, по терминологии тех лет, к «агрессивным». Англию на конференции представлял глава Форин Офис Джон Саймон, Францию — Андре Тардье, Германию — Генрих Брюнинг, Италию — министр иностранных дел Дино Гранди, СССР — Максим Литвинов, а США — посол в Бельгии Хью Гибсон (госсекретарь Генри Стимсон появился в Женеве чуть позже). Но очень быстро выяснилось, что никакого прорыва от конференции ждать не следует. Тардье, выступавший одним из первых, предложил совершенно новый французский план, который никогда до этого не рассматривался в подготовительной комиссии. Это означало, что придется разбираться с новыми предложениями, вместо того чтобы согласовывать старые, хорошо известные и многократно обговоренные. Тардье предлагал (как и на Парижской мирной конференции) создать под эгидой Лиги Наций международные силы, в распоряжение которых все государства передали бы свои самые разрушительные вооружения — бомбардировочную авиацию, боевые корабли, тяжелую артиллерию и т. д. ⁴² «Совершенно очевидно, — вынуждена была признать присутствовавшая на конференции французская журналистка Женевьева Табуи, — что сам размах “конструктивного плана” делает его осуществление невозможным. Ясно, что он главным образом предназначен для того, чтобы помешать работе конференции» ⁴³.

Так и случилось. Выступление Тардье задало нужный французам вектор обсуждения — увести дискуссию в сторону от реального сокращения вооружений и равноправия с Германией. Это были те две темы, которые должны были доминировать на конференции ⁴⁴. Но обсуждать их французам явно не хотелось. Это отмечали многие участники конференции. Советский министр иностранных дел М. М. Литвинов говорил, например, что обсуждение французских предложений «фактически превратило бы настоящую конференцию в подготовительную к будущей конференции по разоружению, которая потребовала бы, может быть, не меньше времени, чем подготовительная комиссия» ⁴⁵. Литвинов попробовал вернуть дискуссию в запланированное русло, предложив «полное уничтожение наиболее агрессивных типов вооружений», что включало бы танки и сверхдальнюю артиллерию большой мощности, корабли водоизмещением свыше 10 тысяч тонн, судовую артиллерию калибром более 12 дюймов, авианосцы, военные дирижабли, тяжелые бомбардировочные самолеты, все запасы авиационных бомб и других истребительных средств, сбрасываемых с воздушных судов, а также все средства и приспособления химического, огневого и бактериологического нападения ⁴⁶. Но у него это не получилось. Французов, оседлавших своего конька, было уже не остановить. Они не собирались обсуждать равноправие с Германией без гарантий собственной безопасности. «Равенство в правах? — удивленно вопрошал Тардье. — Но это же настоящая комедия!» ⁴⁷ Конференция, как и рассчитывали французы, увязла в дискуссиях. Отчаянные попытки бывшего главы Форин Офис Артура Хендерсона, избранного председателем конференции, вернуть ее к обсуждению намеченных вопросов ни к чему не приводили. Лондонская The Daily Herald писала в те дни: «Прошло уже пять недель со дня открытия конференции по разоружению, и люди начинают интересоваться, когда же она может завершиться. Но более уместен другой вопрос — когда же она приступит к работе» ⁴⁸.

Что касается Брюнинга, то в Женеве он прекрасно разыграл задуманную партию. Германский канцлер требовал, чтобы Франция разоружилась до уровня его страны. В этом и должно было, по его мнению, заключаться равенство. В своем выступлении он говорил, что немецкие города беззащитны перед возможными авиаударами, а немецкая молодежь остается единственной в мире, кому запрещено брать в руки оружие для защиты отечества⁴⁹. Брюнинг ни словом не обмолвился о возможном германском перевооружении, и уж тем более о том, что многие запрещенные для Германии виды оружия у нее уже были. Наоборот, он требовал, чтобы ради справедливости и безопасности Германии ее соседи (подразумевалась, в первую очередь, Франция) разоружились. Он предлагал, чтобы другие страны добровольно приняли на себе те ограничения, которые формально существовали для Германии, — лимиты на водоизмещение боевых кораблей и калибр артиллерии, полный запрет на военную авиацию, танки и подводные лодки ⁵⁰. Речь Брюнинга была полностью выдержана в духе основных задач конференции. Британская, американская и итальянская делегации встретили выступление германского канцлера бурными аплодисментами. По большому счету, речь Брюнинга была беспроигрышной. Он, конечно, не питал иллюзий, будто Франция согласится с его требованиями, но занятая им позиция позволяла предстать в глазах западного (за исключением французского) общественного мнения «апостолом мира». Если же Франция, вопреки собственной политике, пошла бы вдруг навстречу германским требованиям, то Брюнинг сразу превратился бы в триумфатора конференции, что привело бы к усилению его позиции внутри Германии. В любом случае «все соглашались, что ключи от европейской ситуации находились в руках Франции, и за любое сокращение своих вооружений она затребует дополнительные гарантии безопасности» ⁵¹. А это была уже забота Соединенных Штатов и Англии.

Судя по всему, какие-то надежды на то, что удастся уломать Францию, у Брюнинга все-таки имелись. Великобритания и США явно оказывали ему поддержку. 26 апреля госсекретарь Стимсон организовал в своей женевской резиденции трехстороннюю встречу с Макдональдом и Брюнингом. Переговоры носили закрытый характер, и до чего договорились три политика, доподлинно неизвестно. Будто бы Брюнинг изложил своим собеседникам идею увеличения численности вооруженных сил Германии в два раза за счет создания дополнительно стотысячной «милиции по швейцарскому образцу» ⁵². Одновременно срок службы в рейхсвере сократился бы с 12 до 6 лет. В совокупности это позволило бы в относительно короткие сроки и без больших затрат довести общее число немцев, имевших военную подготовку, до 1 миллиона человек. Далее Брюнинг просил разрешить Германии иметь любое вооружение, которым обладают другие страны. Если такое вооружение было запрещено для нее Версальским договором, то Брюнинг хотел бы иметь его «образцы». Канцлер не требовал изменить для этого Версальский договор. Его вполне устраивало, чтобы положение об этом было включено в новую конвенцию, которая могла быть подписана по итогам Женевской конференции ⁵³. Англичане, в отличие от французов, благосклонно относились к заверениям Брюнинга о том, что Германии необходим «исключительно сам принцип равенства», а не реальное равенство в размерах и видах вооружений ⁵⁴. Американцы вроде бы также смотрели на просьбы канцлера обнадеживающе. Поэтому присутствовавший на встрече заместитель Брюнинга в МИДе Бернгард Бюлов, племянник и тезка бывшего имперского канцлера, написал в отчете, что «наши требования равенства в правах, в смысле освобождения от ст. V (Версальского договора. — И. Т.) путем заключения новой конвенции по разоружению, были расценены как обоснованные и законные». Брюнинг так убедительно уверял своих собеседников в том, что он использует «равенство» в качестве рычага для разоружения, что Макдональд, как записал Бюлов, будто бы даже обещал, что по окончании Женевской конференции Германия получит полную свободу в вооружениях. Бюлов даже позволил себе снисходительно заметить, что Стимсон и Макдональд «наивно полагают», будто достижение Германией равенства в правах приведет если и не к полному запрещению, то к значительному сокращению тяжелых вооружений ⁵⁵.

После этой встречи Брюнинг сообщил в Берлин о своем дипломатическом триумфе, детали которого он обещал раскрыть позже, после того как результаты трехсторонних переговоров одобрит Франция ⁵⁶. Но был ли этот триумф в действительности, остается загадкой. Ни Макдональд, ни Стим-сон не оставили записей о деталях беседы с Брюнингом, а французский дипломат, который непонятно в каком качестве присутствовал при беседе, утверждал впоследствии, что на ней не было сказано ничего, что могло бы заставить немцев думать, будто их требование равенства «поддерживается или одобряется» ⁵⁷. С другой стороны, в послевоенных мемуарах Брюнинг продолжал утверждать о «стопроцентном успехе в постановке перед всеми великими державами, за исключением Франции, всех требований рейхсвера» ⁵⁸. Возможно, Брюнинг что-то не так понял или намеренно приукрасил достигнутый на переговорах результат. Ему очень нужен был громкий успех, чтобы сохранить свои позиции и остановить рвавшихся к власти в Германии нацистов. Не исключено, что ради этого канцлер сознательно блефовал. Поступок американского посла Сакетта, о чем шла речь в предыдущей главе, мог лишь укрепить Брюнинга в собственном заблуждении и способствовать утверждениям об успехе в мемуарах, написанных четверть века спустя.

Надо также иметь в виду, что Стимсон прибыл в Европу прежде всего, чтобы организовать совместное с европейцами выступление против японского вторжения в Маньчжурию. Вопросы разоружения были для него вторичны. Он и сам признавал это после войны ⁵⁹. Возможно, что-то в поведении американца, желавшего скорее перейти в Женеве к основной цели своего приезда, было истолковано Брюнингом как поддержка его идей. Стимсон, к сожалению, с опозданием стал понимать опасность, исходившую от бесконтрольного перевооружения Германии. Уже после победы нацистов на июльских выборах 1932 года он с тревогой отмечал, что «готовность (Германии) к войне больше, чем предполагает общественность». Осенью 1932 года Стимсон уже видел, что тучи сгущаются над Европой. «Я чувствую запах крови, — писал он. — Вопрос теперь стоит так: Демократия против Милитаризма» ⁶⁰. Однако в апреле его больше занимали другие мысли. Что касается англичан, то они давно не скрывали, что им надоело военное господство Франции на континенте. «Мы желаем разоружения, — писал в те дни постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании Роберт Ванситарт, — или прекращения сверхвооружения, и мы не желаем вечной (французской) гегемонии. Это понимают не только члены кабинета, но и подавляющее большинство граждан страны» ⁶¹. Брюнинг, как и многие другие, знал, что английский участник апрельской встречи Макдональд явно склонялся к достижению военного «паритета» немцев с французами. «Вы что, желаете войны?» — гневно вопрошал Макдональда в палате общин извечный противник Германии Черчилль ⁶². Так что косвенные основания верить в собственный дипломатический успех у Брюнин-га все-таки были. Но никаких обещаний ему ни Стимсон, ни Макдональд скорее всего не давали. Спустя много лет, уже после Второй мировой войны, тот же Ванситарт задавался риторическим вопросом: «Где бы мы были в 1939, если бы они (немцы. — И. Т.) добились своего в 1932?» ⁶³ В любом случае без согласия Франции все разговоры оставались пустыми словами, что Брюнинг признавал и сам.

Во Франции тем временем происходили интересные события. Стимсон пытался вернуть Тардье в Женеву, чтобы тот присоединился к переговорам, но французский премьер подхватил ларингит и собирался болеть в Париже. Болезнь стала для него удачным поводом остаться дома. Ему нечего было сказать ни англо-американцам, ни немцам, а отбиваться от всех сразу ему не хотелось. Односторонне разоружаться без твердых гарантий безопасности Тардье совсем не собирался. К тому же из Берлина к нему поступала информация, что Брюнинг вот-вот падет ⁶⁴. Все говорило о том, что лучше подождать. В начале мая во Франции должны были состояться парламентские выборы, и Тардье надеялся укрепить свои позиции в случае успеха. Результаты, правда, оказались совсем не те, что он ожидал. Республиканцы выборы проиграли, и лидер победивших радикалов Эррио должен был возглавить новое правительство. Но делать это Эррио не спешил. 6 мая русский эмигрант смертельно ранил президента Франции Поля Думера, и Эррио ждал, пока улягутся страсти. Правительство он сформировал лишь месяц спустя, 7 июня, а до тех пор обязанности премьера продолжал исполнять Тардье. Получалось, что в течение целого месяца во Франции просто не с кем было говорить. Англичане и американцы рассчитывали, конечно, что с Эррио им будет легче найти общий язык, но до его вступления в должность это были лишь предположения, хотя и не лишенные оснований. Дело в том, что 15 мая будущий военный министр в правительстве Эррио Поль-Бонкур, выступая в Дижоне, дал понять, что позиция нового кабинета может измениться. Мы должны, заявил Поль-Бонкур, говоря о недопущении перевооружения Германии, «хладнокровно и без демагогии взвесить, на какое сокращение вооружений можно пойти при данном положении вещей и при существующих международных гарантиях, чтобы осуществить первый этап, который лишил бы Германию предлога, ожидаемого частью ее общественного мнения (увы! все возрастающей), и который дал бы, напротив, ее демократическим элементам, борющимся в трудных условиях, возможность сопротивляться этому перевооружению» ⁶⁵. Возможно, именно это выступление вселило в англичан и американцев надежду на то, что с новым правительством Франции можно будет договориться о военном равенстве с Германией.

Англия, Соединенные Штаты и в какой-то степени Франция, безусловно, понимали, что решением предоставить рейхсверу равные права они укрепят позиции Брюнинга в Германии. Ему доверяли на Западе, и от него не ждали враждебных действий. В условиях, когда приход нацистов к власти в Германии становился вполне реален, желание помочь Брюнингу сохранить свой пост сделалось весомым фактором политики западных держав. В конце концов не так принципиально, насколько вопрос о равных правах рейхсвера был согласован между Англией, США и Францией и была ли попытка спасти Брюнинга отчаянной авантюрой посла Сакетта или какие-то предварительные договоренности с англичанами и французами у американцев все-таки имелись. Брюнингу, в любом случае, уступка Западных демократий не помогла. Президент Гинденбург отправил его в отставку. И тут выяснилось, что на нового канцлера фон Папена предполагаемая уступка в вопросе равенства рейхсвера не распространяется. В своих мемуарах Папен постарался вообще обойти стороной Женевскую конференцию, сообщив лишь, что «в вопросах перевооружения (sic!) Союзники не собирались идти ни на какие уступки» ⁶⁶. Вполне возможно, новый канцлер был не в курсе достигнутых Брюнингом договоренностей, если таковые действительно существовали. Но, скорее всего, немцев уже не волновали эти договоренности. Джин был выпущен из бутылки, и одни только разговоры о готовности признать равные права рейхсвера (даже не само признание!) уже делали германское перевооружение легальным в глазах преемников Брюнинга. В июле 1932 года Германия покинула конференцию по разоружению.

Это был решающий момент. Получит Германия возможность перевооружиться или нет? Англичане и французы понимали, что рано или поздно это произойдет, и теперь пытались решить, как для них будет лучше — допустить, чтобы Германия перевооружилась незначительно и, как они рассчитывали, под их контролем, или отказать Веймарской республике в военном равенстве, толкнув ее к попыткам самостоятельного и бесконтрольного наращивания военной мощи? «Отказывая Германии в праве на равенство в вооружениях, — говорил про своих многочисленных оппонентов во Франции Э. Эррио, — они льют воду на ее мельницу!» ⁶⁷ Но это никого во Франции не убеждало. Соглашаясь на компромиссную и туманную формулу «равенства прав в системе, которая обеспечит безопасность всех наций», кабинет Эррио фактически приносил себя в жертву. Впрочем, англичанам и этого казалось недостаточно. После очередной беседы с Эррио и Поль-Бонкуром в начале декабря на переговорах пяти держав в Женеве Макдональд записал в дневнике, что французы «не желают никаких разговоров с Германией и требуют, чтобы мы твердо стояли заодно с ними и говорили Германии, что у нее есть обязательства (по мирному договору), и с этим ничего нельзя поделать. Они хотят приставить пистолет к виску Германии и потребовать немедленно сообщить нам в письменном виде, что имеется в виду под “равными правами”... Безнадежный подход, показывающий, как Франция может снова вовлечь Германию в войну» ⁶⁸. В декабре 1932 года Германия все-таки вернулась на конференцию по разоружению, а Эррио ушел в отставку. Запад согласился на «равенство в статусе», надеясь, что ему удастся предотвратить перевооружение Германии и достижение ею реального равенства. Однако в любом случае вариант, на котором в конечном итоге остановились Западные демократии (Стимсон поддержал англо-французскую формулу), предусматривал дальнейший демонтаж версальской системы, предполагая, что после подписания в Женеве итоговой конвенции по разоружению она заменит собой ограничительные статьи мирного договора с Германией ⁶⁹.

Был, конечно, и третий путь — силой воспрепятствовать германскому перевооружению. Но этого варианта западные политики боялись едва ли не больше бесконтрольного роста военного потенциала Германии. Даже Пуанкаре, всегда настроенный очень решительно по отношению к Веймарской республике, после рурского вторжения всерьез опасался проводить какие-либо силовые акции на восточной границе Франции. Французы вообще оказались перед необходимостью принятия сложного решения. Англичане и американцы готовы были допустить «равные права» рейхсвера и «разумное перевооружение» Германии. Но их безопасности это прямо не угрожало. С французами была совершенно иная картина. Они боялись Германии и нуждались в военных гарантиях Англии. К тому же французы были связаны военными обязательствами со странами Восточной Европы — Польшей, Чехословакией, Румынией и Югославией, и прекрасно понимали, что им придется защищать их, если окрепшая в военном плане Германия замыслит силой добиваться реванша на Востоке. Тогда без содействия Англии французам было бы не обойтись. Но Англия давно устала от военного доминирования Франции в Европе и хотела уравновесить его предоставлением «равных прав» Германии. Глава Форин Офис Джон Саймон считался твердым сторонником достижения согласия с Германией и противником участия британских войск в защите польского коридора ⁷⁰. Получался замкнутый круг. Французам приходилось выбирать между плохим и очень плохим сценариями.

Результаты политики Запада в отношении перевооружения Германии оказались провальными. Бесконечные колебания и несогласованность привели к тому, что Брюнинг был для Запада потерян, а вопрос перевооружения Германии — открыт. Как тут не согласиться с печальным выводом старейшего французского дипломата Жюля Камбона. Он говорил о Франции, но его слова в той или иной степени касались всех Западных демократий. «История Франции после мировой войны 1914-1918 годов — это история колебаний, — говорил Камбон. — Следовало ли нам вести себя по отношению к Германии таким образом, чтобы заставить ее забыть позор поражения? Или же, наоборот, мы должны были использовать все возможности, чтобы помешать ей вновь собраться с силами? Политические писатели покажут на примере нашей страны, насколько губительны последствия нерешительности» ⁷¹. К этому выводу трудно что-либо добавить. Действительно, нерешительность и несогласованность действий западных держав привели к тому, что в исторически короткие сроки победители упустили плоды собственной победы и предоставили побежденным возможность исподволь готовиться к реваншу. Мало кто на Западе отдавал себе в то время отчет в том, чем обернется подобная уступчивость. Одним из таких политиков был Уинстон Черчилль. Выступая в палате общин в конце 1932 года, незадолго до прихода Гитлера к власти, Черчилль пророчески предупреждал: «Равенство в правах — это не то, чего добивается Германия. Все эти банды крепкой тевтонской молодежи, марширующей с блеском в глазах и желанием умереть за Фатерлянд, не рвутся к (равному) статусу. Они хотят оружия, и когда они его получат, они потребуют возвращения утраченных территорий и потерянных колоний...» ⁷² К тому моменту когда Гитлер стал канцлером, основная подготовка к реваншу уже была проделана в рамках Веймарской республики. Нельзя, конечно, утверждать, что веймарские политики готовы были сами вести Германию по этому пути. Штреземан и Брюнинг планировали договариваться с Западом, меняя условия Версальского мира дипломатическим путем, но они многое сделали для того, чтобы их преемникам было легче осуществить задуманный реванш.

Гитлер в полной мере воспользовался плодами западных колебаний и противоречивых интересов. Едва разобравшись с политическими противниками внутри Германии, он приступил к осуществлению тех планов, о которых давно предупреждал в своих книгах. Фюрер был автором двух книг. Первая из них, «Моя борьба» (Mein Kampf), хорошо известна. «Вторая книга», являвшаяся продолжением первой (ее так и принято называть сегодня — Zweites Buch), известна менее. Эта книга, написанная в 1928 году, при жизни фюрера никогда не публиковалась. Трудно утверждать наверняка, с чем это связано. Возможно, с неудачными продажами первой книги до тех пор, пока Гитлер не пришел к власти. Переводчик Mein Kampf Ральф Мангейм утверждал, что «среди руководства (нацистов) было обычным делом говорить, будто Гитлер был выдающимся оратором, великим лидером, гениальным политиком, но его большой ошибкой стало решение написать эту дурацкую книгу» ⁷³. До фюрера наверняка доходили подобные разговоры, и это могло повлиять на его решение не публиковать Zweites Buch. Другой причиной могла стать та откровенность, с которой Гитлер рассуждал на страницах «Второй книги» о задачах внешней политики Германии. Подобная откровенность могла повредить ему в случае прихода к власти. Книга так и пролежала в немецких архивах, вывезенных в 1945 году в США, пока в 1958 году ее не обнаружил и не опубликовал сначала на немецком, а спустя почти полвека и в английском переводе, американский историк Герхард Вайнберг.

«Вторая книга», написанная, напомню, в 1928 году, была целиком посвящена задачам германской внешней политики, а ее, как считал Гитлер, невозможно было осуществлять, опираясь на существовавший тогда рейхсвер. Поэтому ближайшей задачей Германии, писал фюрер, должно быть воссоздание «действенной военной организации. Но структура нынешнего рейхсвера никогда не будет соответствовать этой цели, и, поскольку она определяется внешними факторами, задача внешней политики Германии заключается в поиске любых возможностей, которые позволят создать заново германскую народную армию. Непоколебимой целью любого руководства Германии должна стать замена наемной армии (так фюрер называл рейхсвер. — И. Т.) настоящей германской народной армией... Таким образом, главной задачей внешней политики Германии является создание условий для возрождения германской армии. Потому что только тогда жизненные интересы нашего народа смогут обрести свое воплощение» ⁷⁴. Ни Штреземан, ни Брюнинг, ни другие серьезные политики конца Веймарской республики, естественно, не читали «Второй книги» Гитлера, но действовали они в строгом соответствии с мыслями, широко распространенными в Германии и откровенно изложенными фюрером. И действовали достаточно успешно. Настолько, что подготовили все необходимое для быстрого воссоздания большой и прекрасно вооруженной германской армии. Гитлеру оставалось лишь завершить начатое его предшественниками дело. Правда, сразу после прихода к власти Гитлер проявлял в международных делах известную осторожность. В марте 1933 года германская делегация в Женеве получила от него инструкцию, в которой говорилось, что «достижение положительного результата (на переговорах) предпочтительнее, чем перевооружение без договора» ⁷⁵. Гитлер опасался в то время возможной войны с Францией и Польшей, о чем шли разговоры ⁷⁶. Действительно, в январе 1933 года польский лидер Пилсудский запрашивал Париж о целесообразности совместного превентивного удара по Германии ⁷⁷. Французов испугала сама постановка вопроса, и они ничего не ответили. Для Польши же это был прямолинейный и провокационный зондаж. Недоверие Польши по отношению к Франции появилось после Локарно и росло все последующие годы. Теперь, с усилением влияния нацистов в Германии, Польша собиралась заново «рассмотреть все возможные варианты гарантии своей собственной безопасности» ⁷⁸. Она все больше склонялась к установлению тесных отношений с Германией, что привело к подписанию в январе 1934 года польско-германской Декларации о ненападении. Годом ранее мало кто мог предположить такое сближение двух стран, и в 1933 году Гитлер вынужден был учитывать возможность совместных действий Франции и Польши против Германии. Недаром в той же мартовской инструкции германским дипломатам в Женеве говорилось, что «ближайшей целью Германии является достижение такой военной силы, которая была бы равной (польским силам) при вероятном развитии событий на восточных границах и на Балтике» ⁷⁹. Соотношение сил было еще явно не в пользу Германии, и Гитлер боялся провала. Отсюда — такая осторожная позиция. Она, кстати, расходилось с тактикой, которой решил придерживаться после возвращения немецкой делегации в Женеву германский МИД. Константин фон Нейрат не верил в возможность достижения «равных прав» путем соглашения и считал, что Германии следует вести себя так, чтобы конференция провалилась, а виновником этого была бы признана Франция ⁸⁰. Нейрат в то время еще позволял себе занимать отличную от Гитлера позицию, предлагая германскому представителю на конференции Рудольфу Надольному считать инструкцию фюрера «не существующей» ⁸¹.

Гитлеру пришлось отдельно обсуждать тактику германского поведения в Женеве на заседании правительства 12 мая, которое было целиком посвящено внешнеполитической ситуации. Совещание, естественно, было закрытым, и на нем Гитлер позволил себе немного пооткровенничать. «Проблема разоружения не будет решена на конференции, — заявил он министрам. — В истории еще не было примеров, когда победитель путем переговоров приводил свои вооружения в соответствие с вооружением проигравшего». Германия не может позволить себе сокращения своих вооружений, продолжал Гитлер, даже если ее противники и согласятся на частичное разоружение. Конечно, они будут обвинять в срыве конференции Германию и, возможно, пригрозят санкциями. Тогда, заключил фюрер, «необходимо набраться мужества и заявить, что применение санкций будет расценено нами как разрыв мирных договоров» 82. Через несколько дней после этого совещания фюрер выступил с большой речью в рейхстаге, где постарался предстать перед всеми миротворцем. В своем нынешнем положении Германия никому не угрожает, уверял Гитлер с трибуны. Она ждет от других стран новых предложений по безопасности и разоружению, которые учитывали бы равные права для всех. Но в заключение своего выступления Гитлер все-таки припугнул Европу, сообщив, что Германия снова покинет конференцию по разоружению, если опять подвергнется дискриминации 83. Рейхстаг единогласно поддержал внешнюю политику, заявленную канцлером. Даже социалисты проголосовали «за». Увидев результаты голосования, Гитлер встал и театрально поклонился в их сторону 84. Социалистов это, правда, не спасло. Летом 1933 года их партия, как и все другие, была запрещена в Германии. Внутри страны противников курса на реванш не оставалось. Франция молчала, а Польша начала зондаж о возможном сближении. Гитлер мог вздохнуть спокойно.

Весной 1933 года мир узнал о двух новых политических инициативах — английском проекте конвенции по разоружению, подготовленном в начале марта Энтони Иденом, Александром Кадоганом и Уильямом Малкином, и Пакте четырех, выдвинутом спустя две недели Муссолини. Более ранний английский проект был озвучен в Женеве Макдональдом и получил его имя. Англичане предлагали оставить Франции и Германии (равенство с Францией было главным требованием немцев) одинаковые по численности 200-тысячные армии в Европе. Французы, по этому проекту, могли иметь дополнительно еще столько же военных в своих заморских владениях. В течение пяти лет постоянная комиссия по разоружению должна была определиться с мерами по контролю и другими спорными вопросами. А пока предлагалось полностью запретить воздушные бомбардировки, ограничить наиболее опасные морские и сухопутные вооружения, например уничтожить все танки весом более 16 тонн 85. Конференция по разоружению настороженно отнеслась к английскому проекту, а германские представители так и вовсе приняли его в штыки, несмотря на призывы Гитлера действовать осторожно. Немцев прежде всего не устроили те пять лет, которые англичане предлагали ждать, пока рассматриваются спорные вопросы. Им нужен был результат, позволявший заняться полноценным перевооружением сразу. Западная формула равенства, с которой немцы согласились в декабре, давала им гораздо больше возможностей, чем английский проект конвенции. Это, кстати, быстро поняли англичане и фактически прекратили поддерживать собственный проект ⁸⁶. Из великих держав он был полностью одобрен лишь итальянцами. Но у тех были свои соображения.

Приблизительно в одно время с английским проектом Муссолини выдвинул идею Пакта четырех. Итальянцы поддерживали английский план в надежде «на ходу» заменить его своим. Что и произошло во время краткой отлучки Макдональда из Женевы в Рим в марте 1933 года. Макдональд «в полном восторге от мысли съездить в Рим и готов отказаться от идеи конвенции», — с сожалением записал в дневнике Иден, после того как представитель Италии на конференции по разоружению барон Алоизи посвятил британского премьера в детали Пакта четырех и предложил ему встретиться с Муссолини 87. В чем-то оба плана были схожи. И там и там говорилось о праве Германии на «равенство». Принципиальным отличием итальянского предложения было то, что Муссолини хотел отодвинуть Лигу Наций в сторону и заняться переформатированием версальской системы в рамках нового соглашения между Англией, Францией, Италией и Германией. План дуче предусматривал необходимость единогласия четырех держав для принятия любого решения, касающегося изменений в Версальском договоре. Муссолини утверждал, что это позволит избежать раскола между великими европейскими державами и поможет контролировать перевооружение Германии, которое он считал неизбежным 88. Пакт четырех был подписан в Риме 15 июля 1933 года, но так и не вступил в силу, поскольку ратифицировали его только итальянцы.

Пакт четырех, обсуждение которого Ванситарт назвал «дипломатической оргией» 89, с самого начала был обречен, так как каждый из его участников имел различные цели. Итальянцы стремились создать такую организацию, которая сдерживала бы Францию и Германию. Муссолини опасался реакции французов на агрессивную политику, которую он уже начал проводить в Средиземноморье и собирался вести в Абиссинии. Итальянского диктатора также крайне беспокоил вопрос аншлюса Австрии. Кроме того, дуче надеялся с помощью пакта контролировать перевооружение Германии 90. Англичанам пакт нужен был, чтобы играть роль «честного брокера». У них не было серьезных противоречий ни с кем из участников пакта, и предлагаемый формат виделся Макдональду и Саймону идеальной площадкой для проведения традиционной британской политики поддержания баланса сил в Европе. «Английское правительство надеялось, — писал Ванситарт, — контролировать раздел Европы, который был неизбежен, поскольку Германия видела в ревизии (Версальского договора. — И. Т.) средство экспансии» ⁹¹. Французы подписали пакт из боязни оказаться в одиночестве. «Этот Пакт четырех есть не что иное, как пакт трех против одного!» — возмущался Поль-Бон-кур в Женеве 92. Но как только французы поставили под пактом свою подпись, они испугались еще больше. На этот раз того, что их покинут восточноевропейские союзники. Действительно, Польша, Чехословакия, Румыния и Югославия восприняли французскую подпись почти как предательство своих интересов.

Эти четыре восточноевропейских государства были очень разными — авторитарная и милитаристская Польша, либеральная Чехословакия и две монархии, из которых одна была национальным образованием, а другая — лоскутным одеялом, искусственно объединенным общим монархом. Между собой они не ладили, имели территориальные разногласия, но для французов были ценны тем, что создавали иллюзию антигерманского союза и сохраняли надежду на образование при необходимости второго, восточного фронта. Польша первой, не дожидаясь заключения пакта, начала сближение с Германией. Поначалу, правда, поляки пытались протестовать. Многолетний посол Варшавы в Лондоне Константин Скирмунт в начале апреля заявил об озабоченности своей страны, но глава Форин Офис Джон Саймон успокоил посла, скептически заметив, что «скорее всего из затеи с пактом ничего не выйдет» 93. Поляки решили не ждать, что получится. Польское руководство испытывало смешанные чувства. С одной стороны, в Варшаве опасались возможного перекраивания своих северных границ и утраты данцигского коридора. С другой, Пилсудскому и Беку явно импонировал установившийся в Германии «сильный» режим, и они очень хотели наладить с Гитлером дружеские отношения. В течение всего времени, прошедшего после возрождения польского государства, поляки одновременно стремились создать «Великую Польшу», портя отношения и конфликтуя со всеми своими соседями, и жаловались на недостаток обязательств и поддержки со стороны их единственной союзницы — Франции. Теперь они решили, что быстрее найдут понимание и поддержку у гитлеровской Германии.

В отличие от Польши, страны так называемой Малой Антанты (Чехословакия, Румыния и Югославия) не стремились к тесному сближению с Третьим рейхом, но Пакт четырех вызвал у них сильное замешательство. Все они опасались нежелательного для себя пересмотра отдельных условий Версальского договора в рамках нового соглашения. Чехословакия попыталась даже реанимировать переговоры о совместных действиях с Польшей, несмотря на то что отношения между двумя странами были напряженными из-за территориальных разногласий. Впрочем, дальше намерений дело не пошло, и после того как французы заверили Эдуарда Бенеша, что Пакт четырех не будет ратифицирован, все разговоры о сближении с Польшей прекратились 94. В Праге, как и в других столицах Малой Антанты, боялись территориальных изменений в пользу Германии и Венгрии. Страны Восточной Европы не доверяли Муссолини и были уверены, что под эгидой пакта дуче будет пытаться расчленить Югославию 95, что откроет путь более широкому территориальному переустройству в регионе. Правда, в июне, на экономической конференции в Лондоне, англичане обещали чехословацкому послу Яну Масарику, что никакой ревизии Версаля не будет 96, но сделано это было как-то походя и сомнения в Праге не исчезли. На всякий случай Чехословакия стала искать поддержку у Советского Союза.

Что касается Румынии, то ей было особенно трудно определиться. Румыны ощущали угрозу сразу с трех сторон — от Германии, Венгрии и Советской России. Две последние имели к ней территориальные претензии. Своей единственной защитницей Румыния считала Францию, с которой ее связывал договор о дружбе 1926 года. В нем не было военных статей, и речь шла лишь о проведении консультаций в случае возникновения угрозы одной из сторон. Но более надежной защиты у румын не было. Пакт четырех фактически бросал Румынию на произвол судьбы. «Если Франция отказывается от своей священной миссии защитницы малых держав, — горячился в Париже румынский министр иностранных дел Николае Титулеску, — мы обойдемся без нее!» Румыния найдет себе «более лояльных и более смелых друзей», но не склонится «перед решением вашего Клуба мира!» Любой «пересмотр договоров будет означать войну, за которой последует большевизация Европы!» ⁹⁷ Но кроме Франции других могущественных друзей не было, и румыны принялись их искать. Поощряемый Францией, желавшей вдохнуть новую энергию в Малую Антанту, Титулеску сумел нормализовать отношения с СССР, отложив, как ему казалось, на долгие годы вопрос о принадлежности Бессарабии 98. С Германией румыны тоже постарались улучшить отношения, увеличив поставки зерна и нефтепродуктов Третьему рейху. Летом 1933 года Титулеску развил бурную дипломатическую активность. Он то пытался укрепить Малую Антанту, пугая ее территориальными потерями, то, наоборот, убеждал всех, что, благодаря его вмешательству, любое упоминание о возможной ревизии было вычеркнуто из всех документов Пакта четырех ⁹⁹.

В довершение стоит упомянуть о еще одном союзнике Франции — Югославии. Сразу после Первой мировой войны на обломках Австро-Венгерской империи была создана монархическая федерация южных славян, получившая название Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев. Такое государство существовало до 1929 года, пока оно не было преобразовано в Королевство Югославия с усилением руководящей роли сербов и сербской королевской династии. В стране начались брожения недовольных этим хорватов и словенцев, которые хотели жить в менее централизованной федерации. В силу этого в 1930-е годы в Европе постоянно существовали подозрения в желании Италии добиться распада Югославии на отдельные государства ¹⁰⁰. Эти подозрения особенно усилились после убийства 9 октября 1934 года югославского короля Александра хорватскими экстремистами в Марселе. Подозрения, надо сказать, были не беспочвенными, поскольку король, прибравший с 1928 года всю власть в Югославии к своим рукам, серьезно мешал осуществлению планов Муссолини на Балканах и в Средиземноморье. Пакт четырех мог предоставить итальянцам дополнительные возможности для воздействия на Югославию.

Что касается Германии, то ей важен был не сам пакт, а его очевидные последствия. После того как Веймарская республика добилась от стран Запада фактического устного признания равенства в вооружениях с Францией, Третий рейх собирался закрепить достигнутое юридически и сделать следующий шаг к полной отмене любых ограничений, наложенных на Германию мирным договором. В этом контексте появление Пакта четырех могло быть выгодно Германии, потому что вело к дальнейшему размыванию версальской системы. Правда, первоначально немцы отнеслись к предложению Муссолини с подозрением. В переданном в Берлин проекте говорилось, что достижение Германией военного равенства произойдет постепенно, в результате «соглашений, которые будут заключены между четырьмя державами по обычным дипломатическим каналам» 101. Это грозило затягиванием всего процесса без твердых гарантий на конечный успех и стало бы для Германии шагом назад. Кроме того, немцы, как и французы, опасались, что пакт станет объединением трех стран против одной 102. Чтобы заинтересовать немцев, дуче пришлось даже пугать Нейрата возможностью превентивной войны Франции и Польши против Германии, а также обещать свое полное содействие в ликвидации со временем польского коридора 103. Вообще Муссолини достаточно ловко привлек внимание всех предполагаемых участников пакта к своему проекту. В результате его дипломатической активности Франция и Германия испугались, что дуче может обойтись без них. Германский посол в Риме Ульрих фон Хассель очень точно отразил появившуюся озабоченность, сообщив в Берлин об «опасности итало-французского соглашения без нас и за наш счет» 104. Идея пакта была в руках Муссолини своеобразной «морковкой», которую он держал перед носом Германии. План дуче, как считал влиятельный итальянский посол в Лондоне Дино Гранди, заключался в том, чтобы поддерживать в сознании немцев мысль о возможности ревизии Версаля, не давая ей реального хода 105. До поры до времени это приносило успех.

Германия, как и Франция, недолго сопротивлялась итальянскому предложению, хотя надо сказать, текст первоначального проекта постоянно менялся, причем не в лучшую для немцев сторону. Французы пытались максимально привязать пакт к Лиге Наций и сделать его приемлемым для своих восточноевропейских союзников. В какой-то степени им это удалось. Большинство французских поправок к тексту пакта были учтены, после чего французам стало трудно выйти из переговоров. В начале июня текст документа с внесенными поправками был согласован между всеми сторонами, и 7 июня Гитлер уполномочил фон Хасселя подписать Пакт четырех от имени Германии 106. Немцев многое не устраивало в итоговом документе ¹⁰⁷. Достаточно сказать, что из окончательного текста исчезло какое-либо упоминание о равенстве. К тому же, по мнению Нейрата, документ был слишком привязан к деятельности Лиги Наций. Но одновременно текст пакта оставлял лазейку для пересмотра Версальского договора на основании статьи 19 Устава Лиги. Главное, посчитал германский министр, пакт допускал в случае провала конференции по разоружению (в чем никто уже не сомневался) вернуться в четырехстороннем формате к обсуждению равенства прав Германии 108. Трудно сказать, понимал ли фон Нейрат уже тогда, как скоро Германия воспользуется этой возможностью и как далеко она будет готова пойти? Сознавал ли он, что под «равенством прав» и разоружением Гитлер всегда подразумевал бесконтрольное вооружение Германии? Если читал книги фюрера, то должен был понимать. Но вот читал ли?

Французы догадывались о намерениях Германии и без знакомства с литературными творениями Гитлера. Страх перед Германией с ее 60-миллионным населением (французов было лишь 40 миллионов) и превосходящим экономическим потенциалом был у французов в крови. За последние 60 лет они пережили два нашествия «гуннов» и не ждали для себя ничего хорошего с Востока. На Парижской мирной конференции Клемансо и Фош тщетно пытались низвести Германию до уровня второстепенной державы. Им это не удалось. Прошло чуть больше десяти лет, и теперь из своего политического небытия престарелый Клемансо с горечью наблюдал, как извечный противник, словно птица Феникс, возрождается на восточных границах Франции. «Германия вооружается, а Франция разоружается», — негодовал Клемансо. «Что касается авиации, — писал он в 1930 году, то есть еще до прихода Гитлера к власти, — Германия создала значительный коммерческий воздушный флот, и все ее самолеты устроены таким образом, что могут при необходимости нести огромное количество бомб. Немцы фактически гордятся тем, что при мобилизации могут поднять в воздух более тысячи прекрасно оснащенных самолетов и в состоянии произвести более трех тысяч в течение месяца» 109. Проблема, однако, заключалась в том, что граждане Франции устали от бесконечного противостояния с Германией, и все меньшее число французов поддерживало непримиримую риторику своих политиков по отношению к восточному соседу. Французские избиратели очень надеялись на успех переговоров о разоружении в Женеве. Политикам на берегах Сены приходилось учитывать эти настроения.

31 января 1933 года, на следующий день после прихода Гитлера к власти, премьер-министром Франции в первый раз стал Эдуард Даладье, один из лидеров радикальных социалистов, сменивший на этом посту Поль-Бон-кура. Через несколько лет Даладье суждено будет стать трагической фигурой в истории Франции, приведшей ее сначала к позорному сговору с гитлеровской Германией, а затем к войне и поражению в ней. Но до этого было еще далеко, а в 1933 году Даладье, ученик Эррио (не только в политике, но и в знаменитом лионском лицее Ампер, где оба преподавали когда-то), пытался продолжить политику своих предшественников, не возражая принципиально против германского равенства, но стараясь максимально оттянуть его наступление. Собственного плана у французов не было, если не считать тактики затягивания и проволочек ¹¹⁰. Правительство Даладье готово было поддержать британские инициативы по ограничению тяжелого вооружения (артиллерия большого калибра, тяжелые танки), но при необходимом контроле над тем, что происходит в военном производстве Германии, с условием переходного периода, который мог продлиться до десяти лет, и с применением санкций при выявленных нарушениях 111. Французские предложения выглядели как попытка примирить проект английской конвенции, которую перестали поддерживать сами англичане, с итальянским пактом. Не в смысле сближения их текстов — цели и, соответственно, тексты документов были слишком разными, — а в плане хоть какого-то политического сочетания одного с другим. Но требование контроля, слишком длинный переходный период и упоминание о санкциях делали французские предложения абсолютно неприемлемыми для немцев. В конечном итоге Муссолини удалось добиться видимости согласия со своим проектом со стороны как Франции, так и Германии, но всем уже в то время было очевидно, что Пакт четырех работать не будет. Оставалось узнать, как немцы выкрутятся из создавшейся ситуации.

За три дня до подписания пакта в Берлине состоялось заседание правительства, на котором обсуждались новые задачи германской внешнеполитической пропаганды. Цели самой внешней политики — достижение равенства на первом этапе и демонтаж версальской системы в дальнейшем — всем присутствовавшим были ясны. Надо было определиться, как достичь этих целей. Военный министр Вернер фон Бломберг сформулировал задачу следующим образом: «До сих пор наша пропаганда была направлена, главным образом, на требование разоружения от других (государств). Отныне было бы целесообразно поставить на первый план требования нашей собственной безопасности» 112. То есть теперь ведомства Нейрата и Геббельса должны были объяснять всем, что Германия вооружается ради достижения своей безопасности. Для Геббельса Гитлер конкретизировал задачу: «За границей должна быть создана пропагандистская организация, которая установит прямые контакты со всеми важными зарубежными деятелями. Германия не может сегодня ограничивать себя обычной процедурой передачи за рубеж официальной точки зрения. Необходимо на основе новейших разработок проникать в общественное сознание за рубежом и пытаться эффективно влиять на него. Это прежде всего относится к государствам, имеющим демократическую форму правления. На это, естественно, потребуется много денег. Было бы желательно завести в Берлине досье на всех зарубежных общественных деятелей, прежде всего на журналистов, готовых брать взятки» 113. Немцы не были, конечно, изобретателями технологий внешней пропаганды и подкупа, но они впервые поставили подобные методы на широкую государственную основу. Сам же Гитлер и подал пример того, как нужно действовать в новых условиях. В декабре того же года фюрер принял редактора французской газеты Le Temps, известной тесными связями на Кэ д’Орсе, и долго убеждал его, что «не посягает ни на какие иностранные территории, не стремится к подчинению подданных других стран и не хочет следовать политике реванша». Все это сопровождалось заверениями в искреннем стремлении к разоружению и готовностью к любым формам контроля. Когда же Гитлера прямо спросили о просочившихся на Запад инструкциях министерства пропаганды представителям Рейха за границей, фюрер, не моргнув глазом, просто назвал их «грубой фальшивкой» 114. В ту пору многие искушенные политики на Западе предпочитали делать вид, что верят Гитлеру, особенно когда он заводил речь об угрозе большевизма с Востока.

В октябре 1933 года Германия вышла из Лиги Наций, и у нее практически не осталось сдерживающих факторов. Закончился длившийся четырнадцать лет период, в течение которого Германия пыталась изменить навязанные ей условия мира, действуя в рамках версальской правовой системы. Последнее достижение веймарской дипломатии — принципиально оговоренное равенство прав с державами-победительницами — открывало для Третьего рейха самые широкие перспективы в ликвидации всей послевоенной системы международных отношений. Но добиться юридического признания равенства никак не получалось. Франция не давала на это своего ясно выраженного согласия. При этом французы постоянно кивали на Лигу Наций, которая, дескать, одна была полномочна решать подобные вопросы. К моменту, когда нацисты пришли к власти, всем в Германии было понятно, что решить вопрос равенства в Женеве будет вряд ли возможно. Площадка «всеобщей дипломатической конференции» уже давно вызывала в Германии лишь насмешки. Немцы понимали, что в Женеве можно легко заболтать любой серьезный вопрос. И если политики Веймарской республики, опасаясь негативных для Германии последствий, всегда старались действовать в согласии с Лигой Наций, то Третий рейх решил без колебаний отбросить эту бесполезную и мешавшую германским планам перевооружения организацию. Лиге Наций в том внешнеполитическом курсе, который наметили для себя новые германские лидеры, места не было. Всего через полгода после того как Гитлер стал канцлером, Германия ушла из Женевы.

Идея выйти из Лиги Наций зародилась в Германии еще до прихода Гитлера к власти. Французский посол в Берлине Франсуа-Понсе почти за год до этого сообщал в Париж о публикациях в правой немецкой прессе статей с призывами покинуть Лигу, если последняя, по настоянию Франции, решится на военные инспекции 115. 15 декабря 1932 года канцлер Шлейхер заявил в радиообращении, что исход переговоров о разоружении в Женеве станет «решающим» для дальнейшего участия Германии в Лиге 116. То есть недовольство Лигой зрело в Германии постепенно. Но никаких конкретных решений веймарские власти на этот счет не принимали и даже их не рассматривали. Германские заявления напоминали скорее попытки оказать давление на страны Запада, добиться от них более четкого согласия на требования равенства. В ответ из Лондона и Парижа раздавались заявления о том, что в случае провала конференции по разоружению Версальский договор сохранится без изменений, а его нарушения со стороны Германии повлекут за собой соответствующие санкции 117. Придя к власти, Гитлер вскоре объявил, что попытки таких санкций приведут к отмене мирных договоров и выходу Германии из Лиги Наций 118. Все это, однако, оставалось на уровне словесной дуэли.

Ситуация вокруг оставления Германией конференции по разоружению и выхода из Лиги Наций развивалась стремительно в течение всего десяти дней, с 4 по 14 октября. Еще 30 сентября, когда Нейрат прибыл в Берлин из Женевы для встречи с фюрером, об этом не было и речи. К тому времени разногласия между Германией и западными союзниками на конференции по разоружению стали совершенно ясны. Франция и Англия настаивали минимум на четырехлетнем испытательном сроке, в течение которого Германии будет запрещено вооружаться, и она может быть подвергнута контрольным инспекциям. Нейрат добивался отмены любого переходного периода и требовал, чтобы у Германии было право иметь хотя бы образцы тех тяжелых вооружений, которые были для нее запрещены. Англичане спрашивали, какие именно вооружения и в каком количестве Германия желала бы иметь в переходный период, но у Нейрата не было готового ответа. Германские дипломаты предлагали зафиксировать сначала сам принцип равенства, а уже затем обсудить конкретные виды оружия. Нейрат понимал, что шансов добиться успеха в Женеве у него очень мало, но не хотел, чтобы Германию объявили виновной в срыве конференции 119. Иную позицию занимал глава рейхсвера фон Бломберг, который также находился в Швейцарии. Генерал считал, что Германия должна уже сейчас требовать «качественного равенства» с Францией, хотя и он не расшифровывал, какие конкретно виды оружия он имеет в виду. При этом Бломберга не очень волновало, как его требования будут восприняты на конференции 1²⁰. На этой почве между германскими военными и дипломатами в Женеве постоянно возникали трения. Нейрат продолжал надеяться на поддержку англичан и полагал, что вопрос Саймона о том, какое оружие немцы рассчитывают иметь, свидетельствует о желании продолжать переговоры. Бломберг был с этим не согласен. Для того чтобы убедить Гитлера в своей правоте, Нейрат, собственно, и приехал в Берлин в конце сентября.

Накануне он встречался в Швейцарии и с англичанами, и с французами. Саймону и Идену Нейрат заявил, что если Франция (немецкие дипломаты обычно говорили про «имевшие вооружения страны», но подразумевали всегда Францию) не станет разоружаться, Германия «получит право и будет обязана обеспечить равенство и безопасность своих граждан по собственному усмотрению». Иден ошибался, когда утверждал, что аргументы англичан «не произвели ни малейшего эффекта» на их собеседника и очередная «попытка примирить интересы французов с требованиями немцев оказалась мертворожденной» 121. Нейрат все еще надеялся на Лондон и хотел продолжать с ним переговоры. Что касается встречи с Поль-Бонкуром, то она оказалась безрезультатной, и Нейрат сообщил на Вильгельмштрассе, что дальнейшие переговоры с французами «кажутся мне сейчас бесполезными» 122. Но покидать конференцию германский министр не собирался. В такой ситуации Нейрат опасался, что Гитлер, успевший к тому времени взять руководство внешней политикой в свои руки, поддержит Бломберга и решит выйти из переговоров по разоружению, что грозило обернуться западными санкциями и даже мерами принудительного воздействия 123. О том, что Германия может покинуть Лигу Наций, речи вообще не возникало. Гитлер согласился с доводами своего министра. Как записал по окончании аудиенции Нейрат, «канцлер решил, что будет лучше в любом случае заключить конвенцию по разоружению, даже если не все наши пожелания будут в ней учтены». Гитлер не поддержал Бломберга и нашел, что «неправильно требовать большего, чем позволят осуществить в ближайшие несколько лет наши технические, финансовые и политические возможности» 124. Убедившись, что фюрер занимает здравую позицию, Нейрат на следующий день со спокойной душой уехал охотиться в Южную Германию. Это было его любимым увлечением.

Все изменилось 4 октября, когда в Берлине получили донесение Отто фон Бисмарка, внука «железного канцлера», бывшего на тот момент германским поверенным в делах в английской столице. Бисмарк сообщал, что ему стало известно, будто англичане вместе с американцами в полной секретности готовят изменения в итоговом соглашении по разоружению, которое должно быть принято конференцией в Женеве. Эти изменения, писал Бисмарк, касаются применения статьи 11 Устава Лиги Наций, которая предусматривала возможность задействовать механизм Лиги при возникновении ситуации, угрожающей миру. Кроме того, англичане собирались, писал Бисмарк, отказать Германии в праве иметь образцы запрещенных для нее видов оружия и вообще не станут подписывать такую конвенцию по разоружению, «которая была бы воспринята как конвенция по перевооружению из-за уступок в перевооружении Германии» 125. Бисмарк не разобрался с поступившей к нему информацией и поспешил со своей депешей. Все было далеко не так, как он изобразил. Никаких британско-американских поправок не готовилось, а Саймон предполагал и дальше вести переговоры с Германией об образцах тяжелых вооружений. Все это выяснилось 10 октября, когда в Лондон вернулся посол Гёш 126. Но было уже поздно. Так иногда случается в дипломатии, когда ошибочно переданная информация влечет за собой события огромной важности. Впрочем, не стоит преувеличивать последствия ошибки Бисмарка. Его депеша лишь ускорила то, что без нее произошло бы чуть позже.

4 октября, в тот же день, когда была получена телеграмма из Лондона от Бисмарка, Гитлер провел заседание правительства, на котором не велось никаких записей, а чуть позже — закрытое совещание с участием Бломберга и статс-секретаря Бюлова, замещавшего на этой встрече охотившегося Нейрата. На совещании Гитлер заявил о неприемлемости изменений в конвенции в том виде, как их изложил Бисмарк. Поэтому было решено покинуть конференцию по разоружению и, что прозвучало впервые, Лигу Наций. Однако фюрер, как и Нейрат, не хотел, чтобы ответственность за эти шаги ложилась на Германию. «Срыв конференции, — предупредил он, — ни в коем случае не должен стать результатом того, что мы отказываемся от инспекций и требуем перевооружения». Поэтому было решено вернуться к старому требованию о разоружении других участников конференции, а в случае отказа, в котором Гитлер практически не сомневался, объявить о выходе из конференции и Лиги Наций. В секретном меморандуме, подготовленном Бюловом по итогам совещания у Гитлера, говорилось, что заявление о разрыве должно последовать в ближайшие дни 127. О планах выйти из Лиги Наций знали всего несколько человек. Даже посол в Италии фон Хассель узнал об этом как о свершившемся факте из газет 128. Для отвода глаз Германия продолжала делать вид, что собирается вести переговоры по разоружению и дальше. Германский посланник в Швейцарии (представитель на конференции по разоружению Надольный был срочно отозван в Берлин для консультаций) получил от Бюлова предписание встретиться в Женеве с Саймоном и Алоизи и сообщить обоим, что Германия готова продолжить переговоры на основе старого плана Макдональда, который англичане выдвигали до появления Пакта четырех, и при безусловном признании принципа равенства. В этой же инструкции говорилось и о намерении Германии немедленно начать преобразование рейхсвера в призывную армию с короткими сроками службы 129. Подобную инструкцию получили и остававшиеся в Женеве члены германской делегации на конференции.

Небольшая вероятность того, что Германия останется на конференции и в Лиге, сохранялась до 11 октября. Возвратившийся в Берлин фон Нейрат попытался убедить Гитлера, что торопиться не стоит. В телеграмме министерства иностранных дел германской делегации в Женеве от 6 октября еще допускались три различных сценария развития событий, зависевшие от того, что предпримут англичане. «Канцлер оставляет за собой право принятия окончательного решения» об уходе с конференции и из Лиги, говорилось в телеграмме 130. 11 октября Нейрат бросил свои попытки выправить ситуацию. В телеграмме Надольному, возвратившемуся в Женеву, министр сообщил, что действовать придется по первому, негативному сценарию. «Заявление о разрыве будет сделано рейхсканцлером здесь», а не в Женеве, передал фон Нейрат 131. Надольный успел еще провести 11 октября переговоры с Хендерсоном, Бенешем, Саймоном и американцем Дэвисом ¹³², но они ничего уже не могли изменить. Равно как и попытки Муссолини спасти конференцию и Пакт четырех. 12 октября итальянский посол Черрути передал Нейрату предложения дуче, которые, по мнению итальянцев, могли бы убедить Германию не покидать конференцию. Муссолини предлагал поэтапный план, говоря современным языком, «дорожную карту» перевооружения Германии. В течение 1-го года дуче предлагал удвоить разрешенное Версальским договором оружие. На 2-й год должно было последовать разрешение иметь зенитное оружие. На 3-й — небольшое количество вспомогательной техники, такой как самолеты-разведчики и малые танки. На 4-5-й годы — образцы любого другого оружия, допускаемого будущей конвенцией. На 6-7-й годы количество разрешенной техники можно было бы удвоить, а на 8-й год — утроить. Кроме этого, план Муссолини предполагал немедленное запрещение конвенцией воздушных бомбардировок гражданских объектов и ведение химической войны, а с 4-го по 8-й годы после подписания конвенции — постепенную ликвидацию тяжелых вооружений, начиная с крупнокалиберной артиллерии, танков и самолетов. На 3-й год участники соглашения должны были решить, как быть дальше с контрольными проверками ¹³³. План был хорош, и Гитлер не мог просто так от него отмахнуться ¹³⁴. «Выручили», как всегда, французы, отклонившие инициативу Муссолини. Вечером 13 октября Нейрат известил дуче, что Германия «больше ничего не ждет от продолжения переговоров, и канцлер объявит об уходе с конференции в субботу вечером (14 октября. — И. Т)». От посреднических усилий Муссолини и его «дорожной карты» Нейрат обещал не отказываться ¹³⁵, хотя уже через несколько дней, после выхода из Лиги Наций, фон Бюлов сообщил германскому послу в Италии, что предложения дуче лишь «повторяют принципы Саймона в более мягкой форме» и «должны быть тихо похоронены» ¹³⁶.

Окончательное решение по главным вопросам Гитлер принял на длившемся два дня (13-14 октября) заседании правительства. «Мы вынуждены будем покинуть конференцию по разоружению и Лигу Наций, -объявил фюрер, — поскольку не выполнено условие, что нас признают нацией с равными для всех правами». Чтобы придать большую весомость принятому решению, Гитлер решил распустить рейхстаг и все местные ландтаги и устроить 12 ноября новые выборы одновременно с плебисцитом, на котором немцам было предложено «одобрить мирную политику правительства Рейха» ¹³⁷. 14 октября появилось «Воззвание германского правительства к германскому народу», где говорилось о выходе страны из конференции по разоружению и из Лиги Наций. Это обращение было выдержано в самых миролюбивых тонах и должно было убедить, прежде всего, внешний мир в отсутствии у правительства каких-либо агрессивных намерений. Германия, утверждалось в воззвании, «готова уничтожить последний пулемет и уволить в запас последнего военнослужащего, если другие страны решат сделать то же самое» ¹³⁸. Одновременно Гитлер выпустил схожую прокламацию от своего имени, где содержалось также обращение к президенту Гинденбургу распустить рейхстаг и назначить новые выборы вместе с плебисцитом о доверии правительству на 12 ноября. Старый фельдмаршал призвал немцев поддержать правительство. Вечером Гитлер обратился к немцам по радио, а Нейрат официально уведомил генерального секретаря Лиги Наций француза Жозефа Луи Авеноля о выходе Германии из этой организации.

Действия Германии произвели настоящую сенсацию в мире. Никто не ожидал такого развития событий. Надо еще учитывать, что Гитлер объявил о решении Германии в субботу, когда большинство европейских чиновников уже покинули свои министерства и ведомства. Это вызвало дополнительную неразбериху в европейских столицах (после этого Гитлер полюбил делать «субботние сюрпризы»). Но в Женеве дипломаты продолжали работать. Утром 14 октября делегаты конференции по разоружению собрались, чтобы услышать выступление Саймона, который все еще надеялся, что позиция Англии послужит основой для соглашения с Германией 139. Германская делегация тоже находилась в зале. Ничто не предвещало бури. Но ближе к перерыву в заседании из Берлина стали поступать первые новости о заявлении германского правительства. К полудню все уже знали, что произошло. На лицах большинства делегатов читалась растерянность. В три часа дня председатель конференции Артур Хендерсон зачитал полученную от Нейрата телеграмму, где говорилось, что Германия покидает конференцию, которая не справилась с главной задачей — разоружением. Так немцы пытались снять с себя ответственность за свой шаг. Чуть позже стало известно содержание заявлений Гитлера. Он ни словом не обмолвился о возможном вооружении Германии и говорил только о необходимости разоружения других стран. Его миролюбивые реверансы, однако, не могли никого успокоить. Многие не верили Гитлеру. Все понимали, что Германия будет вооружаться, и совсем не для того, чтобы защитить себя от мнимых угроз. Во второй половине дня прошло запланированное заседание Совета Лиги, на котором обсуждались второстепенные вопросы, связанные с Либерией и ассирийцами. Представители Англии, Франции, Италии и других стран заняли свои места, но кресло германского представителя пустовало. В суматохе, вызванной письмом Нейрата, многие не обратили внимания, что в заявлениях Гитлера говорилось также и о выходе из Лиги Наций. Журналисты кинулись за разъяснениями в представительство Германии, где им сообщили, что немецкие дипломаты пакуют чемоданы и в полном составе отбывают в Берлин 140.

В главных европейских столицах прошли экстренные совещания руководства. Любопытно, что всех гораздо больше испугал выход Германии из конференции по разоружению, чем из Лиги Наций. Из Лондона Макдональд и Болдуин дозвонились до находившегося в Женеве Саймона и пытались добиться от него дополнительной информации. Но Саймон сам ничего не понимал. Вместе с Хендерсоном, Поль-Бонкуром, Дэвисом, Бенешем, итальянцем Сораньей и греком Политисом он пытался решить, что делать дальше. В конечном итоге все согласились с Робертом Сесилом, заявившим, что конференция по разоружению должна продолжиться и без немцев, которым позже предложат подписать ее итоговый документ ¹⁴¹. Советский представитель на конференции Литвинов предложил было переименовать ее в конференцию мира, но эта идея уводила задачи собрания в совершенно иную плоскость и не встретила ни у кого понимания ¹⁴2. Все пребывали в полной растерянности. Как записал в день германского демарша в своем дневнике Иден, надо было что-то делать раньше, пока у власти находился Брюнинг. «Мы опоздали на автобус еще тогда, и так и не смогли догнать его» ¹⁴3. Для начала, чтобы как-то сориентироваться в новой ситуации, на конференции был объявлен десятидневный перерыв. Никто не думал тогда, что он затянется до 29 мая следующего года.

В Берлине в этот момент всерьез опасались решительных шагов со стороны Англии, Франции и союзников последней. На всякий случай генерал Бломберг по настоянию Гитлера отдал рейхсверу приказ занять оборонительные позиции вдоль границ с Францией, Польшей и Чехословакией ¹⁴⁴. Гитлер, конечно, понимал, что реального сопротивления рейхсвер оказать не сможет, но фюрер не исключал вторжения и поэтому сильно нервничал. Много лет спустя Иден признавал, что такая возможность учитывалась Лондоном, и с правовой точки зрения Союзники вполне могли применить силу, чтобы не допустить перевооружения Германии ¹⁴5. Но очень быстро Гитлер понял, что бояться ему нечего. Возвратившийся из отпуска французский посол Франсуа-Понсе 17 октября встретился с Нейратом и вместо протестов стал зачем-то объяснять министру, что Германия не так поняла намерения Франции ¹⁴6. В Лондоне премьер Макдональд пытался убедить членов правительства, что Германия ушла с конференции, потому что не так поняла Саймона ¹⁴⁷. Политики в европейских столицах продолжали что-то говорить, объяснять какие-то вещи друг другу и немцам, но все их помыслы были направлены на то, как вернуть Германию на конференцию. «Критический момент миновал, — с облегчением заявил Гитлер на заседании правительства 17 октября. — Угрожающие Германии шаги не были предприняты, и теперь их уже не стоит ожидать» ¹⁴8. Фюрер понял, что он победил. Встретившийся с ним в тот же день утром новый американский посол Уильям Додд отметил в дневнике, что «Гитлер очень самоуверен и настроен крайне воинственно» ¹⁴⁹.

Через месяц после этих событий, 12 ноября, в Германии состоялся плебисцит и прошли выборы в рейхстаг. 95% избирателей одобрили выход страны из Лиги Наций и конференции по разоружению, а также проголосовали за НСДАП, единственную партию, оставшуюся в бюллетенях для голосования. Надо отдать нацистам должное — они ловко провели предвыборную агитацию. Внимание избирателей было сосредоточено на слове «мир». «Поддерживаете ли вы мирную политику правительства Рейха?» — так ставился вопрос на плебисците. Виктор Клемперер, германский писатель и филолог еврейского происхождения, был одним из немногих, кто ответил «нет» на вопрос плебисцита и проголосовал против нацистской партии. «Безудержная пропаганда, призывающая ответить “Да”, — записал он в своем дневнике накануне дня голосования. — На каждом коммерческом автомобиле, каждой почтовой машине и велосипеде почтальона, на каждом доме и в витрине каждого магазина, на широких транспарантах, протянутых через улицы, — везде цитаты Гитлера и призывы сказать “Да” миру. Всюду чудовищное лицемерие» 150. Нацисты умудрились провести голосование даже в концлагерях. В Дахау, например, право голоса получили 2242 узника, и 2154 из них, как значилось в официальных отчетах, поддержали тех, кто отправил их за колючую проволоку 151. Запад не протестовал, не критиковал организацию голосования и не подверг сомнению опубликованные результаты. Вместо этого Саймон просил германского посла Гёша о помощи в восстановлении испорченных личных отношений с Нейратом. Глава Форин Офис смиренно оправдывался, убеждая посла, что «не чувствует себя виноватым», и просил передать это на Вильгельм-штрассе 152.

Гитлер вышел триумфатором из созданной им рискованной ситуации. То, что веймарские политики пытались решить шаг за шагом в течение более чем десяти лет, Гитлер разрубил одним махом, как «гордиев узел», и никто не посмел ему перечить. Версальская система начала рушиться. Германия односторонним действием добилась формального равенства с державами-победительницами. Мирный договор еще существовал, но из его основания была вынута важная опора, и вся конструкция зашаталась. Западным державам оставалось разбираться между собой, как такое могло произойти и что делать дальше. Англосаксы поспешили сделать крайней Францию, проявившую излишнюю неуступчивость. «Франция относится к Германии явно несправедливо», — сообщил Гитлеру американский посол Додд на их первой встрече 17 октября 153. Ллойд Джордж на страницах The Daily Mail обвинил французов в том, что, не желая разоружаться, они уничтожают Версальский договор, а любые попытки французов оккупировать Германию, чтобы избавиться от Гитлера, приведут лишь к распространению коммунизма в Европе 154. Артур Хендерсон пытался склонить французов к проведению двусторонней встречи Даладье с Гитлером, на которой стороны могли бы снять существующее напряжение, но получил категорический отказ. «Даладье не сможет пожать руку, обагренную кровью», — сообщил англичанину Поль-Бонкур 155. Даже собственный посол в Берлине убеждал Кэ д’Орсе сделать шаги к сближению с Германией. «Время работает против нас», — предупреждал Франсуа-Понсе, предлагая, пока не поздно, добиться от Гитлера хоть каких-то обязательств 156. Но французское правительство не желало принимать рискованных решений. Франция в этот период переживала очередную министерскую чехарду, вызванную бюджетным кризисом. За пять месяцев, с октября 1933 по февраль 1934 года, в стране сменилось четыре премьер-министра, и никто из них не стремился связывать свое имя с непопулярными шагами.

В Берлине, наблюдая за реакцией стран Запада, лишь потирали руки. Гитлер не ожидал, что его импульсивный демарш не только пройдет гладко, но и вызовет взаимные упреки у его оппонентов. Уже 17 октября Гитлер на заседании правительства с удовлетворением отметил, что в письме, полученном от Хендерсона, «прослеживаются внутренние конфликты между ведущими странами на конференции» ¹⁵⁷. Уход из Лиги Наций и с переговоров по разоружению стал первым большим успехом Гитлера во внешней политике. «11 ноября (день окончания Первой мировой войны. — И. Т.) германский народ формально утратил свою честь, — с пафосом произнес фюрер, объявляя результаты плебисцита. — 12 ноября пятнадцать лет спустя германский народ вернул ее себе» ¹⁵8. После такого триумфа Гитлер почувствовал безнаказанность и уверовал в собственное провидение, в некую особую миссию, которую он призван исполнить. Он стал меньше прислушиваться к своему окружению и больше полагаться на собственную интуицию. В дальнейшем он не раз ставил всех в тупик своими непродуманными, авантюрными решениями. И каждый раз после их принятия какое-то время боялся ответной реакции стран Запада. Игра в «русскую рулетку» стала его фирменным стилем в международных отношениях.

Своим поступком Гитлер фактически поломал сложившийся в Европе многосторонний переговорный механизм. Германия перестала быть частью переговорного процесса в Лиге Наций и на конференции по разоружению, и не было серьезных оснований полагать, что она туда вернется. Гитлер, правда, заявлял в публичных выступлениях, что условием возвращения Германии может стать предоставление ей ничем не ограниченного равенства с другими странами, но Нейрат в частных беседах с западными дипломатами всегда признавался, что возврат невозможен ¹⁵9. Сам Гитлер в разговорах с западными послами называл «абсурдным» существующее в Лиге положение и утверждал, что Германия не может вернуться в международную организацию, «в которой решающий голос имеют малые и незначительные государства, тогда как в ней отсутствуют такие державы, как Россия, Америка и Китай» 160. Какое-то время западные страны не желали признавать свое поражение и делали вид, будто Германия может поменять свое решение. В письме английского правительства, переданном Гитлеру 24 октября, выражалась надежда, что Германия скоро передумает и вернется к сотрудничеству 161. Однако никаких реальных предпосылок к этому не было. Германию полностью устраивало, что ни Лига, ни ее Совет, ни другие, предусмотренные Уставом комитеты и комиссии, уже не могли ее контролировать и на нее воздействовать. Кроме того, выйдя из Лиги, Германия сделала фактически недействительным Пакт четырех. Итальянцы пытались было обсудить сложившуюся ситуацию в рамках этого пакта, но Ней-рат уже 16 октября проинструктировал посла в Риме Хасселя, что обращение к Римскому пакту далее невозможно, «поскольку последний, особенно в преамбуле, весь пронизан упоминаниями о Лиге Наций» 162. Итальянцы обижались. Муссолини, для которого Пакт четырех был предметом личной гордости, считал выход немцев из Лиги ударом по собственному престижу. «Если бы вы покинули только конференцию, это было бы естественным», — жаловался дуче германскому послу 163.

Так или иначе, но многосторонних переговорных площадок с участием Германии в Европе не осталось. Дальнейшие разговоры с немцами дипломатам предстояло вести в рамках двусторонних отношений. Это устраивало Германию, поскольку создавало для нее дополнительные возможности противостоять, при необходимости, единой позиции западных держав. Но что еще важнее — на смену западной модели коллективной безопасности, которая, конечно же, была несовершенна и не имела реальных механизмов принуждения, пришла продвигаемая Гитлером система двухсторонних пактов. Тогда многие не поняли возможных последствий этой перемены. В своих воспоминаниях Иден признавался, что даже в 1935 году «еще не было ясного понимания разворачивавшейся борьбы между коллективной безопасностью и региональными пактами. Страны, ставшие союзниками во Второй мировой войне, — писал он, — считали, что мир должен поддерживаться коллективно всеми государствами, заинтересованными в защите мирового порядка. К сожалению, мы не могли тогда договориться ни о способах его поддержания, ни о военном участии, которое каждая страна должна была обеспечить. В результате коллективная безопасность не стала достаточно притягательной силой для соседей Германии, когда Гитлер предложил каждому из них отдельные пакты, внешне вполне безобидные, но призванные способствовать тому, чтобы он мог расправиться со своими противниками поодиночке» 164.

Освободившись от международного контроля, Гитлер тут же принялся создавать новую германскую армию. На смену рейхсверу должен был прийти вермахт. Для начала Гитлеру нужно было увеличить численность армии. Споры вокруг того, каким количеством солдат и офицеров реально обладает Германия, англичане и французы вели еще с веймарскими политиками. Предметом постоянных разногласий были соединения фрайкоров (добровольческих формирований) и отряды боевиков, которые были созданы нацистами и коммунистами (позже такие отряды появились и у социалистов). Их численность не поддавалась точному исчислению, но в совокупности она в несколько раз превосходила разрешенную Германии Версальским договором армию в 100 тысяч человек. После прихода Гитлера к власти вопросы западных политиков стали вызывать отряды СА и СС, вооруженные не только стрелковым оружием, но также легкой артиллерией и бронетехникой. Гитлер отказывался приравнивать формирования СА и СС к рейхсверу, хотя структурно и территориально они создавались по армейскому образцу. Французам фюрер объяснял: «СА и СС не являются военными организациями и не станут ими в будущем. Они составляют неотъемлемый элемент политической системы национал-социалистической революции и, следовательно, национал-социалистического государства... Единственной задачей этих формирований является организация политических масс нашего народа» ¹⁶⁵. Надо сказать, что Гитлер и сам опасался этих плохо контролируемых банд головорезов, которых в общей сложности насчитывалось более 2 миллионов человек. На них постоянно жаловались не только рядовые немцы, но и многие посольства зарубежных стран, чьи граждане часто подвергались избиениям и задержаниям штурмовиками (за то, например, что при встрече не вскидывали руку в нацистском приветствии). В декабре 1933 года англичане предложили немцам хитрый, как им казалось, вариант. Ранее, в октябре, на встрече с послом Эриком Фипсом Гитлер упомянул о планах создать армию численностью 300 тысяч человек. Англичане нашли эту цифру чрезмерной, но в декабре Фипс пожелал «получить ясные гарантии того, что СС и СА полностью вольются в новую армию и перестанут существовать в качестве вспомогательных организаций» ¹⁶⁶. Проявляя готовность пойти фюреру навстречу в количественном отношении, англичане хотели навсегда покончить с германскими военизированными формированиями.

Гитлера не устраивало такое решение вопроса. Штурмовики были необходимы ему для прихода к власти и ликвидации всякой оппозиции и инакомыслия. Став канцлером, Гитлер сделал ставку на кадровую армию. Отрядам штурмовиков в ней не было места. Еще на первой встрече с Фипсом 24 октября фюрер сообщил английскому послу, что трехсоттысячная новая германская армия будет основана на годичном сроке службы (это означало появление каждый год сотен тысяч подготовленных резервистов) и оснащена всеми необходимыми видами «оборонительного» оружия. Гитлер в то время на словах соглашался не иметь на вооружении тяжелую артиллерию, танки весом свыше 6 тонн и бомбардировщики. Он также предлагал отказаться от применения химических газов против гражданского населения и запретить бомбардировки территорий, находящихся дальше, чем за тридцать километров от линии фронта. Понимая, что его предложение все равно не будет принято, Гитлер даже обещал послу, что на таких условиях Германия готова будет подписать конвенцию по разоружению сроком на восемь лет ¹⁶⁷. Со своей стороны, французы под давлением англичан тоже делали вид, что готовы к продолжению диалога с немцами и на определенных условиях могут пойти в ряде вопросов на компромисс ¹⁶⁸. Но было очевидно, что французы тянут время и не собираются разоружаться сами, не зная, как не допустить вооружения Германии.

Тем временем под аккомпанемент разговоров о разоружении, в Третьем рейхе шла подготовка к переходу на призывную армию и разработка нового плана военного развития. Предыдущий план, подготовленный еще при Брюнинге и казавшийся тому слишком смелым, теперь явно устарел и не соответствовал запросам Гитлера. В декабре 1933 года была подготовлена рассчитанная на пять лет программа, по которой германская армия в мирное время должна была иметь 21 дивизию (300 тысяч человек), а в случае военных действий могла бы развернуть 63 дивизии ¹⁶9. Такая армия, полагали германские штабные офицеры, позволила бы Германии вести оборонительную войну на нескольких фронтах. Новый план выполнялся ускоренными темпами. Вскоре после очередного, VI съезда НСДАП в сентябре 1934 года, сопровождавшегося военными парадами и факельными шествиями (именно об этом съезде Лени Рифеншталь сняла свой шедевр, названный ею «Триумф воли»), Гитлер подписал секретный приказ о наборе в армию, и в один день она пополнилась 70 тысячами новобранцев ¹⁷⁰. Быстрое увеличение численности германской армии приводило к отставанию роста ее материально-технической базы. Когда в 1933 году в Германии было создано министерство авиации, Гитлер рассчитывал через два года иметь на вооружении 1200 самолетов, но как ни старался Геринг, удалось ввести в строй лишь 800, что тоже было значительным результатом ¹⁷¹. Особенно учитывая тот момент, что военная авиация считалась по-прежнему запрещенной для Германии Версальским договором и официально ее как бы не существовало. Отставание в темпах роста всей военной промышленности в течение первых лет осуществления новой программы развития рейхсвера было связано прежде всего с экономическими трудностями. Чтобы эта программа заработала в полную силу, нацистам надо было вывести Германию из жесточайшего экономического кризиса, благодаря которому они, собственно, и пришли к власти.

В марте 1933 года уровень промышленного производства в Германии составлял чуть больше половины от того, что был в 1928 году. Инвестиции в промышленность покрывали лишь одну треть необходимых амортизационных отчислений. Число безработных превысило критическую цифру 6 миллионов. Практически каждый третий работник состоял на бирже труда. Среди исследователей давно идут дискуссии о том, был ли подъем германской экономики в 1930-е годы, названный еще современниками «экономическим чудом», необходимым условием для мобилизации военных ресурсов страны, или этот подъем оказался «побочным эффектом» милитаризации Германии. Ученые спорят, была ли экономика Третьего рейха в конце 1930-х годов «военной в условиях мирного времени» или Германия вступила в войну с мирной экономикой, адаптируя ее по ходу дела к военным нуждам ¹⁷². Не вдаваясь в подробности этих дискуссий, надо сказать, что нацисты смогли вывести германскую экономику из кризиса за два года, и в дальнейшем процессы экономического роста, создания новых рабочих мест и милитаризации экономики шли фактически параллельно. Можно, конечно, считать, что милитаризация экономики началась практически сразу же после прихода Гитлера к власти. В 1934 календарном году, при общих расходах бюджета на общественные нужды (жилищное строительство, дороги, инфраструктура, улучшение земель, создание рабочих мест и др.) в 5 миллиардов марок, отдельно военные расходы составили 2,78 миллиарда ¹⁷³. Однако стремительный рост военных расходов, как и германской экономики в целом, начался с 1935 года. Точные цифры этих расходов держались в секрете, но если верить данным Я. Шахта, то с 1934/1935 по 1938/1939 финансовые годы они увеличились с 5 до 11 миллиардов марок. Другие источники дают еще более высокие цифры ¹⁷⁴. Наверное, правильнее будет сказать, что милитаризация экономики началась сразу после прихода Гитлера к власти, но особенно быстрых темпов она достигла после выхода страны из кризиса.

Цифры германских военных расходов при Гитлере будут еще более впечатляющими, если сравнить их динамику с аналогичными цифрами других европейских великих держав и США. В 1932 году военные расходы в долларах составляли: Германии — 149 553000, Италии — 282 783 000, Великобритании — 326 642 000, Франции — 543 528 000, США — 641 600 000, СССР — 2 228 018 000. В 1933 году Германия потратила на военные нужды уже в три раза больше — 452 198000, обогнав по этому показателю Великобританию (333 267 000), Италию (351 603 000), но по-прежнему отставая от Франции (524 231 000), США (570 400 000) и СССР (2 363 450 000). В 1934 году Германия (709088000) уступала по этому показателю только США (803 100 000) и СССР (3 479 651 000), оставив позади Италию (455 733 000), Великобританию (540 015 000) и Францию (707 568 000). В 1935 году больше Германии (1607587000) на военные цели тратил лишь СССР (5517537000). Позади остались Италия (513379000), Великобритания (646 350 000), США (806 400 000) и Франция (867 102 000). В 1936 году Германия (2332782000) почти сравнялась в этом показателе с СССР (2933657000), оставив далеко позади всех остальных. Наконец, в 1938, последнем предвоенном году Германия (7415163000) обошла и СССР (5 429 984 000), потратив на военные нужды в два раза больше Великобритании, Франции, Италии и США, вместе взятых (3633830000) ¹⁷⁵. Германия выиграла гонку вооружений у всех потенциальных противников. Два года спустя, когда в Европе уже шла война, Германия довела свои военные расходы до 21,2 миллиарда долларов. Конечно, эти цифры нельзя считать абсолютно точными. Они могут несколько расходиться в разных исследованиях. Но порядок цифр и их соотношение остаются такими же. Все остальные страны остались далеко позади. К этому следует добавить, что в 1940 году на военные нужды Германии работала уже половина Европы. Именно этим, в первую очередь, объясняется страх других держав перед Третьим рейхом и стремление любой ценой направить его агрессию в противоположную от себя сторону.

Но и это еще не все. Исследователи, утверждающие, что Германия вступила во Вторую мировую войну с «мирной экономикой», имеют для этого веские основания. В 1938 году лишь 7 % германской промышленности приходилось на производство вооружений, тогда как 31% — на производство товаров народного потребления. В 1939 году картина оставалась принципиально прежней — 9% и 29%, соответственно. В 1940 и 1941 годах доля военного производства в структуре промышленности возросла до 16%, но по-прежнему уступала легкой промышленности — 29 % и 28%, соответственно. Лишь в 1942 году доля военного производства в общей структуре германской промышленности почти сравнялась с производством потребительских товаров (22% против 25%), и только в 1943 году впервые вырвалась вперед (31 % против 23%) ¹⁷⁶. Понятно, что, основываясь на общем росте военных расходов, германскую экономику в предвоенные годы никак нельзя назвать «мирной», особенно в сравнении с аналогичными показателями других великих держав. Но если опираться на удельный вес военной промышленности в общей структуре германской экономики, то последнюю вполне можно рассматривать и как мирную. Противоречия здесь нет. Во второй половине 1930-х годов Германия смогла создать экономику «организованного капитализма», нечто среднее между стихийным капиталистическим рынком и строгим планированием коммунистической модели экономики. Новая организация германской экономики делала из государства своего рода партнера большого бизнеса, но не его диктатора. Государство устанавливало экономические цели, определяло приоритеты, выступало даже клиентом бизнеса, но предприниматели вели свои дела самостоятельно и несли полную ответственность за эффективность своего бизнеса, учитывая лишь общие директивы государства ¹⁷⁷. Германское «экономическое чудо» позволяло наращивать военные расходы без превращения экономики страны в военизированную. Особенно после того как Германия прекратила выплату репараций.

Сам Гитлер совершенно не разбирался в экономике и не интересовался ей, но у него хватало ума не лезть в эту область. Он лишь выступал от имени своего правительства с политическими декларациями. В феврале 1933 года, например, Гитлер обещал в рейхстаге, что покончит с безработицей за четыре года и выполнил это. С января 1933 по март 1934 года безработица в Германии сократилась более чем в два раза — с 6 013 618 человек до 2 798 342 ¹⁷⁸. На стороне нацистов оказалось много способных экономистов и финансистов того времени, и Гитлер к ним прислушивался. Достаточно назвать имена Ялмара Шахта, о котором уже много говорилось выше, и Шверина фон Крозига. Первый из них при нацистах, как и во времена Веймарской республики, был президентом Рейхсбанка, совмещая эту должность с постом министра экономики, а второй, бывший, кстати сказать, племянником Женни фон Вестфален, жены Карла Маркса, бессменно возглавлял германское министерство финансов с 1932 по 1945 год. Их финансовая и экономическая политика дала ошеломляющие результаты. Получилось так, что люди, отвечавшие в середине 1930-х годов за выход германской экономики из Великой депрессии и решение проблемы массовой безработицы, своими практическими шагами предвосхитили выводы Дж.М. Кейнса, получившие всеобщее признание на Западе в послевоенные годы и названные «кейнсианской революцией» в экономике. Кембриджский экономист Дж. Робинсон с удивлением отмечала, что немцы «нашли способ решения проблемы безработицы раньше, чем Кейнс закончил свое объяснение того, откуда она берется» 179. В Германии фактически использовали тот же метод, что чуть позже президент Ф. Рузвельт применил в США. В обеих странах государство за счет бюджета увеличивало занятость в сфере общественных работ. Правда, в отличие от Рузвельта, Гитлер и здесь пытался предусмотреть побочный военный эффект своих проектов. «Ликвидация безработицы, — говорил он вскоре после того, как стал канцлером, — будет нашим национал-социалистическим достижением! Мы военизируем германский народ. Мы будем строить казармы и аэродромы. Мы будем строить дороги и автобаны, исходя из стратегических принципов. Мы разработаем новейшую и самую современную авиацию. Все это поможет нам справиться с безработицей» 180.

К весне 1935 года Германия почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы открыто признать существование люфтваффе. В марте Гитлер объявил англичанам, что германская авиация по своей силе сравнялась с Royal Air Force. Напуганные западные эксперты называли самые разные цифры боевых самолетов люфтваффе, хотя в реальности на тот момент их было 800 181. Преувеличение собственной боевой мощи являлось в то время сознательной линией нацистов. 16 марта Гитлер подписал указы о преобразовании рейхсвера в вермахт, введении призыва и установлении численности армии мирного времени в 550 тысяч человек (36 дивизий). Повторилась история с выходом из Лиги Наций. Была суббота. В окружении фюрера были лица (Бломберг, Нейрат), опасавшиеся последствий такого шага. Сама идея увеличения численности армии исходила от начальника генштаба сухопутных войск Бека и командующего сухопутными войсками Фрича, но генералы называли эти цифры как ориентировочные (30-36 дивизий), на случай возможных переговоров с Западом, и предполагали растянуть весь процесс до 1939 года 1⁸². Гитлер решил иначе. Ему хотелось дать эффектный ответ на решение Франции об увеличении сроков военной службы до двух лет, а также на появление 4 марта в Англии «Белой книги» по вопросам обороны, в которой говорилось об опасных последствиях вооружения Германии. Вначале фюрер, опасаясь утечки информации, вообще не собирался ставить военное руководство в известность о своем намерении сделать публичное заявление на этот счет, но все-таки решил встретиться с генералами за день до подписания указа. Цифры, которые озвучил Гитлер, были взяты им буквально «с потолка», после одного разговора с армейским представителем в своей канцелярии полковником Хоссбахом 1⁸³. Но этого оказалось достаточно для принятия решения. Гитлер опять рисковал и снова вышел триумфатором. Через шесть месяцев, к осени 1935 года, вермахт насчитывал в своих рядах уже 400 тысяч военнослужащих ¹⁸⁴.

Все это не могло не вызывать протестов со стороны Запада. Правда, носили они странный характер. По крайней мере, те, что прозвучали из Лондона. Правительство Англии, как вспоминал Иден, «собралось в понедельник 18 марта и решило выразить протест в жесткой форме против действий Гитлера, но само же разрушило эффект от него, поинтересовавшись в последнем абзаце, желает ли германское правительство по-прежнему приезда нашей делегации в том же составе (Саймон с Иденом собирались в Берлин. — И. Т.) и с согласованной ранее повесткой» ¹⁸5. Гитлер, естественно, подтвердил приглашение, хотя чуть раньше, после появления британской «Белой книги», сослался больным и сообщил в Лондон, что визит англичан, намечавшийся первоначально на 6 марта, откладывается. На дипломатическом языке протест Гитлера против «Белой книги» прозвучал сильнее, чем английский по поводу нарушений Германией Версальского договора. Французы, которым шаги Гитлера угрожали прежде всего, протестовали резче англичан, но подтвержденный визит британских политиков в Берлин ставил французов в неловкое положение. Их посол в Лондоне специально интересовался в Форин Офис, преследует ли визит Джона Саймона в Берлин прежние цели и будет ли от него какая-то польза? ¹⁸⁶ Пришлось Идену (а не немцам!) срочно лететь в Париж и объясняться там с французами и итальянцами. В Лондоне Ванситарт должен был встретиться с советским послом Майским и объяснить ему, что за цели преследует визит Саймона и Идена в Берлин в свете заявлений Гитлера. Но здесь оказалось, что Советский Союз был больше озабочен возможным достижением англо-германского согласия, чем ростом германской армии ¹⁸7. Новый демарш Гитлера вызвал не только переполох в мире, но, как и в случае с выходом из Лиги Наций, противоречия в стане его противников. Фюреру оставалось с удовольствием наблюдать за тем, как они выясняют отношения. «Пусть (Франция и Италия) протестуют, — записал в дневнике Геббельс. — Мы по опыту знаем, к чему приводят эти протесты... Пусть жалуются, пока мы вооружаемся. Гитлер совершенно спокоен» ¹⁸⁸.

Все эти меры были прелюдией к возвращению Германии полного суверенитета над Рейнландом. Германские генералы считали, что успешно противостоять Франции можно было, лишь создав линию немецкой обороны вдоль Рейна, что запрещалось условиями не только Версальского мира, но и Локарнского соглашения. После ухода из Рейнланда союзнических войск на этой территории могли находиться лишь полицейские силы, призванные следить за соблюдением порядка. Никаких армейских подразделений там нельзя было размещать, и страны Запада, прежде всего Франция, строго следили за соблюдением демилитаризованного правового статуса региона. Надо сказать, что от Веймарской республики Третий рейх унаследовал еще одну территорию с неурегулированным правовым статусом — Саар, находившийся с 1920 года под управлением Лиги Наций. Но здесь дальнейшую принадлежность земли должен был решить плебисцит среди местного населения, проведение которого было намечено на январь 1935 года. Он принес вполне ожидаемые результаты. Подавляющее большинство саарцев (90,67 %) проголосовало за возвращение в состав Германии. 8,8 % высказалось за управление Лигой Наций, и лишь 0,4 % жителей предпочли войти в состав Франции ¹⁸⁹. 1 марта 1935 года Саар официально присоединился к Германии. «После вашего возвращения» у Германского рейха «не осталось территориальных претензий к Франции», — торжественно объявил Гитлер в Сааре ¹⁹⁰. Теперь, чтобы восстановить полный суверенитет над германскими территориями, Гитлеру оставалось решить проблему ремилитаризации Рейнланда.

Пока Германия оставалась относительно слаба, у Гитлера наблюдался один и тот же алгоритм поведения, набор нехитрых приемов, которыми он раз за разом успешно пользовался. После очередного нарушения версальских условий следовали громогласные заявления о триумфе нацистской политики, направленные на внутреннюю аудиторию, и успокаивающие уверения в исключительно мирных намерениях, ориентированные на зарубежных слушателей. Попутно, чтобы отколоть Англию от Франции, первой бросалась какая-нибудь приманка (предложение по военно-морскому флоту, авиации, и др.), которую англичане с удовольствием заглатывали. Подобная тактика полностью соответствовала принятому после выхода из Лиги Наций и конференции по разоружению решению не участвовать в многосторонних договорах, а сосредоточиться на переговорах в двусторонних форматах. Так происходило каждый раз. В Берлинской опере, заменившей нацистам сгоревший в 1933 году рейхстаг, на следующий день после субботнего заявления о призыве и грядущем значительном увеличении численности армии прошло торжественное представление. Зал был полон людей в парадных военных мундирах, среди которых выделялась дотоле мало кому известная голубая форма военных летчиков. Рядом с Гитлером гордо восседал дряхлый Август фон Макензен, последний остававшийся в живых кайзеровский фельдмаршал ¹⁹¹. Все были ошеломлены. Большинство генералов узнали о решении Гитлера из вечерних газет и еще не успели прийти в себя. Чувство гордости испытывали не только присутствовавшие в зале. Рядовые немцы также радовались тому, что фюреру снова одним махом удалось решить то, за что веймарские политики безуспешно боролись годами. Гитлер мог уверенно занести в свой актив очередной триумф внутри страны.

Однако не менее важной для Гитлера была задача успокоить мир. Тем более что в апреле в итальянской Стрезе прошла встреча Макдональда, Лаваля и Муссолини, осудивших решение Германии и объявивших о совместных санкциях в случае агрессивных действий последней. Нельзя сказать, что Гитлер боялся санкций Запада. В кругу приспешников фюрер хвастался, что у Германии растет иммунитет против западных санкций ¹⁹2. Но и рисковать лишний раз без необходимости он не хотел. Тем более в 1935 году.

А потому, в полном соответствии с выбранной моделью поведения, поспешил заверить всех в самых миролюбивых намерениях. 21 мая Гитлер выступил в рейхстаге с очередной мирной речью. Американский журналист, а впоследствии историк Уильям Ширер, написавший одну из лучших книг о Третьем рейхе, присутствовал при этом выступлении Гитлера. Фюрер был удивительно спокоен и держался очень уверенно, вспоминал Ширер. «Германии нужен мир, она жаждет мира! — провозгласил Гитлер. — Германия торжественно признает границы Франции, установленные после плебисцита в Сааре, и гарантирует их соблюдение... Забыв прошлое, Германия заключила пакт о ненападении с Польшей. Мы будем соблюдать его неукоснительно. Германия не имеет намерений вмешиваться во внутренние дела Австрии, аннексировать Австрию или присоединять ее» ¹⁹³. И так далее в том же духе. В дальнейшем Гитлер нарушил каждое из этих обещаний. Если не знать этого, можно легко подумать, будто говорил самый искренний приверженец мира.

Когда Гитлер произносил эту речь, он уже знал, что скоро снова нарушит спокойствие в Европе. Восстановление полного суверенитета Германии над своей территорией требовало ремилитаризации Рейнланда. О том, что в перспективе это будет необходимо, Гитлеру постоянно напоминали военные. По их мнению, нахождение в Рейнланде германских войск требовалось для успешного противостояния Франции и защиты Рурского бассейна, включая находившиеся там основные военные заводы ¹⁹⁴. Поэтому еще за три недели до миролюбивой речи Гитлера генерал Бломберг издал секретную директиву о подготовке оккупации германскими войсками Рейнской зоны ¹⁹⁵. Вряд ли осторожный Бломберг мог позволить себе такую инициативу, не имея на то предписаний фюрера. Точный день операции определен не был. Все зависело не только от готовности Германии к серьезному конфликту (до этого было еще далеко), но и от нахождения удобного повода. Для того чтобы германские войска могли занять Рейнланд, надо было нарушить не только Версальский договор, но и Локарнское соглашение, которое Германия заключила по собственной воле и без какого-либо принуждения. Гитлер всегда называл Версальский договор «диктатом», который был навязан Германии силой. Сказать то же самое про Локарно он не мог. Более того, Гитлер не раз подчеркивал готовность соблюдать локарнские договоренности. Чтобы отказаться от Локарнского договора, гарантировавшего демилитаризованный статус Рейнланда, фюреру нужен был отдельный предлог. Гитлер давно о нем думал и решил, что им может стать Франко-советский договор о взаимной помощи, переговоры о заключении которого с переменным успехом шли больше года. Когда стало очевидно, что эти переговоры близки к завершению, Гитлер понял, что повод у него появился. Интересно, что Бломберг издал свой приказ в тот же день, что в Париже был подписан тот самый договор между Францией и СССР, появления которого с нетерпением ожидали в Берлине — 2 мая 1935 года.

Гитлер решил, что Франко-советский договор о взаимной помощи противоречит Локарнским соглашениям. Юридически этот вопрос прорабатывался в ведомстве Нейрата. Германские юристы-международники предложили два основных аргумента, которые можно было использовать как предлог для выхода Германии из Локарнского договора. Во-первых, франко-советский договор изменил, по их мнению, ту структуру европейской политики, на которой основывалось соглашение в Локарно. То есть германские правоведы сослались на юридический принцип rebus sic stantibus — оговорку о «неизменности обстоятельств», согласно которой договоры могут быть пересмотрены или отменены, если поменялись обстоятельства, при которых они заключались. Во-вторых, юристы из МИДа посчитали, что по новому соглашению Франция сможет сама решать, начинать ли ей войну с Германией в случае возникновения германо-советского конфликта, тогда как локарнский механизм предусматривал рассмотрение подобных вопросов Лигой Наций. Гитлер и Нейрат понимали, что аргументы юристов нуждались в серьезной проработке, и поэтому в речи, произнесенной 21 мая в рейхстаге, фюрер лишь упомянул, что франко-советский пакт «создал элемент опасности» для Локарнского договора 196. В любом случае Гитлер не терял времени. Он вооружался и ждал, пока Франция и СССР ратифицируют пакт, чтобы тот вступил в силу. Пока же, как отмечал возглавивший Форин Офис в декабре 1935 года Энтони Иден, «германское правительство не упускает случая, стараясь доказать, что другие участники Локарнского договора нарушают если не букву, то, по крайней мере, дух локарнских договоренностей» ¹⁹7. Но французы не спешили с ратификацией, предпочитая держать Советскую Россию «на расстоянии вытянутой руки» ¹⁹8. Они пошли на соглашение с большевиками от безысходности, в условиях роста агрессивности гитлеровской Германии и отсутствия реальных гарантий со стороны Англии. Сам пакт с СССР не пользовался популярностью во Франции, и французские политики тянули время, не горя желанием связывать себя с его ратификацией. Всех, кто публично отзывался положительно о Красной армии, французская пресса сразу же подвергала обструкции ¹⁹⁹, несмотря на деньги, которые тратил Советский Союз, чтобы завоевать расположение местных журналистов 200. Медлительность французов вызывала раздражение не только советского министра Литвинова ²⁰¹, но и немцев, которые начали уже искать запасной повод ²⁰². Германские газеты в январе-феврале стали распространять слухи о готовности Франции предоставить англичанам свои авиабазы на северо-востоке для противодействия вермахту. Это, заявляли немцы, противоречит Локарно ²⁰³.

Складывалась интересная ситуация. Обе стороны выжидали. Германия — ратификации франко-советского соглашения, чтобы ввести войска в Рейнскую область, а Франция — ввода германских войск, чтобы ратифицировать пакт о взаимопомощи с Советской Россией. В том, что германские войска нарушат демилитаризованный статус Рейнланда, никто уже не сомневался. Эдуард Эррио за год до этого события «отдавал себе отчет, что Германия готовилась поставить вопрос о демилитаризованной зоне» 204. Посол Франции в Берлине Франсуа-Понсе 10 января 1936 открыто заявил статс-секретарю фон Бюлову: «Вы ведете себя так, как будто хотите найти юридическое обоснование своим будущим действиям, которые вами уже спланированы. Таким действием станет, конечно, оккупация демилитаризованной зоны». То же самое посол повторил в январе и Гитлеру. Но немцы громко протестовали и заявляли, что не имеют никаких планов нарушать локарнские договоренности 205. Французы им не верили. Министр иностранных дел Пьер-Этьен Фланден на похоронах английского короля Георга V в конце января 1936 года сказал Идену о серьезной озабоченности французского правительства участившимися нападками германской прессы на Локарнское соглашение, что выглядело, по его мнению, подготовкой к германской оккупации демилитаризованной зоны. Иден, однако, сомневался, что это может произойти в ближайшее время 206. Правда, посол Фипс предупреждал из Берлина, что Италия и Германия могут одновременно выйти из Локарнских соглашений. «Германское правительство считает, — сообщил он 4 марта, — что если синьор Муссолини не примет мирных предложений (по Абиссинии), он может выйти не только из Лиги Наций, но и денонсировать Локарно. В такой ситуации Германии надо будет быстро принимать собственное решение. Горячие головы во главе с Герингом желали бы (в таком случае) занять демилитаризованную зону на том основании, что выход Италии покончит с Локарно» 207. Однако Иден не думал, что Гитлер решится на такой шаг раньше осени 1936 года. В феврале в германском Гармиш-Партенкирхене состоялась зимняя Олимпиада, а в августе Берлин должен был принимать летние Игры, успешным проведением которых Гитлер надеялся значительно повысить собственный престиж. (Интересно, что Муссолини проводил футбольный чемпионат мира 1934 года с таким же расчетом.) Было маловероятно, что Гитлер решится на авантюру с Рейн-ландом до летних Игр.

Но фюрер не выдержал. Утром в субботу 7 марта 1936 года несколько батальонов вермахта вошли в Рейнскую зону. Чуть раньше, 27 февраля, палата депутатов Национального собрания Франции одобрила франкосоветский договор, а 4 марта комиссия по международным делам Сената рекомендовала ратифицировать его, но процедура сенатского рассмотрения этого вопроса была назначена на 12 марта 208. То есть договор еще не вступил в силу. Тем не менее Гитлер решил больше не ждать. Из Рима посол Хассель сообщал, что Муссолини не исключает выхода Италии из Лиги Наций и Локарнских соглашений в случае усиления антииталь-янских санкций 209. Правда, сообщал посол, Муссолини колебался и не хотел на этой стадии окончательно определяться, с кем он будет — с Западом или с Германией, в случае если Италия останется в договоре Локарно, а Германия из него выйдет. Что касалось франко-советского пакта, то дуче, естественно, не одобрял его, но, поскольку напрямую Италию он не затрагивал, Муссолини не говорил, как будет реагировать на его ратификацию 210. В Лондоне Иден отказался обсуждать франко-советский пакт с германским послом Гёшем, сообщив последнему, что считает это соглашение не затрагивающим интересы Британской империи и вполне совместимым с договором Локарно. У посла, правда, сложилось впечатление, будто Иден не желал, чтобы франко-советский пакт был ратифицирован Сенатом 211. Знакомясь с этими сообщениями из ключевых посольств, Гитлер вполне мог решить, что надо спешить и действовать, пока в позициях Италии и Англии сохраняется неопределенность, поскольку ситуация может повернуться в худшую для него сторону. А тут еще и французский посол в Берлине 3 марта напрямую спросил фюрера, что, по его мнению, необходимо сделать для улучшения германо-французских отношений. Гитлеру нечего было ответить Франсуа-Понсе. Пришлось признаться, что готового рецепта улучшения двусторонних отношений у него нет и над этим предстоит еще думать 212. После этой встречи Гитлер решил, что тянуть дальше и ждать ратификации для его планов опасно. В обстановке всеобщей нервозности у него просто сдали нервы.

Окончательное решение о времени оккупации Рейнланда и выхода из локарнских договоренностей Гитлер принял, судя по всему, 4 марта. На следующий день Нейрат разослал в германские посольства в Лондоне, Париже, Брюсселе, Риме, Варшаве, Праге и Гааге меморандум германского правительства 21³, который послам надлежало вручить министрам иностранных дел в странах их аккредитации в субботу 7 марта. В нем объявлялось о выходе Германии из Рейнского пакта (договор Локарно) и о «восстановлении полного и неограниченного суверенитета Германии в демилитаризованной зоне Рейнланда». Документ был хорошо продуман и содержал две части. В первой, мотивировочной, давалось объяснение германским действиям, вторая содержала предложения Германии по выходу из создавшейся ситуации. Меморандум категорично утверждал: «Не подлежит сомнению, что франко-советский договор направлен исключительно против Германии». Это было правдой, хотя прямо Германия нигде в договоре не называлась. Далее столь же категорично утверждалось, что обязательства Франции по договору выходят далеко за рамки Устава Лиги Наций и принуждают ее в случае конфликта между Германией и СССР принять военные меры против Германии, даже если нет никаких рекомендаций или решений Совета Лиги на этот счет. Это было уже передергиванием фактов, поскольку прилагаемый к договору Протокол предусматривал обращение в Совет Лиги. В меморандуме также утверждалось, что по договору Франция оставляла за собой право решать, кто является агрессором в случае германо-советского конфликта. Такое утверждение также было натяжкой. Наконец, в меморандуме делался вывод, ради которого все и затевалось, — «обязательства Франции по договору с Советским Союзом означали, что при возникновении конфликтной ситуации она будет действовать так, будто ни Устав Лиги Наций, ни Рейнский пакт более не существуют». Из всего этого делался вывод о том, будто франко-советский договор «создал абсолютно новую ситуацию и разрушил политическую систему Рейнского пакта не только по духу, но и фактически».

Вторая часть меморандума содержала германские мирные инициативы, призванные сгладить негативную реакцию на ремилитаризацию Рейнланда и выход из договора Локарно. Сами по себе германские предложения были очень привлекательными. Германия выражала готовность немедленно начать переговоры с Францией и Бельгией о создании с обеих сторон границы новых демилитаризованных зон, подписать с этими странами договоры о ненападении сроком на 25 лет, заключить с государствами Запада воздушный пакт, который предотвращал бы опасность внезапных авианалетов. Гитлер предлагал заключить пакты о ненападении, наподобие того, что был подписан с Польшей, со всеми соседями Германии на Востоке. И в заключение предлагалась особая «изюминка» — Гитлер объявлял о готовности Германии вернуться на определенных условиях в Лигу Наций. Конечно, в ту пору уже мало кто на Западе верил фюреру, но ему это было и необязательно. Он прекрасно понимал, что Запад не сможет просто так отмахнуться от его предложений, а значит они сыграют свою умиротворяющую роль. Следовать же своим предложениям, как показало дальнейшее развитие событий, Гитлер все равно не собирался. В сопроводительной записке Нейрата, которая была отправлена в посольства вместе с меморандумом, содержались два любопытных пояснения. Одно, предназначенное специально для посла в Лондоне, предлагало Гёшу объяснить Идену, что предложение о возможном возвращении Германии в Лигу Наций сделано, главным образом, для англичан, чья политика была сильно связана с деятельностью этой организации. Второе пояснение предназначалось для посла в Риме. Хасселю надлежало передать Муссолини, что пункт меморандума, касающийся Лиги Наций, никак не повлияет на позицию Германии по Абиссинии, а само возвращение Германии в Лигу, если и состоится, то не скоро, и война в Африке к этому времени обязательно закончится 214. Своим «особым» отношением к Англии и Италии Нейрат старался вбить пусть небольшой, но клинышек в единый Западный фронт осуждения Германии.

6 марта Гитлер собрал заседание правительства. При нем оно собиралось редко. В основном, чтобы заслушать «из первых уст» какую-нибудь очень важную информацию. Министерства Третьего рейха функционировали в автономном режиме, согласуя при необходимости какие-то детали между собой, минуя правительство. Часто сам фюрер был не в курсе, чем заняты его министры, и у него такая практика не вызывала возражений. Но на этот раз повод был веский — Гитлер собирался поведать о шагах, которые планировал сделать уже на следующий день. Какие-то члены правительства (Нейрат, Бломберг, Геринг, Геббельс) были уже в курсе намечавшихся на субботу действий, кто-то мог догадываться о них, но большинство услышало о плане фюрера впервые. Впрочем, это было неважно. Заседание правительства длилось всего час и вылилось в пустую формальность. Никакой дискуссии не последовало, и возражать фюреру никто не осмелился. На этом же заседании Гитлер объявил, что собирается распустить рейхстаг и назначить новые выборы на 29 марта 215. Позже он решил повторить удачный опыт 1933 года и совместить голосование в рейхстаг с плебисцитом в поддержку ремилитаризации Рейнланда. В том, что немцы проголосуют так, как хотел того фюрер, никто не сомневался.

Суббота 7 марта выдалась очень нервным днем. С утра, сразу после того как в западных столицах получили германский меморандум, Нейрат одного за другим принимал европейских послов, являвшихся на Вильгельмштрассе, чтобы выразить протест. Послы выглядели растерянными. Планы Гитлера ввести войска в Рейнланд ни для кого не являлись секретом, но когда это случилось, Запад оказался застигнутым врасплох. Нейрат говорил всем послам одно и то же — Германия с мая прошлого года, когда франко-советский договор был только подписан, предупреждала, что он нарушает договор Локарно. Германскому министру было интересно наблюдать, как вели себя приходившие протестовать дипломаты. Он давно знал их всех. Первым в 10:15 утра явился итальянский посол. Синьор Аттолико не протестовал, молча выслушал объяснения Нейрата и быстро удалился 216. Следующим был сэр Эрик Фипс. Он явно волновался, что стало особенно заметно, когда посол узнал, что германские части уже вошли в Рейнскую зону. Английский посол отметил, что нынешняя ситуация выглядит гораздо серьезнее той, что сложилась год назад, когда Гитлер вводил всеобщую воинскую повинность. Германия, напомнил министру Фипс, много раз заявляла, что уважает договоры, подписанные ею без всякого принуждения, по доброй воле. Теперь же, после денонсации Рейнского пакта, возникает вопрос, можно ли и дальше доверять Германии ²¹⁷. Последним в то утро к Нейрату пожаловал Франсуа-Понсе. Француз был настроен решительно и сразу же, не выслушав объяснений министра, выразил протест против нарушения Германией Версальского договора и соглашения Локарно. Его правительство, заявил посол, оставляет за собой право принять соответствующие меры 218. В устах дипломата это было грозное заявление. В переводе на обычный язык оно означало, что Германия могла теперь ожидать от Франции любых шагов, вплоть до военного вмешательства. Что-то изменить Нейрат все равно не мог, и теперь ему, как и всем немцам, оставалось лишь гадать, чем обернется для Германии гитлеровская авантюра, и пытаться сгладить острые углы.

8 марта, на следующий день после оккупации Рейнланда, Гитлер объявил в длинной речи, зачитанной им в здании оперы перед нацистской элитой, зарубежными гостями (многие иностранные послы, уже знавшие от Нейрата, о чем пойдет речь, бойкотировали мероприятие) и журналистами, о выходе Германии из Локарнского договора. «Германия более не связана Локарнским договором, — заявил Гитлер. — В интересах права своего народа на безопасность границ и для охраны границ правительство Германии восстановило с сегодняшнего дня абсолютный контроль в районе демилитаризованной зоны!» И далее последовал становившийся уже традиционным мирный пассаж. «Мы клянемся, — заверял мировое сообщество фюрер, — что теперь, как никогда ранее, будем стремиться к взаимопониманию с европейскими народами, особенно с западными соседями... У нас нет территориальных притязаний в Европе! Германия никогда не нарушит мира!» ²¹⁹ Гитлер был бледен и к концу выступления выглядел совсем истощенным ²²⁰. Сказалось напряжение последних суток, когда нацисты серьезно опасались немедленного вторжения Франции. На случай, если такое произойдет, Бломберг подготовил приказ частям вермахта немедленно и без сопротивления вернуться на исходные позиции за Рейном. Гитлер «напряженно ждал реакции Парижа и Лондона, — писал позднее имперский руководитель прессы Отто Дитрих. — Он ждал двадцать четыре часа, сорок восемь часов. Когда никакой реакции не последовало, он вздохнул с облегчением» ²²¹. Другой высокопоставленный нацист, будущий министр вооружений и доверенное лицо фюрера Альберт Шпеер вспоминал, что в дальнейшем Гитлер любил возвращаться к событиям тех дней. «У нас не было армии, достойной внимания, — рассказывал фюрер. — В тот период она не смогла бы противостоять даже полякам. Если бы французы предприняли любые действия, мы были бы быстро разбиты. Наше сопротивление было бы сломлено за несколько дней» ²²². Подобные настроения царили тогда у всей верхушки Третьего рейха, посвященной в планы занятия Рейнланда. Накануне вторжения посол Британии в Берлине Эрик Фипс сообщил в Форин Офис, что «армейское руководство советует не предпринимать военных действий» в демилитаризованной зоне ²²³. Через три дня после ввода войск Нейрат признался Фипсу, что военные действительно были против такого шага. Генералы считали, что армия еще не готова, и боялись жесткого ответа Франции ²²⁴. Они не знали, что ни Франция, ни тем более Англия не собирались прибегать к жестким мерам. Французы, правда, предприняли 7 марта ряд военных приготовлений (приостановили отпуска в приграничных районах, выдвинули к границе артиллерию, подготовились к воздушным налетам ²²⁵), но все они носили оборонительный характер и были вызваны опасениями, что немцы могут пересечь границу с Францией.

Очередной демарш Германии снова не стал «моментом истины» для Западных демократий. Это было ясно еще до оккупации Рейнской зоны. В конце января 1936 года на встрече с Иденом Фланден постарался объяснить, насколько важна Рейнская область для безопасности Франции и ее союзников — Бельгии и Чехословакии. Он пытался узнать у главы Форин Офис, каковы будут действия англичан в случае появления войск вермахта левом берегу Рейна. В ответ Фланден услышал, что это — дело французов, как реагировать на нарушение демилитаризованных границ. Насколько важна для вас демилитаризованная зона, поинтересовался Иден, «не услышавший» вопрос французского коллеги. Намерена Франция «сохранить ее любой ценой или французское правительство предпочло бы обсудить вопрос с немецким правительством, пока существование зоны имеет какую-то ценность в глазах Германии?» Поведение Фландена, заключил Иден, говорило о том, что французы не собираются сражаться за Рейнланд 226. Поведение самого Идена красноречиво говорило о том, что Англия ни в коем случае не собирается подталкивать французов к активным действиям. Хотя он прекрасно понимал, куда может привести бесконтрольное развитие ситуации. «Исчезновение демилитаризованной зоны, — писал Иден в записке от 14 февраля, — не только изменит военную ситуацию в регионе, но, вероятно, приведет к далекоидущим политическим последствиям, которые ослабят влияние Франции в Восточной и Центральной Европе и создадут пустоту, заполнить которую смогут либо Германия, либо Россия». Отсюда он делал вывод о том, что «представляется нежелательным занять такую позицию, когда мы должны будем либо сражаться за (Рейнскую) зону, либо просто оставить ее перед лицом германской реоккупации. Для Великобритании и Франции было бы предпочтительнее вступить в нужное время в переговоры с германским правительством об уступке на условиях сохранения наших прав в этой зоне, пока такая уступка все еще имеет ценность» 227. В любом случае инициатива должна была исходить от французов, о чем Иден тогда же уведомил британского посла в Париже Джорджа Клерка 228. После общения с французским министром Иден пришел к интересному заключению. «От разговора с Фланденом, — вспоминал глава Форин Офис, — у меня осталось впечатление, что он не был готов применить силу для защиты (демилитаризованной) зоны, но он также неохотно смотрел и на переговоры по ней. Возможно, он стремился возложить вину за бездействие на кого-то другого» 229. Так или иначе, но сражаться с немцами в одиночку французам явно не хотелось, несмотря на имевшееся у них в то время большое военное превосходство. Удивительно, но у французского Генштаба не существовало никакого плана военных действий на случай нарушения Германией демилитаризованного статуса Рейнской зоны 230.

Вообще, вопрос о поведении Франции и Англии в этот переломный исторический момент является ключевым для понимания того, как страны Антанты умудрились так быстро упустить плоды победы, достигнутой в Первой мировой войне. Ответить на него однозначно, указав какую-то одну, главную причину, трудно. Свою роль здесь сыграли сразу несколько факторов. Прежде всего ни французы, ни англичане не желали снова воевать. Память о страданиях и неисчислимых жертвах, понесенных в годы мировой войны, не успела выветриться из сознания людей. Довыборы в британскую палату общин по округу Восточный Фулхэм (Лондон), состоявшиеся 25 октября 1933 года, всего через несколько дней после того, как Германия покинула конференцию по разоружению и Лигу Наций, показали, что англичане отдают голоса в пользу мира и разоружения. Победу одержал кандидат лейбористов, занимавший строго пацифистскую позицию, и многие английские политики посчитали такой результат знаковым 231. Английское правительство не могло не учитывать общественного мнения. Пацифистские настроения были очень распространены и во Франции, особенно среди сельских жителей 232, составлявших значительную часть электората. У Франции была еще одна особенность, которая сильно отличала ее от Англии, — калейдоскопичность событий политической жизни страны. За десять лет, прошедших после Локарно, в Британии сменилось всего два премьер-министра (Болдуин и Макдональд поочередно возглавляли правительство) и шесть министров иностранных дел. Во Франции за это время поменялись тринадцать глав правительств, причем некоторые успели побывать в этой роли по нескольку раз. Мало кому из них удавалось продержаться на своем посту дольше нескольких месяцев. Чуть большей устойчивостью обладали министры иностранных дел Франции, но и здесь скорость перемен была высока. Французским политикам часто просто не хватало времени, чтобы провести какие-то серьезные решения в жизнь. При таком положении большинство из них не хотели связывать себя непопулярными шагами. Отсюда постоянные колебания и нерешительность во внешнеполитическом курсе Франции.

Другой важной причиной была приверженность Англии и Франции системе коллективной безопасности, подразумевавшей решение спорных и конфликтных ситуаций с помощью Лиги Наций. Собственно говоря, именно так французы и собирались поступить в случае нарушения Германией демилитаризованного статуса Рейнской зоны. 4 марта, за три дня до ввода германских частей в Рейнланд, Фланден передал Идену французский план действий, состоявший из трех пунктов. Во-первых, Фланден сообщал, что французское правительство не собиралось предпринимать изолированные шаги, а будет «действовать только совместно с другими подписантами Локарнского договора». Во-вторых, «в случае вопиющего и неоспоримого нарушения» статей 42 и 43 Версальского договора (устанавливавших демилитаризованный статус Рейнской зоны. — И. Т.), французское правительство предполагало «немедленно известить об этом Совет Лиги и начать переговоры с правительствами Великобритании, Бельгии и Италии для выработки совместных действий в соответствии с Уставом Лиги Наций и Локарнскими соглашениями». Наконец, в-третьих, французское правительство «оставляло за собой право принять любые подготовительные меры, включая военные, в ожидании коллективных действий, которые решили бы предпринять Совет Лиги и гаранты Локарно» 233. Казалось бы, все логично и в полном соответствии с международным правом. Почему же тогда из французских намерений не родилось никаких решительных действий, о которых шла речь в третьем пункте?

Сказалось, прежде всего, очевидное завышение французскими экспертами реальной силы вермахта образца весны 1936 года вкупе с трудностями, с которыми столкнулась в то время французская армия. Эдуард Эррио пугался сам и пугал других французов той информацией, что оказывалась в его распоряжении. С большим количеством второстепенных и несущественных деталей он рисовал зловещую картину, по которой Германия уже в 1934 году создавала всюду авиационные заводы, строила подземные ангары, проводила ускоренное обучение будущих пилотов. То же касалось производства бронетехники и строительства наземных укреплений. «Донесения, которые мы получали из Германии в конце февраля, вызывали большое беспокойство. Согласно им за последние месяцы 1934 года Германия усиленно вооружалась» 2³⁴. Никаких точных цифр по количеству самолетов, пушек или танков Эррио не приводил, но нарисованная им картина должна была поражать воображение. «Германия угрожающим образом увеличивала свой военный потенциал, — заключал Эррио. — Ее 489 тысячам человек, находящимся под ружьем или в резерве, мы можем противопоставить в любое время только 278 тысяч человек» ²³5. Политикам вторили французские военные. В марте 1935 года маршал Петэн утверждал, что Германия уже может выставить от 85 до 100 дивизий. Даже закон о двухлетней военной службе, убеждал маршал, давал французам всего 405 тысяч человек против 600 тысяч, которые могла выставить Германия ²³⁶. Понятно, что французам нужно было провести закон об увеличении срока службы до двух лет, без которого у них образовывалась зияющая дыра в воинских наборах, получавшаяся из-за демографических последствий огромных потерь в мировой войне. Но пугая собственное население, совсем не горевшее желанием служить в армии два года вместо одного, французские политики и военные начинали верить в то, о чем говорили, и пугались этого сами. Даже 7 марта, в день, когда части вермахта вошли в Рейнланд, французы уверяли англичан, что общая численность немецких соединений в зоне достигла 70 тысяч человек (40 тысяч вошедших и 30 тысяч местных полицейских формирований) ²³⁷, хотя их было тогда значительно меньше.

На деле ситуация с германской армией в 1934-1935 годах была далека от той картинки, что рисовали французы. Да, рейхсвер скрытно вооружался. В обход Версаля создавались запрещенные для Германии войска, в которые поступало нужное им вооружение. Да, планы, которые строили руководители Третьего рейха, не оставляли сомнений в том, куда будет двигаться Германия. Все это действительно было, но совершенно не в тех масштабах, которыми пугали себя и других французы. В 1934-1935 годах Германия в экономическом и финансовом отношениях просто не могла себе такого позволить. Появление в рейхсвере зенитной артиллерии, например, увеличило его численность на 14 тысяч человек ²³⁸, что было тоже немало, но не так сильно потрясало воображение. Интересно, что в то самое время, когда маршал Петэн пугал соотечественников существованием шестисоттысячной германской армии, начальник штаба сухопутных сил рейхсвера полковник Фридрих Фромм писал в докладной записке: «Самое важное для нас сейчас получить в реальности тридцать шесть дивизий и как можно скорее. Слова фюрера и указ от 16 марта (о создании призывной армии. — И. Т.) потеряют свою значимость, если весь мир на годы вперед узнает, что у нас меньше, чем тридцать шесть дивизий» 239. Немцам нужно было время и благоприятные экономические условия, чтобы успешно осуществить задуманные планы. А французам — преодолеть свое нежелание воевать, усиленное страхом перед германской армией. Получалось, что в ситуации, когда Франция должна была и вполне могла в считанные дни выставить вермахт назад, за Рейн, и Германия была готова к тому, что ей придется убраться, французы, напуганные собственным воображением, не рискнули сделать это. После того как мы потратили миллиарды франков на строительство линии Мажино, убеждал французских политиков военный министр генерал Луи Морен, «мы не будем безрассудно выходить за эти укрепления ради сомнительных предприятий» 240. Конечно, односторонние действия французов скорее всего лишь отсрочили бы сползание Европы к новой войне, но поддержание демилитаризованного статуса Рейнской зоны существенно укрепило бы безопасность Франции и Бельгии.

С другой стороны, следует признать, что Франция оказалась заложницей созданной в Европе системы коллективной безопасности. Эта система предусматривала участие Лиги Наций в разрешении конфликтов подобного рода. Но женевская «всеобщая дипломатическая конференция» уже успела показать свою неэффективность, что стало совсем очевидно после того, как ее покинула Германия. Были еще надежды на совместные действия Франции, Англии и Италии, для чего был создан так называемый «фронт Стрезы». Но и он к моменту германской оккупации Рейнланда существовал лишь на бумаге. Италия и Англия вели свои игры, и французским страхам и переживаниям в них не было места. Италия нацелилась в это время на Эфиопию, последнее независимое государство на Африканском континенте. Муссолини мечтал создать «новую Римскую империю», которая господствовала бы в Средиземноморье. Итало-эфиопская война началась «с опозданием», в октябре 1935 года, хотя итальянцы планировали начать ее на полгода раньше. В первой половине года они вели с французским Генеральным штабом переговоры, целью которых, по информации англичан, было разгрузить итало-французскую границу, чтобы итальянцы могли отправить находившиеся там войска в Африку, а французы — на границу с Германией 241. Дуче боялся, что Гитлер воспользуется переброской итальянских войск в Африку и успеет подготовить в какой-либо форме слияние с Австрией. Не допустить этого было одной из важнейших задач Муссолини в те годы. В аналитической справке итальянского МИДа от 2 апреля 1935 года Австрия фактически приравнивалась к контролируемой Римом «демилитаризованной зоне». Важнейшим приоритетом оборонной политики Италии документ называл предотвращение любых германских посягательств на Австрию ²⁴². Муссолини надеялся, что «фронт Стрезы» поможет ему в этом.

Вообще надо сказать, что в середине 1930-х годов дуче находился в зените славы и могущества как в самой Италии, так и в Европе в целом. Французы, немцы и даже англичане заискивали перед ним в поисках дружбы и поддержки. После первого неудачного нацистского переворота в Австрии в июле 1934 года Муссолини привел в готовность четыре дивизии и подтянул их к Бреннерскому перевалу в итальянском Тироле. Рейхсвер однозначно увязывал «эти меры с подготовкой к возможным новым инцидентам» ²⁴³. Гитлер тогда изрядно струсил. «Мы стоим перед новым Сараево», — истерически кричал он по телефону фон Папену, предлагая последнему немедленно отправиться новым послом в Вену, чтобы разрулить возникшую ситуацию ²⁴⁴. Разумеется, тут же последовали заявления нацистской верхушки об отсутствии у Германии каких-либо видов на Австрию. Но Муссолини еще долго не мог успокоиться. Убийство во время нацистского путча австрийского канцлера Энгельберта Дольфуса, которого дуче называл своим другом ²⁴⁵, сильно задело его. В разговоре с австрийским вице-канцлером Эрнстом Штарембергом, благодарившим дуче за оказанную Австрии поддержку, Муссолини с присущей ему «скромностью» сказал: «Это было сделано ради всей Европы. Европейской цивилизации наступил бы конец, если бы эта страна убийц и педерастов (sic!) захватила Европу». Гитлера дуче открыто называл в те дни «убийцей» ²⁴⁶. Тональность высказываний Муссолини на какое-то время подхватила вся итальянская пресса. Германский посол в Риме Ульрих фон Хассель вынужден был даже осторожно протестовать: «Я заявил (в итальянском МИДе. — И. Т.), что я более кого бы то ни было симпатизирую итальянским взглядам и могу понять резкий тон, взятый итальянской прессой в связи с ужасными событиями в Вене, — сообщил Хассель в Берлин 29 июля. — Однако итальянская пресса... публикует беспардонные карикатуры, оскорбляет фюрера и других рейхсминистров.» Германским послом, правда, руководило не только стремление заявить протест в связи с нападками на его страну. Еще сильнее Хасселя волновали публикации о возможном применении Италией силы. «Никакие действия не планируются до тех пор, пока иностранные войска не войдут в Австрию из Германии либо Югославии и пока австрийское правительство контролирует ситуацию у себя в стране», — успокоил посла Фульвио Сувич, заместитель министра, отвечавший за проведение итальянской внешней политики в те годы ²⁴⁷. Немцы молча проглотили ответ итальянцев. Авантюру с присоединением Австрии к Третьему рейху пришлось временно отложить. Италия пока была сильнее и могла диктовать свои условия Германии.

К марту 1936 года, когда Германия ввела войска в Рейнланд, многое изменилось. Война в Эфиопии еще продолжалась, но Италия была очень близка к победе. Муссолини уже не боялся скорого присоединения Австрии к Германии. Тем более когда Гитлеру требовалось время, чтобы в Европе улеглись страсти, разгоревшиеся после оккупации Рейнской зоны. Отношения между Италией и Германией стали понемногу налаживаться. Германия оказалась единственной державой, поддерживавшей Италию во время войны в Африке, и первой признала Эфиопию частью новой итальянской империи. Другие страны в это время постоянно грозили Италии санкциями. Все это не значило, что Италия и Германия стали друзьями. По большому счету этого так никогда и не произошло. «Отношения Германии с Италией были и оставались неискренними», — считал статс-секретарь германского МИДа Эрнст фон Вайцзеккер ²⁴⁸. Сказывались сложные личные отношения, существовавшие между двумя вождями — дуче и фюрером. Евгений Доллман, переводивший многие беседы Муссолини с Гитлером и имевший возможность наблюдать за ними с близкого расстояния, отмечал у дуче «фрейдистский комплекс любви-ненависти по отношению к немцам», который впоследствии перерос в «жалкую угодливость» ²⁴⁹. А начиналось все с намерения дуче «относиться к Гитлеру как к германскому губернатору в римской провинции» 250. Впрочем, фюреру довольно быстро удалось подобрать ключи к тщеславному дуче. После торжественного приема, оказанного Муссолини в Берлине осенью 1937 года, он восторженно хвастался Кларе Петаччи: «Никому не оказывали такого теплого приема, ни королям, ни императорам — никому! Мы (с Гитлером) шагали, словно двое богов по облакам» 251. Правда, настоящей дружбы между двумя диктаторами никогда не было. Муссолини, считавший себя создателем идеологии фашизма в мире, очень ревниво следил за успехами Гитлера, перехватившего у дуче лидерство. В свою очередь, фюрер, на заре своей политической деятельности боготворивший дуче и даже мечтавший получить его фотографию с автографом 252, придя к власти, сохранил уважение к прежнему кумиру, но со временем сам приобрел над дуче «психологическую власть», превратив итальянца в «безвольный инструмент» в своих руках ²⁵³.

Весной 1936 года об этом было еще рано говорить, но рассчитывать на содействие дуче французы уже не могли. Муссолини все больше смотрел на французов и англичан как на главных противников итальянской экспансии. Действительно, еще летом 1935 года англичане и французы столкнулись в отношениях с Италией со своего рода дипломатическим цугцвангом. Любой их шаг вызывал негативные последствия. Ванситарт назвал сложившуюся ситуацию «выбором между Австрией и Абиссинией». «Главная проблема, — писал он, — заключалась в том, что в Лиге Наций все были настроены против Италии, в то время как я — против Германии... Я все время предчувствовал печальный финал, если Гитлер будет уверен в своем южном фланге» 254. Иными словами, англичанам и французам надо было выбирать — закрыть глаза на агрессию Италии в Африке и сохранить добрые отношения с Муссолини, который будет держать в напряжении южный фланг Третьего рейха, или вместе с подавляющим большинством членов Лиги осудить дуче и подвергнуть Италию санкциям. Позиция Ванситарта не нашла поддержки в Форин Офис. Возобладала точка зрения сторонников санкций. Много лет спустя Иден вспоминал, что Ванситарт «ясно видел главную опасность в растущей военной мощи и политических амбициях нацистской Германии. Чтобы противостоять этому, он был полон решимости любой ценой создать в Европе единый фронт против Германии. Он не понимал, что умиротворение Муссолини в Абиссинии сверх определенной черты разрушало ту конструкцию, которую Италия должна была бы усилить» 255. Трудно сказать, кто был прав — Ванситарт или Иден. С точки зрения политической морали, поддержки общественного мнения, позиция Идена была, безусловно, более привлекательной. Однако в несколько отдаленной перспективе подход Ванситарта мог оказаться более эффективным. Так или иначе, но выбрав санкции, англичане и французы потеряли Италию. Война в Эфиопии и франко-советский пакт сделали возвращение Муссолини к временам Локарно и Стрезы очень проблематичным. В июне 1936 года дуче сообщил своему послу в Лондоне Дино Гранди, что никакое соглашения с Англией невозможно, поскольку это «свяжет Италию в будущем», а с Францией — потому что она теперь «распята на советском кресте» 25⁶. Начиналось сближение Италии с Германией. 22 февраля посол в Риме Хассель сообщил в Берлин, что Италия «не поддержит каких-либо действий Британии и Франции, направленных против Германии, в случае нарушения Германией соглашений Локарно» 257.

Для совместных силовых действий против Германии у Франции оставались еще старые и новые союзники — Англия, Бельгия, Польша и Чехословакия. Польша, однако, уже больше двух лет имела договор о ненападении с Германией. Более того, от советского министра М. Литвинова французы узнали о «тайных польско-германских соглашениях, заключенных вне опубликованных документов». 20 апреля 1934 года Литвинов сообщил французскому послу в Москве Шарлю Алфану, что «речь идет о весьма далеко идущем польско-германском соглашении, охватывающем множество международных проблем. Непосредственно Франции касается соглашение о поддержке Польшей аншлюса, равноправия Германии в вооружениях, итало-германских проектов реформы Лиги в духе отделения пакта Лиги от Версальского договора и, наконец, обещание польского нейтралитета в случае превентивной войны против Германии» 258. Никаких документальных свидетельств этих тайных договоренностей не существовало (Литвинов утверждал, что они были зафиксированы в форме обмена письмами между Гитлером и Пилсудским), но понятно, что французы отнеслись очень серьезно к информации советского наркома. Да и из самой Польши приходили тревожные вести. Французский посол в Варшаве Леон Ноэль сообщал на Кэ д’Орсе, что после встречи с польским министром Беком, вернувшимся из Берлина, он «уверен, что наступает очередь Локарно и Рейнской зоны». А военный атташе в Варшаве сообщал в Париж, что немцы в срочном порядке ремонтируют старые казармы в Рейнланде 259. В такой ситуации поляки оказались на распутье. Их посол в Берлине Липский объяснял послу США Додду, что Польша будет «на стороне Франции, если дело дойдет до войны, но у нас имеется договор с Германией, который остается в силе, пока существует мир. Наш договор с Францией имеет приоритет, в случае если Германия нападет на Францию». Что делать, если Франция нападет на Германию, поляки не знали сами. Поэтому, добавлял Липский, «мы не одобряем применений санкций против Германии в ответ на нарушение ею Локарнского договора. Это будет ужасно», считал посол, поскольку может «привести к войне» 260. Когда стало известно о реоккупации Рейнланда, министр иностранных дел Польши Бек пригласил французского посла и сообщил ему, что Польша выполнит свои обязательства перед Францией. То есть поляки заявили о своей готовности выступить против Германии. Правда, Бек, считавшийся прогерманским политиком, доверительно сказал Ноэлю, что не верит, будто Франция решится на активные действия, и посол предположил, что именно этим обусловлена польская поддержка 261. Через несколько дней Бек убедился, что был прав, и сам занял выжидательную позицию.

Что касается Чехословакии, то она имела с Францией союзный договор 1924 года, дополненный в Локарно договором о взаимных гарантиях (как и Польша). Милитаризацию Рейнланда вполне можно было посчитать поводом для применения этих соглашений, и Чехословакия сразу поддержала Францию, о чем было тут же заявлено французскому послу в Праге. «Чехословакия, — вспоминал президент страны Эдуард Бенеш, — готова была выступить на стороне Франции против Германии». Нарушение Локарнских соглашений, считал Бенеш, «давало Франции и Англии право немедленно объявлять войну. Западные демократии, пока еще было время, могли бы остановить Германию в развязывании преступной (мировой) войны. Я считал, что мы были обязаны выступить на стороне этих двух держав, и мы сделали бы это. Но ничего не последовало. Франция совершила роковую ошибку» 262. Правда, написал это Бенеш уже после войны, а в марте 1936 года он, не желая ссориться с Третьим рейхом, говорил германскому послу, что понимает национал-социализм как «реакцию Германии на национальное унижение и социальное разделение». Если он когда-нибудь напишет мемуары, убеждал Бенеш немецкого дипломата, все узнают, «как часто он пытался оказывать сдерживающее влияние на французских политиков» 2⁶³. Так или иначе, но очень быстро Бенеш увидел, что Фланден решил полностью координировать свои шаги с Англией и сам занял такую же позицию 2⁶⁴. Вообще в Праге много лет предпочитали думать, что у Чехословакии нет серьезных противоречий с Германией, и старались направить возможную агрессию немцев в сторону Польши. До прихода Гитлера к власти первый президент Чехословакии Томаш Масарик не раз заявлял, что польский коридор и Силезия должны быть немецкими ²⁶⁵, полагая, что таким образом он отводит угрозу от Судет.

Самый ощутимый удар во время кризиса вокруг Рейнланда французы получили от своего старого союзника — Бельгии, для которой действия немцев потенциально несли не меньшую опасность, чем для Франции. 6 марта 1936 года, за день до ввода германских войск в Рейнскую зону, бельгийцы уведомили Париж о денонсации секретной франко-бельгийской военной конвенции ²⁶⁶. Этот шаг никак не был связан с действиями Германии. Он был вызван внутренней ситуацией в самой Бельгии, где давно росли опасения, что Франция может втянуть страну в конфликт, рожденный где-нибудь в Центральной Европе. Бельгийцы помнили французское вторжение в Рур и теперь боялись превратиться в левый фланг обороны Франции, стать военно-техническим продолжением французской линии Мажино. Подобные опасения усилились после подписания франко-советского пакта. К старым антибольшевистским настроениям все больше примешивались и антифранцузские. В той или иной степени эти чувства разделяли обе основные общины Бельгии. Зара Стайнер, крупнейший современный историк международных отношений того периода, посчитала даже, что «валлоны боялись французов, а фламандцы ненавидели их» ²⁶7. Возможно, это и преувеличение, но рост антифранцузских настроений в Бельгии не вызывал сомнений. В таких условиях бельгийское правительство предпочло совершить крутой маневр — двинуться от военного союза с Францией в сторону нейтралитета. Правда, бельгийское правительство предпочитало говорить не о нейтралитете, а о «политике полной независимости», но сути это не меняло. Король бельгийцев Леопольд III вскоре признал, что «занятие (Германией) Рейнланда... практически вернуло нас к тому положению, что мы занимали до (Первой мировой) войны» ²⁶⁸. Совпадение по времени с вводом германских войск было случайным, но от этого неожиданный бельгийский шаг ощущался во Франции еще болезненнее.

Впрочем, своим основным союзником в противостоянии с Германией Франция всегда считала Великобританию. После войны генерал Гамелен, сравнивая двух гарантов Локарно, писал: «Какой бы ни была важность наших отношений с Италией, реальное значение для нас имело лишь укрепление солидарности с Лондоном. Италия была для нас важна; Британия — жизненно необходима» ²⁶⁹. В Париже внимательно следили, как отреагирует Лондон на оккупацию Германией Рейнской зоны и выход из договора Локарно. В том, что говорил и писал Иден в первые после случившегося дни, откровенно читалась растерянность. Его особенно возмущал тот факт, что Германия односторонне вышла из договора, подписанного ею по доброй воле, без какого-либо принуждения. Хотя была возможность все обсудить и обратиться в международный арбитраж. Иден опасался негативной реакции в Британии на дальнейшее развитие англо-германских отношений. «Боюсь, что односторонний отказ от договора, — сказал он 7 марта послу Гёшу, — самым печальным образом скажется на позиции правительства Его Величества и британском общественном мнении» 270. В этом Иден ошибся. Ни в Лондоне, ни в Лиге Наций действия Германии не вызвали серьезных протестов. Никто не призывал к санкциям против Германии. Контраст с войной в Эфиопии «был поразительным» 271.

Гитлеру оставалось в который раз потирать руки и наблюдать, как англичане и французы ищут выход из подготовленной для них элементарной ловушки. Приманка в виде «мирных предложений», которые Германия включила в официальное заявление, озвученное фюрером 8 марта, была с готовностью проглочена в Лондоне. «Мы не должны закрывать глаза на предложения “противной стороны”, — говорил Иден французскому послу Шарлю Корбену. — Они, несомненно, окажут значительное влияние на общественное мнение. Мы не можем оставить эту сторону вопроса без внимания» ²⁷². Идена совсем не смущало, что он противоречил сам себе. «Развенчан миф, — признавал Иден, — будто г-н Гитлер отказывается только от договоров, навязанных Германии силой. Мы должны быть готовы к тому, что он откажется от любого договора, даже достигнутого путем свободных переговоров. Это может произойти в тех случаях, когда а) договор ему более не подходит; в) Германия чувствует себя достаточно сильной и обстоятельства позволяют сделать это». И тут же добавлял, что «в наших собственных интересах достичь с Германией как можно более всеохватывающее и далеко идущее урегулирование, пока г-н Гитлер расположен пойти на него» 273. В очередной раз очередной глава Форин Офис не мог определиться, следует Гитлеру верить или нет. И как всегда, надежда на достижение согласия брала верх.

Еще в октябре 1933 года, вскоре после выхода Германии из Лиги Наций, многолетний бессменный секретарь британского кабинета министров Морис Хэнки задавался риторическим вопросом — с каким Гитлером странам Запада приходится иметь дело? «С автором Mein Kampf, убаюкивающим оппонентов правильными словами, чтобы выиграть время и вооружить свой народ? Или же это новый Гитлер, почувствовавший на себе бремя государственной ответственности и желающий избавиться, как многие тираны прошлого, от старых безответственных заявлений?» 274 До определенной поры англичане предпочитали думать, что имеют дело с ответственным политиком. Потому что иначе, признавался в ноябре того же 1933 года посол Эрик Фипс, «мы должны были бы объявить “превентивную войну”» автору Mein Kampf ²¹⁵. В 1936 году Идену еще хотелось верить Гитлеру. Поэтому он предостерегал Францию от любых военных действий против Германии и утверждал, что «должно быть четкое понимание того, что (осуждение Германии Лигой Наций) не повлечет за собой французского наступления на Германию вместе с просьбой о нашем вооруженном содействии» 276. Более того, Иден собирался вставить в свое ближайшее выступление в палате общин пассаж, где говорилось бы, что, несмотря на денонсацию Германией договора Локарно, Великобритания по-прежнему считает себя связанной взятыми по нему обязательствами «прийти на помощь Франции или Бельгии в случае непосредственного нападения на них Германии... и на помощь Германии, в случае нападения на нее Франции или Бельгии» ²⁷⁷. Лишь благодаря усилиям Ванситарта этот пассаж удалось принципиально изменить на заседании британского правительства 9 марта. В результате Иден сказал в палате общин, что «наши гарантии распространяются только на Францию и Бельгию» ²⁷⁸.

Дальнейшее развитие событий показало, что англичане озабочены прежде всего тем, чтобы «выиграть время, успокоить французов и создать основу для дальнейших переговоров с Германией» ²⁷⁹. Все это было не так сложно. Французы много шумели и протестовали, но не могли решиться на какие-то действия без поддержки Англии, а немцы сами желали переговоров. Даже без видимых результатов такие переговоры означали для них очередной успех политики fait accompli (свершившегося факта). Результатом английских усилий стали совместные предложения стран — участниц Локарнского соглашения (Бельгии, Франции, Великобритании и Италии), переданные Германии 19 марта ²⁸⁰. Этот документ носил явный умиротворяющий характер. Самое грозное положение, которое он содержал, заключалось в поручении генеральным штабам участников соглашения в Локарно рассмотреть технические вопросы взаимодействия в случае неспровоцированной агрессии. Поскольку реоккупация Рейнланда агрессией не являлась, на это предупреждение немцы могли смело не обращать внимания. Германии также предлагалось согласиться на рассмотрение международным арбитражем вопроса соответствия франко-советского пакта положениям договора Локарно, отвести (вместе с французами и бельгийцами) войска на двадцать километров от границы, допустить временное (до принятия нового соглашения) размещение с обеих сторон границы небольших контингентов английских и итальянских войск (что-то вроде миротворцев) и дать обязательство не строить в Рейнланде военных укреплений. Остальные пункты носили настолько общий и размытый характер, что вряд ли могли чем-то угрожать Германии. В Берлине все поняли правильно — Англия спускала возникшее противостояние на тормозах.

Как и следовало ожидать, Германия отклонила предложения четырех участников договора Локарно. 24 марта Риббентроп, которого Гитлер собирался назначить послом в Лондоне, а пока сделал своим спецпредставителем, передал Идену отрицательный ответ фюрера по всем пунктам. Все они, посчитал Гитлер, не соответствуют статусу Германии как великой державы и равного партнера на переговорах. «Восстановив свой суверенитет на собственной территории, — говорилось в ответе Гитлера, — Германия только теперь создала условия для заключения справедливых договоров» ²⁸¹. Иными словами, Гитлер отвергал Локарно уже не только в связи с франко-советским договором. Он объявлял Рейнский пакт таким же несправедливым, как и Версальский мир. Через неделю, 1 апреля, Риббентроп вручил Идену развернутый ответ Гитлера на все предложения Запада 282. Новое послание было интересно тем, что в нем Германия фактически отказывалась не только от Локарно, но и от всей версальской системы. Прямо о денонсации Версальского мирного договора не упоминалось, но совершенно ясно читалось, что Германия его больше не признает. Гитлер решил вернуться к истокам и начал с того, что Германию обманули, и вместо мира, основанного на «Четырнадцати пунктах» Вильсона, заставили подписать совершенно другие условия. «Статьи Версальского договора, касающиеся демилитаризации, — говорилось в документе, — были основаны на нарушении данных Германии обещаний, и единственным их обоснованием была сила. Эти статьи Версальского договора были вставлены в пакт Локарно после дальнейшего нарушения права, а именно — оккупации территории Рура» 283. Формально Германия никогда не отказывалась от Версальского договора. Немцы опасались, что такой поступок мог повлечь за собой негативные для них последствия. Но было очевидно, что соблюдать условия Версальского мира они больше не собираются. Тем более что одним из главных условий своего возвращения в Лигу Наций Германия вновь ставила разделение Устава этой организации и мирного договора 284.

Итак, первые три года нахождения Гитлера у власти привели к целой серии его бескровных дипломатических побед. Германия вернула себе полную свободу действий в мировой политике. Ее больше не сковывали никакие ограничения, накладываемые международными соглашениями и членством в международных организациях. По сути, Германию больше не сдерживало ничего, кроме собственных возможностей. Попутно Гитлер полностью разрушил систему коллективной безопасности в Европе, которую Англия и Франция с таким трудом и так старательно создавали на протяжении всех послевоенных лет. Все это рождало у многих европейцев печальные ассоциации с прошлым. «Гитлеризм, — грустно размышлял английский посол в Берлине Эрик Фипс, — это доктрина, выросшая из недавней германской истории и из последних событий в Европе. Предвоенный пангерманизм, сама война, поражение, Версальский договор, вторжение в Рур, подъем евреев в Веймарской республике, воздействие ряда других факторов, привели к появлению национал-социализма. Это правда, что экономические трудности, начавшиеся в 1931 году, способствовали его неожиданному триумфу. Но возвращение экономического благоденствия в Германии не приведет к обратному эффекту. Этого будет уже недостаточно, чтобы избавиться от гитлеризма или удовлетворить ожидания немцев. Гитлеризм не является больше симптомом, он стал самой болезнью» 285. Но что делать с этой болезнью, ни Фипс, ни кто другой в Англии не знали. Что говорить о Германии, когда в самой Британии все чаще раздавались голоса об ограничении полномочий парламента в вопросах финансов и экономики, то есть предлагалось сделать принятие решений в этих областях независимым от мнения избирателей! ²⁸⁶ А этого можно было достичь, лишь сделав независимым правительство, что означало бы движение в сторону тоталитаризма.

В середине 1930-х годов английское общество разделилось по принципиальному подходу к вопросам европейской политики. Кто-то хотел найти взаимопонимание с Гитлером, другие предлагали бороться с ним. Советский посол в Англии И. М. Майский обобщенно называл первых «чемберленовцами», а вторых — «черчиллевцами». Майский, правда, как и было положено большевистскому послу, делил всех по отношению к СССР, считая одних выразителями «классовой ненависти», а других — «государственного интереса» ²⁸7. Но если отбросить эту «классовую» натяжку, то Майский верно отмечал, что «черчиллевцы», бывшие в явном меньшинстве, «стремились к возрождению Антанты», а «чемберленовцы» делали ставку на достижение согласия с гитлеровской Германией ²⁸⁸. При этом Майский полагал, что большинство англичан поддерживало именно «черчиллевцев». Свой вывод советский посол делал на основании общественного «голосования за мир» (peace ballot), которое было организовано многочисленными британскими группами поддержки Лиги Наций. Мощная кампания за мир в течение года велась Робертом Сесилом и другими сторонниками коллективной безопасности, и когда 27 июня 1935 года были опубликованы результаты голосования, оказалось, что многие англичане выступают за применение санкций против агрессоров. Когда Майский пишет в воспоминаниях, будто из 11,5 миллионов человек, участвовавших в голосовании, «10,5 миллионов высказались за применение силы против агрессоров» ²⁸⁹, он, конечно, лукавит. Во-первых, такое большое количество голосов было отдано за применение экономических санкций. За военные меры проголосовали 6,75 миллионов англичан, что было тоже много. Но одновременно 4,75 миллиона человек, принявших участие в общественном голосовании, высказались против силового воздействия или воздержались ²⁹⁰. Во-вторых, под «агрессором» в то время понимались Италия и Япония, но не Германия, которая никаких агрессивных действий еще не предпринимала. Что же касается Италии и Японии, то за санкции против них выступали многие «чемберленовцы», которые в случае с Германией оставались умиротворителями.

В высших слоях английского общества было много сочувствующих идеям нацизма. Корреспондент The Times Кеннеди вспоминал, как слушал речь Гитлера о выходе из Локарно и реоккупации Рейнской зоны на галерке театра в окружении немцев, которые постоянно вскакивали с криками «Хайль» и нацистским приветствием. Недалеко от Кеннеди оказался крупный британский промышленник лорд Ривердейл, который вскакивал и неистово кричал «Хайль» вместе с немцами ²⁹¹. В Лондоне в середине 1930-х годов стало модно держать пронацистские салоны, где собиралась сочувствовавшая Гитлеру публика из высшего света. Майский вспоминал, как ему приходилось бывать в поместье Кливден, принадлежавшем леди Астор, где «по воскресеньям собиралась так называемая “кливденская клика” — компания махровых чемберленовцев». Леди Астор, по воспоминаниям советского посла, одновременно причисляла себя и к «друзьям Сталина», а один из ее сыновей имел репутацию «чуть ли не коммуниста» 292. То есть в случае с леди Астор речь скорее шла о симпатиях к тоталитаризму вообще, неважно, принимал он обличие нацизма или коммунизма. Впрочем, очень быстро все встало на свои места. В The Cliveden Set разобрались, что один тоталитаризм для бедных, а другой — для богатых, и посла Майского перестали приглашать в гости.

Другими знаменитыми почитателями Гитлера в английских аристократических кругах были лорд и леди Лондондерри, герцог Гамильтон, к которому в мае 1941 года отправился Рудольф Гесс, брат и наследник Нортклифа газетный магнат лорд Ротермер, чьи выходившие миллионными тиражами The Daily Mail и The Daily Mirror формировали общественное мнение, маркиз Лотиан, и многие другие. Да и Эдуард VIII, британский монарх, прославившийся тем, что ради любви отрекся от престола, испытывал симпатии к германскому фюреру. После отречения Эдуарда VIII Гитлер в кругу друзей любил повторять: «Я уверен, что с его помощью мы могли бы достичь постоянных дружеских отношений с Англией. Если бы он остался, все было бы иначе. Его отречение стало для нас тяжелой потерей» 2⁹³. У почитателей фюрера были разные причины восторгаться им, но одна из них — антибольшевизм — объединяла их всех. Противники Гитлера в Британии, утверждала в 1933 году The Daily Mail, «являются самыми неистовыми сторонниками советского режима», а «крепкие молодые нацисты» — «защитниками Европы от коммунистической угрозы» 2⁹⁴. Немудрено, что Гитлер высоко ценил сотрудничество с газетной империей лорда Ро-термера и часто давал интервью его журналистам. Близкую к The Daily Mail и The Daily Mirror позицию занимали The Times и The Daily Telegraph. Даже газетная империя лорда Бивербрука, человека всегда стоявшего близко к главному противнику нацизма в Англии Уинстону Черчиллю, выражала симпатии Третьему рейху. «Фрэнк, будь осторожен в нападках на Риббентропа, — писал Бивербрук редактору своей The Evening Standard. — Если будешь продолжать в том же духе, ты навредишь тем огромным усилиям, которые прилагаются сейчас для достижения согласия с Германией». Весной 1938 года Бивербрук разорвал двухлетний контракт с Черчиллем, по которому тот должен был раз в две недели писать политические статьи для The Evening Standard, несмотря на то что Черчилль очень нуждался в гонорарах за эту работу. «Ваши взгляды на международную политику и на роль, которую должна играть Англия, — сообщил Черчиллю редактор, — полностью противоположны занимаемой нами позиции» 295. По некоторым подсчетам, стараниями, условно говоря, «прогитлеровской прессы» политику сближения с нацистской Германией одобряли от 4,5 до 6 миллионов британцев 2⁹⁶. По другую сторону баррикад находились лейбористская The Daily Herald, а также либеральные The News Chronicle и The Manchester Guardian. Борьба в печати между сторонниками и противниками сотрудничества с Третьим рейхом велась ожесточенная.

Но только ею дело не исчерпывалось. В условиях, когда традиционные политические силы Великобритании не могли дать четкие ответы на многие вызовы времени (экономические трудности, распространение коммунистических идей, будущее Британской империи и др.), брожение умов приводило к появлению непривычных для страны политических воззрений. В марте 1931 года английский аристократ Освальд Мосли провозгласил создание Новой партии, предлагавшей серьезно ограничить парламентаризм в Англии, а спустя полтора года он же основал Британский союз фашистов. Изначально его вдохновляла личность Бенито Муссолини, но позже Мосли стал поклонником и Гитлера. Политические начинания Мосли не имели успеха. Все-таки в Англии, благодаря глубоким демократическим традициям, выработался иммунитет против тоталитаризма. Но в первой половине 1930-х годов Мосли привлек к своим идеям внимание и симпатии многих британцев, придерживавшихся, в том числе, и либеральных взглядов. Одно время с ним сотрудничал, например, Гарольд Николсон, известный британский дипломат, историк и журналист. Николсон писал в дневнике, что целью Новой партии было предотвращение революции и распространения большевизма в Англии. Но на этом пути Мосли и его сторонники все больше «скатывались к гитлеризму» 297. Когда это стало очевидным, Николсон порвал с Новой партией. Феномен Мосли показывал, что перед войной часть образованного населения даже такой демократической страны, как Англия, готова была серьезно рассматривать нацистскую альтернативу.

1930-е годы стали временем активного распространения нацистских идей в Европе и Америке. Идеология правого тоталитаризма противопоставляла себя тоталитаризму левому. Естественно, что сторонники первого оказывались в числе главных умиротворителей. В разных странах Запада пропаганда идей нацизма шла своим путем. В Америке, например, большую роль в этом деле играли университеты, точнее говоря, кафедры германистики, способствовавшие созданию многочисленных немецких клубов ²⁹⁸. Эти клубы устраивали званые обеды и тематические встречи, на которых перед местной аудиторией выступали германские дипломаты, рассказывавшие о том, какой замечательный порядок, основанный на всеобщем равенстве, установился в Германии после прихода нацистов к власти ²⁹⁹. Немецкие клубы в американских университетах устраивали разного рода ситуационные анализы, когда группы студентов представляли доводы pro e contra тех или иных событий или явлений, а профессорско-преподавательское жюри должно было вынести по итогам «судебного» разбирательства свой вердикт. В Гарварде на одном из таких «слушаний» произошел скандал, когда Гитлер был «оправдан» по двум из четырех пунктов обвинения, в том числе по «еврейскому вопросу» ³⁰⁰. Через клубы шло распространение в Соединенных Штатах пропагандистской литературы, утверждавшей, что «непреходящей заслугой германской национальной революции (так нацисты называли приход Гитлера к власти. — И. Т.) стало спасение мира от большевистского хаоса» ³⁰¹. Основными противниками «немецких клубов» в Соединенных Штатах выступали еврейские организации, традиционно имевшие большое влияние в этой стране. В июле 1935 года германский поверенный в делах с тревогой сообщал из Вашингтона, что «под давлением еврейских элементов... общее отношение к Германии в последнее время сильно изменилось к худшему» и речь идет о планах США отказаться от участия в берлинских Олимпийских играх ³⁰². Со своей стороны, официальные американские власти постоянно протестовали против участия германского посольства в нацистской пропаганде. В декабре 1935 года, чтобы не обострять отношений с Америкой, Гитлер вынужден был опубликовать указ о роспуске нацистских организаций в германских консульствах в США ³⁰³. Впрочем, указ был выпущен лишь для отвода глаз. Германский посол в Вашингтоне Ганс Лютер, все немецкие консулы и многие дипломаты сами были нацистами, и работа по распространению нацистских идей в Америке была поставлена ими на широкую ногу.

В Англии ситуация отличалась от американской. Посол Гёш не был нацистом, а на преследования евреев в Германии англичане смотрели сквозь пальцы. Английские университеты в гораздо меньшей степени были подвержены влиянию всевозможных немецких клубов и землячеств. Те были разогнаны в Англии еще в годы Первой мировой войны, и с тех пор так и не смогли полностью восстановиться. Про английские университеты скорее можно было сказать, что они находились под влиянием левых и либеральных идей. В стенах колледжа Всех Святых (All Souls) Оксфорда в середине 1930-х годов сформировался наиболее известный в Англии дискуссионный клуб, участники которого пытались ответить на самые волнующие англичан вопросы — имеются ли у Британии силы для проведения своей традиционной политики поддержания баланса сил в Европе, можно ли доверять Германии и на какие уступки Германии можно пойти «без потери чести и катастрофических последствий?» ³⁰⁴ В работе этого клуба участвовали известные в Англии интеллектуалы — уже упоминавшийся Гарольд Николсон, военный историк и будущий автор фундаментального труда о Второй мировой войне Бэзил Лиддел Гарт, консервативный политик и будущий премьер-министр Гарольд Макмиллан, поэт, драматург и публицист Джилберт Маррей, политик, дипломат и экономист Артур Салтер, знаменитый британский историк Арнольд Тойнби, известный шекспировед Альфред Раус и многие другие. Эти люди принадлежали к интеллектуальной элите Великобритании, и к их мнению прислушивались в английском обществе.

Естественно, у них не было единой точки зрения по многим вопросам европейской политики. Одни полагали, что Англии следует поддерживать систему коллективной безопасности и ради этого быть всегда готовой сесть за стол переговоров и пойти на уступки Германии. Другие считали, что сдержать Гитлера могут лишь совместные усилия Англии, Франции и СССР ³⁰⁵. То есть среди английских интеллектуалов были как сторонники проводимой правительством политики умиротворения Германии и сближения с ней, так и противники такого курса, призывавшие развивать отношения с Советской Россией и говорить с Гитлером решительным тоном. Николсон даже полагал в то время, что Британия «стоит на пороге национального разъединения, и решительный поворот в любую сторону — красных или свастики, расколет нас сверху донизу». Наилучшим решением тогда ему виделся изоляционизм ³⁰⁶. Но чем дольше Англия проявляла нерешительность, тем сильнее становилась Германия. По мере развития событий все больше участников «клуба Всех Святых» сходились во мнении, высказанном в начале 1938 года Салтером: «У нас нет и в ближайшем будущем не предвидится такой силы, которая позволила бы предотвратить без войны... осуществление главного замысла Гитлера... — ассоциировать в той или иной форме немцев Чехословакии и Австрии с Рейхом» ³⁰⁷. К началу 1938 года в Англии появилось новое обоснование политики умиротворения Германии, которое очень удачно и образно сформулировал Николсон. «Мы не знаем, станет ли нападение Германии фатальным для нас, — записал он в дневнике 18 ноября 1937 года. — Но если мы рискуем потерять свою жизнь, то не лучше ли нам пожертвовать несколькими пальцами» ³⁰⁸. Новый премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен рассуждал так же.

Глава 8. МЮНХЕН 1938

«Мне не нравится то, что ожидает нас в 1936-м, — написал Роберт Ванситарт Рэмси Макдональду в декабре 1935 года, — но 1937-й будет еще хуже» 1. Он не ошибся, хотя со стороны конец 1936 и весь 1937 год выглядели в Европе относительно спокойными. Это было время, когда великие державы маневрировали, готовясь занять лучшие исходные позиции для возможной будущей схватки. О ее неизбежности речь еще не шла. Западные демократии постепенно сознавали растущую уязвимость своего положения. В Англии и Франции впервые за послевоенное время заговорили о необходимости вооружаться. Однако обе страны продолжали проводить политику умиротворения, надеясь как-то договориться с Гитлером. Очередной министр иностранных дел Франции, радикал Ивон Дельбос, все еще не видел оснований сомневаться в искренности мирных заявлений фюрера, прошедшего через четыре года окопов во время мировой войны ². Правда, другой француз, посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе, услышав на дипломатическом приеме, что во время германского наступления весной 1918 года Гитлер с Иденом находились друг против друга на одном участке фронта, грустно заметил британскому министру: «Как вы могли его упустить? Вас надо за это расстрелять» 3. Фашистским режимам было не до подобных сантиментов. В 1936-1937 годах они продолжили сближение, начатое ими сразу после окончания итало-абиссинской войны.

В июле 1936 года вспыхнула гражданская война в Испании. Мятеж испанских националистов против законного республиканского правительства быстро привлек внимание трех тоталитарных государств Европы — сначала Италии и Германии, а сразу вслед за ними — СССР. Фашисты оказывали помощь мятежным националистам, а коммунисты — республиканскому правительству Народного фронта. Советский посол в Лондоне И.М. Майский посчитал гражданскую войну в Испании первой битвой Второй мировой войны ⁴. Звучало, безусловно, красиво, но в таком ракурсе события на Иберийском полуострове обычно не рассматривают. В Лондоне Майскому не удалось убедить Идена в том, что события в Испании следует считать борьбой фашистских режимов против Западных демократий ⁵. Энтони Иден предпочитал смотреть на испанский конфликт как на «составную часть борьбы за баланс сил в Европе» ⁶. В действительности на полях Испании происходила схватка сторонников левого и правого тоталитаризма. Во Второй мировой войне сошлись совсем другие противники. В свою очередь, англо-американский историк Зара Стайнер назвала гражданскую войну в Испании прелюдией ко Второй мировой, когда «кровавая борьба в стране, периферийной для европейского баланса сил, изменила дипломатическую и стратегическую сцену» ⁷. Тоже не совсем точно. Такое определение больше подошло бы итало-абиссинскому конфликту, о котором речь пойдет ниже. Гражданская война в Испании лишь закрепила складывание новой конфигурации сил, начало которому положила война в Эфиопии. Бесспорно, в любом случае, то, что в 1936-1939 годах в условиях Испании состоялось испытание военной техники разных стран, приобретался боевой опыт и совершенствовалась тактика современного боя. Правый тоталитаризм, в конечном итоге, победил, но политические плоды этой победы оказались довольно скромными. Новый европейский диктатор, генерал Франко, отказался примкнуть к союзу Германии и Италии против Западных демократий. Каудильо предпочел нейтралитет. Для удовлетворения его амбиций вполне хватило полной и бесконтрольной власти в собственной стране.

Гражданская война в Испании сблизила два фашистских государства Европы. 23 октября 1936 года Нейрат и Чиано подписали в Берлине секретный германо-итальянский протокол, положивший начало созданию союза этих держав ⁸. Две страны договорились о фактическом представительстве Италией германских интересов в Лиге Наций. Италия обязалась действовать в Женеве «с учетом общих интересов обоих государств» и «консультироваться с Германией по вопросам участия в различной деятельности Лиги Наций (конференции, комиссии и т.д.)». Причем специально оговаривалось, что такая координация сохранится «до тех пор, пока Италия остается в Лиге Наций», то есть уже в октябре 1936 года Италия серьезно рассматривала возможность своего выхода из женевской организации. После того как такое случилось бы, обе стороны обязались координировать свою дальнейшую политику по отношению к Лиге. Италия и Германия объявляли коммунизм «главной угрозой миру и безопасности в Европе» и собирались «всеми силами бороться с коммунистической пропагандой». Несмотря на то что до победы националистов в Испании было еще далеко, Германия и Италия договаривались как можно скорее признать правительство мятежников de facto и совместно решить вопрос о признании его в дальнейшем de jure. Важным пунктом соглашения было то, что Италия фактически снимала свои возражения против сближения Германии и Австрии. Итальянцы также обязались оказывать полную поддержку усилиям Германии по приобретению колоний, а немцы еще раз подтвердили признание Абиссинии частью итальянской империи. Кроме этого, стороны договорились помогать друг другу в снабжении природными ресурсами и координировать совместную политику на Балканах. В общем, это был еще не союз, но все двигалось в его сторону. Чтобы не раскрывать своих планов и избежать излишней критики и пересудов в Европе, Германия и Италия сделали договор секретным, придав ему характер двустороннего протокола. Но дуче не выдержал и недели и в лучших традициях итальянской дипломатии проговорился уже 1 ноября. Выступая в Милане, он с пафосом объявил о создании между Германией и Италией такой «оси», вокруг которой смогут при желании объединиться и другие европейские страны 9. Гитлер не возражал против рассекречивания факта наличия нового соглашения. Ему не надо было регистрировать его в Лиге Наций. Муссолини же, проговорившись, постарался напустить туману вокруг договора. Но название «ось» прижилось, и с тех пор Италию и Германию стали называть державами Оси.

Одновременно с германо-итальянскими переговорами в Берлине шли германо-японские консультации, завершившиеся подписанием 25 ноября 1936 года Антикоминтерновского пакта. В открытом для печати тексте, как это видно из самого названия документа, речь велась о борьбе с «вмешательством Коммунистического Интернационала во внутренние дела разных государств», что «не только угрожает их внутреннему спокойствию и процветанию, но также угрожает миру в целом» 10. Короткий документ устанавливал необходимость двусторонних консультаций, которые проводились и до его появления, призывал другие страны присоединиться к пакту и в целом носил очевидный пропагандистский характер. Сам по себе он не содержал ничего нового и был малоинтересен. Важнее было секретное приложение к пакту, обязывавшее Германию и Японию не только не предпринимать таких действий, которые «могли бы облегчить» положение СССР в случае возникновения у него конфликта с одной из договаривающихся сторон, но и «не заключать без взаимного согласия в течение всего срока действия договора (пять лет. — И. Т.) никаких политических соглашений с Советским Союзом, противоречащим духу пакта» 11. Японцы, правда, сразу же оговорили, что новый Пакт никак не затрагивает действующие соглашения с СССР о разграничении рыболовных зон и о концессиях, а немцы вывели из-под юрисдикции пакта соглашение Рапалло и договор 1926 года о нейтралитете и дружбе 12. В дальнейшем к Антикоминтерновскому пакту присоединились Италия, Финляндия, Испания, Венгрия, Болгария и ряд других государств, включая экзотический Сальвадор. Пакт никогда не был военно-политическим союзом. Он лишь фиксировал общую антикоммунистическую идеологию его участников.

Переговоры с Италией и Японией вели разные группы германских дипломатов. В этом не было бы ничего удивительного, если бы они не принадлежали к разным, конкурировавшим между собой ведомствам — собственно Министерству иностранных дел (Auswartiges Amt) и так называемому Бюро Риббентропа (Dienststelle Ribbentrop). Эта организация всегда была аморфной и полулюбительской. Один из сотрудников Бюро, Герман фон Раумер, вспоминал, как он пришел туда работать в конце 1935 года. «Это какое-то несчастье, — делился он своими впечатлениями. — Никто в Бюро не имеет ни своей комнаты, ни даже личного секретаря. Все сидят вместе, курят, делятся слухами и ожидают появления босса. Мне сразу сказали, что здесь нет никакой “бюрократии”, и поэтому отсутствует делопроизводство, которое, по мнению Риббентропа, является началом любой бюрократии. Когда нам нужен какой-нибудь документ, приносятся два больших старинных ящика, полных бумаг, и все их содержимое вываливается на пол. После этого секретари и помощники копаются в этом до тех пор, пока не найдут нужное письмо» 1³. В Бюро приходили работать люди без специального образования, часто без знания иностранных языков. Во многих случаях это были обычные карьеристы, мечтавшие с помощью партии сделать дипломатическую карьеру. Не мудрено, что когда в 1938 году Риббентроп возглавил МИД, он практически никого не взял с собой из Бюро.

Несмотря на отсутствие должной квалификации своих сотрудников, Бюро Риббентропа активно вмешивалось во внешнюю политику, проводя параллельную линию, которая временами не соответствовала той, что следовал возглавляемый Нейратом Auswartiges Amt. Посол в Швейцарии и будущий статс-секретарь МИДа Эрнст фон Вайцзеккер, оказавшись осенью 1936 года в Берлине, был шокирован тем, что увидел. «Я не представлял, до какой степени деградировало внешнеполитическое ведомство, будучи сведенным к функциям простого технического аппарата, — вспоминал он. — За представительным фасадом МИДа скрывалось утратившее облик содержимое» 14. Сотрудники Бюро Риббентропа элементарно не информировали МИД о своих действиях. Посол в Японии фон Дирксен вспоминал, что, приехав в отпуск в Германию в апреле 1937 года (через четыре с лишним месяца после подписания пакта с Японией!), он попытался раздобыть какую-нибудь дополнительную информацию о соглашении со страной, в которой сам являлся послом. И чрезвычайно удивился, узнав что «никто в МИДе ничего не знал об этом деле». Пришлось Дирксену пересечь Вильгельмштрассе и зайти в Бюро, находившееся как раз напротив здания МИДа. Там он и узнал от Риббентропа некоторые из интересовавших его деталей. Но самую подробную информацию о переговорах и о пакте Дирксен получил от японского посла в Берлине Кинтомо Мусякодзи. Когда Дирксен сообщил о деталях пакта в МИД, вспоминал он, дипломаты «рассыпались в благодарностях за то, что я добыл столь ценную информацию» 15.

Нейрат, конечно, протестовал, грозил отставкой, но Гитлер ее не принял. Министр был вообще против политического договора с Японией, а Риббентроп, наоборот, везде проталкивал эту свою идею. Однажды Нейрат сорвался. На совещании у Гитлера, которое было посвящено вопросам внешней политики, министр подробно доложил все основные вопросы. В какой-то момент присутствовавший Риббентроп перебил Нейрата и заявил, что тот забыл упомянуть о планах заключения договора с Японией, в детали которого министр был просто не посвящен. «Довольно, — взорвался Нейрат. — Подобные планы абсолютно не в наших интересах. Пожалуйста, избавьте нас от своего мнения по столь сомнительным вопросам» 16. Гитлер не дал тогда разгореться скандалу, но занял сторону Риббентропа, поручив тому докладывать все вопросы, связанные с германо-японскими переговорами, себе напрямую. Риббентроп так и делал, посылая Гитлеру свои отчеты о встречах с японцами, минуя МИД 17. Когда 24 июля 1936 года Гитлер назначил Риббентропа послом в Лондоне, то сохранил за ним все прежние функции, включая руководство Бюро и переговоры с Японией. И постановил, что «во всех этих вопросах он буден подчинен и подотчетен непосредственно мне» 18.

Даже сами переговоры велись сотрудниками Бюро странным образом. Упоминавшийся уже Раумер от имени национал-социалистической партии (!) пытался обсуждать заключение договора между Италией и Японией (!) с японским послом в Риме. Посол Ётаро Сугимура, естественно, сообщил об этом послу Германии фон Хасселю. Тот бросился за информацией к итальянскому министру иностранных дел Чиано. Оказалось, что Раумер обсуждал этот вопрос и с ним, и Чиано уже успел сообщить в Берлин Нейрату о своем негативном отношении к подписанию договора с Японией и созданию Тройственной оси. Сугимура тоже не нравилась идея договора с Италией в том виде, что предлагал Раумер. Окончательно запутавшись, Хассель сообщил обо всем, что узнал, в Берлин с припиской, что попытается разобраться в ситуации более подробно 19. Между тем Раумер продолжал свою активность, и в середине марта 1937 года Сугимура уведомил Хасселя о «нежелательности и необдуманности действий “нацистов” в сфере германо-японских и итало-японских отношений» 20. Все это раздражало и японцев, и итальянцев, и Хассель обещал пожаловался Гитлеру, наивно полагая, что фюрер был не в курсе происходившего.

Похожая ситуация складывалась и в отношениях Германии с Чехословакией. Эмиссары Бюро вели в Праге переговоры о заключении двустороннего договора о ненападении без ведома Нейрата, попавшего в глупое положение, когда венгерский посол в Берлине сообщил ему об этом 21. Нейрату не верили, что такие переговоры в принципе возможны без участия МИДа, и чехословацкий посол даже упрекнул германского министра, что тот «знает все детали (переговоров) и просто не желает их обсуждать» ²². Хотя это было не так, и германские эмиссары специально просили чехословаков держать Нейрата в неведении 23. Ситуация для Нейрата и германских дипломатов складывалась нетерпимая, практически не имевшая аналогов в мировой практике.

Когда Гитлер только пришел к власти, среди его соратников не было никого, кто разбирался бы в хитросплетениях мировой политики и дипломатии. Претендовавшие на знания в этих областях люди, вроде Розенберга, быстро показали свою полную профнепригодность 24. В результате Розенберг был брошен на идеологическую работу, и в сферу его ответственности вошло создание и кураторство нацистских организаций за рубежом. Получилось что-то вроде Коминтерна с нацистской начинкой. Хотя до масштабов подрывной деятельности Коминтерна в той же Германии Розенбергу было очень далеко. И уж конечно, деятельность Розенберга никогда не доставляла Нейрату столько проблем, сколько Зиновьев с Радеком создавали для НКИД в 1920-е годы. Не было у Нейрата особых хлопот и с группенфюрером СС Вальдеком, которого Гиммлер попытался внедрить в Auswartiges Amt. Задачей Вальдека было выявление евреев во внешнеполитической службе Германии и замена их «настоящими арийцами». Под нажимом Гиммлера министру пришлось зачислить эсэсовца на второстепенную должность в министерстве, но общаться с ним и следовать его «рекомендациям» Нейрат и его заместитель Бюлов категорически отказывались. Вальдек ежедневно являлся на Вильгельмштрассе в эсэсовской форме, чем наводил ужас на сотрудников министерства, шарахавшихся от него, как от зачумленного. Он пытался составлять списки неблагонадежных и «расово неполноценных», но руководство МИДа их не читало. На просьбы Вальдека принять его Бюлов всегда отвечал отказом. Когда группенфюрер жаловался своему начальству, Бюлов неизменно отвечал, что «кадровые вопросы министерства иностранных дел обсуждаются лично министром и канцлером. Более того, канцлер считает, что внешнеполитическая служба будет опираться на имеющиеся кадры, без пополнений со стороны» 25. После нескольких месяцев бесплодных усилий Вальдек перестал посещать министерство так же неожиданно, как когда-то в нем появился.

Гораздо больше хлопот Нейрату доставляла активность другого «специалиста» НСДАП по внешним сношениям — Эрнста Боле, который возглавлял так называемую Зарубежную организацию партии (Auslandorganisation — сокр. АО). В самом начале 1937 года Гитлер ввел Боле в МИД в качестве главы АО с широкими полномочиями, предусматривавшими оказание немцам, проживающим за рубежом, всех тех услуг, которыми раньше занимались консульские службы. Очень скоро Боле, следуя указаниям Гесса, распространил свою активность и на германских государственных служащих за границей, включая дипломатов. Сложилась ситуация, когда «ни один германский дипломат или консул не мог получить назначения без доказательств верности национал-социализму и рекомендаций АО» 26. Сотрудники Боле пытались вмешиваться и во внешнюю политику Германии, но эти попытки не носили системного характера и предпринимались лишь от случая к случаю. Нейрату еще хватало власти и влияния, чтобы ограничивать активность Боле и его АО. В целом Нейрату удалось отбить первые атаки нацистов на МИД и сохранить кадровый состав Auswartiges Amt практически без изменений. Гитлер вынужден был считаться с министром по двум причинам: у нацистов не было своих дипломатов и фюрер опасался негативной реакции за рубежом. И тут как нельзя кстати подвернулся Риббентроп с идеей создания своего Бюро.

До знакомства с Гитлером Иоахим фон Риббентроп был торговцем вином в компании собственного тестя — известного производителя вина из Висбадена. Во времена Веймарской республики Риббентроп много ездил по Германии и Европе, продавая фамильный Sect, и, как любой коммивояжер, везде обзаводился нужными знакомствами. Благодаря связям тестя и собственной деловой активности Риббентроп был вхож в дома многих известных предпринимателей как в самой Германии, так и за ее пределами, хотя своим в этих домах его никогда не считали. Риббентроп свободно владел английским и французским языками, что выделяло его среди других нацистов. Он долго жил вне Германии, и считалось, что он хорошо понимает менталитет других народов, особенно англичан. Собственно говоря, этим достоинства будущего шефа германского МИДа исчерпывались. В остальном практически все, кто хорошо знал Риббентропа, отзывались о нем, как о полной посредственности. «Глупый, неотесанный, излишне сентиментальный и подобострастный... Если он принимал решение, пусть и неправильное, ничто не могло его переубедить», — таким видел Риббентропа имперский руководитель прессы Отто Дитрих ²⁷. «Полузловещим, полуне-лепым» называл его посол Дирксен ²⁸. Риббентроп «был очень трудолюбив, но полностью лишен умственных способностей», — считал фон Папен, и сам не хватавший звезд с неба ²⁹. А советский посол в Лондоне И.М. Майский, отбросив любые дипломатические условности, вспоминал о Риббентропе как о «дуболоме» и «грубом, тупом маньяке с кругозором и повадками прусского фельдфебеля» ³⁰. Мнение советского полпреда полностью совпадало с мнением британского премьера, что само по себе случалось крайне редко. «Во время разговоров с Риббентропом, — писал Невилл Чемберлен, — меня всегда охватывает чувство беспомощности. Он настолько глуп, поверхностен, самовлюблен и самодоволен, настолько свободен от каких-либо интеллектуальных способностей, что, похоже, никогда не понимает то, о чем ему говорят» ³¹. Таких характеристик множество. Практически невозможно найти среди воспоминаний современников что-либо положительное об этом крайне тщеславном и недалеком человеке. В январе 1933 года Риббентроп помог организовать у себя дома решающую встречу Гитлера с Папеном, на которой они договорились о совместных действиях против правительства Шлейхера. С тех пор Риббентроп был уверен, что оказал большую услугу фюреру, и ожидал от него соответствующего вознаграждения.

Риббентроп считал своим призванием международные отношения и сразу после прихода Гитлера к власти заявил о претензиях на ключевое место статс-секретаря министерства иностранных дел, хотя до этого не проработал в сфере дипломатии ни единого дня. Со своей настойчивой просьбой он обращался к Папену и Нейрату, но понимания нигде не нашел. Гитлер, со своей стороны, был не против такого назначения, но Нейрат категорически возражал. Фюреру удалось лишь заставить Нейрата весной 1934 года взять Риббентропа в штат министерства как «специального представителя канцлера по вопросам разоружения» в ранге посла. Получив это неопределенное назначение, Риббентроп уже самостоятельно приравнял его к должности статс-секретаря. Он любил встречаться с иностранными политическими деятелями, влиятельными бизнесменами и журналистами, представляясь им как alter ego Гитлера ³². Подобные встречи, как правило, раздражали зарубежных политиков и нервировали германских дипломатов, поскольку отличались пустословием и вносили сумятицу в их работу. Радовался только Гитлер, которому казалось, что он нашел управу на чересчур самостоятельного и неуступчивого Нейрата. Впрочем, фюрер отдавал себе отчет в истинных способностях своего нового советника по международным вопросам. Министр вооружений Альберт Шпеер вспоминал, как Гитлер любил разыгрывать Риббентропа, когда последний связывался с канцлером через Вальтера Хевеля, бывшим доверенным лицом фюрера для контактов с внешнеполитическим ведомством. Хевель, прикрыв рукой трубку, передавал Гитлеру то, что говорил Риббентроп, а фюрер шепотом сообщал, что надо было отвечать. Обычно это были едкие и саркастические замечания, что крайне нервировало Риббентропа, боявшегося, что за его спиной враги настраивают Гитлера против руководителя Бюро и министра в дальнейшем ³³.

Риббентропу было кого опасаться. Высокомерием и самонадеянностью он умудрился настроить против себя практически всю верхушку нацистской Германии ³⁴. Герман Геринг, второе лицо в Третьем рейхе, который сам претендовал на активное участие во внешней политике, очень удивился, узнав в августе 1936 года, что Гитлер назначил Риббентропа послом Германии в Лондоне, да еще и с заданием добиться максимального сближения с Англией. «Когда я стал критиковать кандидатуру Риббентропа, заявляя, что он не справится с английскими делами, — утверждал впоследствии Геринг, — фюрер сказал мне, что Риббентроп знает лорда такого-то и министра такого-то. На это я ответил: “Вся беда в том, что и они знают Риббентропа”» ³⁵. Геринг был прав. Риббентроп, используя свою близость к Гитлеру, любил организовывать встречи с фюрером разных английских политиков, общественных деятелей, бизнесменов и журналистов ³⁶. В результате у Гитлера создалась иллюзия, будто Риббентроп постоянно вращается в высшем английском обществе, являясь там своим человеком. Но это было далеко не так. Англичане терпели Риббентропа, но никогда не относились к нему серьезно. Бывший в середине 30-х годов министром авиации Британии лорд Лондондерри, например, которого Риббентроп неоднократно называл во всеуслышание своим другом, признавался в узком кругу, что германский посол является «самым неотесанным человеком, которого я когда-либо встречал» ³⁷. А британский посол в Берлине Эрик Фипс считал Риббентропа «легковесным... раздражительным, поверхностным и безмерно самовлюбленным» ³⁸. Под стать мужу была и фрау Риббентроп, которая могла запросто посоветовать на обеде в резиденции премьер-министра сидевшему рядом с ней Черчиллю вести себя аккуратнее, чтобы не испортить дружеские англо-германские отношения ³⁹.

Но это было не самое страшное. Гораздо хуже было то, что Риббентроп совершенно не представлял себе ни образ мышления англичан, ни то, как развивается политический процесс в этой стране, ни целей и задач внешней политики Англии. Его суждения и оценки британской политики были поверхностны и чаще всего ошибочны, что вело к серьезным последствиям. Риббентроп долго убеждал Гитлера в реальности германо-английского союза. Убедил. При назначении Риббентропа послом Гитлер, собственно говоря, и поставил перед ним главную цель — «привезти мне союз с Англией» ⁴⁰. Ни один германский дипломат не взялся бы за выполнение этой заведомо невыполнимой задачи. Риббентроп взялся. При этом возможности Нейрата как-то воздействовать на нового посла в Англии были сразу ограничены. Риббентроп заявил министру, что будет проводить абсолютно независимую политику под непосредственным руководством Гитлера и отчитываться только перед ним ⁴¹. Нейрату оставалось лишь надеяться, что на таком ответственном посту Риббентроп быстро сломает себе шею. Фон Папен, кандидатуру которого Гитлер также рассматривал на должность посла в Лондоне, вспоминал, как Нейрат, узнав об этом, замахал руками: «Нет, нет — мы должны послать туда Риббентропа. Это единственный способ избавиться от него и его Бюро». Папен тогда испугался, как бы Риббентроп не наломал дров в Англии. Но Нейрат с хитрой улыбкой на лице успокоил своего собеседника: «Через три месяца в Лондоне с ним все будет кончено. Англичане не выносят его, и мы избавимся от него раз и навсегда. Нам может не представиться другой возможности выставить его идиотом» ⁴². Возможно, все так и случилось бы, тем более что после приезда Риббентропа по Лондону стали ходить анекдоты о его тупости и самонадеянности ⁴³, но Нейрат не учел важной детали — Гитлер устал от постоянного противодействия германских дипломатов, и всецело преданный Риббентроп, всегда поддакивавший фюреру и пытавшийся предугадать его желания, устраивал Гитлера гораздо больше любого своенравного профессионала. «Министерство отказывается сотрудничать, — утверждал Гитлер. — Оно стоит вне партии, отказывается понимать политику фюрера и продолжает всюду создавать трудности» ⁴⁴.

Очень скоро Нейрат осознал свою ошибку. Английское направление германской политики стало быстро ускользать из его рук. Уже на следующий день после своего назначения, еще до вручения верительных грамот, Риббентроп самостоятельно, минуя МИД, послал первую инструкцию в Лондон германскому поверенному в делах Бисмарку. Причем инструкция касалась поведения германской делегации на предстоявших в Лондоне переговорах о будущем Локарнского соглашения, то есть важнейшего политического вопроса ⁴5. Это было совершенно не по правилам, испокон веку заведенным в дипломатической среде. Подобные инструкции в посольства могли направлять лишь министр и статс-секретарь. Даже распоряжение канцлера всегда оформлялось меморандумом министра. Но Гитлер и Риббентроп имели весьма смутное представление о дипломатии. Здесь уместно будет вспомнить один эпизод, наглядно иллюстрирующий, насколько далеки были нацистские лидеры от правил традиционной дипломатии. В феврале 1938 года, уже после того как Папен сложил с себя полномочия германского посла в Австрии, Гитлер попросил его вернуться в Вену и снова возглавить посольство для организации встречи фюрера с австрийским канцлером Шушнигом. Папен постарался объяснить Гитлеру, что он уже имел прощальную беседу с Шушнигом и для нового поручения фюреру уместнее было бы использовать остававшегося в Вене поверенного в делах. «Это не имеет значения, — ответил Гитлер. — Прошу вас, герр Папен, снова взять управление посольством в свои руки, пока не будет организована моя встреча с Шушнигом» ⁴⁶. Риббентроп имел схожие представления о дипломатии в целом и протоколе в частности. Он собирался управлять посольством как нацистский гауляйтер управлял областью.

Надо сказать, что один раз недипломатические методы Риббентропа принесли ему неожиданный успех. Это случилось в июне 1935 года на англо-германских переговорах по морским вооружениям. В декабре 1936 года заканчивался срок действия соглашения о морских вооружениях, заключенного по итогам Вашингтонской конференции 1921-1922 годов и обновленного затем на Лондонской конференции 1930 года. Подходило время, когда надо было заключать новое соглашение, и морские державы начали проводить консультации, готовясь к новой конференции. Германия не участвовала в предыдущих соглашениях, и ее военно-морской флот был по-прежнему ограничен условиями Версальского договора. Для Гитлера, объявившего в марте об отмене версальских ограничений на численность германской армии, наступило время, когда он решил проделать то же самое и с морскими вооружениями. В конце марта на встрече с Саймоном Гитлер предложил ограничить германский флот 35 % (по тоннажу) от английского, что было значительно больше разрешенного Версалем. Нейрат, как и посол в Лондоне Гёш, не верили в успех подобного предложения, полагая, что без серьезной компенсации Англия не согласится на соотношение 100:35. И тогда Гитлер быстро нашел дипломатам из Auswartiges Amt замену. «Если вы и герр фон Гёш, — заявил фюрер Нейрату, — не верите, что такое соглашение может быть достигнуто, я знаю того, кто верит — Риббентроп» ⁴⁷. Последний был срочно назначен главой германской делегации на переговорах в британской столице, а Нейрату, чтобы не прослыть саботажником, не оставалось ничего другого, как просить Гёша оказывать Риббентропу полное содействие. Втайне Нейрат продолжал надеяться, что миссия Риббентропа провалится и Гитлер сможет убедиться в некомпетентности своего протеже.

Все, однако, пошло совершенно не так, как рассчитывал Нейрат. Несмотря даже на то, что Риббентроп продемонстрировал полное отсутствие у него дипломатических способностей. На первой же встрече с английской делегацией 4 июня Риббентроп ультимативно потребовал — либо англичане соглашаются с предложением Гитлера о 35 %, либо никакого соглашения не будет. «Переговоры только тогда могут быть успешными и германская делегация только тогда будет в них участвовать, — сразу заявил Риббентроп, — если соотношение (флотов) Великобритании и Германии будет твердо и незыблемо принято, как 100 к 35» ⁴⁸. Глава английской делегации Джон Саймон (он открывал переговоры, а завершал их Сэмюэл Хор, ставший главой Форин Офис 7 июня) попытался было объяснить Риббентропу, что подобное «требование германской делегации более уместно для завершающей стадии переговоров, а не для их начала» ⁴⁹, но Риббентроп оставался непреклонен. Саймон, сославшись на встречу с премьером, предпочел покинуть переговоры, предоставив право вести их своим помощникам, а переводчик германской делегации Пауль Шмидт задумался над тем, какая погода будет в Берлине при неизбежном скором возвращении домой ⁵⁰. Риббентропа выручили британские адмиралы. Они с ужасом вспоминали гонку морских вооружений с Германией накануне Первой мировой войны и рекомендовали правительству принять озвученные условия. Риббентроп посчитал впоследствии, что английские адмиралы проявили «поистине широкий подход к делу в интересах своей страны» ⁵¹. Никто в Лондоне даже не вспомнил, что такое решение противоречит Версальскому договору и негативно скажется на отношениях Англии с Францией и Италией, а соглашение в Стрезе вообще превращает в пустой звук. Лишь немногие, как Иден, считали позицию Адмиралтейства ошибочной, отстаивающей исключительно собственные интересы ⁵², но их никто не слушал. Старший коллега Идена по правительству Джон Саймон занимал в то время очень странную позицию. «Мы должны ясно заявить в палате общин, — объяснял он Идену, — что к нарушениям договоров, навязанных силой, мы будем относиться совершенно иначе, чем к таким же нарушениям договоров, заключенных в результате переговоров» ⁵³. Такая постановка вопроса фактически ставила крест на Версальском договоре и давала Риббентропу хорошие шансы на успех. Он воспользовался ими сполна.

Гитлер остался доволен результатами поездки своего эмиссара в Лондон. «Это самый счастливый день в моей жизни», — будто бы сказал он по возвращении германской делегации ⁵⁴. Вопреки всему Риббентроп выполнил поставленную перед ним задачу. Пал очередной бастион Версальского договора. Германия могла строить запрещенный для нее раньше военный флот. То, что он был ограничен 35% от английского, совершенно не смущало Гитлера. На тот момент у Германии не было средств на строительство даже такого флота. Риббентроп после своего успеха оказался еще в большем фаворе у фюрера. Гитлер почувствовал, что нашел замену Нейрату. Оставалось лишь немного подождать и использовать это время для того, чтобы Риббентроп набрал больше опыта и влияния в международных делах и в нацистской партии. Посольство в Лондоне и достижение англо-германского согласия должны были придать необходимый авторитет будущему главе Auswartiges Amt. Проблема, однако, заключалась в том, что достижение согласия с Англией, в том виде, как его видел Гитлер, было невозможно. Англия ни за что не стала бы договариваться с Германией без Франции, а последней необходимы были английские гарантии именно против Германии, которой в Париже не верили и которую боялись. Согласие на Западе Гитлеру надо было искать в иной последовательности, чего уже Германия не собиралась делать. Ну, и не надо забывать, что в Англии и Франции еще не окончательно утратили веру в систему коллективной безопасности, которую своими действиями целенаправленно разрушал Третий рейх. Получался замкнутый круг, и Риббентроп был не самой подходящей фигурой для поисков выхода.

В любом случае Германии становилось все труднее решать возникающие проблемы и поставленные задачи с помощью традиционной дипломатии. Борьба между Нейратом и Риббентропом в известной степени парализовала деятельность Auswartiges Amt. В самой Германии и во многих европейских столицах с тревогой ожидали исхода развернувшейся схватки, поскольку от этого по большей части зависело будущее Европы. Победит Нейрат — и тогда сохранится шанс на цивилизованную внешнюю политику Германии. Если возобладает Риббентроп, авантюризм в подходе к международным проблемам станет для Третьего рейха нормой. «Все знают о дуэли (Нейрата) с Риббентропом, — писал в октябре 1936 года министр иностранных дел Италии граф Галеаццо Чиано, — и в Германии ожидают, чем она завершится... Любой успех (посольства) Риббентропа в Лондоне, что крайне маловероятно, будет означать падение Нейрата. Последний все понимает и готов воспользоваться всеми средствами, чтобы не допустить этого» ⁵⁵. Вот только средств в распоряжении Нейрата становилось все меньше.

1936 год выдался тяжелым для германского МИДа. Auswartiges Amt испытал серьезные кадровые потери. В течение полугода германская внешнеполитическая служба лишилась двух ведущих послов и четырех ключевых сотрудников центрального аппарата. В декабре 1935 года умер посол Германии в Париже Роланд Кёстер. Через четыре месяца та же участь постигла посла в Лондоне Леопольда фон Гёша, одного из немногих высокопоставленных германских дипломатов, так и не вступивших в нацистскую партию. Большинство германских послов, даже критически относившихся к идеям нацизма, вскоре после прихода Гитлера к власти стали членами НСДАП из карьерных соображений. К их числу относились, например, послы в Риме фон Хассель ⁵⁶ и в Москве фон Шуленбург. Но Гёш не повелся на это. Гитлер даже как-то назвал Гёша «злейшим врагом Германии» ⁵⁷, но менять его не спешил. Посол был настоящим профессионалом, и к тому же пользовался большим уважением у английского истеблишмента. К Гёшу прекрасно относился советский посол Майский ⁵⁸, что было довольно необычно для советских дипломатов. И вот теперь Гёш сам освободил место посла для Риббентропа.

Потерями только послов дело не ограничилось. В начале 1936 года один за другим вынуждены были уйти многолетние сослуживцы и ближайшие советники Нейрата Герхард Кёпке и Рихард Майер, возглавлявшие ключевые департаменты Auswartiges Amt — Западной и Южной Европы (2-й департамент) и Восточной Европы и Скандинавии (4-й департамент). 4-й департамент был вообще упразднен (его функции были переданы другим подразделениям), а его директор Майер по Закону о гражданстве от 15 сентября 1935 года (о лишении евреев гражданства) вынужден был уйти в отставку ⁵⁹. Все, чего Нейрат смог добиться для Майера, это сохранение пенсии в иностранной валюте и свободный отъезд в Швецию ⁶⁰. Кёпке ушел сам, не дожидаясь, когда нацисты обнаружат бабушку-еврейку среди его предков ⁶¹. В апреле из-за серьезной болезни ушел в отставку директор 1-го департамента (кадры и бюджет) Вернер фон Грюнау. Наконец, 21 июня 1936 года скоропостижно скончался Бернгард фон Бюлов, статс-секретарь министерства и правая рука Нейрата. Все это были невосполнимые потери. Ушли люди, которые вместе с Нейратом много лет планировали и осуществляли внешнюю политику Германии.

Когда умер Бюлов, Нейрат приложил немало усилий, чтобы назначить на освободившееся место своего зятя Ганса-Георга Макензена, сына знаменитого фельдмаршала. Макензен, конечно, не обладал опытом и талантами Бюлова, но выбирать не приходилось, и надо было торопиться. Риббентропу, перед которым неожиданно открылась еще одна вакансия, бывшая предметом его давних вожделений, все-таки пришлось уехать в Лондон, хотя Гитлер серьезно рассматривал его кандидатуру на место Бюлова ⁶². Но это не сделало положение Нейрата намного лучше. Центральный аппарат Auswartiges Amt получил большие пробоины, а два важнейших германских посольства — в Лондоне во главе с Риббентропом ⁶³ и в Вене, где послом был фон Папен ⁶⁴ , подчинялись напрямую Гитлеру. Кроме того, Бюро Риббентропа, несмотря на новое назначение своего шефа, продолжало активно вмешиваться во внешнюю политику. В течение второй половины 1936-го и всего 1937 годов германский МИД влачил полуобморочное существование. Рычаги управления внешней политикой Германии постепенно переходили в руки Гитлера, а возможности и авторитет Нейрата неуклонно падали. Гитлеру больше не нужны были советники по международным вопросам. Ему требовались верные и преданные исполнители. Нейрат еще мог предотвратить прямую вовлеченность Германии в гражданскую войну в Испании ⁶⁵, настоять на ограничении поставок оружия в эту страну ⁶⁶, но его позиция в отношении Италии, Японии, Австрии и Чехословакии не встречала у Гитлера никакого понимания и поддержки. «Видишь, сколько влияния у меня осталось?! Нисколько!» — жаловался Нейрат сыну, служившему в одном ведомстве с отцом ⁶⁷.

Нейрат был хорош, когда Третьему рейху требовалось решать проблемы, унаследованные от Веймарской республики, и добиваться полного равноправия с другими великими державами. Свою роль в этом он сыграл. Теперь в планах Гитлера стояли задачи территориального передела Европы. Болтливый и тщеславный Риббентроп, зная дальнейшие замыслы Гитлера, уже зимой 1935/36 годов заявлял в беседах «со многими влиятельными лицами» в Париже и Лондоне: «Либо в результате согласованной программы пересмотра границ в Европе будет достигнуто взаимопонимание между западными державами и Германией, либо Рейх в какой-то форме вновь сам возьмет свою защиту в собственные руки» ⁶⁸. Сделав Риббентропа в феврале 1938 года своим министром иностранных дел, Гитлер четко обозначил перед ним четыре первоочередные задачи — Австрия, Судетская область, Мемель и Данциг с коридором ⁶⁹. Решение двух из них уже нельзя было отнести к теме реванша. Ни Австрия, ни Судеты никогда не принадлежали Германии. Начинался новый этап германской внешней политики — территориальной экспансии. Фюрер понимал, что здесь Нейрат будет ему только мешать, и принял решение заменить его, полностью сосредоточив в своих руках руководство внешней политикой Германии. Претворять планы Гитлера в жизнь призван был новый министр Риббентроп.

В 1937 году большие перемены произошли и в политической жизни Великобритании. Завершилось длившееся четырнадцать лет чередование Макдональда и Болдуина в кресле премьер-министра. Сначала, в июне 1935 года, они снова поменялись местами. Шестидесятивосьмилетний Макдональд, здоровье и силы которого, как писал Черчилль, «ослабли до такой степени, что дальнейшее пребывание его премьер-министром стало уже невозможным» ⁷⁰, уступил место Болдуину, а сам стал считаться его заместителем. В последние премьерские годы Макдональда не воспринимали всерьез уже не только в Великобритании, но и за рубежом. Он страдал забывчивостью, терял мысль, и его уход из большой политики был лишь вопросом времени. Через два с половиной года Макдональд умер. Сменивший его Болдуин был всего на год моложе. Он не страдал старческой рассеянностью, но давно потерял всякий интерес к работе. Болдуин подолгу отсутствовал в Лондоне, не вникал глубоко в проблемы, хотя по-прежнему контролировал кадровые изменения в правительстве. Вопросы внешней политики никогда особенно не интересовали Болдуина, а в свой третий премьерский срок он и вовсе перестал уделять им внимание. Иден писал, что когда речь заходила о внешней политике, Болдуин «оставался пассивным слушателем, а не активным участником разговора» ⁷¹. Когда в сентябре 1935 года Сэмюэл Хор привез ему в Чекерс текст своего выступления в Женеве, над которым серьезно работали сразу несколько членов правительства, Болдуин долго рассказывал гостю о проведенном во Франции отпуске, показывал свой сад, угощал чаем, и лишь по прошествии нескольких часов вспомнил о цели визита своего министра иностранных дел. «Ах да, вы же привезли мне свою речь, — спохватился премьер. — Дайте взглянуть». И бегло полистав странички, вернул текст обратно: «Все в порядке. Должно быть, она отняла у вас много времени» ⁷². В мае 1937 года шестидесятидевятилетний Болдуин ушел в отставку. Новым главой британского правительства стал Невилл Чемберлен.

Премьерство Невилла (1937-1940), младшего сводного брата Остина Чемберлена, в Англии принято считать одним из самых провальных в XX веке. По результатам опроса, проведенного на рубеже тысячелетий среди известных историков и публицистов Великобритании, Невилл Чемберлен занял предпоследнее, 18-е место среди всех британских премьеров столетия, опередив, как это ни парадоксально, лишь своего основного критика в правительстве Энтони Идена ⁷³. Но Иден подмочил свою репутацию уже после Второй мировой войны, в результате провального руководства страной во время Суэцкого кризиса 1956 года. Невилл Чемберлен оказался в самом низу своеобразного премьерского рейтинга из-за того, что, пытаясь умиротворить Гитлера, он так и не смог предотвратить войну. Эта оценка нуждается в небольшом уточнении. Да, Невилл Чемберлен всегда оставался «умиротворителем». И до своего премьерства, и во время него. Но большинство уступок Гитлеру Британия сделала до того, как Чемберлен возглавил правительство и стал отвечать за политику страны. Под его руководством Великобритания уступила фюреру в двух принципиальных вопросах — аншлюсе Австрии и расчленении Чехословакии. И то и другое случилось в 1938 году, став прелюдией ко Второй мировой войне. Но надо учитывать, что Чемберлен-младший возглавил правительство в то время, когда возможности Великобритании противостоять Гитлеру были существенно подорваны и воздействовать на Германию силовым путем она уже не могла. Принято считать, что не самая удачная политика Чемберлена ускорила процесс развязывания мировой войны, но эта политика стала лишь логическим завершением той линии, которую Великобритания проводила в течение всех 30-х годов прошлого столетия. Сам же Чемберлен большую часть своего пребывания во власти оставался вполне успешным и популярным политиком у себя на родине.

Невилл Чемберлен был в чем-то уникальным премьер-министром. Человек без образования, не сумевший толком закончить ни колледж, ни университет, хотя отец и определил его, как и Остина, в престижную школу Рагби. Официальный биограф Невилла позже признавал, что его герой «почти ничему не научился в Рагби, равно как не проявил никакого интереса к металлургии» ⁷⁴ в колледже Мэйсон, куда отец перевел его, видя нежелание и неспособность сына к систематическому изучению наук. Поняв, что его младший отпрыск не склонен к серьезной учебе, Джозеф Чемберлен решил, что Невилла следует подготовить к занятию бизнесом, а металлургия в те дни процветала в Западном Мидлэнде, родовом краю Чемберленов. Но и из этого ничего не вышло. В Мэйсоне Чемберлен-младший всегда был одним из последних по успеваемости. Интересно, что в одно время с Невиллом в Мэйсоне изучал металлургию Стэнли Болдуин, тоже будущий премьер-министр Великобритании, которого Чемберлен как раз и сменил на этом посту. Но в студенческие годы несостоявшиеся металлурги практически не общались. Неудачей обернулась и попытка Невилла заняться семейным бизнесом. Правда, здесь, возможно, больше виноват его отец, задумавший послать сына на Багамские острова для создания плантации по выращиванию агавы, волокна которой использовались в производстве грубых нитей для канатов, матрацев и других подобных вещей. До этой поездки Невилл успел вполне успешно проработать недолгое время в финансовых учреждениях Бирмингема, но, оторванный от семьи и друзей на далеких Багамах, Чемберлен-младший провалил и без того казавшийся авантюрным «агавовый проект».

Казалось, что с такими способностями и послужным списком у Невилла не может быть шансов на выдающуюся карьеру. Но он нашел себя в политике. Чемберлен-младший оказался неплохим финансистом и удачливым социальным реформатором. Невилл решил пойти по стопам отца и заняться для начала благоустройством родного Бирмингема. Его без проблем избрали в муниципальный совет. Это было совсем нетрудно для человека с его фамилией. Бирмингемцы прекрасно помнили, как много сделал для их города Джозеф Чемберлен, когда в 1870-х годах три срока подряд (мэр избирался на один год) руководил городом. Чемберлен-старший превратил Бирмингем в один из самых передовых городов Англии, ликвидировав старые трущобы, создав новые системы газо- и водоснабжения, замостив основные улицы и построив много публичных зданий — больниц, библиотек, школ, музеев. Недаром центральная площадь города сегодня носит его имя. Из Бирмингема Джозеф Чемберлен начал свое восхождение в большой политике. Теперь путь отца решил повторить Невилл. Возможно, это был единственный вариант продолжения карьеры для немолодого уже человека, к своим сорока пяти годам ничем особенным не отметившимся в жизни. В 1915 году Невилл Чемберлен стал мэром Бирмингема, а еще через два года был впервые избран в палату общин от консерваторов.

На посту мэра Невилл зарекомендовал себя очень хорошо и приобрел известность на местном уровне. Однако для успешной карьеры в большой политике этого было недостаточно. Тем более что свою вступительную речь в парламенте (maiden speech) Чемберлен-младший произнес, когда ему было почти пятьдесят лет. Мало кто из серьезных политиков Британии начинал свою парламентскую деятельность в столь зрелом возрасте. Но Невилла это не смутило. На его стороне были известная всей Англии фамилия и брат Остин, ставший к тому времени одним из лидеров консервативной партии. За двадцать лет Невилл Чемберлен проделал путь от рядового члена палаты общин до премьер-министра Великобритании, по ходу дела занимая различные министерские посты. Он был хорош во всех возглавляемых им министерствах, но все-таки это был политик для внутреннего потребления. Ему явно не хватало знаний и опыта для выхода на международный уровень. «Провинциальный фабрикант железных кроватей», — назвал его как-то Ллойд Джордж ⁷⁵. Невилл Чемберлен с самого прихода нацистов к власти отнесся к Гитлеру с очевидной симпатией. Но его первые суждения о нем говорили, насколько слабо Невилл разбирался в германских вопросах. «Должен сказать, что с тех пор как он пришел к власти, Гитлер действительно остается лучшим в этой компании, — написал Невилл своей сестре Хильде в середине апреля 1933 года. — Но сможет ли он сдержать Геринга, остается неясным» ⁷⁶. Со временем Чемберлен-младший, конечно, разобрался, какую роль играли в нацистском государстве Гитлер и Геринг, но во многих других вопросах мировой политики он продолжал оставаться дилетантом.

Тем не менее Чемберлен решил взять руководство внешней политикой Великобритании в свои руки. За годы, прошедшие после ухода Ллойд Джорджа из большой политики, Форин Офис вернул себе право снова, как и до Первой мировой войны, самостоятельно определять основные задачи внешней политики страны и пути их достижения. Этому способствовали не только такие сильные и независимые личности, как Джордж Керзон и Остин Чемберлен, стоявшие во главе внешнеполитического ведомства, но и слабые премьер-министры, либо не очень интересовавшиеся мировой политикой (Болдуин), либо имевшие ограниченную поддержку в правительстве (Макдональд). Теперь Невилл Чемберлен решил, что настало время вернуть себе лидерство во внешней политике. Он, как писал прекрасно знавший ситуацию изнутри Джон Саймон, «с самого начала занял последовательную позицию в определении и руководстве той линией, которой предстояло следовать, не всегда даже с ведома своего коллеги с противоположной стороны Даунинг-стрит» ⁷⁷. Напротив резиденции британского премьера находится Форин Офис, во главе которого на момент прихода Чемберлена к власти стояли два амбициозных и способных человека — министр Энтони Иден, популярный в британском обществе и имевший влиятельных сторонников политик, и его постоянный заместитель Роберт Ван-ситарт, пользовавшийся большим авторитетом внутри своего ведомства.

Иден стал министром при довольно интересных обстоятельствах. Он впервые вошел в состав правительства, став парламентским заместителем министра иностранных дел (коим в то время являлся маркиз Ридинг) в августе 1931 года. По линии матери Иден принадлежал к известному роду Греев из Нортумберленда, и знаменитый предвоенный министр иностранных дел Великобритании сэр Эдуард Грей приходился Идену четвероюродным братом. Генерал Чарльз Грей, последний командующий британскими войсками в Северной Америке во время борьбы последней за независимость, являлся прапрадедом обоих будущих министров иностранных дел. Родство, конечно, не самое близкое, да и лично знакомы из-за большой разницы в возрасте братья не были, но приход Идена в Форин Офис был символичен. Тем более что и Грей, и Иден начинали свою карьеру во внешнеполитическом ведомстве Великобритании с поста парламентского заместителя министра. Впрочем, на этом сходство их карьер заканчивалось. Грей, после поражения либералов на выборах, перешел в оппозицию и возглавил Форин Офис лишь после возвращения своей партии к власти, а Иден 1 января 1934 года стал лордом-хранителем печати — второстепенным членом британского правительства с отсутствием четко определенного круга обязанностей. Хотя в случае Идена это было не совсем так. Он стал отвечать за политику Британии по отношению к Лиге Наций. Для этого внутри Форин Офис даже создали неофициальное «министерство по делам Лиги». До того как в январе 1936 года Иден возглавил внешнеполитическое ведомство, в Британии фактически существовало два министра иностранных дел. «Старшим» являлся официальный руководитель Форин Офис. Сначала им был Джон Саймон, а затем — сменивший его на короткое время Сэмюэл Хор. А «младшим министром» считался Энтони Иден, формально отвечавший за Лигу Наций. Сам Иден вспоминал, что премьер-министр Макдональд, предлагая ему новую должность, сразу сказал, что работать он будет по-прежнему в Форин Офис. Вся операция затевалась якобы для того, чтобы освободить место парламентского заместителя министра для работы в палате лордов ⁷⁸. Это звучало странно, поскольку изначально сама должность вводилась для того, чтобы кто-то представлял Форин Офис в палате общин, когда министр являлся членом верхней палаты (по британским законам лорды не могут участвовать в заседаниях нижней палаты). Назначением Идена Макдональд скорее пытался усилить позиции сторонников системы коллективной безопасности в правительстве и сбалансировать влияние Саймона, скептически относившегося к Лиге и предпочитавшего договариваться напрямую с Германией.

Так или иначе, но кульминация деятельности странного «дуэта министров иностранных дел» пришлась на март 1935 года, когда Саймон и Иден вместе посетили Берлин вскоре после появления указа Гитлера о создании вермахта. Необычный тандем, который в каких-то ситуациях напоминал игру в плохого и хорошего следователей, просуществовал два года. Саймона, игравшего в дуэте первую скрипку, больше любили в Берлине и Риме, а Идена — в Париже, Женеве и Москве. В последних столицах Саймон предпочитал появляться как можно реже, а от визита в Москву, куда в 1935 году съездил Иден, отмахнулся как черт от ладана. Впрочем, возможно правильнее было бы сказать, что Саймона недолюбливали везде. Просто в Берлине и Риме это было менее заметно. Саймон был очень холодным и замкнутым человеком, постоянно пребывавшим, как чеховский персонаж, «в футляре». «Саймон не понравился мне с первого взгляда, — писал о нем советский посол Майский. — Было в нем что-то формальное, холодное, жестокое. Ни тени души» ⁷⁹. Схожим образом Саймона характеризовали многие современники. Роберт Ванситарт, бывший постоянным заместителем Саймона в Форин Офис в течение всего срока, что последний возглавлял это ведомство, полагал, что внешнему образу его шефа более подошли бы министерства финансов или внутренних дел. Вану, обладавшему превосходным чувством юмора и бывшему на короткой ноге с Рэмси Макдональдом и Артуром Хендерсоном, трудно было представить, чтобы кто-нибудь мог называть Саймона Джонни. Но тот же Ванситарт, хорошо узнавший своего шефа за годы совместной работы, считал, что как человек Саймон остался недопонятым, поскольку за внешней холодностью скрывалась чувственная натура, способная искренне восхищаться и испытывать благодарность ⁸⁰.

Совершенно другим человеком был Энтони Иден. Он, напротив, старался всегда выглядеть приветливым, открытым и доброжелательным. Посетив столицу Советской России, Иден приобрел репутацию чуть ли не сторонника левых сил и борца с фашизмом. На самом деле большую часть довоенных лет он не был ни тем ни другим. Иден был приятным во всех отношениях джентльменом, умевшим слушать самых разных собеседников и всегда оставлявшим о себе хорошее впечатление. Исключением стал, пожалуй, лишь итальянский диктатор. С самой первой встречи, состоявшейся 26 февраля 1934 года, Иден и Муссолини невзлюбили друг друга ⁸¹, хотя в своих мемуарах Иден впоследствии и отрицал это ⁸². С Гитлером у Идена была другая история. Два фронтовика, ефрейтор и капитан противоборствовавших армий, как-то сразу прониклись взаимным уважением. Иден с интересом слушал фронтовые рассказы фюрера. Его поразило, как хорошо Гитлер помнил события военных лет. Во время одной из бесед фюрер и его английский гость так увлеченно вспоминали последнее германское наступление, предпринятое весной 1918 года, что совместными усилиями по памяти нарисовали на обратной стороне обеденного меню расположение населенных пунктов и воинских частей по обе стороны фронта. «Ефрейтор германский армии, — удивлялся Иден, — помнил названия мест и расположение частей так же четко, как и британский штабной офицер» ⁸³.

В 1936 году Иден стал единственным и полноправным хозяином в Форин Офис. Это случилось после того, как его предшественник Сэмюэл Хор вынужден был подать в отставку на волне общественного возмущения англо-французским планом урегулирования итало-абиссинской войны. План Хора-Лаваля, названный так по именам его инициаторов, требовал от эфиопского негуса уступить итальянцам значительную часть территории своей страны. Эфиопия отвергла план, война продолжилась, а Хор ушел с поста главы Форин Офис. В советской литературе итало-абиссинскую войну традиционно рассматривали одним из тех «очагов», которые при попустительстве западных держав создавали благоприятную обстановку «для поджигателей (мировой) войны» ⁸⁴. Естественный и логичный вывод о создании благоприятной для агрессоров обстановки базировался в данном случае на спорном утверждении о попустительстве стран Запада, которое часто вообще возводилось советскими историками в абсолют. «Советское правительство желало сотрудничать с английским в деле создания системы коллективной безопасности, — писал в книге об Идене В. Г. Трухановский, — а английское правительство своей политикой “умиротворения” агрессоров взрывало усилия СССР и других стран, стремившихся коллективными усилиями сохранить мир» ⁸⁵. Советским историкам нужно было обосновать вывод, подтверждающий идеологически выдержанную концепцию — СССР борется за мир и коллективную безопасность, а Западные демократии всячески препятствуют этому, умиротворяя фашистскую Италию и нацистскую Германию, а последнюю и вовсе подталкивают к агрессии на Востоке. Тогда получалась понятная и привычная для советских читателей черно-белая картинка с тремя действующими лицами — борцом за мир, агрессорами и закулисными кукловодами. На деле все было не так просто.

Парадокс ситуации заключался в том, что за коллективную безопасность выступали и СССР, и Англия с Францией. При этом СССР стоял за безусловное применение санкций против агрессора, которым Лига, естественно, признала Италию. А англичане и французы видели основную угрозу коллективной безопасности в развале Лиги Наций, которую в случае принятия санкций обещала покинуть третья (вслед за Японией и Германией) великая держава — Италия. В Женеве, кстати, ситуацию воспринимали именно как «борьбу между фашистской Италией и Лигой» ⁸⁶. Спецпредставитель дуче, барон Алоизи недвусмысленно заявлял в те дни: «Необходимо, чтобы члены Лиги Наций хорошо обдумали и сделали выбор между нашим уходом из организации или уходом Эфиопии» ⁸⁷. Невилл Чемберлен видел при таком развитии событий еще одну опасность. «Если Муссолини уйдет, — писал Чемберлен в частном письме сестре Иде, — он подорвет Лигу, и малые страны Европы одна за другой переметнутся к Берлину» ⁸⁸. Положение складывалось патовое. Любое развитие событий подрывало основы коллективной безопасности. Устав Лиги Наций требовал применения к агрессору жестких санкций, вплоть до военных, которые неминуемо вели к уходу Италии из Лиги. От главного механизма обеспечения коллективной безопасности, доверие к которому и без того было подорвано, фактически ничего не осталось бы. Как четко сформулировал эту мысль американский посол в Риме Брекенридж Лонг, без Италии «не может быть коллективной безопасности» ⁸⁹. Сговор с Италией за счет Эфиопии также подрывал доверие к Лиге, но позволял, по крайней мере, надеяться на сохранение этой организации в более-менее дееспособном виде. Хотя непонятно, кому нужна была мирная организация, не способная обеспечить мир своим участникам?

Общественное мнение большинства европейских государств было целиком на стороне Эфиопии. Этим, собственно говоря, и пользовался Советский Союз, вызывая одобрение своей политики у широких народных масс. Однако практической пользы от советской позиции было мало ⁹⁰. Западные демократии, в отличие от СССР, пытались выработать прагматичный подход к итало-абиссинскому конфликту. Это было совсем непросто. На начальной стадии конфликта в Африке между Англией и Францией наметился серьезный раскол. Французы боялись получить на своих границах еще одного, вслед за Германией, потенциального врага. Англичане не без оснований подозревали Лаваля в том, что во время визита в Рим в начале января 1935 года тот устно обещал Муссолини свободу рук в Эфиопии в обмен на сохранение дружеских отношений. Французам приходилось оправдываться. Их посол в Риме и дальний родственник Лаваля Шарль де Шамбрен простодушно уверял, что «для откровенного предательства» у Лаваля просто не было возможностей, так как в ходе визита он никогда не оставался в течение сколь-нибудь длительного времени наедине с дуче. Сам Лаваль клялся, что обещал дуче лишь «экономическую свободу рук» ⁹¹, хотя позже Муссолини сообщил Идену, будто Лаваль «дал ясно понять, что Италия должна иметь (полную) свободу рук в Абиссинии» ⁹², а французский генерал Гамелен вспоминал, как в ноябре 1935 года Лаваль признался на заседании Высшего военного совета Франции, что у него есть «секретное соглашение с Муссолини» ⁹³.

Так или иначе, но неприятные подозрения в отношении Лаваля у англичан имелись. Ванситарт посчитал даже, что политика Лаваля «почти разрушила англо-французское сотрудничество в тот момент, когда оно было более всего необходимо» ⁹⁴. Правда, Ванситарт, при всех своих достоинствах, и сам приложил к этому руку. Дошло до того, что летом 1935 года Франция отказала Англии в использовании своих средиземноморских портов, когда последняя запросила, может ли она рассчитывать на них при проведении морских операций против итальянского флота ⁹⁵. Для англичан важно было подстраховаться, потому что их разведка доносила, будто Муссолини готовит упреждающую атаку на Мальту — главную морскую базу Средиземноморского флота Британии ⁹⁶. Ситуация складывалась настолько серьезная, что Сэмюэл Хор в конце августа попросил премьера Болдуина и членов кабинета, которые проводили свои отпуска вдали от Лондона, немедленно собраться в столице. «Кабинету необходимо срочно решить, — писал Хор Невиллу Чемберлену, — какой будет наша политика, исходя из двух возможных допущений: 1) французы полностью на нашей стороне, 2) французы покидают нас. Кабинет также должен срочно решить, какие приготовления необходимо сделать на тот случай, если итальянцы решатся на безумный шаг» ⁹⁷. В Европе стала складываться новая ситуация. До августа 1935 года французы периодически сомневались в поддержке со стороны Англии. С августа 1935 года серьезные сомнения в поддержке со стороны Франции впервые появились у англичан ⁹⁸. Одновременно начался отход Италии от единого фронта с Англией и Францией, что привело сначала к ее сближению с гитлеровской Германией, а затем и к союзу между ними.

В августе-сентябре 1935 года между Англией и Францией образовалась трещина, которая вызвала недоверие этих стран друг к другу. Французам тоже было что предъявить англичанам. В Париже были крайне недовольны заключением англо-германского морского соглашения, которое не только подрывало Версальский мир, но и нарушало предыдущие договоренности между Англией и Францией о том, что проблема безопасности и вооружений обеих стран должна рассматриваться комплексно, как единое целое. Последний раз стороны договорились об этом совсем недавно — 3 февраля. И вот, прошло всего несколько месяцев, и англичане нарушили свое обещание. «Англо-германское морское соглашение рассматривают здесь как серьезный удар по коммюнике от 3 февраля, — сообщал из Парижа Иден после неприятных объяснений с Лавалем в конце июня. — Что бы мы ни говорили, они (французы. — И. Т.) не изменят своего отношения» ⁹⁹. Почему правительство Его Величества так быстро поменяло свою позицию? — спрашивал Лаваль. Он обвинял британцев в том, что они спасовали перед Германией. Англия раз за разом демонстрирует свою слабость, — упрекал он Идена. — В результате Германия скоро будет иметь превосходство во всем ¹⁰⁰. Идену нечего было возразить. Он прекрасно понимал, что Британия теряет свои позиции. Понимал это и Ванситарт. «Мы ужасно слабы, — писал он в 1936 году. — Мы должны выиграть время, чтобы сделаться сильнее. Только военная сила остановит Гитлера, а в настоящее время у нас ее нет» ¹⁰¹. Спустя несколько лет к таким же доводам прибегнет советское руководство, объясняя заключение договора о ненападении с Германией.

Однако в том, что касалось Италии, сил у Англии всегда было достаточно. И она вполне допускала если и не применение этой силы, то угрозу ее применения. Невилл Чемберлен в разговоре с братом Остином предлагал «в частном порядке (курсив Н. Ч.) спросить Францию, готова ли она вместе с нами сказать Муссолини, что мы намерены силой предотвратить использование силы с его стороны. В этом случае, — полагал Невилл, — Муссолини вынужден будет отступить, а мы помогли бы ему сохранить лицо в глазах общественности» ¹⁰². Остин Чемберлен в то время уже не занимал никаких постов в правительстве, но, будучи влиятельным членом консервативной партии, пытался содействовать решению италоабиссинского конфликта дипломатическим путем. Он убеждал посла Италии в Лондоне Дино Гранди отказаться от военной авантюры в Африке на том основании, что итальянская армия может на долгое время увязнуть в Эфиопии, и Гитлер получит возможность присоединить Австрию, чего Италия всегда стремилась не допустить ¹⁰³. Однако тщеславие Муссолини и желание создать новую Римскую империю все-таки перевесили. «Люди тешат себя странной иллюзией, когда думают, будто Италия будет вечно выступать против Германии в роли карающей руки Европы на границе с Австрией, — заявил дуче в конце мая. — Мы не дерево, посаженное на Бреннерском перевале» ¹⁰⁴. 3 октября Италия начала войну против Эфиопии. Теперь англичанам и французам надо было отбросить взаимные обиды и решать, что делать дальше.

В результате на свет появился план Хора-Лаваля. Он стал неудачной попыткой компромисса между Англией и Францией по отношению к Италии и Лиге Наций. Можно сказать и по-другому — этот план явился следствием ухищрений и манипуляций премьер-министра Франции Пьера Лаваля и ошибок, допущенных главой Форин Офис Сэмюэлом Хором. В любом случае сама Эфиопия была здесь ни при чем, хотя формально план решал именно ее дальнейшую судьбу. До вторжения Италии в Эфиопию Англия занимала решительную позицию, требовавшую не допустить агрессии против суверенного государства и использовать для этого все возможности Лиги Наций. «Прежде всего я хочу подтвердить поддержку Лиги правительством, которое я представляю, и интерес английского народа к коллективной безопасности, — заявил Хор 11 сентября в Женеве. — В соответствии со своими точными и ясно выраженными обязательствами Лига и вместе с ней моя страна стоят за коллективные меры по поддержанию Устава во всей его полноте и, в частности, за неуклонное и коллективное сопротивление всем актам неспровоцированной агрессии». Речь Хора произвела огромное впечатление на многих в Англии, в том числе и на Черчилля ¹⁰⁵, считавшегося у себя в стране главным противником умиротворения. Выступление британского министра было встречено овацией и породило энтузиазм у всех сторонников коллективной безопасности. 50 государств в Лиге Наций голосовали за санкции против Италии и лишь одно (сама Италия) было против. Но Франция, проголосовав «за», стала делать все возможное, чтобы санкции были максимально беззубыми и неэффективными.

Советские историки обычно видели главную причину решительной позиции Англии в том, что надвигались парламентские выборы, и общественное мнение было возмущено агрессией Италии против слабого государства, являвшегося членом Лиги ¹⁰⁶. Дескать, консерваторы стремились заручиться поддержкой избирателей. А когда они ее получили, сразу же пошли на попятную и заняли позицию умиротворения Муссолини. Это не совсем так. Конечно, начавшаяся в Африке война сделалась одной из тем предвыборной борьбы, но не единственной и не главной. Скорее, можно говорить о том, что консерваторы, уловив вектор общественного мнения, решили уделять в своей предвыборной кампании больше места итало-абиссинскому конфликту. Им удалось за счет этого привлечь дополнительные голоса. Но на позицию Британии по отношению к конфликту эти предвыборные шаги не оказали никакого влияния. Для историка вопрос в данном случае заключается в том, как правильно расставить акценты. Так вот — война в Эфиопии отразилась на выборах в Англии, но выборы никак не повлияли на перемены в британском подходе к конфликту. Кабинету Болдуина удалось, как он и хотел, усилить в результате выборов свои позиции на переговорах с Муссолини ¹⁰⁷. Но убедить французов занять более жесткую позицию это не помогло. Вообще, надо иметь в виду, что вопросы внешней политики в общественной полемике гораздо чаще выходят на передний план в авторитарных государствах, когда с их помощью надо увести внимание избирателей от насущных забот. В демократических странах людей, как правило, больше волнуют их собственные, внутренние проблемы, которые становятся ключевыми в предвыборных кампаниях. Политики это хорошо понимают. В предвыборных дневниковых записях Гарольда Николсона, участвовавшего в выборах 14 ноября 1935 года (и победившего на своем участке в Лестере), ни слова не говорится об итало-абиссинской войне. Зато появление уже после выборов плана Хора-Лаваля заставило Николсона выступить на эту тему в палате общин 19 декабря ¹⁰⁸. Что же касается позиции Англии по вопросам санкций против Италии, то она стала смягчаться с конца ноября, и связано это было с поисками общего с Францией подхода. «Трудно понять, как правительство могло так просчитаться с общественным мнением», — возмущался по этому поводу не прошедший в парламент консерватор Катберт Хедлэм в середине декабря ¹⁰⁹.

Так получилось, что Англия была больше заинтересована в умиротворении Германии, а Франция — Италии. Англичане считали, что уступки Гитлеру позволят не только сохранять мир в Европе, но и поддержат европейский баланс сил. Французы, естественно, не соглашались с этим, поскольку усиление Германии прямо угрожало их безопасности. Но противостоять Гитлеру в одиночку, без активной поддержки Англии, французы опасались. С Италией наблюдалась совсем иная картина. Действия Муссолини были прямым вызовом системе коллективной безопасности, и Англия готова была прибегнуть, по крайней мере, к демонстрации силы. Однако Франция не поддерживала подобную решимость англичан. Французам совсем не хотелось получить на своих границах еще одного первоклассного противника. Им, конечно, не нравилось то, что делал Муссолини, но они не хотели оттолкнуть его настолько, чтобы он задумался о сближении с Германией. Именно здесь, в различиях подходов Англии и Франции к Германии и Италии, скрывались корни англо-французских противоречий, их провальной политики накануне Второй мировой войны. Агрессия Италии в Эфиопии, сама по себе не способная нарушить европейский баланс сил, до предела обнажила эти противоречия, маскировать которые дальше становилось невозможно. Но Англия и Франция прекрасно понимали, что они не могут обойтись друг без друга. К тому же обе державы были привержены системе коллективной безопасности, которая после выхода Германии из Лиги Наций и так дала глубокую трещину. Чтобы предотвратить полный развал этой системы, англичанам и французам надо было находить какой-то компромисс по отношению к Италии. «Французское правительство не пойдет так далеко, как поддержка реальных военных санкций или блокады (Италии), — сообщил 8 октября Хор американскому послу в Лондоне Роберту Бингхэму, — но французы поддержат Британию до определенной черты»¹¹⁰. Оставалось установить, где именно проходит эта черта. Англо-французские переговоры, начавшиеся в сентябре в Париже, должны были дать ответ на этот вопрос.

Англия и Франция, конечно, осуждали агрессию Муссолини и выступали за санкции против Италии. Но санкции, которые они с самого начала поддержали в Женеве, не являлись такими, что могли поставить Муссолини в безвыходное положение. Предполагалось, например, ввести запрет на поставки в Италию алюминия и черных металлов, но у Италии не было проблем с этими товарами. Предлагалось отрезать Италию от иностранных кредитов, но она могла получать их через страны, не являвшиеся членами Лиги (США, Германия, Япония). Большие проблемы возникли бы у итальянцев в одном случае — при введении эмбарго на поставки нефти, и вокруг этого шла основная борьба. В 1935 году основными поставщиками сырой нефти в Италию были США, Румыния и Советский Союз. Два последних государства согласны были ввести эмбарго по решению Лиги Наций ¹¹¹. Такой шаг самым серьезным образом сказался бы на возможности Италии воевать. Муссолини пришлось блефовать, чтобы не допустить прекращения поставок нефти. Лаваля он пугал тем, что выйдет из Лиги Наций, сосредоточит войска на границе с Францией и подвергнет Ривьеру бомбардировке ¹¹². В конце ноября английский посол в Париже Джордж Клерк постоянно сообщал в Лондон об опасениях Лаваля, что дуче ответит на санкции войной ¹¹³. Правда, Драммонд, ставший к тому времени лордом Пертом, телеграфировал из Рима, что Муссолини вряд ли решится развязать европейскую войну¹¹⁴, но англичане на всякий случай готовились к действиям итальянцев против их флота. С конца августа Средиземноморский флот Великобритании, частично перебазированный с уязвимой к воздушным атакам Мальты в египетскую Александрию, находился в боевой готовности, а на его нужды правительство выделило до конца года дополнительно 10 миллионов фунтов¹¹⁵. Конечно, Муссолини блефовал. Он и сам не скрывал это впоследствии¹¹⁶. Черчилль был прав, когда писал, что «Муссолини никогда не посмел бы схватиться с решительно действующим английским правительством»¹¹⁷. Но англичане и французы не хотели развала Лиги Наций и войны с Италией. Как грустно заметил Ванситарт, «всегда можно найти убедительные причины, чтобы ничего не предпринимать»¹¹⁸. Однако англичане пока не собирались сдаваться.

При определенных раскладах поддержать нефтяные санкции могли и Соединенные Штаты. Здесь, правда, были свои нюансы. Еще до открытой стадии итало-абиссинского конфликта Конгресс принял так называемый Акт о нейтралитете, по которому США не могли поставлять оружие в воюющие страны в тех случаях, когда сами американцы оставались нейтральными. Нефть не вошла в перечень запрещенных решением Конгресса поставок. Ограничить или вовсе запретить поставки нефти мог бы президент, но он подписал акт, который связал ему руки. Бывший госсекретарь Стимсон назвал решение Конгресса «неуклюжим провалом», лишавшим главу исполнительной власти возможности воздействовать на ситуацию¹¹⁹. Иден, правда, посчитал, что Рузвельт пытался все-таки оказывать давление на американские нефтяные компании ¹²⁰, но на деле его вмешательство ограничилось заявлением о начале войны между Италией и Эфиопией (Муссолини открыл военные действия без объявления войны, и американцы несколько дней не могли понять, идет война или нет), что вводило запрет на поставки вооружений. По настоянию Рузвельта Госдеп объявил также, что американцы, которые «добровольно вступают в какие-либо коммерческие отношения с одной из воюющих сторон, делают это на свой риск» ¹²¹. Такое мягкое предупреждение, конечно же, не возымело должного эффекта. После этого англичане поняли, что рассчитывать на поддержку американцев не стоит, а Муссолини и французы могли окончательно успокоиться. Посол Лонг имел веские основания уже 5 октября сообщить из Рима в Вашингтон: «Военные санкции точно не последуют, а те экономические санкции, которые могут быть приняты, будут, предположительно, ограничены настолько, что окажутся неэффективными» ¹²².

Драматическая развязка острого дипломатического сюжета наступила в декабре. Сэмюэл Хор оказался в ней не только жертвой политических интриг Лаваля, но и заложником предвыборной риторики консерваторов. Или, как пишут современные западные авторы, — банальным «козлом отпущения» ¹²³. 7 декабря, когда Хор отправился в короткий отпуск, который собирался провести в швейцарских Альпах, Лаваль убедил его задержаться

на два дня в Париже, чтобы перед заседанием комитета Лиги по санкциям еще раз обсудить общий подход к конфликту на востоке Африки. Никаких инструкций от правительства на подписание каких-либо документов с Лавалем у Хора не было ¹²⁴. Вместе со своим начальником в столицу Франции, где без особых успехов уже два месяца работала англо-французская комиссия по Эфиопии, отправился Ванситарт. Накануне поездки Иден специально напомнил Хору о том, как хорошо умеет убеждать своих собеседников Лаваль, и предупредил: «Не забывайте, — Ван в Париже может быть французом даже больше, чем сами французы». На что Хор будто бы ответил: «Не волнуйтесь, я не свяжу вас никакими обязательствами» ¹²⁵. Однако с какими реальными мыслями, кроме как о предстоявшем отдыхе, усталый и измученный (это отмечали все, кто видел его накануне поездки) Хор покидал Лондон, совершенно неясно. Перед самым отъездом Ванситарт поинтересовался у своего начальника, собирается ли правительство сражаться? Хор ответил, что такого намерения ни у кого нет. «Тогда придется идти на компромисс, — заключил Ван. — Это будет не популярно, но третьего пути не существует» ¹²⁶.

7-8 декабря в Париже случилось именно то, чего опасался Иден. В течение двух дней Хор и Лаваль договорились о территориальных уступках, которые Эфиопия должна будет сделать, чтобы удовлетворить Муссолини, и об отказе от нефтяного эмбарго. Это были общие условия французов и итальянцев, с которыми Лаваль постоянно созванивался во время переговоров ¹²⁷. Хор согласился с ними, посчитав, что завершить конфликт миром и сохранить единство Лиги иначе будет невозможно. «План был реалистичен, — написал позднее Джон Саймон, — но его трудно было совместить с прежними заявлениями (Хора) в Женеве о безоговорочной поддержке Устава при любых актах агрессии» ¹²⁸. Хуже всего было то, что Хор и Лаваль подписали итоговое соглашение на четырех страницах, поставив под текстом свои инициалы. Это означало, что дезавуировать документ будет трудно. После этого Хор тут же отправился дальше, в Швейцарию, а текст завизированного соглашения передал Идену в Лондон с начальником недавно созданного в Форин Офис эфиопского отдела Морисом Петерсоном, который участвовал в работе парижской согласительной комиссии в качестве английского представителя с сентября. Петерсон привез и короткое сопроводительное письмо Хора, где содержалась просьба как можно скорее рассмотреть подписанный в Париже документ на заседании кабинета. Не было никакой записи состоявшихся бесед, что является необходимым элементом дипломатической работы, ни даже краткого отчета. Далее началось самое интересное. Идена сразу удивило то обстоятельство, что текст был составлен только на французском языке, который Хор, конечно же, знал, но не настолько, чтобы обойтись без аутентичного перевода. Впрочем, это были мелочи. Когда Иден прочитал текст, он был просто шокирован. Его первой мыслью было самому подать в отставку. Негус терял почти половину своей территории, а дуче непостижимым образом избегал нефтяного эмбарго. Правда, для этого необходимо было получить согласие негуса на предлагаемый план, и было сразу понятно, что по доброй воле эфиопский император его не даст.

Иден обратился за разъяснениями к Петерсону, но тот лишь развел руками. Его не допустили к участию в завершающих переговорах, и объяснить ничего толком он не мог. «Я знал, что Вам не понравится. Я бы добился лучших условий», — это все, что произнес английский дипломат ¹²⁹. Иден кинулся к телефону, чтобы получить разъяснения Хора, но тот уже отбыл из Парижа и связаться с ним было невозможно. Чуть позже Иден встретился с премьер-министром и объяснил ему, что Лига никогда не одобрит план Хора-Лаваля. «Ну что ж, это позволит нам выйти из игры», — удивительным образом отреагировал Болдуин, но согласился с тем, что кабинет должен обсудить переданный Хором текст ¹³⁰. В середине дня Идену удалось дозвониться до Ванситарта. Начались странные переговоры с Лавалем, которые велись через Вана. Тот выслушивал по телефону Идена, отправлялся к Лавалю, получал от француза ответ и возвращался в посольство, чтобы передать его в Форин Офис. Иден настаивал, чтобы англо-французский план как можно быстрее был одновременно и в полном объеме доведен до сведения дуче (который и так его прекрасно знал) и негуса. В этом заключалась определенная хитрость. Поскольку эфиопский император наверняка не согласился бы с планом, Лига получила бы возможность вернуться к вопросу о нефтяном эмбарго. Лаваль не хотел этого, всячески юлил и тянул с ответами. Он рассчитывал, что удастся поставить вопрос перед комиссией Лиги без учета мнения негуса. Тогда знавший все детали плана Муссолини согласился бы с «англо-французским предложением». Италия продемонстрировала бы всем свое «миролюбие» и избежала бы нефтяных санкций. Действительно, кто же будет наказывать новыми санкциями государство, согласное с предъявленным ему планом «мирного урегулирования»? После этого можно было бы коллективно выкручивать Эфиопии руки. О том, что именно в этом и заключалась основная идея Лаваля, стало ясно вскоре после полуночи, когда от Ванситарта пришел очередной ответ. Лаваль соглашался заранее информировать негуса только в обмен на обязательство Англии не поддерживать нефтяные санкции ¹³¹. Иден ответил отказом. Поняв, что убедить Идена, за спиной которого, как думал французский премьер, стояло английское правительство, не удается, Лаваль придумал новый трюк. Соглашение Хора-Лаваля предполагало, что оно останется секретным до тех пор, пока с ним не ознакомится Лига. Лаваль слил текст соглашения во французскую печать. Благо, на Кэ д’Орсе был богатый опыт в подобных манипуляциях. 10 декабря соглашение было опубликовано во французских газетах. Таким образом, Лаваль окончательно пристегивал Великобританию к своему плану, и англичанам становилось невозможно кулуарно изменить или отредактировать «совместный» проект. «Мы не можем теперь изменить эти предложения или даже отложить их принятие, не пожертвовав нашим министром иностранных дел», — признавался Невилл Чемберлен ¹³².

Разразился грандиозный скандал. Общественность Англии, Франции, большинства других стран мира клеймили соглашение Хора-Лаваля позором. Даже британские доминионы предпочли дистанцироваться от него. Против вынуждены были выступить даже те члены кабинета Болдуина, которые в иной ситуации вполне могли бы и поддержать Хора. Галифакс одним из первых заявил, что Хор должен подать в отставку, потому что «на кону стояла вся репутация правительства (Великобритании) в мире» ¹³³. Так же думал и Невилл Чемберлен. «Весь наш престиж в международных делах, как дома, так и за границей, рассыпался, как карточный домик, — сообщил он 15 декабря сестре Хильде. — Если бы нам снова пришлось сейчас участвовать в выборах, мы, вероятно, проиграли бы, и уж точно не набрали бы больше простого большинства. Репутация Сэма разрушена, возможно, необратимо» ¹³⁴. Сам же виновник скандала лежал в это время в номере швейцарской гостиницы. Он упал во время катания на коньках и сильно разбил себе нос. В таком трагикомичном виде Хор появился в Лондоне лишь 17 декабря и на следующий день подал в отставку, взяв всю ответственность за случившееся на себя. «Лучше бы я умер», — ответил Хор премьер-министру на вопрос о его самочувствии ¹³⁵. После этого Болдуин, как ни в чем не бывало, объявил в палате общин: «Сейчас совершенно очевидно, что предложения (Хора-Лаваля) абсолютно и полностью мертвы. Правительство, естественно, не будет предпринимать никаких попыток оживить их» ¹³⁶. Болдуин, как заметил в дневнике Хедлэм, «бросил Сэма на съедение волкам» ¹³⁷. Идену осталось довести все это до сведения Лиги Наций. Интересно, что в то самое время, когда в Лондоне разворачивались события, связанные с отставкой Хора, Муссолини позвонил своему послу Дино Гранди и просил его срочно передать Болдуину, что он принимает план Хора-Лаваля ¹³⁸. Но было поздно — Хор ушел в отставку, а план был публично дезавуирован.

А что же Ванситарт, принимавший непосредственное участие в парижских переговорах? Вспоминая те дни, Ван писал, что Хор «очевидно был уполномочен своими коллегами (по кабинету) выработать ad referendum (то есть предварительно, с последующим утверждением. — И. Т.) временную схему для дальнейшего рассмотрения правительством (Великобритании) и Лигой» ¹³⁹. Однако никаких свидетельств, подтверждающих подобные полномочия Хора, не существует. Наоборот, Болдуин все время, пока длился скандал, всячески открещивался от каких-либо поручений или инструкций, данных Хору. Скорее подобными намеками Ванситарт пытался оправдать себя, представляя дело так, будто Хор и он сам действовали с ведома кабинета. Когда начался скандал, Ван задумался было об отставке, но его быстро отговорили, хотя в английской печати высказывались предположения, что именно он являлся человеком, «стоявшим за всем этим» ¹⁴⁰. Возможно, так и было, и Ван, самостоятельно или вместе с Лавалем, пытался осуществить хитроумную комбинацию. При этом он руководствовался своими соображениями. Для него главным противником всегда оставалась нацистская Германия. Ничто, по мнению Вана, не могло служить компромиссом в борьбе с ней ¹⁴¹. Чтобы противостоять Гитлеру, он готов был пожертвовать и Абиссинией, и даже Лигой Наций с ее системой коллективной безопасности. В его понимании для этого необходимо было сохранить прежние союзнические отношения между Англией, Францией и Италией или хотя бы «фронт Стрезы». Петерсона, отправлявшегося в Лондон с подписанными Хором и Лавалем страницами, Ван просил передать Идену о «насущной необходимости сомкнуть ряды против готовящегося броска Германии» ¹⁴². Ванситарт был государственным служащим и не мог проводить свою собственную политику. Приходилось использовать Хора, в какой-то степени без ведома самого министра. Недаром Ван в дальнейшем все время испытывал чувство вины перед Сэмюэлом Хором.

Как бы то ни было, но соглашение Хора-Лаваля имело самые плачевные последствия. И для Великобритании, и для Франции, и для Лиги Наций, и для системы коллективной безопасности. Спустя некоторое время после скандала Галифакс признался Идену: «Чем больше я думаю об этом, тем яснее понимаю, что подписанное Сэмом (Хором. — И. Т.) коммюнике стало источником всех наших бед. Я думаю, он совершил огромную ошибку» ¹⁴³. Но Галифакс имел в виду репутационный ущерб, который понесла Англия в мире, а консерваторы — внутри Великобритании. Гораздо серьезнее были последствия для Лиги Наций и системы коллективной безопасности. Лига второй раз, так же как в случае с Японией и Китаем, не смогла обуздать агрессора, не сумела защитить одного своего члена от захвата другим. Только на этот раз все случилось не на далеком Дальнем Востоке, а гораздо ближе, и агрессором стало европейское государство. Престиж Лиги после этого упал окончательно. Можно сказать, что план Хора-Лаваля похоронил Лигу Наций, а заодно и всю систему коллективной безопасности, на которой Лига была основана. «Еще вчера могущественная структура, вводящая санкции, казалась эффективной, как никогда, — писал известный британский историк Алан Тейлор, — но уже на следующий день (после появления плана Хора-Лаваля. — И. Т.) она стала пустым звуком» ¹⁴⁴.

Накануне Второй мировой войны Европа фактически вернулась к старой системе военно-политических союзов. Здесь, правда, был один нюанс. В отличие от политиков, общественность не могла так быстро перестроиться и отказаться от идеи коллективной безопасности, потому что та наилучшим образом отвечала надеждам людей на долгий мир. Политики вынуждены были учитывать это. В своих заявлениях они должны были избегать открытого возврата к старой системе баланса сил, продолжая говорить об уже не существующей системе коллективной безопасности. Британское общественное мнение, отмечал Ванситарт, еще не было готово к одобрению прежней системы союзов ¹⁴⁵. Но на деле, начиная с 1936 года, великие европейские державы занимались созданием новой европейской системы безопасности, основанной на возрождении союзов. Даже сама их конфигурация не сильно отличалась от той, что разделяла Европу в преддверии Первой мировой войны.

Основой европейского противостояния, как и четверть века назад, были отношения Франции и Германии. С той разницей, что перед Первой мировой войной Германия «третировала» Францию, а теперь уже французы всеми силами стремились воспрепятствовать усилению Германии. Правда, делали они это непоследовательно, чередуя громкие заявления с попытками умиротворения своих потенциальных противников. Англия, как раньше, так и теперь, пыталась играть роль европейского арбитра, что у нее оба раза плохо получалось. Россия, на этот раз в лице Советского Союза, пребывала «вне игры». Практически все межвоенные годы Советскую Россию не пускали в большую политику. Все главные европейские партии в промежутке между двумя мировыми войнами разыгрывались без российского участия. В лучшем случае СССР доставались вторые роли на европейских политических подмостках. Это сильно ограничивало возможности Литвинова, который продолжал говорить о коллективной безопасности даже тогда, когда эта система уже перестала существовать. Соединенные Штаты по-прежнему предпочитали оставаться в самоизоляции от основных европейских проблем. Приняв активное участие в решении вопросов послевоенного финансового урегулирования, США ушли в тень, откуда, не вмешиваясь, внимательно следили за тем, что происходило в Европе. Наконец, Италия, также как и перед Первой мировой войной, решала привычную для себя задачу — выбирала ту сторону, от союза с которой можно было извлечь больше выгоды. Накануне Первой мировой войны Италия начала дрейфовать от Тройственного Союза в сторону Тройственной Антанты. Теперь же, решив после итало-абиссинской войны, что система коллективной безопасности и союз с Западными демократиями ей не подходит, Италия начала движение в обратную сторону — к гитлеровской Германии, которая формально не участвовала ни в каких антиитальянских санкциях (хотя на всякий случай значительно сократила торговлю с ней), и никогда не осуждала Муссолини за действия в Африке.

Накануне Рождества Иден впервые получил красный портфель члена кабинета министров с заветной надписью «Секретарь по иностранным делам». Он стал последним министром, которому Георг V вручил министерскую печать (монарх вскоре умер). Перед назначением новый министр встретился с Болдуином. Сам Иден уверял в воспоминаниях, что предлагал премьер-министру кандидатуры Остина Чемберлена или лорда Галифакса, но обе они были отвергнуты. Первая — из-за преклонного возраста (хотя Остин был ровесником Болдуина и, главное, сам не возражал против такого назначения), а вторая — ввиду членства в палате лордов ¹⁴⁶. Идену досталось сложное наследство. Репутация Британии в Европе была низкой, как никогда. Отношения с Италией и Францией трещали по всем швам. В Лиге Наций недоумевали, как Хор мог опуститься до декабрьских предложений после своей блистательной речи в поддержку санкций, которой в сентябре рукоплескала вся Женева. А тут еще в Англии развернулась дискуссия, готова ли страна противостоять внешней угрозе, и большинство экспертов склонялись к тому, что не очень.

Ограниченные возможности Британской империи делали невозможным эффективно защищать все ее глобальные интересы разом. В 1935-1939 годах Британия ежегодно производила вооружений на сумму 2,5 миллиарда долларов (в ценах 1944 года), значительно уступая по этому показателю Германии (12 миллиардов) и несколько превосходя практически не имевшую собственных ресурсов Японию (2 миллиарда) ¹⁴⁷. Стране надо было иметь больше друзей или меньше потенциальных противников, к которым, наряду с Германией и Японией, с 1937 года стали относить и Италию ¹⁴⁸. Накануне войны, несмотря на принятые меры, Англия продолжала значительно уступать Германии по всем показателям. За четыре предвоенных месяца Англия произвела 300 танков (против 700 германских), 1300 боевых самолетов (2300), 1000 артиллерийских орудий (2000), 1300 минометов (1400). Даже обычных винтовок и карабинов англичане сделали значительно меньше немцев (18 тысяч против 451 тысячи.) ¹⁴⁹. Понятно, что в такой ситуации Болдуин постоянно напоминал своим министрам иностранных дел: «Держите нас подальше от войны. Мы к ней не готовы» ¹⁵⁰.

Иден старался, как мог. Первым серьезным европейским кризисом, с которым он столкнулся в качестве министра, стала оккупация немцами Рейнланда, о чем шла речь в предыдущей главе. Иден убедил себя в том, что эта акция ничем не угрожает интересам Британии и не вызовет протестов в английском обществе ¹⁵¹. Он «не услышал» Фландена, специально приезжавшего в январе в Лондон, чтобы обсудить совместные шаги против готовившегося Германией очередного нарушения Версальского мира и Локарнского соглашения ¹⁵². Когда Германия уже ввела свои войска в Рейнскую область, на прием к Ванситарту пришел французский посол Корбен, который в достаточно осторожных выражениях напомнил англичанам об их обязательствах защищать локарнские договоренности. Иден написал на полях записки Ванситарта об этой встрече: «Не французам учить нас» ¹⁵³, очевидно, имея в виду позицию Франции в итало-абиссинском конфликте. Понятно, что французам не удалось добиться от Идена никаких твердых обещаний и на выездной встрече Совета Лиги Наций, прошедшей в середине марта 1936 года в Лондоне. После всех разговоров с Иденом Фланден покидал Англию «в понуром настроении», считая, что его поездка «провалилась». Он был разочарован отношением англичан, ставивших на одну доску «виновных и пострадавших». Так Фланден воспринял попытки Идена найти компромисс между Францией и Германией. Идену Фланден прямо сказал, что некоторые политики в его стране будут теперь пытаться «достичь прямого урегулирования с Германией, минуя Англию». Такие перспективы, конечно же, встревожили Идена, и он настоятельно попросил английского посла в Париже Клерка выяснить, насколько далеко готовы пойти французы в этом направлении ¹⁵⁴. Но тревога тревогой, а позиция Идена в то время мало отличалась от той, что занимали большинство его коллег по правительству.

К этому времени относится и начало конфликта Идена со своим постоянным заместителем в министерстве Робертом Ванситартом. Мало кто знает, что Иден и Ванситарт были дальними родственниками. У этих двух руководителей Форин Офис был общий прапрапрадед. Некто Роберт Иден, скончавшийся в 1755 году баронет и эсквайр, был общим предком обоих руководителей британского внешнеполитического ведомства. Его внучка, Кэролайн Иден, в 1806 году вышла замуж за Артура Ванситарта, и с тех пор фамильные ветви двух родов разделились. По английским традициям братья в пятом поколении еще могли называться кузенами, хотя доподлинно неизвестно, знали ли Иден и Ванситарт о таком своем родстве. Скорее всего знали, но родственных чувств они точно не испытывали. Правда, относились друг к другу, по крайней мере внешне, с уважением. Впрочем, к политике, на почве которой, как принято считать, они, собственно, и разошлись, это не имело никакого отношения.

Если говорить в самых общих чертах, то Иден и Ванситарт расходились по вопросам отношений с Германией. Тема была очень острой, и разброс мнений английских политиков по ней был чрезвычайно широк. От полного неприятия нацизма и готовности объединиться в борьбе против него с любым потенциальным союзником (Черчилль) до стремления любой ценой добиться взаимопонимания с гитлеровской Германией (Чемберлен и многие другие). Иден и Ванситарт были среди тех, кто понимал, какая опасность исходит от германского реваншизма. Оба считали, что до 1942 года Германия не будет готова вести большую европейскую войну. (Как это было похоже на просчеты Сталина, даже сроки совпадают!) Ванситарт, правда, уточнял, что «Германия может не планировать войну до 1942 года, но из-за своих политических ошибок или просчетов она вполне может спровоцировать незапланированную войну» ¹⁵⁵. С 1936 года Иден и Ванситарт не верили в эффективность системы коллективной безопасности с ее непременным набором санкций, хотя в 1936 году последние перестали быть исключительно атрибутом коллективной безопасности и существовали уже сами по себе. Иден приводит любопытный эпизод, случившийся на переговорах между Англией, Францией, Бельгией и Италией сразу после германской оккупации Рейнланда. Фланден предложил тогда применить против Германии все виды санкций вплоть до военных. У присутствовавших были сильные сомнения в том, что Италия поддержит такой шаг (Рим ведь сам находился под куцыми санкциями из-за войны в Абиссинии). Эти сомнения Фланден цинично отмел, заявив в присутствии итальянского представителя, что санкции против Италии можно будет отменить, если итальянцы поддержат санкции против Германии. Получалось «поощрение предыдущего агрессора в надежде, что позже он поможет сдержать нового и более могущественного» ¹⁵⁶. Англичане, конечно, не высказывали свои мысли столь открыто и цинично, но к санкциям, да и к коллективной безопасности в целом, в 1936 году относились уже очень критично. Иден, например, прямо утверждал, что «экономические и финансовые санкции никогда не будут эффективными» ¹⁵⁷. Ванситарт пришел к такому же выводу еще раньше. О военных санкциях в ту пору англичане предпочитали не говорить вообще. С осени 1935 года у них были большие сомнения в надежности Франции как союзника ¹⁵⁸. Закулисное участие Ванситарта в подготовке соглашения Хора-Лаваля как раз и было неудачной попыткой изменить ситуацию, пожертвовать идеей коллективной безопасности ради возрождения доверия в англо-французских и англо-итальянских отношениях, направленных против германского реваншизма.

Что действительно вызывало разногласия у двух руководителей Форин Офис, так это вопрос о том, как далеко Британия может зайти в противостоянии с Третьим рейхом. Иден, как и большинство консерваторов, отрицательно относился к нацизму, но боялся, что в случае краха гитлеровского режима в Германии возникнет хаос, результатом которого мог стать приход коммунистов к власти. На заседании английского кабинета вечером 11 марта Иден и Галифакс, только что вернувшиеся из Парижа, рассказали о предложении Фландена организовать совместную военную акцию участников Локарнского соглашения, чтобы заставить Германию убрать свои войска из Рейнланда. Общую точку зрения министров-консерваторов выразил Болдуин. То, что предлагают французы, сказал премьер, «может привести не только к возникновению новой большой войны в Европе. Возможно, им удастся с помощью России сокрушить Германию, но вероятным результатом этого станет большевизация Германии» ¹⁵⁹. Никто из членов кабинета не возразил Болдуину. У Ванситарта, «законченного германофоба», как его называл советский посол Майский ¹⁶⁰, была иная точка зрения, которую он много раз высказывал. Гарольду Николсону, например, Ван объяснял в апреле того же 1936 года, что «германская гегемония в Европе означает конец Британской империи, и мы не имеем права от лица всего нашего поколения откупаться от Германии, предлагая ей свободу рук в отношении славянских государств. Как только она утвердится (на Востоке), то сразу повернет против нас, и мы будем слишком слабы, чтобы противостоять ей» ¹⁶¹. Ван опасался, что Британия может оказаться в «полной изоляции в момент своей слабости» ¹⁶². Соответственно, Ванситарт не только допускал сотрудничество с Советской Россией в сдерживании Германии, но и всячески настаивал на нем. Среди британских политиков и дипломатов предвоенного периода Ванситарт стоял ближе всех к точке зрения, которую обычно олицетворяет Уинстон Черчилль, — для борьбы с нацистской Германией все средства хороши.

Если проводить аналогию с периодом, предшествовавшим началу Первой мировой войны, то позиция Роберта Ванситарта очень напоминала ту, что занимал тогда Айре Кроу. Как когда-то Кроу, Ван подготовил 3 февраля 1936 года свой меморандум, озаглавленный им «Британия, Франция и Германия». «Я готов определенно утверждать, — писал он в этой записке, — что нынешние правители Германии склонны к авантюрам, которые наверняка приведут к развязыванию войны в Европе» ¹⁶³. Существование Рейнской демилитаризованной зоны Ванситарт считал важным сдерживающим фактором потенциальной агрессии Германии против Франции и, наоборот, удобным плацдармом для французского наступления в случае германской агрессии в Центральной или Восточной Европе ¹⁶⁴. Такой плацдарм нельзя было терять. Его надо было защищать. А для этого Франции нужны были союзники. Такие как Англия и СССР. Ванситарт понимал это. Иден был, конечно, более осторожен. Он разуверился в возможностях системы коллективной безопасности, но предпочитал не говорить открыто о необходимости союзов, тем более с СССР. «Я не против дружеских отношений с Советским Союзом, — признавался Иден Эрику Фипсу, — но не хочу слишком тесно прижиматься к медведю, поскольку я отлично понимаю, что происходит с теми, кто с ним обнимается» ¹⁶⁵. К разногласиям между Иденом и Ванситартом примешивалось и чувство ревности министра. Несмотря на неудачу с планом Хора-Лаваля, Вану удалось сохранить большое влияние в Форин Офис, и министру это явно не нравилось. Летом и осенью 1936 года Иден предпринял две неудачные попытки перевести Ванситарта в парижское посольство. (Пост посла в Париже, вместо ушедшего по возрасту в отставку Клерка, в 1937 году занял свояк Ванситарта Эрик Фипс (они были женаты на родных сестрах), переведенный в столицу Франции из Берлина.) Освободить Вана от должности постоянного заместителя министра удалось лишь год спустя новому премьеру. В декабре 1937 года Чемберлен, не раз конфликтовавший с Ваном по разным вопросам, объявил последнему, что тот должен уйти. Ванситарт покинул Форин Офис и с 1 января 1938 года стал официально считаться главным дипломатическим советником правительства. «За три дня я решил проблему, которую С(тэнли) Б(ол-дуин) пытался решить много месяцев, — похвастался Невилл Чемберлен сестре Иде. — Его (Ванситарта. — И. Т.) новый пост будет очень почетным и, может быть, даже полезным, но он будет лишен возможности активно направлять политику Ф(орин) О(фис)» ¹⁶⁶.

После отставки Ванситарта Идену совсем недолго довелось самостоятельно руководить британским внешнеполитическим ведомством. Менее чем через два месяца после ухода Вана, 20 февраля 1938 года, Иден написал Чемберлену письмо с просьбой об отставке. Повод для нее был выбран ничтожный — премьер и глава Форин Офис не сошлись в тактическом вопросе переговоров с Италией. Чемберлен полагал, что англо-итальянские консультации надо начинать немедленно, а Иден предлагал подождать, пока Муссолини начнет выполнять свои обещания о выводе «добровольцев» из Испании. По таким поводам обычно не подают в отставку. Еще за неделю до отставки Идена, когда только поползли слухи о том, что между ним и премьером возникли серьезные трения, Чемберлен сообщил в письме сестре Хильде: «Это совершеннейшая неправда. Я говорил с Энтони в пятницу утром (11 февраля. — И. Т.), и между нами было полное согласие, возможно, более полное, чем когда-либо в прошлом» ¹⁶⁷.

На самом деле Идена не устраивало то, что Чемберлен решил взять в свои руки руководство британской внешней политикой, включая оперативную связь с британскими дипломатами. Действительно, по крайней мере два английских посла имели прямой выход на Чемберлена (еще, кстати, до того, как он возглавил правительство), минуя Идена и Форин Офис. Новый английский посол в Берлине Невил Гендерсон информировал Чемберлена через Галифакса ¹⁶⁸. Гендерсон признавался в написанных по горячим следам воспоминаниях, что именно Чемберлен «объяснил мне свои взгляды на общую политику в отношении Германии, и я должен честно сказать, что до самого последнего и горького конца я следовал той линии, которую он наметил передо мной» ¹⁶⁹. Временами такое поведение посла приводило к конфликтам с главой Форин Офис, пока им оставался Иден. Другим английским посольством было парижское, где достигший отставного возраста Эрик Фипс делал все возможное, включая прямые контакты с Чемберленом, чтобы остаться на службе ¹⁷⁰. Кроме того, в ряде британских посольств, где главы миссий соблюдали принятую субординацию, у Чемберлена были свои информаторы рангом пониже. В любом случае активная и нетрадиционная дипломатическая деятельность Чемберлена создавала массу неудобств для Форин Офис и не раз вызывала протесты Идена. Несмотря на обоюдное стремление премьера и главы внешнеполитического ведомства скрыть растущую между ними напряженность, она неизбежно сказывалась на их взаимоотношениях. Последней перед отставкой Идена каплей стала беседа двух политиков, из которой министр узнал о готовности Муссолини принять его формулу вывода «добровольцев». Узнав об этом от Чемберлена, Иден очень удивился и спросил премьера, откуда тот получил информацию, которой не обладал Форин Офис. Чемберлен смутился и ответил: «Я не могу сказать, откуда мне стало известно об этом, но можете мне поверить — это правда» ¹⁷¹. Идена это сильно задело.

Все эти интриги, однако, были лишь внешним проявлением глубинных противоречий. Открыто о них было не принято говорить, но в частных письмах сестрам Чемберлен хорошо раскрыл суть своих разногласий с Иденом. «Огромное число людей, — написал Невилл 27 февраля сестре Хильде, — до сих пор не понимают, почему он (Иден. — И. Т.) подал в отставку. Это было его решение, но я сомневаюсь, что вплоть до последнего момента он понимал, что наши разногласия заключались не том, следует ли нам начинать переговоры (с Италией. — И. Т.) сейчас, а в том, надо ли вести их вообще. Я постепенно пришел к выводу, что в глубине души Энтони не хотел разговаривать ни с Гитлером, ни с Муссолини» ¹⁷². Через месяц, 20 марта Невилл попытался более подробно объяснить другой сестре, Иде, суть своих разногласий с Иденом и другими оппонентами. «Настоящей причиной моих забот, которые давят на меня, является положение в Европе и то, какой должна быть наша реакция, — написал Чемберлен. — В Испании с помощью немецких пушек и итальянских самолетов побеждает Франко. Французскому правительству нет никакого доверия, и я подозреваю, что оно тесно связано с нашей оппозицией. Русские коварно и исподтишка дергают за кулисами все нити, чтобы вовлечь нас в войну с Германией (наши секретные службы занимаются не только тем, что плюют в потолок). И, наконец, разгоряченная своим триумфом Германия, полностью осознающая свою силу. Все это рисует наши перспективы поистине в черном цвете. В такой ситуации требуется проявить “простое мужество”, чтобы, несмотря на всю травлю и давление, выйти вперед и взять на себя ясное, обдуманное, смелое и безошибочное руководство со всей ответственностью за последствия» ¹⁷³. Договариваться с Гитлером и Муссолини — вот то «смелое и безошибочное» решение, которое принял Чемберлен. Оставляя сейчас в стороне оценку правильности суждений Чемберлена о европейской ситуации, надо признать, что при таком образе мыслей становится понятной не только отставка Идена, но и все последующие шаги британского премьера, направленные, как он искренне полагал, на предотвращение войны в Европе. В свою очередь, Иден, степень разногласий с которым Чемберлен явно преувеличивал, сумел, возможно, сам того не сознавая, вовремя сойти с поезда, идущего в никуда, и избежать сомнительных лавров «умиротворителя».

Так или иначе, но к началу 1938 года в демократической Британии сложилась, как и в Германии, ситуация, когда руководство внешней политикой было полностью сосредоточено в руках главы правительства. Новым руководителем Форин Офис стал лорд Галифакс, а его постоянным заместителем — Александр Кадоган, оба — единомышленники Чемберлена и послушные исполнители его политики. Кадоган появился в Форин Офис еще в мае 1936 года. До этого он долгое время работал в английском представительстве в Лиге Наций, а затем несколько лет был посланником в Китае. Иден пригласил его стать заместителем Ванситарта с явным намерением заменить им последнего. Но едва появившись, Кадоган подготовил свой первый меморандум, в котором предложил пересмотреть Версальский договор и изменить Устав Лиги Наций ¹⁷⁴. Постепенно выяснилось, что Кадоган был полностью за то, чтобы договориться с Германией, и не хотел вести переговоры с Францией об укреплении оборонного союза ¹⁷⁵. Это принципиально отличало его от Вана, но не сближало с Иденом. Пасьянс сложился, лишь когда на место Идена пришел Галифакс, очевидный сторонник достижения согласия с Германией. После этого в распоряжении Чемберлена оказалась вся необходимая для умиротворения Третьего рейха цепочка — посол Гендерсон, постоянный заместитель министра Кадоган и сам глава Форин Офис Галифакс. Эти люди и стали проводить политику Невилла Чемберлена. Формировалась же она во многом под влиянием Гораса Вильсона, еще одного «умиротворителя», ставшего в 1938 году главным советником премьера по внешнеполитическим вопросам. Большинству этих людей не хватало не только образования, но и профессиональных знаний и опыта в области международных отношений. Некоторые английские исследователи приходят сегодня к интересному выводу, что «в последние годы перед началом Второй мировой войны британскую внешнюю политику формировали и претворяли в жизнь дилетанты, которые представляли, будто изобрели новый вид дипломатии, способной защитить Британию и ее Империю» ¹⁷⁶. Если это и преувеличение, то рациональное зерно в подобных оценках, несомненно, присутствует.

Стремление договориться с Германией сопровождалось в Британии ростом недоверия к Франции. После всех махинаций Лаваля между двумя союзниками «пробежала кошка», их взаимные симпатии были сильно подорваны. Французы, со своей стороны, винили во всех неудачах англичан. На одном из званых обедов в английском посольстве в Париже приглашенный Эррио прямо выразил Ванситарту отвращение политикой Англии ¹⁷⁷. Это, правда, не мешало французам самим пытаться договариваться с Германией. Хотя сделать это им было гораздо сложнее. Политика Лаваля привела к тому, что акции Франции как надежного партнера сильно упали в Европе. Доходило до того, что министру иностранных дел Франции Жоржу Бонне приходилось оправдываться перед немцами, объясняя Риббентропу, что пакт с Советским Союзом «был заключен такими политиками правого крыла (социалистов. — И. Т), как Лаваль и Фланден, а не представителями нынешнего правительства». А директор политического департамента МИДа Франции Алексис Леже добавлял, будто на двустороннем характере пакта настоял Советский Союз, тогда как французы хотели видеть договор многосторонним продолжением Локарно ¹⁷⁸. Справедливости ради надо сказать, что в 1934 году Леже действительно обсуждал с англичанами двухуровневую систему безопасности в Восточной Европе, где региональное соглашение между Германией, Россией, Польшей, Чехословакией и Балтийскими государствами дополнялось бы франко-советским пактом, открытым для Германии ¹⁷⁹. Но с немцами Леже эти планы не обсуждал, и они не очень доверяли его откровениям. В Германии и раньше сомневались, можно ли иметь дело с кабинетом Лаваля, а уж сменившее его правительство левых сил считали совсем недееспособным ¹⁸⁰. Что говорить тогда о других странах Центральной Европы?! Президент Бенеш позже писал, что «приход к власти Лаваля должен рассматриваться как окончательный разрыв с послевоенной политикой Франции (курсив Бенеша. — И. Т.). В этот момент Франция встала на скользкий путь и увлекла за собой всю Европу» ¹⁸¹. Бенеш мог не знать всех деталей происходившего, когда писал свои мемуары, и ошибался, возлагая всю вину за умиротворение на Францию, но показательно то, насколько в Праге не доверяли своему французскому союзнику.

Еще меньше доверяли Франции в Риме, дружбой с которым, собственно говоря, и пытался заручиться Лаваль в первую очередь. После успеха в Абиссинии Муссолини практически перестал считаться с Парижем. Летом 1936 года итальянский маршал Бадольо откровенничал перед Полем Рейно, не занимавшим в ту пору никаких постов во французском правительстве: «Дуче полагает... что Франция “кончилась” в свете тех проблем, что возникают у нее повсюду. (Вам) следует опасаться, что он сделает ставку на Германию» ¹⁸². Осенью того же года у Рейно состоялась нелицеприятная беседа с зятем Муссолини графом Галеаццо Чиано, которого дуче сделал своим министром иностранных дел. «Все, что враждебно Франции в Европе, — раздраженно упрекал итальянцев Рейно, — играет теперь вам на руку. Я думаю, это недальновидная политика, поскольку французская армия является оплотом самостоятельности Италии. Скажите, что останется от вашей независимости, если Франция перестанет существовать?» И сам же ответил на свой вопрос: «Германская армия будет стоять на Бреннерском перевале» ¹⁸³. Пророчество Рейно сбылось очень быстро, еще до того, как с Францией было покончено. К тому времени, когда Германия поглотила Австрию и вышла к границам Италии, Муссолини уже окончательно определился. В 1938 году своим главным союзником он считал уже Германию. И это сыграло решающую роль в том, что фюреру удалось без каких-либо последствий для себя совершить аншлюс Австрии и поглотить Чехословакию.

Планы Гитлера провести территориальную ревизию версальской карты Европы ни для кого не являлись тайной. Однако до поры до времени германские планы перекраивания европейских границ предпочитали публично не замечать. Их старались не обсуждать вслух, опасаясь тем самым подтолкнуть Гитлера к активным действиям. Первыми нарушили негласный «обет молчания» англичане. Гитлер неоднократно заявлял в своих интервью и выступлениях, что Германия не имеет территориальных претензий к своим соседям. После ремилитаризации Рейнланда Форин Офис решил, что настало время получить письменные заверения Гитлера в том, что он не планирует агрессивных шагов с целью территориальных изменений в Европе. Трудно сказать наверняка, чем руководствовался Иден, готовя от имени британского правительства послание фюреру, которое в английской литературе принято называть «вопросником» (questionnaire). Во время работы над его текстом сам же Иден отмечал, что «сегодняшняя Германия. не собирается уважать целостность своих небольших соседей, невзирая на документы, которые она может подписать» ¹⁸⁴. Скорее всего, Форин Офис хотел вытянуть Гитлера на переговоры, в результате которых можно было бы добиться согласия по всем ключевым пунктам. Основным местом послания был 8-й параграф, где говорилось: «Вопрос в том, считает ли Германия, что она достигла того момента, когда может заявить, что признает и собирается в будущем уважать существующее в Европе территориальное и политическое положение, и любые его изменения в дальнейшем возможны лишь в результате свободных переговоров и соглашений» ¹⁸⁵. Британское правительство придавало «вопроснику» большое значение и несколько раз на заседаниях кабинета обсуждало его текст. Действительно, существовала масса нюансов, которые могли помочь Гитлеру обойти любое обещание. Например, как относиться к активности нацистских партий в других странах или к подрывной работе германских радиостанций? Подпадала такого рода деятельность под определение «мирная» или ее следовало рассматривать как агрессивное вмешательство в чужие дела? Получившийся в конечном итоге текст был доставлен дипкурьером в Берлин Фипсу (любопытно, что ехать в Берлин и встречаться с фюрером, несмотря на предложение Болдуина, никто из британских министров не захотел ¹⁸⁶) с указанием вручить его канцлеру и не обсуждать с послами Франции и Бельгии ¹⁸⁷. На момент получения «вопросника» Фипсом (7 мая 1936 года) Гитлера не было в Берлине, и обсуждать документ послу пришлось с министром. Нейрат ожидаемо сослался на то, что переданные вопросы следует всесторонне изучить. Однако внятного ответа от немцев англичане так и не получили.

Первой жертвой гитлеровской экспансии в Европе стала Австрия. Впрочем, о «жертве» в данном случае можно говорить с некоторой долей условности. Значительная часть населения этого небольшого дунайского государства сама хотела в той или иной форме объединиться с Германией. По окончании Первой мировой войны австрийцам и венграм, как титульным нациям, пришлось отдуваться за всю почившую империю Габсбургов. Большинство бывших территорий Двуединой монархии вошли в состав новообразованных государств (Польши, Чехословакии, Королевства сербов, хорватов и словенцев), а также отошли к Румынии и Италии. Австрия и Венгрия со значительно усеченными землями оказались в лагере побежденных, и с ними были подписаны отдельные мирные договора. Уже в то время австрийцы, превратившиеся из главной нации большой европейской империи в маленькое и лишенное прежних ресурсов государство Центральной Европы, изъявляли желание войти в состав Германии (об этом шла речь в первой части книги), но Союзники категорически воспротивились этому. Более того, по Сен-Жерменскому мирному договору Австрии запрещалось объединяться с Германией. Пока Союзники были в состоянии воспрепятствовать объединению германских и австрийских немцев, они пресекали любые шаги в этом направлении. Достаточно вспомнить попытку создания в 1931 году «таможенного союза» между двумя странами, против которого особенно резко выступили Франция и Италия. После прихода к власти в Германии нацистов все союзнические «надзорные» функции отошли к Италии, которая была более других заинтересована в том, чтобы на ее границах не появилось мощное объединенное государство, способное вернуть населенный австрийцами Южный Тироль.

Первую, закончившуюся неудачей попытку присоединить Австрию Гитлер предпринял вскоре после прихода к власти. Это было ожидаемо, поскольку об аншлюсе как о главной задаче говорилось уже на первой странице Mein Kampf. «Германия и Австрия должны создать единый Германский Фатерлянд, — поставил цель Гитлер. — Люди одной крови должны жить в одном государстве». Для подобных заявлений в то время были веские основания. Различные референдумы и опросы, проводившиеся в первой половине 1920-х годов на австрийской земле, несмотря на жесткое противодействие Союзников, показывали, что австрийцы с надеждой смотрели на Германию. Голосование в австрийском Тироле, например, проведенное 24 апреля 1921 года, показало, что 145302 человека выступило за объединение с Германией, и лишь 1805 — против. Правда, во избежание санкций со стороны Лиги Наций (за нарушение Сен-Жерменского договора), отвечали они на вопрос, который звучал так: «Должно ли правительство обратиться в Совет Лиги Наций за разрешением Австрии объединиться с Германией?» Но сути это не меняло. Власти Зальцбурга решили не дразнить Союзников и примерно в то же время организовали у себя частное голосование, но уже с прямо поставленным вопросом. Результат оказался таким же, как в Тироле, — 98 546 жителей высказались «за», и всего 877 — «против» ¹⁸⁸.

Но все это было до того, как нацисты пришли к власти. В начале 1930-х годов ситуация стала резко меняться. На государственном уровне Австрия не приняла идеи национал-социализма. «Разве вы хотите иметь что-либо общее с этим гангстеризмом? — спрашивал, обращаясь к австрийцам, канцлер Энгельберт Дольфус в июне 1934 года. — Я призываю вас... перечеркнуть их методы и их философию, которая оправдывает их методы. Одно только можно сказать об их методах, и я заявляю: “Я против них!” Любой, кто не захочет повторить это, является их пособником» ¹⁸⁹. Национал-социализм, однако, уже успел пустить корни на австрийской земле. Чтобы противостоять ему, сторонники Дольфуса, при его непосредственном участии, разработали доктрину собственной, «австрийской идеологии», представлявшую австрийцев немецкоговорящим народом, который за пять веков руководства многонациональной империей Габсбургов вобрал в себя многие культурные черты управляемых им народов — венгров, западных славян, итальянцев. Это делало менталитет немецкоговорящих австрийцев, их взгляд на внешний мир существенно отличными от тех, что были характерны для немцев из Германии ¹⁹⁰. Новая идеология удачно обращалась к традиционному для австрийцев самовосприятию, о котором писал английский историк Тейлор. При Габсбургах «быть австрийцем, — считал Тейлор, — означало быть свободным от национальных привязанностей», потому что старая Австрия «была не государством, а организующей силой Империи» ¹⁹¹. Схожие мысли о бывшей роли австрийцев высказывал другой британский историк европейских империй — Доминик Ливен ¹⁹². При Дольфусе старую, организационную идею правившей нации кардинально переосмыслили и приспособили к нуждам текущего момента — немецкоговорящим жителям страны, составлявшим ее основу, предлагалось идентифицировать себя как австрийцев по национальности, и большое количество граждан Дунайской республики легко восприняли в своем сознании такие перемены. Фюреру, однако, было не до подобных тонкостей. Австриец по происхождению, он давно исповедовал «пангерманскую» и антисемитскую идеологию, положив их в основу своих идей национал-социализма. Его не смущало, что в начале 1930-х годов все больше жителей Дунайской республики предпочитали считать себя австрийцами, а не немцами. Процесс «перехода» из немцев в австрийцы ускорился после прихода Гитлера к власти ввиду неприятия многими жителями страны идей национал-социализма. На этой почве в середине 1930-х годов в Австрии возник раскол, разделивший жителей страны на два больших лагеря — приверженцев «австрийской идеологии» и сторонников германского национал-социализма.

Скорее всего, Гитлер понимал это и инстинктивно чувствовал, что ему надо спешить с присоединением, чтобы окончательно не потерять Австрию. К этому его постоянно подталкивали австрийские нацисты, позиции которых в начале 1930-х годов были гораздо слабее, чем у их германских коллег. В 1930 году, когда германские нацисты набрали на выборах в рейхстаг 18 % голосов и получили 107 мест, их австрийских однопартийцев, не попавших в парламент, поддержали всего 3 % избирателей ¹⁹³. Ситуация не сильно изменилась и после прихода Гитлера к власти. Зато теперь из Вены в Берлин полетели послания с призывами к активным действиям. Их посылал Тео Хабихт, еще в 1931 году назначенный Гитлером координировать действия австрийской НСДАП. В 1933 году Хабихт получил дипломатическое прикрытие и перебрался в германское посольство в Вене. Он постоянно нагнетал обстановку и старался преуменьшить те негативные для Германии последствия, которые могли возникнуть в случае вмешательства Италии в ситуацию вокруг Австрии. На основании каких-то несущественных событий, намеков, а то и вовсе недомолвок, Хабихт старался убедить Берлин в том, что реакции Муссолини не стоит опасаться и дуче не будет противиться успехам нацистов в Австрии ¹⁹⁴. От германского посланника в Вене Курта Рита на Вильгельмштрассе приходили совсем другие сообщения. «До тех пор пока нынешняя позиция Италии не претерпит изменений, — сообщал Рит, — перспективы быстрого понимания между властью и национал-социалистами кажутся мне маловероятными. — Пока я не замечал никаких намеков на перемены в последовательной борьбе итальянцев против национал-социализма в Австрии» ¹⁹⁵.

Между позициями германского посла и нацистского представителя была принципиальная разница, и Гитлеру надо было выбирать, к чьему мнению ему прислушаться. Фюрер никогда не доверял германским дипломатам. Вот и в этот раз он встал на сторону Хабихта. Тем более что это отвечало его собственным желаниям. Почувствовав поддержку, Хабихт ринулся в атаку. 19 февраля 1934 года он, имея дипломатический статус, выступил с радиообращением по мюнхенскому радио, где предъявил австрийскому правительству фактически ультиматум. Германский координатор австрийских нацистов объявил о восьмидневной передышке в антиправительственной деятельности партии. За это время австрийскому правительству надлежало дать ответ, «собирается ли оно совместно с национал-социалистическим движением искать пути к лучшему будущему вместе с Германией». В случае неудовлетворительного ответа «дипломат» Хабихт угрожал продолжением подрывной деятельности австрийских нацистов ¹⁹⁶. Речь была настолько возмутительна, что ее не рискнула напечатать ни одна германская газета. Муссолини после этого заявил германскому послу в Риме, что Хабихта «надо упрятать в психушку», и Хасселю пришлось объяснять, что выступление не было одобрено правительством в Берлине ¹⁹⁷. Несколькими днями ранее дуче уже категорично заявлял о том, что не допустит аншлюса Австрии Германией ¹⁹⁸. Опираясь на такую поддержку, австрийцы, со своей стороны, под угрозой закрытия местной НСДАП, запретили своим нацистам вести какую-либо антиправительственную пропаганду.

В какой-то момент Гитлер, который не был готов «бросить перчатку» Муссолини, попытался дать задний ход. В марте он лично объяснил Хабихту, что отныне радиопропаганда, направленная на Австрию, должна строиться на других принципах. «Вы должны использовать те достижения, которых национал-социализм добился в Германии после прихода к власти, — втолковывал фюрер Хабихту. — Надо четко разъяснять (австрийским) рабочим, служащим, военным и всем другим, насколько лучше обстоят дела у нас в Рейхе, чем у них, за границей» ¹⁹⁹. Австрийские нацисты, однако, не стали следовать совету германского фюрера. Они боялись, что без постоянных скандалов и провокаций граждане Австрии попросту забудут о них. В их головах рождались совершенно фантастические планы, от которых даже искушенных дипломатов с Вильгельмштрассе порой охватывала оторопь. Так, например, отставной почтовый работник, член НСДАП с 1921 года, некто Ганс Кёлер из Нижней Австрии прислал в германское посольство предложение о захвате в плен членов австрийского правительства. Почтмейстер просил передать его предложение Гитлеру. В посольстве переполошились, что письмо может попасть в чужие руки, и попросили Хабихта как-то воздействовать на своего сторонника ²⁰⁰. Неизвестно, дошло ли до Гитлера это послание и разговаривал ли Хабихт с его автором, но дело в том, что германский фюрер сам вынашивал подобные замыслы. Герман Раушнинг, доверенное лицо Гитлера в начале 30-х годов, вспоминал, как в 1932 году фюрер в узком кругу делился своими мыслями: «Когда я соберусь воевать... я завезу войска, скажем, в Париж заранее, еще в мирное время. Они будут одеты во французскую форму. Они пройдут по улицам при свете дня. Никто не остановит их. Все будет просчитано до последней детали... Они захватят министерства и парламент. В течение нескольких минут Франция, или Польша, или Австрия окажутся без руководства. Возникнет беспрецедентный хаос. Но я задолго до этого установлю связь с людьми, которые сформируют новое правительство. Правительство, которое устроит меня» ²⁰¹.

Именно таким способом австрийские путчисты пытались совершить национал-социалистический переворот в Вене 25 июля 1934 года. За некоторое время до этого по Австрии прокатилась волна беспорядков и террористических действий, организованных местными нацистами. Канцлер Дольфус вызвал германского посла Рита и объяснил ему, что имеются свидетельства того, что вся антиправительственная активность австрийских нацистов направляется из Берлина. Правительство, заявил Дольфус послу, намерено «применить самые жесткие меры» для пресечения беспорядков ²⁰². Взволнованный Рит тут же телеграфировал статс-секретарю Бюлову, выражая готовность немедленно прибыть в Берлин, чтобы лично доложить о крайней серьезности ситуации ²⁰³. Но в Берлине своего посла не услышали. Рит, безусловно, не мог знать, что нити путча находились непосредственно в руках Гитлера. Германский генерал Вильгельм Адам, командовавший седьмым военным округом рейхсвера в Мюнхене, вспоминал, как 25 июля в девять утра ему позвонил Гитлер и предупредил: «Австрийское правительство будет свергнуто сегодня. Канцлером станет Ринтелен». Фюрер потребовал, чтобы Адам был готов переправить в Австрию оружие, которое будет роздано нацистам ²⁰⁴. А дальше все пошло по сценарию, озвученному когда-то Гитлером. План предусматривал арест всего австрийского правительства, которое должно было собраться в тот день у Дольфуса в Канцелярии на Балхаусплац. Но канцлер еще утром отменил совещание, и члены правительства находились каждый в своем министерстве. Заговорщики, переодетые в австрийскую форму, захватили в здании Канцелярии одного Дольфуса, которого смертельно ранили. Австрийская армия и венская полиция быстро подавили мятеж. НСДАП была официально запрещена, и австрийские нацисты частично бежали в Германию, где их объединили в так называемый «австрийский легион», а частично ушли в подполье. Новым канцлером Австрии стал Курт фон Шушниг.

После этого Гитлер впал в панику. Было от чего. Муссолини стянул войска к Бреннеру и недвусмысленно дал понять, что не потерпит нацистов у власти в Австрии. Дуче был в гневе. Тут все сошлось воедино. Итальянская армия готовилась воевать в Абиссинии, а теперь, из-за опасного развития ситуации на собственных границах, африканскую кампанию приходилось откладывать. В июне Гитлер приезжал в Италию и встречался с Муссолини. Дуче казалось, что он договорился с фюрером относительно независимости Австрии, и теперь Муссолини думал, что Гитлер обманул его. Наконец, Муссолини считал Дольфуса своим личным другом, а нацисты убили его. Озлобленный дуче не стеснялся в выражениях, называя германские власти «режимом дегенератов» ²⁰⁵. Еще в 1927 году (то есть задолго до прихода Гитлера к власти) итальянский генеральный штаб подготовил на случай аншлюса план ведения войны против Германии. Этот план несколько раз обновлялся и к 1934 году предусматривал ведение как сухопутных, так, при необходимости, и морских боевых действий в Средиземном море ²⁰⁶. В сентябре 1934 года Муссолини приказал маршалу Бадольо подготовить армию к войне против Германии, а также Югославии, на случай, если последняя вздумает вмешаться ²⁰⁷.

В 1934 году Гитлер испугался и отступил. Хабихта объявили виновным в провале и убрали подальше, с глаз долой. На всякий случай сменили и посла Рита. В Австрии для выправления ситуации нужен был политический тяжеловес, и выбор Гитлера пал на опального Папена. С его назначением, кстати, случился конфуз. Сразу после того как Папен согласился отправиться в Вену, Гитлер официально объявил о новом назначении, хотя по дипломатическим правилам надо было сначала получить австрийский агреман, то есть дождаться одобрения кандидатуры посла австрийской стороной. Пришлось Германии извиняться и ждать. Но все обошлось. Вена дала согласие, и приказ о назначении фон Папена был подписан президентом Гинденбургом. Впоследствии Папен уверял, что это был последний документ, подписанный старым фельдмаршалом. Перед тем как поставить свою подпись, Гинденбург будто бы спросил: «Папен действительно желает этого?» ²⁰⁸ Так Папен оказался в Вене, а Австрия фактически выпала из сферы влияния Нейрата.

Неудавшийся путч стал первым и чуть ли не единственным серьезным поражением Гитлера за все предвоенные годы. Фюрер сделал из него три главных вывода. Во-первых, чтобы осуществить любые территориальные изменения в Европе, Германия должна стать сильнее в военном плане. Новую попытку присоединить Австрию следовало отложить до тех пор, пока Третий рейх не будет в состоянии сделать это без оглядки на реакцию возможных противников. Во-вторых, с фашистской Италией и лично с Муссолини следовало наладить дружественные отношения. И, в-третьих, Германии необходимо было успокоить Австрию. Дипломатические и пропагандистские усилия следовало сосредоточить на том, чтобы австрийцы не боялись аншлюса, а сами захотели его. Эти задачи стали приоритетными направлениями внешней политики Третьего рейха. Что касается Италии, то Германия стала единственной великой европейской державой, которая не осудила итало-абиссинскую войну и не поддержала международные санкции, хотя серьезно ограничила торговые связи с Италией. Гитлер первым признал новую итальянскую империю и все территориальные приобретения Муссолини в Африке. Во время гражданской войны в Испании Германия установила отношения военного сотрудничества с Италией, что, безусловно, способствовало сближению двух стран. Наконец, Гитлер постоянно умасливал тщеславного Муссолини (приемы, награды), что последнему очень нравилось. Логичным завершением этих усилий стало подписание в октябре 1936 года Германо-итальянского протокола, заложившего основу для будущего союза двух держав. Еще раньше, в январе 1936 года, Муссолини признал особые интересы Германии в Австрии ²⁰⁹. С некоторыми оговорками дуче в конце января 1937 года обещал Герингу, что «в случае конфликта в Австрии Италия не выступит совместно с другими державами и не возобновит свой “Бреннерский дозор”» ²¹⁰. Ради этого Геринг готов был даже пожертвовать интересами южнотирольских немцев ²¹¹. Со стороны Италии таким образом, путь в Вену был открыт.

В Австрии фон Папен, или, как он сам себя называл, новый «посланник с особой миссией» ²¹², должен был провести большую подготовительную работу для восстановления доверительных отношений и максимально мирного вхождения Дунайской республики в состав Третьего рейха. Папен, конечно, не хватал звезд с неба, да и наследство ему досталось непростое, но опыт дипломатической работы у него имелся, и он смог постепенно улучшить германо-австрийские связи. 11 июля 1936 года два государства подписали так называемый «Джентльменский договор», нормализовавший их отношения ²¹³. По этому договору Австрия соглашалась координировать свою политику с Третьим рейхом (ст. VIII). В отдельном коммюнике, подписанном в тот же день, Германия признавала полный суверенитет Австрийской республики (п. 1) и обещала не вмешиваться в ее внутренние дела, включая политику по отношению к австрийским национал-социалистам (п. 2), а Австрия, в свою очередь, соглашалась считать себя «германским государством» (п. 3) ²¹⁴. Интересно, что первоначально австрийцы вычеркнули из преамбулы проекта договора слово «дружественные», оставив упоминание о необходимости нормализации просто отношений ²¹⁵, но в итоговый вариант это слово вернулось. Сам Гитлер так и не понял, как ему относиться к подписанному Папеном и Шушнигом соглашению. Вначале он, вместо ожидавшихся поздравлений, обругал Папена по телефону, но вскоре сменил гнев на милость ²¹⁶. Так или иначе, но после заключения договора все усилия Германии были направлены на развертывание нацистской пропаганды и восстановление легальной деятельности австрийской НСДАП. Подобная политика не вписывалась в условия самого соглашения, но в Берлине посчитали, что другого пути для подготовки аншлюса у Германии нет. Стратеги Третьего рейха решили, что надо усиливать «идеологическое проникновение (в сознание австрийцев), пока ситуация не созреет до аншлюса» ²¹⁷. Это была спорная точка зрения. Современные исследователи отмечают, что свершившийся в 1938 году аншлюс поддержало огромное количество австрийцев, которые совсем не были нацистами. За объединение в той или иной форме с Германией выступали все основные парламентские партии Австрии. Многие австрийцы, поддерживавшие аншлюс, исповедовали отнюдь не нацистскую и даже не пангерманскую идеологию. Они надеялись, что объединение «приведет к процветанию, полной занятости и почетному, а то и ведущему, положению Австрии в новой структуре Великой германской империи» ²¹⁸. В контексте таких настроений национал-социализм мог скорее считаться фактором, препятствующим аншлюсу.

Вечером 6 февраля 1938 года в германском посольстве в Вене раздался телефонный звонок. Секретарь рейхсканцелярии Ганс Ламмерс сообщил фон Папену, что Гитлер только что подписал указ о его освобождении от должности. В этот же день были подписаны подобные указы в отношении министра фон Нейрата и послов фон Дирксена (Токио) и фон Хасселя (Рим). Ранее в структуре германского МИДа еще никогда не было такой массовой смены ведущих дипломатов. Озадаченный Папен бросился за разъяснениями к Гитлеру, который находился в тот момент в Берхтесгадене. По словам Папена, никаких разъяснений со стороны фюрера не последовало, и он так и не понял, чем была вызвана отставка. Ее причина скорее всего заключалась в том, что у посла не сложились отношения с австрийскими нацистами. Папен просто запретил им появляться в германском представительстве ²¹⁹. Австрийские нацисты относились к Папену аналогично. У них имелся даже план ликвидации Папена, что должно было послужить сигналом для Германии действовать ²²⁰. В преддверии аншлюса такой посол мог лишь навредить, хотя Гитлер явно поторопился, потому как, отправив Папена в отставку, фюрер продолжал пользоваться его услугами уже в качестве своего личного представителя в Австрии. Впоследствии, на Нюрнбергском трибунале и чуть позже в мемуарах, Папен утверждал, что его держали в неведении относительно сроков готовившегося аншлюса. Посол (уже после собственной отставки!), дескать, должен был лишь организовать личную встречу Гитлера с Шушнигом, на которой два канцлера собирались решить главные проблемы в двусторонних отношениях ²²¹.

Шушниг сам просил о такой встрече начиная с декабря 1937-го. Он рассчитывал получить подтверждение гарантий независимости Австрии ²²². Встреча состоялась 12 февраля в резиденции Гитлера в Оберзальцберге. Надо сказать, что накануне встречи Шушниг предчувствовал неладное, и перед тем как отправиться в Оберзальцберг, на всякий случай распорядился, чтобы граница с Германией была перекрыта, если он не вернется до девяти часов вечера ²²³. В плане личной безопасности для австрийского канцлера все обошлось. В итоговом протоколе встречи Гитлер признал независимость Австрии (п. 1), но потребовал легализовать австрийскую НСДАП (п. 2) и выпустить из тюрем и объявить амнистию всем нацистам (п. 4). Самыми неприемлемыми для австрийского канцлера стали требования включить в состав правительства двух нацистских представителей — Зейсс-Инкварта и Глайзе-Хорстенау ²²⁴. Первый должен был возглавить министерство внутренних дел (Шушниг готов был предоставить ему другое министерство ²²⁵), а второй — военное ведомство. То есть под контроль нацистов должны были перейти полиция, силы безопасности и армия (кроме того, еще печать и финансы), что было несовместимо с независимостью Австрии. Шушниг отказался подписывать итоговый протокол в Оберзальцберге, и тогда от него потребовали поставить подпись до 15 февраля ²²⁶. То есть фактически Шушнигу был предъявлен ультиматум.

Дальнейший ход событий хорошо известен. Вечером 12 февраля австрийская делегация в сопровождении Папена вернулась в Зальцбург. Шушниг не нашел в себе моральных сил остаться на «дружеский» ужин, который собирался дать Гитлер, да и надо было спешить, чтобы австрийцы не перекрыли границу. Первой реакцией Шушнига было решение бороться за независимость своей страны, но 15 февраля, точно в срок, отведенный ультиматумом, он согласился с требованиями Гитлера и подписал протокол. Теперь своей главной задачей Шушниг считал во что бы то ни стало избежать вторжения германских войск в Австрию. Ведь на встрече в Обер-зальцберге фюрер согласился с независимостью Дунайской республики. Гитлер ничем не рисковал. Он резонно полагал, что в случае принятия условий ультиматума во вводе германских войск не будет никакой необходимости. Австрийские нацисты сами преподнесли бы свою страну Германии. Вопрос, таким образом, был лишь в сроках осуществления аншлюса. Интересно, что вплоть до конца февраля в австрийской столице находился фон Папен, официально отправленный в отставку еще 6 февраля. Он продолжал работать в здании германского посольства в Вене и заниматься привычной дипломатической деятельностью, а его сообщения в Берлин поступали с грифом «от посла в Австрии». Лишь 26 февраля он последний раз встретился с Шушнигом, а днем ранее передал текущие дела посольства советнику фон Штейну ²²⁷. К этому времени немцы были уверены, что добились своего, не прибегая к вооруженному насилию.

Шушниг, однако, расстроил «мирные» планы Гитлера по аннексии Австрии. 9 марта австрийский канцлер объявил о плебисците, который он назначил уже на 13 марта. Шушниг надеялся, что австрийцы подавляющим большинством голосов выскажутся за независимость своей страны, а Германия в столь сжатые сроки не сможет предотвратить общенациональное волеизъявление. Вопрос для голосования был сформулирован так, что оставлял мало шансов для отрицательного ответа. «С Шушнигом за Австрию!» — это был лозунг плебисцита. А дальше шел текст, за который надо было проголосовать: «Мы хотим свободную и германскую Австрию, независимую и социальную Австрию, христианскую и единую Австрию. Мы желаем хлеба и мира в стране и равенства всех, кто выступает за свой народ и свое государство». Предусматривалось два варианта ответа — «да» или «нет» ²²⁸, причем отрицательные ответы считались действительными только при наличии подписи и точного адреса респондентов ²²⁹. Такое голосование не могло не дать положительный для Шушнига результат. Новость о плебисците застала нацистов врасплох. Они уже торжествовали свою победу, о чем Гитлер сообщил, выступая 20 февраля в рейхстаге. «Я рад сказать, — заявил фюрер, — что австрийский канцлер проявил понимание и с Австрией достигнуто благоприятное соглашение» ²³⁰. Теперь это соглашение ставилось под сомнение. 9 марта в Вену срочно вылетел экономический советник Геринга, предприниматель и группенфюрер СС Вильгельмг Кепплер. Гитлер назначил его рейхскомиссаром по делам Австрии и поставил перед ним задачу сорвать проведение плебисцита, а если это не получится — включить в него вопрос об аншлюсе ²³¹.

Решение о плебисците ускорило драматическую развязку истории с аншлюсом. Гитлер был в ярости. Оказалось, что у германского Генштаба отсутствует план вторжения в Австрию. Пришлось доставать из архивов наработки «операции Отто», готовившейся в 1936 году на случай реставрации Габсбургов и срочно обновлять ее ²³². 10 марта Зейсс-Инкварт и Глайзе-Хорстенау потребовали переноса плебисцита на две недели и отставки Шушнига. Канцлер согласился на перенос, но отказался уйти в отставку. На следующий день, не найдя поддержки у стран Запада, Шушниг сложил с себя полномочия и обратился по радио к австрийцам. «Сегодня германское правительство выдвинуло президенту (Австрии) Микласу ограниченный по времени ультиматум с требованием назначить канцлером лицо, которое будет указано германским правительством, — заявил Шушниг. — Это лицо создаст правительство, удовлетворяющее Германию. Иначе, германские войска вторгнутся в Австрию... Президент просил меня сказать, что он уступает силе. Поскольку даже в такой ужасной ситуации мы не готовы к пролитию крови, мы отдали приказ (австрийским) войскам не оказывать сопротивление» ²³³. Но это был еще не аншлюс. Назначенный новым канцлером Зейсс-Инкварт хотел сохранить для Австрии остатки независимости и присоединить страну к Германии мирным путем, без ввода германских войск ²³⁴. Однако из Берлина от него требовали пригласить германские части, и вечером 11 марта Зейсс-Инкварт запросил германское правительство «как можно скорее прислать войска для восстановления законности и порядка в Австрии» ²³⁵. Гитлер уже не хотел ждать. Он боялся положительного исхода австрийского волеизъявления. Австрия «все ближе и ближе подходит к состоянию анархии, — объяснил он Муссолини свою позицию накануне вторжения. — Как канцлер Германии и уроженец Австрии, я не могу оставаться безучастным к тому, что происходит» ²³⁶. Дуче давно все понял. Ему совсем не нравился план аншлюса, как ни убеждал его Гитлер в незыблемости будущей границы в Тироле. По Европе даже ходили слухи о том, что за идеей австрийского плебисцита стоял не кто иной, как Муссолини ²³⁷. Но дуче уже сделал выбор в пользу сближения с Третьим рейхом и решительно отмежевывался от подобных намеков. «Если по какой-нибудь случайности возникнут слухи о том, что Муссолини высказывался в пользу проведения плебисцита в Вене, — заверял германский МИД советник итальянского посольства в Берлине граф Магистрати, — дуче хотел, чтобы вы знали... — он всегда выступал против плебисцита» ²³⁸.

11 марта Гитлер подписал Директиву № 1 о вторжении. В ней предписывалось, чтобы любое сопротивление «жестоко подавлялось силой оружия» ²³⁹. В ночь на 12 марта вермахту был отдан приказ войти в Австрию, и в 5:30 утра началось германское вторжение. Оно оказалось плохо подготовленным. У техники не хватало горючего, многие танки оказались неисправными и глохли посреди дороги. Но все это было мелочью по сравнению с тем энтузиазмом, с которым жители Австрии приветствовали германские войска. Непоследовательная позиция Шушнига, то призывавшего к борьбе, то просившего не оказывать сопротивления, сделала свое дело. Те австрийцы, которые еще недавно собирались по всей стране на многотысячные митинги в поддержку независимости, предпочли остаться дома. Да и что они могли сделать? Их протесты привели бы лишь к бесполезным жертвам. Австрийская армия бездействовала, хотя среди военных было немало противников национал-социализма. Влияние «австрийской идеологии», успешно внедрявшейся в сознание жителей Дунайской республики при Дольфусе, в последние годы оказалось сильно размытым постоянным упоминанием того, что австрийцы являются таким же германским народом, что и немцы. В общем, противники национал-социализма (но не объединения с Германией), которых в Австрии было много, вели себя тихо, а сторонники нацистов ликовали на улицах. Паника в эти дни наблюдалась лишь у многочисленного еврейского населения Австрии, что было абсолютно понятно. Евреи знали, какая судьба уготована им после объединения. Всю вторую половину февраля и начало марта они старались перевести свои сбережения в швейцарские и другие иностранные банки и выстаивали в длинных очередях за визой в различные консульства. Будущее австрийских евреев занимало в те дни лишь нацистов, которые задолго до вторжения начали готовить списки лиц на отправку в германские лагеря и депортацию в Палестину. На помощь и заступничество Западных демократий евреи не особенно рассчитывали. Франция, Швейцария, Нидерланды, Бельгия и Великобритания ужесточили ограничения для австрийских беженцев ²⁴⁰. Чехословакия, Югославия, Румыния и Венгрия вообще закрыли свои границы. Австрийские евреи стали первыми, кто попал в созданную совместными усилиями европейских стран западню.

Европа вообще на удивление вяло и беспомощно отреагировала на аншлюс. Одни только французы пытались организовать совместное выступление с Англией и Италией, но ни там ни там не встретили понимания. Из Рима германский поверенный в делах Плессен 11 марта сообщил в Берлин, что французское правительство предложило Италии обсудить совместные с Францией и Англией действия в ответ на события в Австрии, но итальянское правительство отказалось рассматривать этот вопрос ²⁴¹. «В критический для Италии час (возможно, Гитлер имел в виду кризис вокруг Абиссинии. — И. Т.) я доказал вам неизменность моих симпатий, — поблагодарил фюрер дуче за поддержку. — Можете не сомневаться, что в будущем мое отношение не изменится» ²⁴². Англичане протестовали скорее по необходимости. Новый британский посол в Берлине Невил Гендерсон еще в июне 1937 года согласился с Папеном, что германо-австрийские отношения исторически представляют для Германии особую важность и должны решаться в соответствии с этим. Папен тогда пожаловался Гендерсону, что британский посланник в Вене Уолфорд Селби придерживается совершенно иной точки зрения и всеми силами поддерживает в Лондоне идею независимости Австрии, создавая трудности для германской политики. «Уверяю вас, моя точка зрения возобладает в Лондоне, — успокоил Папена сэр Невил. — Вы только не должны спешить с решением этой проблемы. Она касается больше Франции, чем нас, и нам необходимо время, чтобы изменить французскую позицию» ²⁴³. Гендерсон знал, о чем говорил. Он не сомневался в поддержке Чемберлена, объяснявшего в ноябре того же 1937 года своей сестре Иде: «Не понимаю, почему мы не могли бы попросить Германию дать нам заверения в том, что она не применит силу против австрийцев и чехословаков, а мы дали бы аналогичные гарантии, что не используем силу, если Германия добьется желаемых ею изменений мирным путем» ²⁴⁴.

Не все, конечно, в Форин Офис думали, как Гендерсон или Чемберлен. В ноябре 1937 года Иден строго предупредил Гендерсона, чтобы тот не предпринимал никаких шагов, которые «заставили бы германское правительство думать, будто правительство Его Величества согласится с каким-либо урегулированием, достигнутым за счет политической независимости государств Восточной и Центральной Европы» ²⁴⁵. Сменивший Селби новый посланник в Вене Майкл Палайрет также был против аншлюса. Он сочувствовал Австрии и Шушнигу. «Я думаю, риск себя оправдывает, — сообщил он в Лондон после объявления о плебисците. — Если нынешняя атмосфера тревоги и неопределенности сохранилась бы, канцлер (Шушниг. — И. Т.) потерял бы свой авторитет. Если он добьется решающего большинства, то сразу покончит со всеми беспорядками твердой рукой» ²⁴⁶. И на следующий день, 11 марта: «Ситуация критическая. Если канцлер уступит, это будет означать конец как его самого, так и независимости Австрии. Если он проявит твердость, то столкнется с угрозой военных действий со стороны Германии» ²⁴⁷. Впрочем, Иден скоро покинул Форин Офис, а позиция Палайрета мало влияла на умиротворяющий подход Чемберлена и его команды. «Мы признали, что с германской точки зрения есть реальные проблемы, связанные с Австрией и Чехословакией, — заявил сменивший Идена Галифакс 10 марта на встрече с Риббентропом. — Но развитие ситуации и слова, используемые в последнее время в Германии, как в публичных выступлениях, так и в частных беседах, затрудняют достижение мирных решений и накаляют обстановку, что может в какой-то момент привести к действиям, которые будут, даже против желания германского правительства, чреваты общим конфликтом» ²⁴⁸. Витиеватым языком Галифакс давал понять, что немцам надо просто поменять тональность своих выступлений, а саму политику они вполне могут оставить прежней. «Правительство Его Величества не может взять на себя ответственность за советы канцлеру (Шушнигу), какие шаги ему предпринять, поскольку они могут подвергнуть его страну опасности, от которой правительство Его Величества будет не в состоянии гарантировать защиту», — объяснил взволнованному Палайрету британскую позицию лорд Галифакс 11 марта ²⁴⁹. Максимум, на что решился глава Форин Офис, — это объяснить Риббентропу, насколько негативное отношение вызывает в Англии ультимативное требование отставки австрийского канцлера, особенно после того как тот согласился отменить плебисцит ²⁵⁰. Галифакс явно стремился спустить дело на тормозах. Очень быстро, уже 2 апреля, Британия уведомила Германию о признании вхождения Австрии в состав Третьего рейха и о преобразовании в консульство своего представительства в Вене ²⁵¹.

Интересно, кстати, что все переговоры с иностранными послами в Берлине в самые напряженные дни 11-13 марта вел отставленный еще в начале февраля Нейрат ²⁵², тогда как новый министр Риббентроп находился в Лондоне, куда он вылетел еще 8 марта для вручения отзывных грамот. Гитлер предписал новому министру оставаться в британской столице ²⁵³, где англичане продолжали именовать Риббентропа послом. 9 и 10 марта Риббентроп еще получал в посольстве адресованные ему лично донесения из Auswartiges Amt, которые посылал статс-секретарь министерства Георг фон Макензен. Однако последний готовился в это время принять посольство в Риме, и у него хватало своих забот. К тому же Макензен был женат на дочери Нейрата, временно вернувшегося в министерство как раз 11 марта. Так или иначе, но в последующие несколько дней Риббентропу пришлось довольствоваться лишь общей информацией, поступавшей в лондонское посольство. Не исключено, что это была маленькая месть со стороны Нейрата. Для тщеславного Риббентропа такое положение было, конечно же, унизительно. Трудно сказать, зачем Гитлеру понадобились все эти игры с оставлением Риббентропа в Лондоне и временным возвращением Нейрата на Вильгельмштрассе. Возможно, фюрер посчитал, что в острой конфликтной ситуации иметь опытного Нейрата под рукой предпочтительнее и бывший министр сможет скорее убедить иностранные державы не вмешиваться. Правда, Нейрат, как и прежде, был сторонником мирного аншлюса ²⁵⁴. Однако он быстро сориентировался и понял, что в случае с Австрией переубедить Гитлера не удастся. «Давайте доставим ему это удовольствие, — посоветовал Нейрат возмущенному Папену, требовавшему отказаться от применения армии. — Он столько лет мечтал о том, как войдет в Австрию во главе своих дивизий» ²⁵⁵.

Некоторые неудобства во время аншлюса доставляла Германии лишь Франция. Германского посла в Париже Йоханнеса фон Велчека периодически вызывали на Кэ д’Орсе, где ему «выражали озабоченность» по поводу политики Германии в Австрии. Однако посольство Германии не воспринимало это всерьез. Там резонно полагали, что «гарантией независимости Австрии могли бы служить лишь статья соглашения в Стрезе, которое умерло, и некоторые обязательства Лиги Наций, которая бессильна» ²⁵⁶. Германский посол обычно отвечал на все французские протесты тем, что «Австрия и Германия являются одной большой семьей и хотели бы самостоятельно разобраться в больших или маленьких семейных спорах, без советов со стороны» ²⁵⁷. В Берлине на протесты Франсуа-Понсе тоже не обращали особого внимания. Немцы прекрасно знали, что Италия и Англия не будут вмешиваться в германо-австрийский конфликт, а действовать в одиночку Франция не решится. Соотношение сил за последние годы изменилось не в ее пользу. На встрече с Шушнигом 12 февраля Гитлер прямо заявил австрийскому канцлеру: выступать против Германии «сейчас для Франции слишком поздно» ²⁵⁸. К тому же в самый ответственный момент Франция в очередной раз осталась без правительства — 10 марта кабинет Камиля Шотана ушел в отставку, а новый, во главе с Леоном Блюмом, появился лишь трое суток спустя. В результате Франция, которая, как заявлял еще в феврале министр иностранных дел Ивон Дельбос, «не может игнорировать судьбу Австрии» ²⁵⁹, банально «проспала» сам аншлюс. Хотя Франции вряд ли удалось бы предотвратить его даже при наличии правительства.

Советская Россия наблюдала агонию Австрии со стороны. Конфликт не затрагивал напрямую советские интересы, да и личность Шушнига вызывала в Москве мало симпатий. В Кремле помнили, что Коммунистическая партия Австрии была запрещена еще при Дольфусе, так что опираться в этой стране большевикам было не на кого. Австрийские власти с подозрением и неприязнью относились к Советскому Союзу. Даже на грани потери Австрией независимости, в конце февраля 1938 года, Шушниг в выступлении по радио говорил, что «из границ Европы надо исключить СССР, не допуская его влияния на европейские дела» ²⁶⁰. Понятно, что при таком подходе обращаться к Москве за помощью австрийский канцлер никак не собирался. Тем не менее Литвинов пристально следил за развитием событий в Центральной Европе. Он получал в целом точную информацию и грамотные оценки ситуации от советских дипломатов из Англии, Франции и Германии. Свое отношение к аншлюсу Литвинов выразил в известном сообщении для советской печати, где говорилось о «военном вторжении в Австрию и насильственном лишении австрийского народа его политической, экономической и культурной независимости», а также о готовности «приступить немедленно к обсуждению с другими державами в Лиге Наций или вне ее практических мер, диктуемых обстоятельствами» ²⁶¹. За этой формулировкой стояло стремление советского министра найти решение проблемы мира в рамках системы коллективной безопасности, которая к тому времени уже изжила себя и воспринималась со скепсисом не только на Западе, но и в самом Советском Союзе. Сталин санкционировал выступление Литвинова в советской печати в какой-то степени по инерции, хотя к этому времени вождь уже разуверился в Лиге Наций. К тому же в те дни, когда в центре Европы совершалось поглощение одного государства другим, мысли Сталина гораздо больше занимал проходивший в Москве судебный процесс по делу «правотроцкистского блока». Вождю было не до Австрии.

Теперь на очереди стояла Чехословакия. Строго говоря, многие в Европе ожидали, что Гитлер начнет территориальные изменения на континенте в другой последовательности. В самой Германии тоже готовились к иному сценарию. Еще 5 ноября 1937 года Гитлер провел секретное совещание с высшим военным руководством и Нейратом. Там фюрер в течение двух часов говорил об исторической миссии Германии, о нехватке ресурсов и продовольствия для будущих поколений немцев, рассуждал о недостатках опоры на собственные силы и необходимости возврата колоний, отобранных после мировой войны, сравнивал будущую германскую империю с римской и британской, пытался теоретизировать. Можно представить, как скучно было выслушивать все эти «откровения» малограмотного оратора таким образованным людям, как Бломберг, Фрич или Нейрат. Но главное было не в «теоретических» изысканиях Гитлера. На совещании 5 ноября он впервые в официальной обстановке заговорил о неизбежности будущей войны и определил ее крайние сроки — не позднее 1943-1945 годов. «Никто сегодня не знает, какой будет ситуация в 1943-1945 годах, — сказал фюрер собравшимся. — Ясно одно — мы не сможем ждать дольше» ²⁶². Все это чем-то напоминало дежа-вю — декабрь 1912 года, Потсдам, совещание военных у кайзера. Разговоры о том, что войну с Францией, Англией и Россией надо начинать через полтора года, поскольку дальше ситуация будет меняться не в пользу Германии. Разница заключалась в том, что в декабре 1912 года военные полностью поддержали кайзера, а в ноябре 1937-го — Бломберг и Фрич возражали, говоря о неготовности противостоять объединенным силам своих возможных противников. Сомнения были и у Нейрата ²⁶³. Возражали они, правда, осторожно и не по существу, но идея войны в Европе всем троим явно не нравилась. Через три месяца Бломберг, Фрич и Нейрат под разными предлогами были отправлены в отставку.

На том ноябрьском совещании Гитлер много раз упоминал Чехословакию и Австрию без всякой привязки к их немецкому населению. Причем в случае с Чехословакией каждый раз говорилось о стране целиком, а не только о Судетах. Речь шла исключительно о ресурсах, продовольствии и стратегических выгодах. «Для улучшения наших военно-политических позиций, — разъяснял Гитлер своим генералам и главному дипломату, — первоначальной целью должны стать одновременно Чехословакия и Австрия, что позволит снять угрозу нашему флангу в случае любых возможных действий против Запада... Включение этих двух стран в состав Германии с военно-политической точки зрения принесет существенные преимущества, поскольку будет означать исправление и улучшение границ, освобождение сил для других целей, возможность создания дополнительных военных подразделений, общей численностью до двенадцати дивизий» ²⁶⁴. Иначе говоря, Гитлер не счел нужным употреблять в узком кругу своих приближенных доводы о «единстве немецкого народа». Он говорил исключительно о завоевании Германией военно-политического верховенства в Европе. Разговоры же о «защите прав немцев» велись с осени 1937 года ведомством Геббельса. Они носили пропагандистский характер и маскировали истинные намерения нацистов. С их помощью, во-первых, пробуждались «патриотические» чувства всех немцев, достигалось единение нации, а во-вторых, они удачно формировали тот комплекс проблем, который можно было предложить для обсуждения Западу.

Собственно говоря, Запад сам породил эти проблемы, создав на мирной конференции в Париже искусственное государственное объединение под названием Чехословакия. Новое государство стало миниатюрным повторением той империи, на развалинах которой оно и возникло. 7,5 миллиона чехов проживали в нем вместе с 3,25 миллиона немцев, 2,5 миллиона словаков, 0,5 миллиона венгров и таким же числом русинов. Пеструю картину различных народов, объединенных в новообразованном государстве, дополняли 80 тысяч поляков, проживавших в районе Тешина. Все народы, населявшие Чехословакию, проживали компактно, а те, что являлись меньшинствами, еще и по соседству со странами, где основным народом были их соплеменники — немцы вдоль границы с Германией, венгры — с Венгрией, силезские поляки — с Польшей. Два народа, давшие название новому государству, были разделены религией — большинство чехов являлись протестантами, а словаков — католиками, и это также постоянно служило источником внутренних раздоров. Естественно, что центробежные устремления возникли у всех населявших Чехословакию народов одновременно с образованием нового государства. Но Чехословакия была демократическим государством, где все народы пользовались одинаковыми правами, и это всегда сбивало накал страстей. К тому же Чехословакия считалась державой-победительницей в мировой войне, что делало проживание в ней более комфортным, чем в Германии или Венгрии, вынужденных платить репарации. Поэтому, несмотря на сильные националистические настроения у всех без исключения меньшинств, до каких-либо серьезных эксцессов или столкновений дело в 1920-е годы не доходило.

Многое стало меняться после прихода нацистов к власти в Германии. Практически сразу они постарались взять под свой контроль германские общины за пределами Фатерлянда. Где-то сделать это было легче, где-то — труднее. Естественно, судетская община, насчитывавшая более 3 миллионов немцев, привлекала повышенное внимание в Берлине. В 1933 году в Чехословакии была образована Партия судетских немцев (Sudetendeutsche Partei, или SdP), которую возглавил молодой инструктор по гимнастике, тридцатипятилетний Конрад Генлейн. К ее созданию НСДАП не имела отношения, и первоначально СдП никак не была связана с нацистами. Когда в декабре 1935 года Генлейн утверждал в интервью The Daily Telegraph, что он «никогда в жизни не имел никаких связей с германским правительством» и «никогда не видел Гитлера, не говорил с ним, не писал ему и не вел с ним никаких переговоров» ²⁶⁵, он имел на то формальные основания. Но только формальные. Еще в 1933 году Генлейн стал членом НСДАП, а в 1935 году получил, по некоторым данным, гигантскую субсидию из Берлина в размере 330 тысяч рейхсмарок. Тогда же СдП стала секретно финансироваться Auswartiges Amt на сумму 15 тысяч марок в месяц ²⁶⁶. Эти деньги предназначались на ведение предвыборной кампании СдП. Партия оправдала финансовые вливания из Берлина и в 1935 году набрала больше всех голосов на парламентских выборах. Особенно заметным был успех СдП в Богемии (более 20% голосов), на территории которой проживали судетские немцы. После этого об СдП и Конраде Генлейне заговорили не только в Чехословакии, но и в Европе. В Англии, где Генлейн побывал в 1935 году дважды, он смог произвести благоприятное впечатление даже на Черчилля и Ванситарта.

Весной 1938 года, на волне успеха нацистов в Австрии, партия Генлейна значительно укрепила свои позиции. С февраля по май ее численность возросла с 550 тысяч человек до 1,31 миллиона ²⁶⁷. Необходимость как-то маскировать связи между СдП и Германией отпала, и 28 марта Гитлер впервые принял Генлейна. На этой встрече была выработана известная формула, по которой судетские немцы «должны были требовать столько, чтобы эти требования невозможно было удовлетворить» ²⁶⁸. Решение было секретным, и Англия с Францией, как и Прага, не знали, что все их дальнейшие усилия, направленные на мирное решение «судетского вопроса», заранее обречены на провал. 24 апреля Генлейн выступил с программной речью в Карловых Варах (так называемая Карлсбадская программа). Если в прежние годы СдП добивалась ограниченной культурной автономии в составе Чехословакии, то теперь Генлейн потребовал политическую автономию для Судет, включая самостоятельную внешнюю политику и собственные вооруженные силы. Такие требования фактически означали выход Судет из Чехословакии, и правительство, естественно, ответило отказом. Началась затянувшаяся на пять месяцев борьба между Берлином и Прагой за «права судетских немцев». Борьба, в которой Англия и Франция выступали в роли посредников.

Переориентация с Чехословакии в целом на «частную» проблему судетских немцев далась Гитлеру непросто. Многие вокруг вздохнули с облегчением. Фюрер же долго упирался, не желая размениваться «по мелочам». 19 марта, всего через неделю после аншлюса, Геббельс застал Гитлера склонившимся над картой Европы. «Первыми будут чехи, — заявил фюрер. — Мы разделим их территорию вместе с венграми и поляками» ²⁶⁹. Генералу Кейтелю, новому начальнику верховного командования вермахта, 21 апреля было поручено подготовить план операции «Зеленое дело» (Fall Grun) по молниеносному захвату Чехословакии. Через месяц Кейтель представил его фюреру. «Мы стоим на пороге европейской или мировой войны, к которой автоматически приведут военные действия против Чехословакии, — прокомментировал операцию “Зеленое дело” генерал Людвиг Бек, начальник штаба сухопутных войск. — Все это закончится не просто военной, но всеобщей катастрофой для Германии» ²⁷⁰. Но Гитлер не желал отступать. «Зеленое дело» должно было начаться не позднее 1 октября 1938 года. Все оставшееся до намеченного срока время Германия одновременно вела подготовку к войне с Чехословакией и переговоры с ней и с Западом о судьбе Судет.

Это была хорошо продуманная и эффективная тактика. Запад принимал и готов был обсуждать публично озвучиваемые мотивы поведения нацистов. Предыдущие сценарии, предусматривавшие достижение Германией «равных прав» и «полного суверенитета», уже исчерпали себя, и развивать их дальше было бессмысленно. Поэтому появился новый. В самом деле, ведь не стали бы Англия и Франция обсуждать с Германией намерение последней стать гегемоном в Европе?! Другое дело — «проблемы немецкого населения». В этом вопросе многие на Западе, прежде всего в Англии, готовы были снова пойти навстречу Германии или, по крайней мере, сочувственно отнестись к ее требованиям. В мае 1938 года один из британских поклонников Гитлера, медиамагнат лорд Ротермер писал в принадлежавшей ему The Daily Mail: «Германия сама найдет способ немедленного исправления самых вопиющих несправедливостей... В результате таких событий Чехословакия, которая систематически нарушала (Версальский) мирный договор как угнетением расовых меньшинств, так и уклонением от сокращения своих вооружений, может в одну ночь прекратить свое существование» ²⁷¹. Ротермер, правда, не выражал точку зрения британских властей, но у него были единомышленники как в парламенте, так и в правительстве. Официальные власти, конечно, были гораздо осторожнее в своих высказываниях. До вторжения вермахта в Австрию ни англичане, ни французы не ожидали прямого столкновения Германии с Чехословакией, полагая, что до этого дело не дойдет. В Лондоне и Париже считали более вероятными ставшие уже привычными шантаж и косвенные угрозы Гитлера ²⁷². В этом заключался очередной просчет Запада. Целью нацистов была ликвидация Чехословакии как независимого государства, самого мощного и боеспособного на восточных границах Рейха.

Вторжение в Австрию заставило англичан и французов по-новому взглянуть на ситуацию. «Мы бессильны чем-либо помочь Австрии, — записал в своем дневнике 12 марта, по горячим следам, Александр Кадоган, — с нею все кончено. Возможно, мы бессильны и в том, что касается Чехословакии. Именно над этим я сейчас размышляю. Должны ли мы снова вступить в смертельную схватку с Германией? Или мы можем остаться в стороне? Первое не принесет никому ничего хорошего. Будет ли второе фатальным? Склонен думать, что нет» ²⁷³. Англичане загодя готовились к тому, чтобы сдать Чехословакию. «От государств нельзя ожидать, чтобы они автоматически следовали взятым на себя обязательствам, за исключением случаев, когда затронуты их жизненные интересы», — утверждал Иден, объясняя английскую инертность. Для Англии, считал он, эти интересы закачивались на западном берегу Рейна ²⁷⁴. Ротермер на страницах своей газеты высказывался еще определеннее: «До Чехословакии нам нет никакого дела. Если Франции угодно обжечь себе там пальцы, то это ее дело» ²⁷⁵. Иден оправдывался, Ротермер завуалированно подталкивал Гитлера к активным действиям, а Чемберлен в письме сестре Иде рационально объяснял позицию Великобритании. «Тебе стоит только взглянуть на карту, — писал он 20 марта 1938 года, — и ты увидишь, что ни Франция, ни мы ничего не сможем сделать, чтобы спасти Чехословакию от захвата Германией, если она того пожелает. Австрийская граница практически открыта, крупнейшие военные заводы Шкода находятся вблизи германских аэродромов, что делает их легко досягаемыми для бомбардировок, все (чешские) железные дороги проходят через германскую территорию, Россия — за 100 миль. Мы не можем помочь Чехословакии — такая помощь была бы прелюдией к войне с Германией. Об этом не может быть и речи, пока не появится возможность поставить ее на колени в разумные сроки, а я не вижу сейчас признаков этого. Поэтому я оставил какие-либо мысли о предоставлении гарантий Чехословакии или Франции в связи с ее обязательствами перед этой страной» ²⁷⁶. Время, когда можно было оказывать на Германию силовое воздействие, оказалось упущено, и весной 1938 года позиция Чемберлена выглядела абсолютно логичной.

Говоря об отношении Англии к событиям в Центральной и Восточной Европе, надо иметь в виду один очень важный момент — общественное мнение внутри страны. Возмущение англичан теми или иными действиями гитлеровской Германии и готовность сражаться с ней принципиально различались в общественном восприятии. Весной 1938 года повторялась ситуация, сложившаяся в июле 1914-го. Тогда англичане были тоже возмущены австрийским ультиматумом Сербии, и общественность открыто выражала сочувствие этой балканской стране, особенно после ее согласия принять практически все условия ультиматума. Но сражаться с Австрией и Германией из-за Сербии англичане совершенно не собирались. Потребовалось вторжение германских дивизий в Бельгию, чтобы англичане почувствовали угрозу собственной безопасности и поддержали вступление Великобритании в Первую мировую войну. В 1938 году случилась та же история. Газеты «выражают наше негодование методами агрессии, к которым прибегает Гитлер, — записал в дневнике Хедлэм после германского вторжения в Австрию, — но английский народ не хватается за оружие для защиты ставшей “жертвой агрессии” нации. Я практически уверен, что такое же нежелание воевать у людей будет и в случае, если Германия поведет себя так же в отношении Чехословакии, даже тогда, когда чехи начнут сражаться. Правда состоит в том, что мы не хотим воевать до тех пор, пока сами не почувствуем прямую угрозу собственной стране» ²⁷⁷. Лорд Галифакс конкретизировал это общее наблюдение, заметив, что «британский народ никогда не согласится начать войну, потому что две германские страны хотят объединиться» ²⁷⁸. Но те же британцы не поддерживали и заигрываний со страной-агрессором ²⁷⁹. Правительству Чемберлена, не прибегая к решительным действиям, приходилось все время прикрываться своей заботой о сохранении мира в Европе.

Французам было сложнее отказаться защищать Чехословакию — у них с Прагой существовали обязательства о взаимной помощи. Более того, франко-чехословацкий договор 1925 года обязывал обе стороны принять совместные меры в случае возникновения угрозы присоединения Австрии к Германии. Но без Англии французы и раньше отказывались предпринимать какие-либо действия, направленные против Германии, даже когда соотношение сил было для них гораздо более благоприятным. Теперь же об этом не могло быть и речи. «Шотан хотел бы лично начать переговоры с Германией и, возможно, пойти на необходимые уступки, — сообщил Рузвельту американский посол в Париже Уильям Буллит в ноябре 1937 года. — Другими словами, бросить Австрию и чехословацких немцев Гитлеру. Но он понимает, что его правительство падет, если он решится проводить такую политику» ²⁸⁰. Чтобы французы совсем уж «не питали никаких иллюзий», Галифакс 22 мая специально поручил послу Фипсу объяснить в Париже, что Англия станет защищать Францию от агрессии Германии, но «не будет участвовать в совместном военном выступлении с французами для защиты Чехословакии от германской агрессии». Такое выступление, по мнению Галифакса, не смогло бы предотвратить захват Чехословакии, а лишь способствовало бы началу европейской войны, «результат которой в настоящий момент выглядит по меньшей мере сомнительным» ²⁸¹. Вся британская «вертикаль внешней политики» мыслила одинаково. Какое-то время англичан очень беспокоила позиция лидеров «Народного фронта» Леона Блюма и Жозефа Поль-Бонкура, которые были настроены решительно и на словах собирались выступить в защиту Чехословакии ²⁸². Но правительство Блюма продержалось всего месяц, и 10 апреля 1938 года ему на смену пришло правительство Эдуарда Даладье. С ним англичане быстро достигли взаимопонимания.

Сложность заключалась в том, что французское правительство не могло без последствий для Франции отказаться от обязательств перед Чехословакией. С Францией тогда перестали бы считаться, и она могла утратить свой статус великой державы. Галифакс назвал это французской «дилеммой выбора между войной и невыполнением собственных обязательств» ²⁸³. Чтобы выпутаться из неприятной ситуации, французы задействовали различные дипломатические каналы. Оказывали давление на чешского посла в Париже, а через своего посла в Праге — на руководство Чехословакии. Дошло до того, что вечером 22 мая в Париже Даладье тайно встретился в неофициальной обстановке с германским послом и постарался откровенно объяснить ему трудности, с которыми столкнулась Франция ²⁸4. Немцы поняли, что и с этой стороны проблем у них не возникнет. Надо было лишь подкорректировать позицию. Не стоило и дальше откровенно сообщать французам о своих истинных намерениях, как это сделал, например, подвыпивший Геринг на приеме во французском посольстве. «Посмотрите, как выглядит Чехословакия на карте, — сказал он Франсуа-Понсе. — Ведь это же вызов здравому смыслу. Чехословакия — это аппендикс Европы. Мы должны его удалить» ²⁸⁵. В мае-июне Германия смогла убедить Запад, что ее целью является не захват Чехословакии, а защита прав и свобод судетских немцев. Такая постановка вопроса вполне подходила для переговоров и уступок, и никак не тянула на повод для Франции ввязываться в войну. Теперь Франция могла без потери лица присоединиться к Англии в совместном выкручивании рук Чехословакии.

Чехи, однако, не собирались сдаваться. У них была небольшая, боеспособная армия, насчитывавшая 30 дивизий, оснащенных современным оружием. Президент Бенеш считал чешскую армию одной из лучших в Европе ²⁸⁶. И эта армия готова была сражаться. Кроме того, на старой границе с Германией (той, что была до присоединения Австрии) имелись различные фортификационные сооружения, которые хоть и не были местами доведены до конца, поразили после присоединения Судет Гитлера и его генералов своей надежностью ²⁸⁷. Сам Бенеш был настроен очень решительно. «Соглашение (с Германией) будет означать, что мы сдаемся», — объяснил он свою позицию в разговоре с корреспондентом The Times Кеннеди. Бенеш не отказывался от переговоров, но видел их в формате Локарно, где Чехословакия вместе с Англией и Францией договаривалась с Германией ²⁸⁸. Это была последовательная позиция, о которой Бенеш говорил еще в декабре 1936 года представителям Германии, предлагавшим заключить германо-чехословацкий пакт о ненападении по аналогии с тем, что был подписан между Германией и Польшей. Эмиссарам Гитлера Бенеш тогда отказал, объясняя свою позицию тем, что двусторонний договор о ненападении противоречил бы существовавшим договорам о взаимопомощи с Францией и Советским Союзом ²⁸⁹. Однако времена Локарно давно прошли, и в 1938 году Гитлер не собирался разговаривать с Бенешем в таком формате. Равно как и англичане с французами. Предполагалось, что чехи должны решать «судетский вопрос» с Генлейном, а Англия, Франция и Германия оказывать на них давление и договариваться за их спиной. В процессе всех этих разговоров Гитлер собирался найти или создать удобный повод, чтобы одним ударом покончить с Чехословакией и поставить англичан с французами перед свершившимся фактом ²⁹⁰. В качестве возможного сценария (как чуть раньше в Австрии) рассматривался вариант с убийством германского посла в Праге ²⁹¹. Профессиональные дипломаты не особенно ценились в гитлеровской Германии.

Все, однако, пошло иначе. Гитлер неожиданно встретил сопротивление своим планам со стороны видных представителей германского генералитета. Бек и с некоторыми оговорками сменивший Фрича фон Браухич возражали против войны с Чехословакией. Генерал Бек подготовил для Гитлера записку, где утверждал, что Германия может мирно добиться своих целей в Чехословакии, договорившись с Англией, тогда как война может обернуться катастрофой для Рейха ²⁹². Окончательно спутал всем карты президент Бенеш. 20 мая, вслед за появлением информации о движении германских войск рядом с чешской границей (это была обычная передислокация нескольких подразделений), он объявил в Чехословакии частичную мобилизацию. Это вызвало волнения среди судетских немцев, в результате чего два человека погибли. Гитлер был в ярости. Риббентроп, естественно, тоже. Главный дипломат нацистской Германии позволил себе в самой грубой форме высказать вслух то, что у фюрера было на уме. Чехи «все будут уничтожены, женщины и дети — все», — кричал он британскому послу Гендерсону, когда тот позволил себе поинтересоваться, что происходит ²⁹³. Досталось и лично послу. «Вы позволили себе действовать у меня за спиной и обратились к генералу Кейтелю за разъяснениями о мнимых передвижениях германских войск на чехословацкой границе, — бушевал Риббентроп. — Я прослежу, чтобы в будущем вы не получали никакой информации по военным вопросам». «Я вынужден буду довести это до сведения моего правительства, — сдерживая эмоции, ответил посол. — Из ваших слов я могу заключить, что информация, предоставленная мне Кейтелем, была неверной» ²⁹⁴. Дело грозило принять скверный оборот. Сопротивление германского генералитета, решительные действия Бенеша и истерика Риббентропа вынудили всех участников событий внести коррективы в свои позиции.

Майский кризис, как принято называть события 20-22 мая, заставил англичан и французов открыто обозначить свои позиции. «Британия и Франция, — отмечал заместитель английского военного атташе в Берлине подполковник Стронг, — были в растерянности. Их вынудили выйти из тени, — последнее, чего они хотели бы сделать, — и открыто предупредить Гитлера» ²⁹⁵. Англичанам пришлось сделать несколько отрезвляющих заявлений. 22 мая Галифакс передал Риббентропу, чтобы тот «не рассчитывал на то, что Великобритания сможет остаться в стороне, если в результате опрометчивых действий с чьей-либо стороны разразится европейский пожар» ²⁹⁶. По английскому посольству в Берлине стала распространяться паника. Сразу несколько сотрудников посольства попросили отправить свои семьи в Лондон. Атмосфера резко накалилась. Слухи об «эвакуации» британского посольства моментально разошлись по Берлину. Жители германской столицы ожидали чешских бомбардировок. В германском посольстве в Праге срочно сжигали секретные документы ²⁹⁷. Галифаксу и Кадогану пришлось вмешаться, чтобы успокоить британских дипломатов ²⁹⁸. Гендерсон послал к границе две ознакомительные миссии британских военных дипломатов, которые, проехав за сутки 1000 километров, зафиксировали, что с германской стороны никакого передвижения войск не происходит. Английский военный атташе в Берлине полковник Мэйсон-Макфарлейн посчитал, что во всем виноваты чехи, специально раздувшие конфликт. «Вполне возможно, — написал он в отчете о своей поездке на германо-чехословацкую границу, — что чешский Генеральный штаб получал различные сообщения о передвижениях (германских) частей, что вполне могло в каких-то случаях соответствовать действительности. Однако (чешские штабисты) сделали из этого много неоправданных выводов. Они виноваты в больших преувеличениях и в домыслах» ²⁹⁹. Британский «кабинет настроен благоразумно, — отметил Кадоган, — и против чехов!» ³⁰⁰ Итоги Майского кризиса подвел премьер-министр, которому «проклятые немцы» испортили уикенд, сорвав его с рыбалки ³⁰¹. Германское правительство, сообщил Невилл Чемберлен сестре Иде, 1) завершило подготовку мятежа (судетских немцев. — И. Т.); 2) после получения наших предупреждений оно решило, что риск слишком велик; 3) дальнейшее развитие событий привело германское правительство к мысли, что его престиж подорван; 4) свою злобу немцы обратили на нас, поскольку считают виновными в срыве их планов ³⁰².

Англичане попали в сложную ситуацию. Они стремились любыми способами избежать войны из-за Чехословакии. Но выяснилось, что обе стороны конфликта настроены решительно. Галифакс даже просил Гендерсона «довести до тупоголовых немцев, что если они будут продолжать дергать за веревочку, пушка, скорее всего, выстрелит. Наш единственный шанс, — сообщал министр послу, — убедить их не делать этого. Это очень трудная задача — избежать войны, не подвергнувшись унижению. А я, также как и вы, не хочу воевать из-за Чехословакии, если я могу избежать этого» ³⁰³. Еще одной головной болью Галифакса было стремление сделать все возможное, чтобы внешнюю политику Франции снова не возглавил Поль-Бонкур. Его руководство вполне могло привести к активной поддержке Чехословакии со стороны Франции. Британского посла в Париже Фипса Галифакс специально уполномочил работать против политических соперников Даладье ³⁰⁴, что вообще-то было непринято в англо-французских отношениях. Короче говоря, Галифаксу приходилось крутиться. Ему необходимо было одновременно объяснять французам, что англичане не пойдут воевать вместе с ними из-за Чехословакии, блефовать перед Германией, будто Лондон не останется в стороне в случае возможных осложнений, и, наконец, оказывать давление на Прагу, заставляя ее идти навстречу требованиям судетских немцев.

Задача Галифакса осложнялась тем, что британские послы в Париже, Берлине и Праге, мягко говоря, не соответствовали важности момента. Посол во Франции Фипс, достигший пенсионного возраста, часто сообщал своему начальству то, что оно хотело слышать, а не то, как обстояли дела в действительности. «Все лучшие люди Франции выступают против войны почти любой ценой», — уверял он Лондон 24 сентября, в самый разгар кризиса. Английскому правительству надо быть очень осторожным, чтобы «даже намеком не поощрять маленькую, но очень шумную и коррумпированную военную партию здесь» ³⁰⁵. Удивленный такой оценкой Кадоган даже специально уточнил у посла, имеет ли тот в виду тех французов, которые считают, что Франция должна выполнять свои договорные обязательства перед Чехословакией? На что получил ответ, что подразумевались коммунисты, оплачиваемые Москвой ³⁰⁶. В свою очередь, посол в Берлине Гендерсон не всегда понимал, чего от него хотят в Лондоне ³⁰⁷. Он откровенно не любил чехов и, перефразируя Бисмарка, считал, что Судеты не стоят костей даже одного британского солдата ³⁰⁸. Услужливость и расшаркивание перед немцами заменяли Гендерсону многие другие качества, необходимые послу одной великой державы в другой. У Гендерсона сложились приятельские отношения с Герингом (оба увлекались охотой), но Гитлер и Риббентроп его недолюбливали. Фюрер вообще каждый раз напрягался, когда видел британского посла ³⁰⁹. Уже после окончания кризиса и отторжения Судет от Чехословакии некоторые политики в Лондоне посчитали, что Гендерсон «полностью не справился с задачей донести до Германии всю опасность ситуации и серьезность намерений Британии» ³¹⁰. Наконец, посланник в Праге Ньютон, как и его предшественник Эддисон, относился к чехам высокомерно и с плохо скрываемым презрением. Президент Бенеш считал его «тупоголовым невеждой», а само британское посольство при Ньютоне напоминало ему скорее представительство судетских немцев ³¹¹. В Англии, конечно, догадывались о беспомощности своих послов, и в августе для исправления ситуации в Прагу был послан лорд Рансимен, официальной задачей которого была помощь в нахождении компромисса между правительством и судетскими немцами. Но и он не слишком преуспел в своей миссии, посылая в Лондон «обнадеживающую информацию» ³¹². Впрочем, задача Рансимена изначально была невыполнимой, учитывая те цели, которые преследовал Гитлер, и инструкции, полученные в Берлине Генлейном. Правда, тогда британцы не могли знать об этом.

В мае Гитлеру пришлось отступить. Своего не в меру болтливого и несдержанного главного дипломата он временно убрал со сцены, чтобы тот опять не наговорил глупостей. Но цели у фюрера остались прежними, о чем он сообщил руководству трех видов вооруженных сил и Нейрату с Риббентропом 28 мая. Именно в этот день фюрер представил ограниченному кругу лиц подготовленный Кейтелем план операции Grun по вторжению в Чехословакию, которая была названа «самым опасным противником в случае войны на Западе». Чехословакию необходимо было уничтожить в результате «молниеносного вторжения» еще до начала войны с Англией и Францией ³¹³. «Это мое непоколебимое решение. Чехословакия должна исчезнуть с карты», — объявил Гитлер собравшимся после двухчасовой речи, сильно напоминавшей его выступление 5 ноября ³¹⁴. Как и семь месяцев назад, фюрер ни словом не обмолвился о проблеме судетских немцев. Через два дня Гитлер подписал директиву, утверждавшую план военной операции против Чехословакии, которая должна была начаться не позднее 1 октября. «Моим неизменным решением является уничтожение Чехословакии военным путем в ближайшее время, — говорилось в подписанном документе. — Задачей политического руководства будет дождаться или создать подходящий момент с политической и военной точки зрения. Неизбежное развитие событий в Чехословакии или другие политические события в Европе, которые неожиданно создадут благоприятные возможности, могут вынудить меня действовать раньше намеченного срока» ³¹⁵. Некоторые исследователи объясняют сегодня планы Гитлера провести молниеносную военную операцию против Чехословакии его желанием продемонстрировать миру мощь вермахта, а немцам — свой полководческий гений ³¹⁶. Такие соображения, возможно, и присутствовали у фюрера, но главное заключалось не в этом. Дипломатическим путем, запугиванием Праги и Западных демократий можно было добиться решения «судетской проблемы», но нельзя было ликвидировать всю Чехословакию. В этом смысле военный вариант выглядел гораздо надежнее.

Оставался еще Советский Союз, имевший с Чехословакией договор о взаимной помощи. Здесь надо иметь в виду два момента. Во-первых, советско-чехословацкий договор вступал в силу только после того, как начинал действовать договор Чехословакии с Францией. Статья II Протокола, подписанного одновременно с советско-чехословацким договором, предусматривала, что «обязательства взаимной помощи будут действовать между ними (СССР и Чехословакией. — И. Т.) лишь поскольку при наличии условий, предусмотренных в настоящем договоре, помощь стороне — жертве нападения будет оказана со стороны Франции» ³¹⁷. Таким образом, СССР мог отказаться от обязательств по оказанию помощи Чехословакии, если от аналогичных обязательств отказалась бы Франция. Во-вторых, между Советским Союзом и Чехословакией не существовало общей границы, так же как не было ее и между СССР и Германией, противостояние возможной агрессии которой и предусматривалось договором. Между Советским Союзом и Чехословакией с Германией находились территории Польши, Румынии и Литвы, которые не давали согласия на пропуск советских войск. Склонить их к сотрудничеству можно было лишь на основании Устава Лиги Наций, статья 16 которого предусматривала обязательное разрешение прохода войск государств — членов Лиги для борьбы с агрессором. СССР и Чехословакия прекрасно понимали это, и применение статьи 16 Устава Лиги прямо предусматривалось договором между ними (ст. 3). Проблема, однако, заключалась в том, что Германия уже не являлась членом Лиги и применение против нее статьи 16 Устава было под вопросом. Потребовалось бы как минимум решение Совета Лиги, добиться которого было бы не так просто (хотя бы из-за позиции Италии). Иными словами, чтобы СССР смог оказать реальную помощь Чехословакии, надо было подключать механизм коллективной безопасности, который с 1935 года практически перестал действовать. В определенном смысле умиротворение Германии как раз и было следствием этого ³¹⁸. В любом случае на это ушло бы много времени, а гитлеровский план войны с Чехословакией предусматривал «молниеносный успех вторжения». Большой вопрос — удалось бы чехам продержаться достаточно долго? Английский посланник в Праге Ньютон так и заявил чехам, что «Чехословакия не может сопротивляться Германии даже в тот короткий срок, который был бы необходим для организации помощи со стороны Франции, а возможно, и Англии. Чехословакия будет оккупирована значительно раньше, чем получит помощь или чем разгорится общая европейская война» ³¹⁹.

Правительство Бенеша еще 27 апреля обратилось к советскому руководству, запрашивая, выполнит ли СССР свои обязательства по договору, и получило утвердительный ответ. При этом обе стороны реально смотрели на ситуацию. На встрече чехословацкого посла в Москве Фирлингера с заместителем народного комиссара иностранных дел Потемкиным стороны отметили, что «решающую важность имеет линия, которой будет держаться Англия в вопросе о Чехословакии. Если в Лондоне Даладье и Бонне получат заверения, что Англия поддержит Францию в случае необходимости для последней оказать помощь Чехословакии против германского агрессора, Гитлер не осмелится напасть на Чехословакию. Иное положение создастся, если Чемберлен станет убеждать Францию ничем не раздражать Германию, с которой Англия надеется договориться. Французы не посмеют занять в чехословацком вопросе самостоятельную позицию, и это будет учтено Гитлером как обстоятельство, обеспечивающее безнаказанность его действий против Чехословакии. В этом случае Чехословакия может оказаться в полном одиночестве, лицом к лицу с гитлеровской Германией и с ее судетской агентурой» ³²⁰. Надо еще иметь в виду, что Советский Союз подтверждал свои обязательства только на политическом и дипломатическом уровнях (НКИД и посольство в Праге). В военном же отношении было совершенно непонятно, как и какая конкретно помощь будет оказана. Никаких совместных военных планов не существовало. На просьбы чехов или французов конкретизировать этот важный момент Литвинов всегда отсылал их в советский Генштаб ³²¹, куда ни те ни другие не обращались. Советская сторона также не делала попыток разработать планы военного сотрудничества. В Европе слабо верили в реальность помощи СССР. Сегодня из этого иногда делают интересный вывод о том, что Советский Союз и не собирался воевать за Чехословакию, тем более без участия Франции 322.

Тем временем Германия завершила подготовку «молниеносной войны». В августе на границе с Чехословакией были сосредоточены все необходимые для этого силы. Гитлер не верил, что Франция вмешается в военные действия, но на всякий случай на границе с ней были также приведены в боевую готовность германские дивизии, готовившиеся сдержать французское наступление, пока основные силы не уничтожат Чехословакию. Если, конечно, выступление французов последует. В середине августа Генлейн фактически прекратил переговоры с чешским правительством и скрылся от общественного внимания, а один из его ближайших соратников в СдП Эрнст Кундт предупредил чехов: «Терпение нашего народа, который не видит признаков доброй воли с вашей стороны, иссякает быстрее, чем наше терпение» 323. Правительство Чехословакии действительно решило не выполнять те требования СдП, которые противоречили Конституции страны и фактически вели к ее развалу. Рансимен и его люди, после нескольких осторожно-оптимистичных телеграмм, отправленных в Лондон, 25 августа пришли к неутешительному выводу о том, что их посредническая миссия «закончится неизбежным провалом» ³²⁴. Галифакс из Лондона советовал Рансимену искать встречи с Гитлером (самого главу Форин Офис фюрер отказался принимать), чтобы убедить его не делать резких заявлений на партийном съезде ³²⁵. Ожидалось, что именно в Нюрнберге Гитлер объявит о своем решении «судетского вопроса». Надо было спешить, поскольку ежегодный слет нацистов был намечен на 10-12 сентября. Начинался последний акт чехословацкой драмы.

Гитлер тоже спешил. С разных сторон его одолевали сомневающиеся в успехе «молниеносной войны». К генералу Беку, по-прежнему выступавшему против вторжения в Чехословакию и подавшему по этой причине 18 августа рапорт об отставке (Гитлер отставку принял, но убедил Бека не объявлять о ней публично), добавился командующий западной группой войск генерал Адам, который прямо заявил фюреру, что западные укрепления не готовы и не смогут сдержать французов ³²⁶. Против войны с Чехословакией выступал также шеф военной разведки (абвер) адмирал Канарис. Из Лондона посол Дирксен писал, что Англия хочет урегулировать свои отношения с Германией и готова согласиться с германскими требованиями по Судетам. Но, добавлял посол, «если Германия прибегнет к военным мерам для достижения этих целей, тогда Англия без сомнения вступит в войну на стороне Франции» ³²⁷. В Москве Литвинов 22 августа подтвердил послу Шуленбургу, что СССР выполнит свои договорные обязательства перед Чехословакией ³²⁸.

Даже страны, дружественные Германии, проявляли нежелание втягиваться в военный конфликт. 22 августа регент Венгрии Миклош Хорти отказался от предложения Гитлера принять участие в разделе Чехословакии, откровенно объяснив свое решение тем, что Британия, несомненно, выступит против и «неизбежно выиграет» ³²⁹. Что говорить о Хорти, когда даже Муссолини заколебался в сентябре, оставляя себе путь к отступлению. Итальянцы давно пытались выведать у Гитлера, каковы его истинные цели в Чехословакии — решить проблему судетских немцев или ликвидировать само государство? Гитлер долго морочил им голову и уходил от четкого ответа. Все это время Муссолини делал грозные заявления, обещая выступить на стороне Германии и втайне надеясь, что этого не потребуется. Когда же в сентябре Риббентроп проговорился и сообщил послу Аттолико, что целью является уничтожение Чехословакии, дуче задумался, чем все может обернуться для Италии в случае возникновения большой европейской войны. «Если война разразится между Германией, Прагой, Парижем и Москвой, я останусь нейтральным, — напустил он тумана в разговоре с Чиано. — Если же вмешается Великобритания, сделав войну всеобщей и придав ей идеологический характер, тогда мы тоже бросим себя в огонь. Италия и фашизм не должны оставаться нейтральными», — заключил Муссолини с пафосом ³³⁰. Его громкие слова и театральные жесты, однако, мало кого обманывали. Дуче не спешил превращать «ось» в полноценный германо-итальянский союз, на чем настаивали Гитлер и Риббентроп ³³¹, хотя и заверял немцев, начиная с лета 1937 года, в своей неизменной поддержке. «Солидарность, существующая между нашими двумя правительствами, — с усмешкой сообщил граф Чиано Риббентропу в мае 1938 года, во время помпезного визита фюрера в Италию, — так наглядно проявилась в эти дни, что формальный договор о союзе просто не нужен» ³³². Муссолини не хотел связывать себя какими-либо обязательствами перед Германией, что заставляло Гитлера нервничать.

К концу августа англичане поняли, что их политика потерпела неудачу. Ни на одном из главных направлений дипломатической активности по сохранению мира в Европе Галифаксу и Чемберлену не удалось добиться желаемого результата. Гитлер не испугался майских угроз Галифакса и явно готовился прибегнуть в отношении Чехословакии к силе. Майское «унижение» лишь разозлило его. Французы, хотя и не желали воевать в принципе, вынуждены были периодически озвучивать свою верность обязательствам перед Прагой, что вселяло уверенность в последнюю и совсем не вязалось с целями Чемберлена и Галифакса. Наконец, Бенеш и чешская армия были полны решимости сражаться за единство своей страны, несмотря на все увещевания из Лондона. Вдобавок к этому Муссолини, подписавший в апреле «Пасхальное согласие» с Англией и получивший со стороны последней признание своих африканских приобретений, совершенно не собирался следовать прописанным там принципам. Дуче раздражало то, что подписав соглашение, Англия не спешила ратифицировать его.

Последнюю, робкую попытку воздействовать на Германию англичане предприняли 28 августа, когда Джон Саймон, выступая в шотландском Ланарке, сделал заявление от лица правительства. «Каждое предложение, касающееся Чехословакии, было согласовано мною с Галифаксом», — объяснил он впоследствии ³³³. Собственно говоря, ничего нового Саймон не произнес. «Я полностью отвергаю взгляд, считающий войну неизбежной, поскольку некоторые страны якобы обречены быть нашими врагами, — говорил он, обращаясь не столько к собравшимся, сколько к мировой, прежде всего германской, аудитории. — Мы убеждены, что правильные решения не могут быть основаны на применении грубой силы. Не говоря о потерях, страданиях и смертях, которые всегда сопутствуют таким действиям, они могут при определенных обстоятельствах вовлечь другие страны, кроме тех, которых это касается непосредственно. А как только такой процесс начался, никто не может сказать, где он остановится. Начало конфликта сродни началу пожара при сильном ветре. Он может быть локальным сначала. Но кто скажет, как далеко он распространится, сколько принесет разрушений и какие усилия потребуются, чтобы остановить его?» Эти слова были очередной попыткой достучаться, если и не до разума Гитлера, то хотя бы до чувства его самосохранения. «Нет нужды подчеркивать важность нахождения мирного решения, — перешел Саймон собственно к Чехословакии. — В современном мире последствия войны не имеют границ. События в Чехословакии могут стать настолько критичными для будущего Европы, что невозможно определить те рамки, которыми они будут ограничены. Последствия этого конфликта должны понимать все и в каждой стране» ³³⁴. Саймон фактически повторил то, что Галифакс говорил в мае, но в более мягкой и обобщенной форме. Естественно, его выступление не произвело на Гитлера никакого впечатления. Интересно, что в своей речи Саймон сам охарактеризовал английскую политику как нацеленную на «уменьшение напряженности и дальнейшее умиротворение (курсив мой. — И. Т.)» ³³⁵. То есть он и Галифакс продолжали ту самую политику, бесполезность и опасность которой давно понял Иден, назвав ее последнюю стадию «потаканием требованиям».

В случае с Чехословакией эта политика не только оказалась неэффективной, но и впервые после прихода Гитлера к власти подвела Европу вплотную к войне. Все посреднические усилия Англии ни к чему не привели. В сентябре стало очевидно, что у Британии остались два пути — твердая позиция, чреватая возможным столкновением с Германией, или позорная сдача Чехословакии. К войне, как полагал Чемберлен, Англия была не готова. Французы тоже считали себя неподготовленными. Их летчикам, посетившим Германию в августе 1938 года, были показаны военные заводы и новейшие разработки люфтваффе. По возвращении в Берлин летчики признались французскому послу Франсуа-Понсе, что если война начнется в сентябре, от французских ВВС ничего не останется уже через две недели ³³⁶. В какой-то момент французы совершенно запутались в том, как вести себя. Они, конечно, продолжали обреченно твердить, что выполнят свой долг перед Чехословакией. «Если германские войска пересекут границу Чехословакии, — заявил Даладье 8 сентября в разговоре с Фипсом, — французы выступят все, как один. Они прекрасно понимают, что сделают это не ради красивых глаз чехов, а для спасения самих себя, поскольку очень быстро Германия со значительно возросшей мощью обратится против Франции» ³³⁷. Сами французы, однако, пугались собственной смелости и полагались исключительно на Англию. Бонне, которого Фипс находил в сентябре «полностью растерянным» ³³⁸, неоднократно признавался английскому послу, что французское правительство «примет и поддержит любой план урегулирования судетской проблемы, который предложат английское правительство или лорд Рансимен» ³³⁹. «Мы не можем пожертвовать десятью миллионами человек, — оправдывался Бонне, — чтобы не допустить присоединения 3,5 миллиона судетских немцев к Рейху» ³⁴⁰. По мере роста сентябрьской напряженности Даладье также терял присутствие духа. 13 сентября Фипс нашел его «совершенно другим, чем 8 сентября. Его слова и тональность сильно отличались» ³⁴¹. Даладье требовал от англичан «предотвратить вторжение германских войск в Чехословакию любой ценой» ³⁴². Французы, откровенно боявшиеся военного столкновения с Германией, добровольно перекладывали на Англию всю ответственность за принятие окончательного решения.

Чемберлену, таким образом, оставался второй вариант. Легко представить, насколько он был неприятен английскому премьер-министру. «Это просто ужасно сознавать, что судьба сотен миллионов зависит от одного человека, который является наполовину сумасшедшим», — делился Чемберлен своими переживаниями с сестрой Идой 3 сентября ³⁴³. Посол Гендерсон советовал ему объясниться напрямую с Гитлером и избежать тем самым упреков в том, что Англия слишком поздно объявила о своей позиции, как это случилось в 1914 году. Надо объяснить Гитлеру, считал Гендерсон, что Британия не хочет воевать, но если Франция вмешается в конфликт, он перестанет быть только «между судетскими немцами (sic!), чьи права мы признаем, и чехами. В любом случае лучше заявить об этом прямо сейчас, чем ждать, пока станет слишком поздно» ³⁴⁴. Посол не давал совета премьеру лично встретиться с Гитлером. Он говорил лишь о прямом письме, дополненном письмом Галифакса Риббентропу. Идея насчет встречи с фюрером возникла в ближнем окружении Чемберлена где-то в конце августа — начале сентября и получила кодовое обозначение «план Z». «Премьер-министр не думает, что от письма с предупреждением будет польза, — записал Кадоган 8 сентября. — Он считает, что надо лететь самому. Я согласен» ³⁴⁵. Но лететь на поклон к фюреру, который незадолго до этого отказался общаться напрямую с Галифаксом ³⁴⁶, было унизительно. И все-таки, ради сохранения мира Чемберлен решился испить позорную чашу умиротворения до конца. «Поскольку Гендерсон считает, что такая встреча поможет выправить ситуацию (Чемберлен довольно неуклюже объяснял, что инициатива исходит не от него. — И. Т.), пусть даже когда стрелки показывают одиннадцать часов, я не отбросил этот план, хотя все время надеюсь, что обойдется без этого», — написал британский премьер сестре ³⁴⁷. Не обошлось.

Говоря о дальнейших событиях, надо обязательно иметь в виду, что Гитлер был твердо намерен разделаться с Чехословакией (операция Grun), о чем говорилось выше, и никаких свидетельств того, что он готов был при каких-то обстоятельствах отказаться от своих уже утвержденных и подписанных планов не существует. Были намечены даже сроки начала военных действий — не позднее 1 октября. Но англичане и французы не знали наверняка о том, что Гитлер собирался в любом случае уничтожить Чехословакию, и все их усилия были, в конечном итоге, обречены на провал. Да, они считали военные действия Германии против Чехословакии весьма вероятными. Французы, например, полагали, что наступление Германии может начаться в районе 24 сентября и затронет не только Чехословакию. У страха, как известно, глаза велики, и Леже сообщил Фипсу, что у французов есть надежная информация, будто немцы собираются идти дальше — на Бухарест ³⁴⁸. У англичан были свои источники, из которых утром 13 сентября они узнали, что все германские посольства и миссии получили известие о том, что вторжение в Чехословакию планируется на 25 сентября ³⁴⁹. Однако англичане и французы по-прежнему допускали, что Германия может отказаться от насильственных действий, и стремились предотвратить войну. Вопрос заключался в том, какими мерами лучше воздействовать на Гитлера — занять твердую позицию и объявить ему, что, напав на Чехословакию, он получит войну с Францией и Англией, или оказывать давление на Бенеша и убеждать Гитлера, что чехи добровольно отдадут Судеты. На первом варианте во Франции настаивал Леон Блюм ³⁵⁰, а в Англии — Черчилль, Иден, Дафф Купер и другие сторонники «твердой руки». Но они были в меньшинстве.

У Чемберлена, который хотел во что бы то ни стало избежать войны и мирно договориться с Гитлером, было трудное положение. «Я полностью осознаю, — писал он сестре 11 сентября, — что если дела пойдут плохо и агрессия состоится, многие, включая Уинстона (Черчилля), скажут, что британское правительство должно нести ответственность, и что если бы только у него хватило смелости заявить сейчас Гитлеру, что если он применит силу, мы сразу же объявим ему войну, это остановило бы его. К тому времени будет уже невозможно доказать обратное. Но я буду удовлетворен, если мы ошибемся (то есть война все-таки начнется. — И. Т.) и позволим принять самое важное решение, которое только может принять любое государство — решение о войне или мире — другому государству» ³⁵¹. Для себя Чемберлен давно решил, что даже «если (мирные усилия) провалятся, я все равно буду говорить, что их стоило предпринять. Потому что единственной альтернативой была война, и я никогда не взвалю эту ужасную ответственность на свои плечи, пока меня не вынудит к этому безумство других» ³⁵². Это можно было бы назвать желанием «умыть руки» и уйти от ответственности, если бы всего через несколько дней Чемберлен не решился ради сохранения мира перешагнуть через свои чувства и принести в жертву собственную репутацию. Сделал он это, правда, с одобрения короля и кабинета министров, переложив часть ответственности и на них.

10 сентября открылся ежегодный съезд нацистов в Нюрнберге. Все ожидали громких заявлений от Гитлера и ответной реакции Англии и Франции. Ситуация обострилась до предела. Гендерсон, находившийся, как и многие дипломаты, в Нюрнберге, развил бурную активность. Пообщаться с Гитлером ему не удалось, но у него состоялись два длинных разговора с Герингом, три — с Геббельсом и несколько встреч с Риббентропом, Нейратом и Вайцзеккером. Всем своим собеседникам Гендерсон говорил одно и то же: «Если Германия предпримет агрессию против Чехословакии, долгом Франции будет прийти на помощь чехам, и если Франция вступит в войну, Великобритания неизбежно вступит в нее также» ³⁵³. Все собеседники убеждали британского посла, будто Гитлер уверен в том, что Британия не вступит в войну. «Как же мне убедить Гитлера, что при определенных обстоятельствах Великобритания не сможет остаться в стороне, — делился посол своими мыслями с Галифаксом. — Если я буду говорить слишком мягко, Гитлер еще больше уверится в своих заблуждениях, слишком жестко — могу разрушить последние надежды на мирное решение» ³⁵⁴. Большинство собеседников Гендерсона были настроены внешне миролюбиво. Геринг заверил его, что Германия не предпримет военных действий, если только не случится что-то неординарное — например, убийство Генлейна или кого-нибудь еще из лидеров судетских немцев. Геббельс обещал довести до Гитлера желание Британии найти мирный выход из ситуации. Нейрат и Вайцзеккер были категорически против новых угроз Гитлеру, в которые тот не верил, но воспринимал очень болезненно. Оба немецких дипломата советовали отправить фюреру «дружеское послание с описанием наших трудностей и опасений». Даже Риббентроп был на удивление неагрессивен и сказал, что изучает предложения Бенеша ³⁵⁵. В общем, в воздухе витала напряженность, но не было чувства безнадежности.

Ситуация резко обострилась на следующий день. Некоторые английские газеты опубликовали информацию о готовящемся демарше Великобритании. Это вызвало серьезные опасения у Бонне ³⁵⁶ и в очередной раз разозлило Гитлера. Дальше всех пошло парижское издание The Daily Mail. Газета сообщила, что английское правительство направило Гитлеру ультиматум, в котором говорилось, будто Великобритания немедленно объявит войну Германии, если последняя применит силу 357. Англичане тут же собрали пресс-конференцию, где опровергли это. Но было поздно. 12 сентября фюрер выступил на съезде нацистов в Нюрнберге. Его речь изобиловала нападками на Чехословакию и угрозами в адрес Бенеша. «Немцы в Чехословакии не являются ни беззащитными, ни оставленными на произвол судьбы!» — провозгласил Гитлер 358. Это было расценено как готовность фюрера пойти на силовое решение. Практически одновременно стали известны цифры, привезенные вернувшимся из поездки по Германии знаменитым американским летчиком Чарльзом Линдбергом, первым совершившим одиночный перелет через Атлантику. Линдберг, посетивший Рейх по приглашению Геринга, сообщил, что Германия имеет на вооружении 8 тысяч самолетов и может каждый месяц вводить в строй еще 1500. Бонне был в ужасе от этих цифр. Фипсу он заявил, что английские и французские города будут стерты с лица земли, а Англии и Франции будет нечем ответить на это ³⁵⁹. Сам Геринг тем временем запугивал в Берлине своего приятеля Гендерсона. «Если Англия соберется воевать с Германией, никто не знает, чем это закончится, — говорил он английскому послу. — Но одно совершенно точно. До конца войны доживут очень немногие чехи, а от Лондона мало что останется» ³⁶⁰. Цифры Линдберга были, конечно, сильно завышены (по другим данным, в октябре на вооружении люфтваффе находилось 3307 самолетов ³⁶¹), но они произвели на всех самое удручающее впечатление. Ведь на тот момент у французов на вооружении имелось всего 500 боеспособных самолетов ³⁶² (по другой версии — 700 ³⁶³).

В Лондоне и Париже началась паника. Казалось, что большая европейская война должна вот-вот разразиться. Везде говорили о мобилизации. В сентябре 1938 года лондонцев учили рыть траншеи и обращаться с противогазами, готовились бомбоубежища. Так было во многих городах Европы. Советский посол Майский, находившийся в сентябре на сессии Лиги Наций в Женеве, вспоминал, что «даже мирные швейцарцы производили противовоздушные упражнения и устраивали пробные затемнения» ³⁶⁴. В Берлине тоже роптали. Несмотря на все усилия геббельсовской пропаганды, немцы не хотели воевать. В Германии уже несколько лет наблюдался рост потребления, безработица почти исчезла и рисковать своим улучшившимся социальным положением ради амбиций фюрера многие немцы не хотели. «Население сильно настроено против войны, но оно беспомощно в тисках нацистской системы, — сообщал в Лондон советник британского посольства Огилви-Форбс. — В обществе не чувствуется признаков глубокой враждебности к чехам или Западным державам. Люди напоминают овец, которых ведут на убой. Если война разразится, они пойдут воевать и будут выполнять свой долг, по крайней мере в течение какого-то времени» ³⁶⁵. В воздухе витало предчувствие войны, которую простые люди боялись и очень хотели избежать.

Откладывать решение дальше было опасно. Пришло время и Чемберлену что-то предпринять. 13 сентября состоялось несколько встреч премьера с ближайшим окружением, на которых обсуждался «план Z». На последней в тот день встрече с участием Галифакса, Кадогана и Гораса Вильсона было решено, что Чемберлен должен встретиться с Гитлером. Все были уверены, что это единственный шанс предотвратить войну. Поздно ночью короткое письмо Гитлеру было составлено и отослано в Берлин Гендерсону, с тем чтобы утром он передал его Риббентропу. Письмо гласило: «Ввиду стремительно ухудшающейся критической ситуации я готов немедленно прилететь для встречи с вами, чтобы попытаться найти мирное решение. Я буду готов вылететь завтра утром. Сообщите, пожалуйста, самые ранние сроки, когда вы сможете встретиться со мной, и предложите место встречи. Я буду признателен, если вы ответите как можно быстрее» ³⁶⁶. Потянулись томительные часы ожидания ответа от Гитлера. На следующий день в одиннадцать часов утра Чемберлен собрал кабинет и проинформировал своих министров о «плане Z». Для большинства присутствовавших этот план оказался полной неожиданностью, но министры дружно одобрили идею личной встречи премьера с Гитлером. Только после этого Чемберлен признался, что телеграмма фюреру уже послана и теперь он ожидает его ответа. Наконец, в 3:30 пополудни пришло сообщение от Гендерсона: Гитлер отдавал себя «полностью в распоряжение Чемберлена» ³⁶⁷.

Рано утром 15 сентября Чемберлен вылетел с лондонского аэродрома Хестон и в половине первого дня был уже в Мюнхене, где его встречали не только Гендерсон, Дирксен и Риббентроп, но и тысячи простых жителей, приветствовавших британского премьера. Новость о его прилете произвела сенсацию в Германии, и толпы немцев, надеявшихся на сохранение мира, выстроились вдоль всего маршрута следования кортежа машин из аэропорта на вокзал, где Чемберлена ожидал личный поезд фюрера, который должен был доставить гостей в Берхтесгаден. Погода в тот день была дождливой и облачной, и полюбоваться великолепными альпийскими видами британцам не пришлось. Внешне фюрер не произвел никакого впечатления на импозантного британского премьера, и позже Чемберлен признавался, что не обратил бы внимания на Гитлера в толпе. «Он был одет в пиджак цвета хаки из тонкого сукна, — описал Чемберлен фюрера сестре Иде. — На рукаве у него была красная повязка со свастикой, а на груди — военный крест. На нем были черные брюки, такие, что мы надеваем по вечерам, а на ногах — черные кожаные ботинки со шнурками. Волосы у него каштанового, а не черного цвета. Глаза голубые. Выражение лица довольно неприветливое, особенно когда он спокоен. Во всем этом нет совершенно ничего выдающегося» ³⁶⁸. После обмена банальными фразами Чемберлен попросил, чтобы формат встречи был один на один, и Гитлер тут же на это согласился. К огромной досаде Риббентропа, оказавшегося не у дел. Так что, кроме двух переговорщиков на встрече присутствовал только личный переводчик фюрера Пауль Шмидт.

Существует несколько изложений того, о чем говорилось в Берхтесгадене. Все они принадлежат либо Шмидту, либо Чемберлену. Первая запись беседы появилась уже вечером 15 сентября. Шмидт подготовил ее для Гитлера и, по просьбе английской стороны, собирался передать копию для Чемберлена. Это было обычной практикой в европейской дипломатии. Тот же Шмидт не раз готовил записи переговоров, которые он переводил, для иностранных участников. Так было удобно для всех, поскольку позволяло избежать различных интерпретаций. Но в этот раз англичане столкнулись с непредвиденными трудностями. Риббентроп, которого отстранили от участия в переговорах, решил мелко отомстить и запретил Шмидту передавать британцам копию записи. «Думаете, вы все еще в Женеве, где все секретные бумаги свободно передавались любому, — отчитал он Шмидта. — В национал-социалистической Германии такие вещи недопустимы. Этот отчет предназначается только для фюрера. Запомните это!» ³⁶⁹ Англичане прождали запись беседы несколько дней, пока 18 сентября Вайцзеккер не уведомил посольство в Берлине, что записи не будет. Гитлер надеется, издевательски передал статс-секретарь англичанам, что Чемберлен сам помнит то, о чем говорилось в Берхтесгадене, но при необходимости готов все повторить ³⁷⁰. Англичане, естественно, возмутились, и Галифакс потребовал предоставить обещанную запись ³⁷¹. Гендерсон заявил протест Вайцзеккеру и пожаловался на Риббентропа Герингу, Нейрату и Папену ³⁷². В результате британское посольство получило правленую Гитлером запись беседы лишь 20 сентября с пометкой от Риббентропа, что отчет Шмидта «не может считаться обязывающим» ³⁷³. Немцы фактически говорили англичанам: «Это вам только для освежения памяти».

Вообще, надо сказать, что записи бесед являются неотъемлемой частью дипломатической работы и всегда составляются по горячим следам, поскольку любая задержка может привести к искажению того, о чем говорилось, или к пропуску каких-либо важных моментов. При издании дипломатических документов того периода англичане хронологически пометили отчет Шмидта 15 сентября ³⁷⁴ и поместили его сразу вслед за записью той беседы, сделанной (или просто подписанной?) Чемберленом вообще неизвестно когда ³⁷⁵. Эти документы являются «официальными» версиями состоявшегося в Берхтесгадене разговора Чемберлена с Гитлером. Конечно, редактированная запись Шмидта и непонятно кем и когда сделанная запись Чемберлена вызывают сомнения в полной аутентичности тому, что было реально сказано. Кроме них существуют еще «неофициальные» версии, изложенные британским премьером французам 18 сентября ³⁷⁶ и в письме сестре Иде 19 сентября ³⁷⁷, а также вариант, рассказанный Шмидтом в воспоминаниях ³⁷⁸, которые были написаны в 1949 году, когда двух участников переговоров уже не было в живых.

Таким образом, абсолютно надежного источника попросту не существует. Это отступление необходимо не только для того, чтобы объяснить, почему в различных интерпретациях имеются разночтения. Еще важнее то, что немцы ограничили возможность англичан ссылаться на берхтесгаденскую беседу в ходе дальнейших переговоров.

Мир впервые узнал о содержании этой беседы из воспоминаний Шмидта, но, написанные спустя почти десять лет после самого события, они были краткими и неполными. Более содержательным явился сделанный по свежим впечатлениям рассказ Чемберлена, предназначенный для Даладье и Бонне, прибывших в Лондон, чтобы определиться с дальнейшими совместными действиями. Согласно Чемберлену, он хотел начать встречу с Гитлером с обсуждения англо-германских отношений, но фюрер прервал его и предложил сразу перейти к чехословацкому кризису. Сам Гитлер, однако, начал говорить об отношениях Германии со своими соседями. По его словам выходило, что Германия не имеет серьезных проблем ни с кем из них, и ее главной задачей осталось присоединение судетских областей Чехословакии, где проживают более 3 миллионов немцев, к Рейху. Тогда все немцы, живущие на приграничных с Германией землях, окажутся в едином германском государстве. Если судетские немцы не смогут самостоятельно добиться вхождения в Германию, то Гитлер предпримет все меры, чтобы помочь им, сознавая даже риск возникновения из-за этого мировой войны. В этом месте Чемберлен прервал фюрера и поинтересовался, является ли присоединение Судет к Рейху последним требованием Гитлера? Или позже последуют новые требования? Чемберлен просил Гитлера дать заверения в том, что других требований с его стороны не последует и что он не стремится к расчленению Чехословакии и оккупации значительной части ее территории. На это Гитлер ответил, что такого стремления у него нет, поскольку его целью является создание однородного немецкого государства, и никакие чехи или мадьяры Германии не нужны. Но тут же добавил, что Чехословакия воспринимается им как острие копья, направленного в сердце Германии. Поэтому, даже после передачи Судет, Чехословакия будет представлять угрозу его стране. Кроме того, после передачи Судет аналогичные требования о выходе из Чехословакии последуют от польского и венгерского меньшинств, и то, что останется после удовлетворения этих требований, уже никак не сможет угрожать Германии. Чемберлен не стал развивать дальше эту тему и поднял вопрос о том, как Гитлер видит передачу судетских территорий Германии? Ведь вместе с немецким населением Германия получит и значительное число чехов, проживающих на этих территориях, тогда как многие немцы из тех районов, где чехи составляют большинство, останутся в составе Чехословакии. Гитлер предложил обменяться остающимися меньшинствами либо гарантировать им равные права. При этом фюрер назвал вопросы Чемберлена «академическими», к которым можно будет вернуться позже. Сейчас же главное для него — как можно скорее решить вопрос о судьбах судетских немцев, и он намерен любой ценой добиться этого.

В этом месте дискуссия приняла критический оборот. Чемберлен заявил, что если Гитлер не намерен обсуждать детали, а стремится лишь решить любой ценой вопрос о принадлежности Судет, то их встреча вообще не имеет смысла, и Чемберлен готов немедленно вернуться в Англию. Гитлер быстро взял себя в руки и ответил, что сейчас важно, чтобы английское правительство признало право наций на самоопределение. После этого можно будет обсуждать любые детали. Чемберлен сказал, что для окончательного ответа на этот вопрос ему надо заручиться поддержкой своего правительства и французских союзников, а также узнать мнение лорда Рансимена. Поэтому сейчас он предлагает прервать переговоры и возобновить их через несколько дней, после необходимых консультаций в Лондоне. В заключение Чемберлен и Гитлер договорились о том, что на время перерыва в переговорах Англия сделает все, от нее зависящее, чтобы Чехословакия не обостряла ситуацию, а Гитлер обещал не объявлять германскую мобилизацию. Вот та версия, которую Чемберлен поведал французам 18 сентября. К этому изложению Чемберлен добавил, что у него сложилось впечатление, будто Гитлеру можно доверять. На следующий день в письме сестре Иде британский премьер дополнил свой рассказ тем, что при обсуждении вопроса о самоопределении наций он сказал, что лично не возражает против передачи Судет в Рейх и ему все равно, где будут жить судетские немцы. Говорить об этом французам в самом начале двусторонних консультаций Чемберлен не стал.

Что касается непонятно кем и когда составленной записи беседы за подписью Чемберлена, то в нее добавлены еще две интересные детали. Во-первых, говоря об англо-германском морском соглашении, Гитлер заметил, что оно заключалось в тот момент, когда никакой угрозы войны между двумя странами не существовало. Поэтому Германия и согласилась на невыгодное для себя соотношение 35:100. Теперь, когда угроза войны стала реальностью, Германия может денонсировать морское соглашение. Во-вторых, Гитлер назвал советско-чехословацкий пакт о взаимопомощи угрозой, которая будет висеть над Германией, пока пакт не будет расторгнут. Чемберлен попытался уточнить, исчезнет ли угроза, если пакт будет изменен таким образом, что Чехословакия не должна будет приходить на помощь Советскому Союзу в случае нападения на него и предоставлять свои аэродромы для русской армии, но Гитлер ушел от прямого ответа. Эти два момента Чемберлен также не стал озвучивать французам. Короче говоря, информация Чемберлена зависела от того, кому она предназначалась. Уже одно это вызывает сомнения в ее полноте и достоверности.

Наконец, имеется еще запись беседы, сделанная Шмидтом и полученная англичанами с таким большим трудом. Эта запись содержит все моменты, отсутствующие в различных пересказах Чемберлена. От английских записей ее отличают, главным образом, нюансы, когда позиция Гитлера представлена последовательной и твердой (недаром он сам редактировал запись), а Чемберлена — уклончивой и соглашательской, особенно при обсуждении судетского вопроса. После окончания Второй мировой войны Шмидт в своих воспоминаниях еще раз вернулся к встрече в Берхтесгадене. Ее новое краткое изложение отличалось большей эмоциональностью (все-таки текст писался не для сухих отчетов, а для широкого читателя) и содержало одно любопытное наблюдение. Шмидт написал, что когда Чемберлен заявил о своей готовности обсуждать все, что угодно, но при любых обстоятельствах надо исключить применение Германией силы, Гитлер эмоционально ответил: «Силы?! Кто говорит о силе? Г-н Бенеш применяет силу против моих соотечественников в Судетенланде. Г-н Бенеш провел мобилизацию в мае, не я. Я не собираюсь мириться с этим дальше. Я решу этот вопрос тем или иным образом. Я возьму дело в собственные руки». В этом месте своего повествования Шмидт сделал небольшое отступление, чтобы обратить внимание на один момент. В разговоре с Чемберленом Гитлер впервые использовал оборот «тем или иным образом» (so oderso). В дальнейшем этот оборот, по наблюдениям Шмидта, стал опасным сигналом. Гитлер прибегал к нему всякий раз, когда хотел сказать: «Либо другая сторона идет на уступки, либо последует решение с применением силы, вторжением или войной». Такова вкратце история первой встречи Чемберлена и Гитлера в Берхтесгадене.

Их вторая встреча состоялась спустя неделю, 22 сентября в гостинице Dreesen в курортном городке Годесберг, расположенном на берегу Рейна недалеко от Кёльна. К этому времени Чемберлен сумел заручиться поддержкой своего кабинета и палаты общин, одобрением Франции и согласием президента Бенеша. Французы прибыли в Лондон утром в воскресенье, 18 сентября. Их консультации с англичанами продолжались с небольшими перерывами весь день и закончились уже за полночь. Как и раньше, Даладье и Бонне обреченно повторяли, что Франция будет сражаться, если Германия нападет на Чехословакию. Но всем было очевидно, что делать это французам явно не хочется и они предпочтут мир любой ценой. Для Франции, как пояснил Даладье, задача заключалась в том, чтобы «найти способ предотвратить втягивание в войну в результате выполнения собственных обязательств и одновременно сохранить Чехословакию и спасти как можно большую часть этой страны» ³⁷⁹. Поэтому французы готовы были согласиться с требованием Гитлера уступить Германии Судеты. Даладье и Бонне обставляли свое согласие необходимостью международного контроля над передачей территорий и англо-французских совместных гарантий тому, что останется от прежней Чехословакии. Французы, впрочем, как и англичане, имели все основания не доверять Германии. Нацистская пропаганда будет снова и снова повторять, ворчал Даладье, что «Германия всегда желала мира и руководствовалась самыми мирными побуждениями, что Гитлер имел только самые лучшие намерения, но алчные соседи всегда угрожали уничтожением Германии. Не так давно Геринг заверял Галифакса, — вспомнил Даладье, — что Германия не претендует на аннексию Судетских земель. Прошло не так много месяцев, и мы видим, что Германия замышляет аннексию именно этих земель и, вероятно, строит планы на многие другие» ³⁸⁰.

Французы с большой настороженностью относились к идее плебисцита судетских немцев. Даладье опасался, что будет создан прецедент. Гитлер получит такое «оружие, — полагал французский премьер, — с помощью которого Германия сможет держать в тревоге и в подвешенном состоянии всю Центральную Европу». Плебисцита могут потребовать словаки. Затем — жители румынской Трансильвании. Идея плебисцитов может перекинуться и на Западную Европу. «Даже в Эльзасе уже есть свой фюрер», — напомнил собравшимся Даладье ³⁸¹. Возможно, сам того не сознавая, Даладье затронул проблему, которая будет осложнять международные отношения все последующие годы, вплоть до нашего времени. Столкновение двух важнейших принципов — права наций на самоопределение и нерушимости государственных границ — впервые в истории проявилось столь ярко во время Судетского кризиса. Наблюдая со стороны, как Франция и Англия пытаются найти выход из правовой западни, Гитлер мог самодовольно потирать руки. На встрече в Берхтесгадене он уже сказал Чемберлену, что право народов самоопределяться изобрели не в Германии. Это было плодом англо-саксонской политической мысли, выдвинутой президентом Вильсоном и поддержанной в Версале англичанами. При необходимости Гитлер мог сказать то же самое и советскому руководству, поскольку практически одновременно и независимо от Вильсона тот же принцип был провозглашен большевиками. На англо-французских переговорах в Лондоне Даладье предложил интересный выход из создавшейся ситуации. Он увидел решение в некоей «добровольной уступке части судетской территории» ³⁸² под англо-французские гарантии тому, что от Чехословакии останется.

Чемберлен очень не хотел давать гарантии Чехословакии. Он пытался объяснить французам, что Великобритания не сможет их выполнить, поскольку не имеет сильной армии. Но Даладье настаивал. Тогда Чемберлен попытался замысловато убедить французов, что им самим британские гарантии не принесут никакой пользы. Опять не помогло. Британский премьер попробовал настаивать на том, что гарантии будут возможны, только если Чехословакия станет нейтральной по примеру Бельгии. И это не сработало. Даладье остался тверд. Ему некуда было отступать. Усеченная Чехословакия, да еще и нейтральная, ставила обороноспособность Франции в критическое положение. Кроме того, «британская гарантия Чехословакии поможет Франции в том смысле, что остановит дальнейший марш Германии на Восток», — объяснил Даладье ³⁸³. А там у Франции также были союзники. Пришлось Чемберлену, скрепя сердце, согласиться. После того как Англия и Франция все согласовали, Чемберлену впервые пришла в голову очевидная мысль. «Что случится, если Бенеш скажет “нет” на наши представления?» — поинтересовался он в самом конце переговоров. Озадаченный Даладье после короткого замешательства ответил, что тогда Франции придется сражаться, но тут же добавил, что надо будет оказать на Бенеша «самое сильное давление», чтобы «не оставлять вопрос войны или мира в его руках» ³⁸⁴.

Оставалось убедить в необходимости принятого решения самих чехов, которые готовы были сражаться. Бескомпромиссную позицию занимала армия, большинство генералов и офицеров которой были чехами. Но под давлением Англии и Франции чехи вынуждены были пойти на очень непопулярное в стране решение. Вообще, переписка аккредитованных в Праге британских и французских дипломатов со своими министерствами вызывает неподдельное изумление. Они буквально душили чешских руководителей в своих «дружеских объятиях». Чехи были твердо настроены всеми способами бороться за единство своей страны, но «друзья и союзники» просто выкручивали им руки, заставляя последовательно отказываться от вооруженного сопротивления, международного арбитража, плебисцита. Причем все это требовали сделать немедленно. Англия и Франция сказали нам, вспоминал Бенеш, что «если мы не примем их план уступки так называемых Судетских территорий, они предоставят нас нашей судьбе, которую, как они говорили, мы сами себе выбрали. Они объяснили, что “определенно не начнут войну с Германией только для того, чтобы оставить судетских немцев в составе Чехословакии”» ³⁸⁵. «Мы приносим себя в жертву ради спасения Европы!» — трагически объявил чешский министр пропаганды ³⁸⁶. Это был не имевший аналога в международных отношениях XX века акт предательства со стороны «друзей и союзников». Особенно усердствовал английский посол Ньютон. Судя по переписке, французам было явно стыдно склонять своего союзника к фактической капитуляции (их посла в Праге Виктора де Лакруа такая задача доводила до слез ³⁸⁷), и основная забота в «убеждении» чехов легла на плечи британских дипломатов.

Теперь Чемберлен мог быть доволен. Он выполнил требования Гитлера и надеялся на благоприятный исход встречи с фюрером в Годесберге. Чемберлен привез с собой не только согласие Англии, Франции и Чехословакии на уступку Судет Германии. Англичане подготовили карту территорий, которые должны были отойти к Третьему рейху, а также поэтапный план того, как будет проходить передача земель. Новые чехословацкие границы, сообщил британский премьер фюреру, получат английские и французские гарантии, а Германия должна будет подписать с Чехословакией пакт о ненападении. В этом месте Чемберлен позволил себе откровенную подтасовку. Вопреки тому, что было оговорено на встрече с Даладье несколькими днями ранее, британский премьер заговорил с Гитлером о нейтральном статусе будущей Чехословакии ³⁸⁸, с которой этот вопрос вообще не обсуждался. Получить британские гарантии всегда считалось почти безнадежным делом. Под нажимом Чемберлена, уже после всех его разговоров с Даладье, английское правительство неохотно согласилось предоставить их при условии нейтралитета Чехословакии ³⁸⁹, но ни французы, ни чехи согласия на чешский нейтралитет не давали.

Завершив свое представление, Чемберлен откинулся на спинку кресла и приготовился выслушать благодарность фюрера за большую проделанную работу. Однако его ждало жестокое разочарование. В Годесберге, куда британский премьер прибыл уже со своим переводчиком, фюрер сразу огорошил его. «Мне очень жаль, — почти с сожалением, но твердо сказал Гитлер, — но я не могу обсуждать дальше эти вопросы. Такое решение после событий последних дней уже не представляется возможным» ³⁹⁰. Чемберлен был ошарашен. В его глазах, до того доброжелательно смотревших на Гитлера, появилась злость. Он попробовал было протестовать, но фюрер прервал его, сказав, что не может заключить пакт с Чехословакией. Сначала, объяснил он, должны быть удовлетворены требования Польши и Венгрии (венгерский посол в Лондоне потребовал равного отношения ко всем меньшинствам еще 17 сентября ³⁹¹), национальные меньшинства которых также хотят покинуть Чехословакию. Кроме того, Германия не может согласиться с поэтапным планом Чемберлена. Он рассчитан на слишком долгое время. «Преследования судетских немцев и политика террора, проводимая Бенешем, не допускают отлагательств, — жестко сказал Гитлер. — Занятие (Германией) отходящих ей судетских территорий должно произойти немедленно» ³⁹². Шумиха вокруг «массовых жертв» среди судетских немцев вследствие «террора» правительства Чехословакии было выдумкой геббельсовской пропаганды. Эта ложь была необходима Гитлеру, чтобы избежать арбитража, предусмотренного для подобных случаев чешско-германским соглашением от 26 октября 1925 года. Всего за три недели сентября выдвигаемые Германией условия изменились самым кардинальным образом. От требования предоставить Судетам расширенную автономию не осталось и следа. В Берхтесгадене Гитлер заговорил о праве судетских немцев на самоопределение. Теперь, в Годесберге, он требовал уже безотлагательной передачи Судет Третьему рейху и немедленной их оккупации германскими войсками.

Первая встреча в гостинице Dreesen завершилась ничем. Чемберлен, вне себя от негодования, вернулся в гостиницу Petersberg,, находившуюся на противоположном берегу Рейна (для сообщения между двумя отелями, в которых остановились германская и английская делегации, на все время переговоров был организован специальный паром). Он объективно проиграл первый раунд Гитлеру и был поставлен в унизительное положение. В ходе встречи Чемберлен несколько раз открыто упрекал фюрера в том, что рискнул всем, пойдя на переговоры с ним ³⁹³, а теперь фюрер совсем не хочет помочь ему и поддержать его репутацию. В какой-то момент Чемберлен, испугавшись негативных последствий для себя лично в Англии, попробовал даже представить дело таким образом, что он является не участником, а всего лишь посредником в переговорах вокруг Чехословакии ³⁹⁴, но фюрер не обратил на это внимание. В Годесберге Гитлер просто оказался лучше подготовлен, а уяснив, что англичане боятся плебисцита, стал постоянно возвращаться к необходимости его проведения. Он предлагал, чтобы в плебисците участвовали те немцы (около 480 тысяч человек), которые покинули Судеты начиная с 1918 года. Чехи же, которые переселились в регион за это время, не должны были иметь право голоса. При этом та языковая карта Судет, которой пользовался Гитлер, существенно отличалась в пользу немцев от той, что имелась у англичан. Это не страшно, успокаивал фюрер британского премьера. Немецкие войска займут территорию, месяца через два-три, после того как там все успокоится, пройдет плебисцит, и если его результаты покажут преобладание желающих остаться в Чехословакии, Германия немедленно вернет ей эти территории ³⁹⁵. Чемберлену приходилось все время юлить, то соглашаться с идеей плебисцита, то снова уходить от нее. Эта непоследовательность делала его позицию только слабее.

Большую часть следующего дня стороны общались посредством меморандумов, которые они посылали на другой берег Рейна. Утром 23 октября Чемберлен написал Гитлеру, что не может принять план немедленного ввода германских войск на территорию Судет, потому что «чехословацкому правительству не останется другого выбора, кроме как отдать приказ к сопротивлению» ³⁹⁶. Письмо Чемберлена «взорвало» Гитлера. Казалось, что первый же день переговоров в Годесберге перечеркнул все, что было достигнуто в Берхтесгадене. После короткого совещания с Риббентропом Гитлер продиктовал свой ответ. Он снова перечислил все «обиды», нанесенные за двадцать лет судетским немцам, и обещал «тем или иным образом» решить судетский вопрос. «Если Германия, как становится теперь ясно, не сможет защитить права немцев в Чехословакии путем переговоров, — закончил Гитлер свое послание, — она прибегнет к другим возможностям» ³⁹⁷. Мир снова стоял на пороге войны. Ситуация «очень неудовлетворительная», отметил в дневнике Александр Кадоган, оставшийся в Лондоне. «Все эти дни были ужасными. С утра и практически до полуночи нас одолевают одни и те же ужасные мысли. В промежутках мы обсуждаем подготовку к войне, и она не обнадеживает» ³⁹⁸. Насколько серьезно накалилась ситуация, говорил сам факт того, что 23 сентября Галифакс поручил своему парламентскому заместителю Ричарду Батлеру встретиться в Женеве с Литвиновым (оба находились на Ассамблее Лиги Наций) и узнать, что предпримет Советский Союз в случае вторжения Германии в Чехословакию ³⁹⁹. До этого британское правительство вело себя так, как будто СССР вовсе не существует.

Тут уже и французы задумались над тем, не пора ли Чехословакии объявить мобилизацию, от которой Англия и Франция просили чехов воздержаться, пока будут идти переговоры в Годесберге (она была объявлена вечером 23 сентября после получения в Праге сообщения о том, что англичане и французы «не берут на себя дальнейшей ответственности за совет не начинать мобилизацию» ⁴⁰⁰). Чемберлен тем временем, чтобы избежать обвинений в провале переговоров, решил окончательно превратиться из их активного участника в простого посредника. «Не вижу, чем еще я могу быть полезен здесь», — сообщил он Гитлеру, добавив, что собирается вернуться в Англию ⁴⁰¹. В этот момент Гитлер, судя по всему, сообразил, что заигрался, и война действительно может начаться из-за того, что оппоненты и без нее готовы были предоставить Германии. Фюрер решил пригласить Чемберлена еще на одну встречу. Впоследствии Гитлер полагал, что это было его ошибкой. В феврале 1945 года, на исходе Второй мировой войны, фюрер жаловался окружающим, что начинать ее надо было так, как он и предлагал на совещании в рейхсканцелярии в ноябре 1937 года, — нападением на Чехословакию в 1938 году. «Это был наш последний шанс локализовать войну», — размышлял Гитлер на краю гибели. Англия и Франция остались бы в то время пассивными, и все могло закончиться «короткой войной». «Мы могли бы тогда выиграть время, которое позволило бы нам усилить свои позиции, и отложить мировую войну на несколько лет». Гитлер даже допускал, что Чемберлен переиграл его своими уступками и получил время, чтобы лучше подготовиться к войне ⁴⁰². Впрочем, во время войны все зависело от успехов на фронте и, соответственно, настроения фюрера. В иные дни Гитлер мог похвастаться перед своим окружением, что в войне нервов вокруг судетского вопроса ему удалось переиграть оппонентов ⁴⁰³.

Вторая встреча в Годесберге ⁴⁰⁴ началась 23 сентября в 23:00. Она проходила уже в расширенном составе, с участием Риббентропа, Вайцзеккера, Вильсона, Гендерсона и нескольких помощников. Началась она на позитивной ноте — Гитлер сообщил, что мирное решение конфликта еще возможно. Однако дальнейшее обсуждение показало, что Германия придерживается неизменной позиции — Чехословакия должна в кратчайшие сроки освободить передаваемые территории (Гитлер требовал, чтобы эвакуация Судет началась уже утром 26 сентября и была завершена 28-го), куда немедленно войдут немецкие войска. Представленный Гитлером меморандум англичане сочли больше похожим на ультиматум. В какой-то момент переговоров Гитлеру доложили, что Бенеш объявил по чехословацкому радио о всеобщей мобилизации. В комнате повисла гробовая тишина. «Теперь войны не избежать», — подумал переводчик Гитлера Пауль Шмидт. Вероятно, все присутствовавшие подумали о том же. Но в тот раз Гитлер взял себя в руки и сказал: «Несмотря на такую невиданную провокацию, я выполню свое обещание и не выступлю против Чехословакии, пока длятся переговоры, во всяком случае, пока вы, г-н Чемберлен, находитесь на германской земле» ⁴⁰⁵. Переговоры продолжились, хотя и без особого успеха. Все, чего Чемберлену удалось добиться, так это сгладить совсем уж ультимативно звучавшие слова (заменить, например, «Германия требует» на «Германия предлагает») и перенести сроки выполнения германских условий на несколько дней. По сути, германский меморандум оставался ультиматумом с очень жесткой привязкой к срокам. Чемберлен, который называл теперь себя только посредником, согласился передать «предложения» Гитлера в Прагу. Европа еще ближе подошла к войне, чем это было до встречи в Берхтесгадене.

Лондон погрузился в самые мрачные предчувствия. «Меня охватил ужас, — записал в дневнике Кадоган после того, как услышал рассказ Чемберлена о переговорах в Годесберге на собрании “ближнего круга”. — Он совершенно спокойно говорил о полной сдаче позиций. Еще ужаснее то, что Гитлер, похоже, загипнотизировал его (Чемберлена. — И. Т.). Но самое ужасное — видеть, что премьер-министр загипнотизировал Галифакса, который капитулирует полностью. Премьер-министр рассказывал около часа, и не было практически никакой дискуссии... В 5:30 началось заседание кабинета, и Галифакс вернулся с него совершенно счастливым пораженцем-пацифистом. Кажется, он считает, что кабинет прошел хорошо. Удивительно! Они все еще не понимают (происходящее), и они не видели карту. Я знаю, что мы и французы не в состоянии сражаться, но я бы предпочел быть разбитым, чем обесчещенным. Как после этого мы сможем смотреть в глаза любому иностранцу? Как сможем удержать Египет, Индию и все остальное? Самое главное — если нам приходится капитулировать, давайте будем честными. Давайте признаемся, что нас застали врасплох, что мы не можем сейчас сражаться, но мы остаемся привержены всем нашим принципам. Окунемся в военные условия и будем вооружаться. Главное — не надо делать вид, будто мы считаем план Гитлера хорошим.. Мне остается надеяться на возмущение в кабинете и парламенте» ⁴⁰⁶. Эта сумбурная дневниковая запись прекрасно отражает состояние растерянности, возникшее даже в «ближнем круге» Чемберлена после его возвращения из Годесберга.

Интересно и продолжение этого сюжета. Вечером 24 сентября Кадо-ган сказал своему министру все, что думает о случившемся в Годесберге. На следующий день Галифакс признался своему постоянному заместителю, что после разговора с ним у него была бессонная ночь, и он вынужден согласиться с Кадоганом. На заседании кабинета Галифакс не поддержал Чемберлена и выступил против любых дальнейших уступок Гитлеру. Кабинет согласился с Галифаксом. После этого Чемберлен чуть ли не в первый раз серьезно упрекнул главу Форин Офис: «Полная перемена ваших взглядов после нашей последней встречи стала для меня ужасным ударом, но, конечно, вы вправе сами определять свою позицию. Остается узнать, что скажут французы. Если они скажут, что ввязываются (в войну), втягивая в нее и нас, я не думаю, что смогу взять на себя ответственность за такое решение» ⁴⁰⁷. То есть после Годесберга Чемберлен не исключал своей отставки, если его усилия по сохранению мира не увенчаются успехом.

В позиции французов ничего не изменилось. Они по-прежнему боялись и не хотели воевать, но были связаны обязательствами перед Чехословакией. В поисках выхода из этой дилеммы французы бросались во все тяжкие. После войны стало известно, что на Кэ д’Орсе даже фальсифицировали донесения своего посла в Праге де Лакруа, пытаясь представить дело таким образом, будто Чехословакия сама предлагала отдать часть судетской территории Германии. «Я никогда не прощу своему правительству эту опрометчивость, — говорил де Лакруа во время расследования сентябрьских событий на слушаниях, состоявшихся в 1947-1948 годах. — Более того, изучая архивы министерства иностранных дел, я обнаружил, что моя телеграмма была переделана таким образом, что позволяла думать, будто информация, предоставленная Бенешем (речь шла о некоторых рассуждениях первого президента Чехословакии Томаша Масарика, сделанных во время Парижской мирной конференции. — И. Т.), является его собственным предложением» ⁴⁰⁸.

Когда Даладье и Бонне вечером 25 сентября прибыли в Лондон для очередных консультаций, они уже знали ответ чешского правительства на «предложения» Гитлера, сделанные в Годесберге. Правительство Чехословакии «изучило документы и карту, — говорилось в ответе, переданном англичанам чешским послом Яном Масариком (французы получили аналогичный ответ от чешского посла в Париже). — Де-факто это является таким ультиматумом, который обычно предъявляют побежденным нациям, а не предложением суверенному государству, проявившему величайшую готовность пойти на жертвы ради умиротворения Европы... Правительство Чехословакии удивлено содержанием меморандума. Предложения идут гораздо дальше так называемого англо-французского плана, на который мы соглашались. Они лишают нас любой защиты своего национального существования. Мы должны сдать значительную часть своей тщательно подготовленной обороны и допустить германские войска глубоко на свою территорию еще до того, как сможем подготовить оборону на новой основе. Наша государственная и экономическая независимость автоматически исчезнет после принятия плана г-на Гитлера. Весь процесс перемещения населения превратится в паническое бегство тех, кто не приемлет нацистского режима. Они должны будут покинуть свои дома без возможности взять с собой личные вещи, а в случае крестьян — свою корову. Правительство Чехословакии поручает мне со всей ответственностью заявить, что требования г-на Гитлера в их нынешнем виде абсолютно и безусловно неприемлемы. Правительство Чехословакии считает себя обязанным оказать максимальное сопротивление этим новым и жестоким требованиям. Мы полагаемся на две великие Западные демократии, чьим пожеланиям мы следовали во многом против собственного суждения, и надеемся, что они станут на нашу сторону в час великих испытаний» ⁴⁰⁹. Такой ответ не оставлял возможности какого-либо двусмысленного толкования. Чехословакия собиралась сражаться и предлагала определиться Англии и Франции.

Французский кабинет министров определился. Накануне поездки Даладье и Бонне в Лондон министры высказали единодушное мнение, что целью Гитлера является не забота о судьбе 3 миллионов судетских немцев, а разрушение Чехословакии для того, чтобы Германия могла доминировать в Европе. Правительство Франции было против дальнейших уступок Гитлеру. На всякий случай французы объявили 24 сентября частичную мобилизацию и собирались перебросить до миллиона резервистов на границу с Германией. Англичане тогда же привели свой флот в состояние боевой готовности. Но воевать ни те ни другие не хотели. На вопрос Чемберлена, что делать дальше, Даладье, скрепя сердце, ответил: «Каждый из нас должен будет исполнить свой долг» ⁴¹⁰. Чемберлен делал все, чтобы сдвинуть французов с их позиции и подтолкнуть к желательному для него решению сохранить мир любой ценой. Доходило до смешного, хотя никакого веселья в той ситуации, конечно же, не было. Чемберлен: «Мы могли бы сопроводить ответ чехов (на меморандум Гитлера) нашим контр-предложением, например о передаче вопроса на рассмотрение конференции, как предлагал г-н Даладье». Даладье: «Я не предлагал никакой конференции». В какой-то момент хождение Чемберлена вокруг да около, его намеки на необходимость договориться с Гитлером допекли Даладье, и он взорвался. Французский премьер объяснил английскому, что объединенными усилиями две страны могут противостоять Гитлеру, учитывая их флоты, возможную помощь со стороны России и твердое намерение Чехословакии оказать сопротивление. В противном случае за Чехословакией могут последовать Румыния, Турция, французские Булонь и Кале, а там уже и до высадки в Ирландии будет недалеко ⁴¹¹. После этого англичане предпочли свернуть дальнейшее обсуждение.

На следующий день к обсуждению присоединился начальник французского Генштаба генерал Гамелен, срочно вызванный в Лондон. У него впервые прошли консультации с английскими военными. То есть Англия и Франция инициировали хотя бы в самых общих чертах обсуждение возможного военного ответа Гитлеру. Но воевать они по-прежнему боялись и не хотели. Поэтому Даладье, решивший, что накануне он, возможно, перегнул палку, одобрил инициативу Чемберлена, который вечером подготовил личное послание Гитлеру и 26 сентября отправил в Берлин своего помощника Гораса Вильсона, чтобы тот постарался вручить письмо фюреру. В письме повторялись доводы чехословацкой стороны, почему «предложения», сделанные Гитлером в Годесберге, не могут быть приняты, и содержался призыв к прямым переговорам между Германией и Чехословакией о процедуре и сроках передачи Судет при возможном участии Великобритании в качестве наблюдателя ⁴¹². Дальнейшее развитие главных событий происходило в Берлине.

Гитлер принял Вильсона в тот же день в пять часов вечера. Эта встреча запомнилась всем присутствовавшим, потому что на ней Гитлер впервые сорвался при общении с иностранцем. Игра нервов и напряжение последних дней сказались и на нем. В какой-то момент, не дослушав до конца перевод письма Чемберлена, Гитлер вскочил с кресла и со словами «говорить больше не о чем» направился к двери ⁴¹3. В первые секунды все растерялись, поскольку ни англичанам, ни немцам видеть такое еще не приходилось. У самой двери Гитлер взял себя в руки и вернулся на место. Вся выходка напоминала истерику избалованного мальчика, не получившего любимую игрушку. Выслушав с перебиваниями и негодующими комментариями перевод, Гитлер дал волю своему гневу, а затем все заговорили одновременно, так что нельзя было понять, кто о чем говорит ⁴¹⁴. Гитлер кричал, что «к немцам относятся, как к ниггерам, и даже туркам не понравилось бы такое отношение». До 1 октября, кричал фюрер, он раздавит Чехословакию, и если французы и англичане решатся ударить, его это не пугает ⁴¹⁵. Судя по всему, истерика Гитлера была не показной. С ним случился настоящий припадок. В таком состоянии люди часто не отдают себе отчета в том, что они наговорили, и не помнят потом этого. Но Вильсон прекрасно понимал, что Чемберлен ждет от него хоть какой-то зацепки для продолжения «мирных усилий». Поэтому из общего гвалта и выкриков фюрера Вильсон решил сделать вывод, будто Гитлер согласен на германо-чехословацкую встречу, но только после выполнения условий своего меморандума, включая установленный им срок 1 октября ⁴¹⁶. Что в любом случае делало ее бессмысленной.

В тот же день вечером Гитлер выступал перед нацистской молодежью в берлинском Дворце спорта. Очень быстро он довел свою аудиторию до полной экзальтации. Основной гнев фюрер обрушил на Бенеша. «Он выдавливает немцев (из Судет), — кричал фюрер. — Но на этом его происки должны закончиться. Сейчас решение за ним. Мир или война! Или он принимает это предложение и предоставляет, наконец, свободу немцам, или мы придем и завоюем эту свободу сами». Крикливая речь содержала один пассаж, обращенный к британскому премьеру: «Я заверил Чемберлена, что как только чехи уладят вопросы со своими меньшинствами, чешское государство перестанет меня интересовать. Я обещаю это. Нам не нужны чехи» ⁴¹⁷. Чемберлен тут же ухватился за эту возможность, чтобы отправить Вильсона еще раз в рейхсканцелярию. Никаких новых предложений у Чемберлена не было. Вильсон должен был передать Гитлеру, что Англия по-прежнему готова обсуждать как наилучшим образом осуществить первоначальный англо-французский план по передаче Судет Германии ⁴¹⁸. Французы, кстати, в это время были озабочены другими вопросами. Вечером 26 сентября Бонне попросил англичан ответить на следующие вопросы: 1. Готова ли Великобритания немедленно и одновременно с Францией объявить мобилизацию? 2. Готова ли она ввести призыв? 3. Готова ли объединить экономические и финансовые ресурсы двух стран? ⁴¹⁹ Это не означало, что Франция кардинально поменяла свой подход. Просто, чувствуя себя загнанной в угол, она готовилась огрызнуться.

Новая встреча Вильсона с Гитлером ничего не дала. Обошлось без скандала, но фюрер по-прежнему повторял, что у чехов есть всего два варианта — принять германский меморандум или отвергнуть его. Во втором случае он обещал «размазать чехов». Вильсону не оставалось ничего другого, как заявить на прощание: «Если, в соответствии со своими договорными обязательствами, Франция начнет вооруженные действия против Германии, Великобритания поддержит Францию». Это заявление снова возбудило Гитлера. «Если Англия и Франция ударят, — нервно возвысил он голос, — пусть ударяют. Меня это совершенно не волнует. Я готов к любому развитию событий. Я могу лишь учесть вашу позицию. Сегодня вторник, и к следующему понедельнику мы все окажемся в состоянии войны» ⁴²⁰. Трудно сказать, насколько Гитлер блефовал в тот момент, но в одном можно не сомневаться — фюрер был уверен, что Англия и Франция не выступят с оружием в руках в защиту Чехословакии. Поэтому он даже не стал скрывать, что германская мобилизация будет объявлена 28 сентября в два часа дня. Следующий день, таким образом, становился решающим. Начнет Гитлер войну или нет? Выступят Франция и Англия в защиту Чехословакии или не выступят? Какую позицию займет СССР? Вот три главных вопроса, которые задавали себе люди во всех странах мира.

28 сентября Франсуа-Понсе был разбужен в четыре часа утра звонком из Парижа. Даладье и Бонне поручали своему послу добиться рано утром аудиенции у Гитлера и в очередной раз попытаться убедить его в необходимости решить вопрос мирным путем. Французы поняли, что у англичан ничего не получается, и решили взять инициативу в свои руки. В семь часов утра Франсуа-Понсе разбудил Гендерсона и узнал, что накануне вечером английский посол также получил инструкции Галифакса еще раз встретиться с Гитлером. Гендерсон успел передать свою просьбу в германский МИД до того, как отправился спать, и теперь собирался ждать ответ Вайцзеккера. Первым послом, которого фюрер принял в этот день, был Франсуа-Понсе. В 11:00 он получил приглашение срочно явиться в рейхсканцелярию, и около полудня был принят фюрером. «Адъютанты Гитлера были в состоянии крайнего возбуждения, — вспоминал француз. — Постоянно входили и выходили взволнованные офицеры СС и вермахта. В комнате, ведущей в большой конференц-зал, где Гитлер принял меня, многие столы были покрыты скатертями с разложенными салфетками, столовыми приборами и посудой. Мне сказали, что на час дня запланирован обед с офицерами, которые будут командовать подразделениями, участвующими во вторжении. Само вторжение предполагалось начать в три часа дня» ⁴²¹. (Франсуа-Понсе здесь немного путает. На два часа дня 28 сентября было намечено объявление о всеобщей мобилизации, а вторжение должно было начаться на следующий день.) Гитлер ожидал французского дипломата вместе с Риббентропом. Оба были напряжены и нервничали. Франсуа-Понсе разложил подготовленную им карту, где красным цветом были выделены территории Чехословакии, которые должны были отойти Германии. Они составляли около 75 % от того, что хотел получить Гитлер. Готов ли фюрер взять на себя ответственность за неисчислимые жертвы в ситуации, когда почти все его требования уже приняты, поинтересовался посол. Риббентроп попытался возражать, но Франсуа-Понсе повернулся к нему спиной и демонстративно обращался только к Гитлеру. В этот момент адъютант доложил о прибытии итальянского посла Аттолико, который просил принять его немедленно. Гитлер извинился и сказал, что вернется через пятнадцать минут ⁴²².

С появлением итальянца ситуация стала быстро раскручиваться в обратную сторону. Идея подключить Италию к переговорам принадлежала британскому послу в Риме лорду Перту (бывшему Генеральному секретарю Лиги Наций Эрику Драммонду, унаследовавшему титул 7-го графа Перта). 27 сентября он предложил Галифаксу подключить Муссолини к переговорам с Гитлером ⁴²³. До этого дуче знал лишь в общих чертах, о чем немцы говорят с англичанами. В течение всего лета ни он, ни Чиано никак не могли добиться от Гитлера точных планов последнего ⁴²⁴, включая время вторжения в Чехословакию. А от него зависело многое. Дуче вынашивал свои, далекоидущие замыслы. По его поручению итальянские военные разрабатывали планы операций против англичан и французов в Средиземном море, которые предусматривали захват Туниса, Египта, контроль над Суэцким каналом ⁴²⁵. Италия тогда становилась бы хозяйкой Средиземноморья. Правда, собственных сил для борьбы с Англией и Францией у Италии не хватало. Расчет поэтому делался на внезапность нападения и занятость англичан и французов в другом конфликте. Однако даже в случае благоприятного для итальянцев стечения обстоятельств у ее генералитета не было уверенности в удачном исходе дела ⁴²⁶. По здравому рассуждению, итальянцы решили выжидать. К этому времени Муссолини уже твердо определился — его место рядом с Гитлером. Только он мог способствовать осуществлению итальянских планов ⁴²⁷. Тогда как поражение Германии ставило на них крест. Поэтому Муссолини готов был поддержать англо-французский план, позволявший Германии без видимого риска усилить свои позиции в Центральной и Юго-Восточной Европе, и давно ожидал приглашения из Лондона подключиться к переговорам.

28 сентября, буквально на флажке, Галифакс согласился с идеей Перта переговорить с дуче ⁴²⁸. Муссолини, которому англичане польстили, что он единственный человек, способный повлиять на Гитлера ⁴²⁹, тут же связался с Аттолико и поручил ему срочно передать фюреру свою просьбу отложить мобилизацию и вторжение на 24 часа ⁴³⁰, чтобы попробовать совместно найти мирное решение. Аттолико появился в рейхсканцелярии всего несколькими минутами позже Франсуа-Понсе. Естественно, итальянский посол понимал, о чем его французский коллега разговаривает с Гитлером, и опасался, что категоричное «нет» фюрера уже не позволит последнему изменить свое решение. Поэтому он пошел на необычный для дипломата шаг — попросил через адъютанта Гитлера прервать беседу с Франсуа-Понсе, чтобы выслушать срочное послание Муссолини. Аттолико рассчитал все верно. Он дал возможность Гитлеру одновременно не отказать французскому послу и не проявить в его глазах слабость. Франсуа-Понсе должен был понять, что фюрер «уступает» исключительно просьбе дуче. «Это был Муссолини, — объявил Гитлер, вернувшись в зал, где его ожидал французский посол. — Он тоже просит меня не торопиться». Еще какое-то время Гитлер делал вид, что слушает французского посла, хотя мыслями он был далеко. Затем аудиенция закончилась, и Гитлер обещал Франсуа-Понсе сообщить о принятом решении позже. На самом деле фюрер уже принял его и успел сказать об этом Аттолико. Решение фюрера слышали Геринг и Нейрат, которые встретили покидавшего зал аудиенции Франсуа-Понсе обнадеживающими улыбками ⁴³¹. Риббентроп, судя по всему, узнал обо всем несколько позже. Аттолико еще трижды встречался в этот день с Гитлером, согласовывая между ним и дуче план мирной конференции. Фюрер, как хороший режиссер, держал всех в напряжении до самого последнего момента. Лишь около трех часов дня Франсуа-Понсе и Гендерсон получили для своих премьер-министров приглашения прибыть на следующий день в Мюнхен на четырехстороннюю встречу по Судетам. Разумеется, Чемберлен и Даладье моментально ухватились за это предложение.

Все время, пока в Берлине шли скрытые от посторонних глаз переговоры, европейские столицы пребывали в смятении. Люди не знали, начнется ли война, но все ощущали ее приближение. В лондонских парках рабочие зачем-то рыли окопы, а на стенах зданий появились первые военные плакаты, возвещавшие о возможных бомбардировках, и инструкции, где можно получить противогазы и как ими пользоваться ⁴³². Из крупных индустриальных центров началась эвакуация школ и больниц. Многие британцы искренне не понимали, ради чего им предстоит понести огромные жертвы? 27 сентября Чемберлен, получавший тысячи писем изо всех уголков страны, обратился к нации по радио. «Если и раньше я чувствовал свою большую ответственность, то чтение таких писем переполнило меня, — сказал он соотечественникам. — Как ужасно, нереально и непостижимо то, что мы должны рыть здесь окопы и примерять противогазы из-за конфликта в далекой стране между народами, о которых мы ничего не знаем. Еще невыносимее, что причиной войны должен стать спор, который уже решен в принципе...» ⁴³³ Его слова точно отражали настроения большинства англичан. Не удивительно, что известие о согласии Гитлера на мирную конференцию, которое Чемберлен получил 28 сентября во время своего выступления на вечернем заседании палаты общин, вызвало взрыв одобрения парламентариев. «Казалось, что выражение его (Чемберлена. — И. Т.) лица, его осанка изменились, — записал в дневнике Гарольд Николсон, находившийся в зале заседаний среди членов палаты. — Он поднял голову так, что свет с потолка упал на его лицо. Казалось, что все признаки волнения и озабоченности вдруг испарились, и он стал на десять лет моложе. Это был его триумф» ⁴³⁴. Чувство облегчения от этого известия испытали и французы, которые в эти дни штурмовали поезда, уходившие из Парижа на юг. Лишь всеми покинутая Прага по-прежнему готовилась сражаться.

В Германии тоже испытывали чувства неуверенности и озабоченности. Среди руководителей Третьего рейха один Риббентроп был безоговорочным сторонником войны. Геринг, Кейтель, Редер, Нейрат и многие другие пытались отговорить Гитлера от рокового шага. В то время в ходу был даже такой рассказ, будто Геринг назвал Риббентропа «криминальным идиотом». «Я знаю, что такое война, — якобы шумел рейхсмаршал, — и если фюрер отдаст приказ наступать, я сам сяду за штурвал головного самолета. Но Риббентроп полетит вместе со мной» ⁴³⁵. У рядовых немцев преобладали мрачные настроения. Для поднятия патриотического духа населения фюрер организовал в конце рабочего дня 27 сентября проход через центр Берлина механизированного корпуса, отправлявшегося на войну с Чехословакией. «Я вышел на угол Унтер-ден-Линден, когда колонна войск поворачивала на Вильгельмштрассе», — вспоминал находившийся в Берлине американский журналист Уильям Ширер. Мысленно он уже представлял себе картину 1914 года, «когда ликующие толпы на этой же улице осыпали марширующих солдат цветами, а девушки — поцелуями... Но сегодня люди ныряли в подземку — они не желали смотреть на все это. На обочине стояла молчаливая кучка людей. Это была самая поразительная антивоенная демонстрация, какую мне когда-либо приходилось видеть» ⁴³⁶. Сам Гитлер вместе с помощниками мрачно наблюдал за «парадом» и реакцией на него берлинцев с балкона рейхсканцелярии. «Все это походит на похоронную процессию, — пожаловался он адъютантам. — С такими людьми нельзя вести войну». Чуть позже Геринг сказал Вайцзеккеру, что, соглашаясь на мирную конференцию, Гитлер будто бы руководствовался двумя соображениями: сомнениями относительно боевого настроя немцев и опасениями, что Муссолини покинет его в случае неудачи ⁴³⁷.

Мюнхенская конференция, завершившая Судетский кризис, состоялась 29 сентября и прошла без неожиданностей. Гитлер отправился встречать Муссолини и Чиано на Бреннерский перевал, и в Мюнхен два диктатора прибыли вместе. По пути они обсудили совместную линию поведения. Чемберлен предлагал провести конференцию пяти государств, включая Чехословакию, но Гитлер был категорически против ее участия. Чтобы не создавать на конференции лишних проблем, фюрер и дуче договорились, что это прозвучит как требование Муссолини. В 11:15 в мюнхенском аэропорту приземлился самолет с Даладье. Чуть позже, около 12:00, прилетел Чемберлен. В 12:30 все участники собрались в так называемом Доме фюрера (Fuhrerbau), мюнхенской резиденции нацистов, где состоялось два раунда переговоров — в узком и расширенном кругу (с участием дипломатов). Чехословакия, представленная послом в Германии Войцехом Мастны, ждала своей участи в мюнхенской гостинице.

«Героем дня» чувствовал себя Муссолини. Ему удалось совместить в итальянских предложениях основные идеи, содержавшиеся в письмах Чемберлена, с теми, что он узнал от Гитлера. В результате получился текст, который с рядом поправок устроил всех. Дуче весь день был в центре внимания. Этому способствовало то обстоятельство, что Муссолини, единственный из участников конференции, мог общаться на немецком, английском и французском языках. Не в совершенстве, конечно, но для простого общения его знаний хватало. Остальные лидеры не знали никакого языка, кроме собственного. Это затрудняло переговоры, потому что иногда требовался двойной перевод. Гитлер весь день чувствовал себя не в своей тарелке. Многостороннее общение на конференции сильно отличалось от того, к которому он привык. Со стороны это выглядело комично. Во время перерывов фюрер, как привязанный, ходил за Муссолини, смотрел ему в рот и начинал смеяться сразу вслед за дуче. Даладье весь день был подавлен. Он понимал, что не только предал союзную Чехословакию, но и сильно ослабил безопасность собственной страны. Чемберлен держался с истинно английской невозмутимостью. Британский премьер считал, что достиг главного — уберег Европу от войны.

Итоговое соглашение конференции было подписано в два часа утра 30 сентября. Оно предусматривало поэтапный вывод чешских войск с передаваемых Германии территорий. Вывод должен был начаться уже 1 октября и завершиться к 10 октября. Спор возник вокруг того, как передавать немцам федеральную собственность, находившуюся на отчуждаемых землях, и что делать с фортификационными сооружениями. В конечном итоге Гитлер настоял, чтобы вся собственность передавалась в полной сохранности. Для решения о том, что делать со спорными территориями, создавалась международная наблюдательная комиссия, состоявшая из представителей пяти государств (включая Чехословакию), под наблюдением которых должны были состояться местные плебисциты. Окончательная граница между Германией и Чехословакией должна была быть установлена по окончании всех плебисцитов. В течение месяца Чехословакии предлагалось решить вопросы с польским и венгерским национальными меньшинствами, передав территории их компактного проживания Польше и Венгрии ⁴³⁸.

Еще один спор возник вокруг гарантий новой Чехословакии. Чемберлен предлагал, чтобы четыре участника конференции гарантировали существование Чехословакии в новых границах. Эти гарантии, как пояснил советскому послу в Лондоне лорд Галифакс, заменили бы собой договоры о взаимной помощи с Францией и СССР ⁴³⁹. Но Гитлер, а вслед за ним и Муссолини никаких гарантий давать не хотели. В самом начале конференции Даладье задал Гитлеру прямой вопрос. Должна ли ампутация привести к оздоровлению Чехословакии или подразумевается ее ослабление и дальнейшая гибель? Если имелся в виду второй вариант, сказал французский премьер, он покинет конференцию немедленно ⁴⁴⁰. Фюрер тогда уклонился от ответа. За него это сделал дуче, заверивший, что страны Оси будут способствовать консолидации и независимости Чехословакии. В конечном итоге Гитлер и Муссолини обещали дать гарантии новому государству после того, как будут удовлетворены требования поляков и венгров. Англия и Франция сделали вид, что их устраивают подобные обещания, хотя ни Чемберлен, ни Даладье в них не верили. В этой связи несколько двусмысленно прозвучали слова Франсуа-Понсе, которому выпала крайне неприятная миссия сообщить Мастны о достигнутых на конференции результатах. «Поверьте мне, это не конец, — сказал он разрыдавшемуся чеху. — Это всего лишь эпизод в истории, которая только началась и к которой мы еще вернемся» ⁴⁴¹.

Утром 30 сентября, не пожелав участвовать ни в каких прощальных мероприятиях, Даладье улетел домой. В Париже французского премьера, к его большому удивлению, ждала торжественная встреча. Даладье приветствовали тысячи ликующих парижан. Но это мало сказалось на его настроении. На фотографии, сделанной в аэропорту Ле-Бурже сразу по прилету из Мюнхена, хорошо видно, насколько серьезен и озабочен глава правительства Франции. Он прекрасно понимал, что война лишь отложена и начинать ее придется в гораздо менее выгодных для его страны условиях.

Совсем по-другому вел себя по возвращении в Лондон британский премьер. Перед отлетом из Мюнхена он организовал еще одну встречу с Гитлером, во время которой сумел решить две важные для себя задачи. Во-первых, Чемберлен полностью исключил возможность вступления Англии в войну из-за Чехословакии. Он попросил Гитлера обещать, что в случае «если чешское правительство лишится ума до такой степени, что откажется от условий (Мюнхена. — И. Т.) и попробует сопротивляться», со стороны Германии «не будет предпринято ничего, что могло бы ослабить то высокое мнение», которое сложилось у британского премьера о фюрере. Чемберлена особенно волновало, чтобы «не было бомбардировок Праги или убийства женщин и детей атаками с воздуха» ⁴⁴². То есть Чемберлен полностью сдавал Чехословакию, давая понять, что Англия не вступит в войну, если чехи решат сражаться. Гитлер, конечно, обещал не убивать женщин и детей. После такого приятного для фюрера начала разговора он расслабился и угодил в мастерски подготовленную британским премьером ловушку. Убаюкав Гитлера рассуждениями о необходимости мира в Испании, ограничении в будущем использования бомб против гражданского населения, улучшении торговых отношений, Чемберлен неожиданно задал вопрос: не согласится ли Гитлер выступить с совместным заявлением, которое «продемонстрировало бы согласие между ними о желательности улучшения англо-германских отношений, что привело бы к большей стабильности в Европе». Проект заявления оказался у Чемберлена под рукой, и он тут же передал его Гитлеру. Пока Шмидт переводил короткий документ, фюрер одобрительно качал головой и несколько раз повторил: «Да! Да!», а затем поинтересовался, когда Чемберлен хотел бы выступить с подобным заявлением? «Да прямо сейчас!» — ответил англичанин и предложил Гитлеру немедленно подписать документ ⁴⁴³. Деваться фюреру было некуда.

В результате на свет появился короткий и мало к чему обязывающий текст. В нем говорилось: «Мы, германский фюрер и канцлер и британский премьер-министр... признаем, что англо-германские отношения играют очень важную роль для обеих стран и для всей Европы. Мы считаем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское военно-морское соглашение демонстрацией желания наших народов никогда больше не начинать войну друг с другом. Мы намерены сделать переговоры способом решения всех проблем, которые могут касаться наших двух стран, и полны решимости продолжить усилия, чтобы устранить возможные источники разногласий и способствовать, таким образом, укреплению мира в Европе» ⁴⁴⁴. Именно этой страничкой, подписанной Гитлером, Чемберлен размахивал в аэропорту Хестон, когда триумфально объявил англичанам, что «привез мир для нашего поколения». Очевидно, что относиться серьезно к подобному документу, составленному «на коленке» без какого-либо участия юристов и дипломатов, нельзя, но Чемберлен очень гордился своей «победой».

Сразу после Мюнхена Бенеш, вынужденный принять навязанную Чехословакии «ампутацию», сложил свои полномочия. Еще в разгар Судетского кризиса Польша официально выдвинула Чехословакии претензии на часть Тешинской Силезии (так называемое Заользье). Чехи быстро уступили, поскольку были не в состоянии противостоять еще и Польше. В начале октября польские войска заняли новую территорию без всяких предварительных переговоров о делимитации границы. Местные жители встретили их настороженно. Особой радости не было даже у тешинских поляков. Мало кому нравилась замена развитой и демократичной Чехословакии на аграрную и авторитарную Польшу. Венгры также без переговоров попытались захватить чешские территории, но были остановлены чешскими войсками. В середине октября в венском Бельведере Риббентроп и Чиано согласовали между собой новую чешско-венгерскую границу ⁴⁴⁵, которую довели затем до сведения двух стран. Ни Англия, ни Франция в этот процесс уже особо не вмешивались. Через два месяца после Мюнхена, 6 декабря, отдельное соглашение подписали Франция и Германия. Оно готовилось и согласовывалось заранее, в этом плане отличаясь от «мира для нашего поколения», что привез домой Чемберлен. Впрочем, франко-германское соглашение также оказалось не в состоянии обеспечить мир в Европе и уберечь Францию от войны. К концу 1938 года Чехословакия оставалась, по сути, лишь названием на географической карте. В качестве независимого и сильного государства, оказывавшего большое влияние на расклад политических сил в Европе, она перестала существовать. Гитлеровская Германия, напротив, превратилась в самое сильное государство Центральной Европы.

Ну а что же Советский Союз, имевший с Чехословакией пакт о взаимной помощи? Собирался ли СССР оказать Чехословакии военную поддержку? Официальная версия советских, а вслед за ними и российских историков всегда заключалась в том, что советское правительство готово было выполнить свои обязательства даже в том случае, если Франция отказалась бы от своих ⁴⁴⁶. В действительности Литвинов всегда был более осторожен. Он неоднократно подтверждал готовность СССР оказать Чехословакии помощь, всякий раз оговаривая эту готовность позицией Франции и решениями Лиги Наций ⁴⁴⁷. В разные годы основной причиной того, почему советская помощь так и не была оказана, назывались нежелание «капитулянта» Бенеша ⁴⁴⁸ и/или позиция Польши и Румынии, не разрешавших проход советских войск через свои территории.

Подобные объяснения, мягко говоря, не соответствуют действительности. Советский полпред в Чехословакии С. С. Александровский, вспоминая встречи с Бенешем в критические дни конца сентября, писал, что чешский президент «пытался чисто по-деловому говорить на тему военного сотрудничества, как бы в предвидении абсолютной неизбежности военного решения спора между Чехословакией и Германией. Когда он задавал вопросы относительно прохождения Красной армии через территорию Румынии или когда он спрашивал о нашей реакции на возможность нападения Польши на Чехословакию, то в его тоне не было никаких сомнений, что мы пойдем и с боем через Румынию или через Польшу» ⁴⁴⁹. Более того, полпред признавался, что во время этих разговоров у него было «очень тяжелое чувство», потому что он «ничего не мог сказать Бенешу, особенно в ответ на его “практические вопросы”. Он спрашивал у меня, сколько тысяч бойцов может бросить в Чехословакию воздушный десант Красной армии, какое военное снаряжение привезет такой десант, сколько и чего потребуется из технических средств для того, чтобы такой десант мог начать боевые действия... Бенеш прямо говорил, что ему нужен такой десант в первый же момент начала военных действий» ⁴⁵⁰. Чем сильнее обострялась ситуация вокруг Чехословакии, тем настойчивее становился Бенеш. 27 сентября он «говорил уже вполне серьезно о неизбежности войны, и его тон в отношении вопроса о нашей помощи был уже иной». Александровский «ясно чувствовал, что Бенеш с большим нервным напряжением и крайне серьезно хочет слышать от нас, как и когда мы окажем помощь» ⁴⁵¹.

Точно так же несостоятельна версия о том, что советская помощь не была оказана из-за позиции Польши и Румынии. Да, эти две страны боялись (и не без оснований) даже временного присутствия Красной армии на своей территории и отказывались пропускать ее. Да, Литвинов не раз говорил, что советские войска не будут проходить через Польшу и Румынию без согласия последних (хотя Ворошилов утверждал обратное). Да, Литвинов просил Францию оказать давление на Румынию, чтобы та согласилась пропустить Красную армию. Франция делала это, но без особого успеха. И, наконец, да, Чехословакия уважала позицию Румынии и считалась с ней. Все это так. Но по мере развития Судетского кризиса, подход Румынии стал меняться, чему в немалой степени способствовало улучшение советско-румынских отношений. Румыны понимали, что вслед за Чехословакией они могут стать следующей жертвой Германии. (Поляки почему-то надеялись, что до их страны дело не дойдет.) Весной-летом 1938 года Румыния, несмотря на протесты Германии и Польши, фактически закрывала глаза на пролет над ее территорией военных самолетов, закупленных Прагой в Москве. 16 сентября Литвинов сказал своему старому знакомому, американскому журналисту Луису Фишеру, что «румыны не так враждебны по отношению к чехам, как поляки, и, вероятно, разрешат нам пройти» ⁴⁵². Румыны там же, в Женеве, уверили советского наркома, что, если разразится война, они ни в коем случае не встанут на сторону противников СССР ⁴⁵³. Но что интересно, сам Литвинов, несколько раз встречавшийся в сентябре с румынским министром иностранных дел, ни разу (!) не затронул вопрос о пропуске советских войск ⁴⁵⁴. Это можно объяснить только одним — советский нарком желал сохранить свободу рук и не хотел, чтобы позиция Румынии официально изменилась. Потому что тогда оправдывать бездействие было бы нечем.

Еще многие современники событий тех лет были убеждены, что истинной целью большевистской России являлось развязывание войны на Западе. Аттолико полушутя-полусерьезно уверял Гендерсона по пути в Мюнхен, что «коммунисты упустили свой шанс. Если бы сегодня они перерезали телефонные провода между Римом и Берлином, война случилась бы» ⁴⁵⁵. Так думал не только итальянский дипломат. Чемберлен писал своей сестре о желании России развязать войну на Западе и втянуть в нее Англию, намекая при этом на данные британских спецслужб ⁴⁵⁶. Никаких прямых доказательств этого с тех пор так и не было опубликовано. Базировались подобные заключения, главным образом, на страхе перед большевистской концепцией мировой революции и деятельностью Коминтерна. В одной из бесед Гитлер как-то заметил Чемберлену, что «в отличие от Германии, чья идеология предназначена для немцев, советская идеология является статьей экспорта» ⁴⁵⁷. До середины 1920-х годов большевики действительно пытались вызвать революции везде, где, по их мнению, для этого созрели условия. С тех пор Советскую Россию на Западе опасались и старались всячески ограничить ее участие в мировой политике. В 1930-е годы публичные выяснения отношений между НКИД и Коминтерном ушли в прошлое. Литвинову удалось создать в СССР традиционное внешнеполитическое ведомство, мало чем отличавшееся от аналогичных учреждений других стран, и выстроить цивилизованную дипломатическую службу. В Европе, однако, понимали, что не Литвинов определяет международный курс Советского Союза, и, в какой-то степени по инерции, продолжали опасаться дестабилизирующей идеологической составляющей советской внешней политики.

В любом случае говорить о стремлении СССР способствовать возникновению войны на Западе допустимо лишь на уровне предположений. Возможно, что-то могли бы раскрыть документы тех лет (причем не НКИД, а Политбюро ЦК ВКП(б)) из закрытых российских архивов, но пока они остаются недоступными для историков, все рассуждения на эту тему являются спекуляциями, хотя и не лишенными логических обоснований. Но вот о чем говорить вполне уместно, так это о нежелании Советского Союза самому ввязываться в войну на стороне Чехословакии. Тем более без участия Франции. Президент Бенеш, который никак не мог добиться от советского правительства четких ответов на свои вопросы, после одной из встреч с советским полпредом на завершающей стадии Судетского кризиса горько обронил своему секретарю, что русским нельзя доверять. «Если они втянут нас в войну с Германией», сказал Бенеш, то бросят «выкручиваться дальше самих» ⁴⁵⁸. Показательной стала последняя просьба Бенеша о помощи, которую Александровский назвал «воплем отчаяния». Чешский президент обратился с ней к советскому правительству 30 сентября в 9:30 утра, уже после того как узнал о подписанном в Мюнхене соглашении. Но Бенеш даже тогда все еще говорил о «возможном сопротивлении» ⁴⁵⁹. Ему надо было срочно узнать, на какую помощь СССР он может рассчитывать после того, как Франция умыла руки? Ответ из Москвы гласил, что Чехословакия может «рассчитывать на помощь при любых обстоятельствах». Вот только пришел он 3 октября, когда немецкие войска уже вступили в Чехословакию ⁴⁶⁰. И опять не содержал никакой конкретики.

Александровский посчитал, что Бенеш рассуждал так: «Втравлю СССР в войну, СССР имеет хорошие шансы остаться победителем, а Чехословакия имеет шансы получить решение о своем существовании в рамках кардинальных и всеевропейских решений вопросов, которые возникнут в результате новой мировой войны» ⁴⁶¹. Возможно, именно так Бенеш и думал, но Советский Союз не дал «втравить себя в войну». Формально, после отказа Франции сражаться СССР имел на это право. Но по сути, после стольких заверений, что Советское государство ни при каких обстоятельствах не бросит своего союзника, позиция, занятая СССР, была двусмысленной. Обещая помочь, Советский Союз ничего не сделал для выполнения своих союзнических обязательств. Тот факт, что СССР привел в боевую готовность ряд западных военных округов, ничего не меняет.

В те дни, в условиях возможного возникновения европейской войны, так поступили многие страны. Полную или частичную мобилизацию объявили Англия, Франция, Бельгия, Голландия и ряд других государств, которые сражаться не собирались.

Есть еще одна интересная гипотеза, которая имеет право на существование, но также нуждается в документальном подкреплении. Суть ее состоит в том, что в советском руководстве существовали различные точки зрения на Судетский кризис. Главные коммунистические идеологи во главе со Сталиным по-прежнему горели желанием раздуть мировую революцию и рассматривали Чехословакию как начальный ее этап. Конфликт с Германией мог, по их мнению, подтолкнуть чешский пролетариат к активным действиям. В конце августа для выступления перед чешскими коммунистами на эту тему в Прагу приезжал посланник Коминтерна и доверенное лицо Сталина А. А. Жданов ⁴⁶². В принципе, такие мысли были не чужды многим советским коммунистам ленинско-сталинской школы. Тот же полпред Александровский, человек здравомыслящий и образованный, сообщал в Москву 20 октября, что «сейчас компартия могла бы вывести на улицу весь народ одним своим словом» ⁴⁶³. Но Литвинов не относился к сторонникам «мирового пожара», и это стало в дальнейшем одной из причин его отставки. Советский нарком был приверженцем идеи европейского мира и коллективной безопасности. И, насколько это было возможно, проводил собственную линию, заключавшуюся в сдерживании Гитлера без большой европейской войны. (Например, когда Германия в марте 1936 года ввела войска в Рейнскую зону, Литвинов надеялся, что Франция не ответит военными мерами, поскольку это означало бы, по его мнению, начало европейской войны ⁴⁶⁴.)

23 сентября Литвинов сообщил в Москву из Женевы: «Считая, что европейская война, в которую мы будем вовлечены, не в наших интересах и что необходимо все сделать для ее предотвращения, я ставлю вопрос, не следует ли нам объявить хотя бы частичную мобилизацию (судя по всему, нарком был не в курсе, что приказ об этом уже отдан. — И. Т.) и в прессе провести такую кампанию, что заставила бы Гитлера и Бека поверить в возможность большой войны с нашим участием» ⁴⁶⁵. То есть политика Литвинова явно отличалась от линии, намеченной Сталиным и Ждановым. Фактически советский нарком предлагал блефовать так же, как это делали англичане и французы. Хотя этим сходство его позиции с той, что занимали Галифакс и Бонне, ограничивалось. Литвинов никогда не предлагал умиротворить Гитлера за счет передачи Германии Судет. И в этом тоже был парадокс. Ведь с октября 1917 года Советская Россия была твердой сторонницей права наций на самоопределение. Примат нерушимости государственных границ появился в советской политике уже после войны.

Советский нарком не имел возможности открыто говорить о своих разногласиях со Сталиным и пытался противопоставить двусмысленной сталинской политике те дипломатические ресурсы, что имелись в его распоряжении. Он предлагал Англии и Франции выступить с совместным дипломатическим демаршем, созвать с участием СССР и Чехословакии международную конференцию, задействовать в решении Судетского кризиса статью 16 Устава Лиги Наций, которая давала возможность требовать от Польши и Румынии пропустить советские войска через их территорию. Такими шагами Литвинов надеялся оказать воздействие на Германию. Но это вряд ли могло помочь. В создавшихся условиях и при остром дефиците времени этого было явно недостаточно, чтобы остановить Гитлера, но сделать что-то большее Литвинов просто не мог.