Пророк. Слово победное, радостное

Ничего нет

Ничего кругом! Все устои рушились.

С одной стороны отвратительная, безумная маска смерти, из-за угла подстерегающей свои жертвы, готовой во всякую минуту вырвать у человека самое дорогое и любимое, с другой — грозная и глупая стихия, страшная суровой и грубой жестокостью, бессмысленной случайностью своих неразгаданных законов.

Несносные лица людей ненужно сочувствующих, фарисейски соболезнующих. Фарисейски, потому что за притворными слезами, в глубине сердца у каждого затаенная радость, что не его хлопнуло, что не он попал в тираж, а другой; ему же есть еще время попользоваться жизнью, покупаться в своих мелких интересах, пока беспощадная рука всемогущего господина не тронет и его.

Но он старается умилостивить владыку. Он прославляет его в гимнах, строит жертвенники, несет ему в капище свои последние гроши.

Он всю жизнь униженно молился владыке, а я... поносил...

И я наказан.

И мелкие холопы, в близоруком ничтожестве, радуются силе своего господина!

Какой ужас! Какая тина! Пустота вокруг! Вокруг ничего нет. Все проходящее, все колеблющееся, все ненадежное.

Все! Все!..

Новый мир

Все проходящее, все колеблющееся, все ненадежное. Все...

Полно! Так ли?

А я сам? Мой духовный мир? Моя высокая индивидуальность?

Ведь они остались при мне?

И с тайной надеждой, с радостью бедняка, случайно обретшего золото, человека, попавшего, наконец, на верный след чего-нибудь дорогого утраченного, я говорил: — да. Они при мне. Я — при себе. Пусть я потерял все, чем дорожил и к чему был привязан, пусть отчаялся в жизни, любви, в справедливости; пусть мои верования обмануты — в моем внутреннем я ничего от этого не изменилось. Оно осталось тем же. Тем же высоким, кристаллически чистым, способным к духовному восприятию.

И в нем мое утешение, быть может, смысл моей жизни.

Точно также я мыслю, точно такие же беспредельные горизонты открываю перед собой...

Великое обретение

Я обрел себя.

Сначала, в сутолоке повседневных событий, потом, среди красок ласкающей природы — я не замечал себя. Пестрые и крикливые, нежащие и возбуждающие — они заслоняли от меня мое духовное существо.

И они казались мне значительнее.

Мне казалось значительным то, что делалось вне меня, а того, что жило внутри, я не замечал.

В погоне за созданием руководящего жизненного идеала, я не видел, что сам по себе я уже составлял законченную идею, перл создания, что я носил в себе целый мир — сложный, утонченный, возвышенный.

Я

Я стал углубляться в себя.

Какие сокровища мысли, какие тонкие изветвления чувств были во мне сокрыты!

Как неутомимый рудокоп, как жадный золотоискатель — слой за слоем снимал я наносные элементы со своего внутреннего я и очищал ценный блестящий металл, сверкающий и чистый.

Кое-где, правда, по нем надо пройтись еще опытным напильником мастера, кое-что отшлифовать, кое-что расплавить и перелить в новую форму, потому что то, чего я не любил в людях, держалось еще в известной мере во мне; но я мог работать и исправлять.

Я мог совершенствоваться.

Передо мною была вся жизнь!

И я

Вся жизнь впереди...

Мне ничего не надо в смысле житейского устроительства. Я ничего не ищу и ни к чему не привяжусь.

После потери Марка я не могу уже ни к чему привязаться.

Страшный выкуп внесен за мою духовную независимость.

Мое ценное время свободно, насущный хлеб я найду в небольшой доле физического труда, а затем буду мыслить, нравственно совершенствоваться, буду познавать себя.

Я уйду в свою внутреннюю глубину.

Еще я

Какая ширь кругом!

Из своей маленькой комнатки я проникаю за далекие грани миров.

Нет картины, нет краски, звука или ощущения, которых я не мог бы воспроизвести в своей всеобъемлющей мысли.

Мне все доступно. Каждый предмет, малейшее жизненное явление я вскрываю острым лезвием своего духовного взора, для которого все открыто и ясно.

Я стою на вершине человеческого блаженства и у меня нет желаний, потому что я обладаю всем, чего только может желать человек.

В самом деле, к чему стремится возвышенный дух?

К правде? К добру? К красоте или мудрости?

Но я являюсь сам олицетворением этих понятий.

К любви?

Но я люблю с такой силой, какой едва ли может быть противопоставлена другая, равная!.. Я люблю себя, люблю мир, люблю память моего погибшего Марка! У меня нет низменных человеческих стремлений. Я убил их в себе.

Однако, если бы и они до сих пор владели мной — они были бы удовлетворены всецело.

Богатство, половая страсть, слава...

Но нет таких сокровищ в мире, которых бы я не мог себе представить здесь, в своем обладании.

Нет женского образа прекраснее и соблазнительнее, чем тот, какой я способен нарисовать в воображении.

А слава? Как понимать ее?

Слава в узком смысле этого слова — гимн рабов перед господином — я обладал такой славой, несколько лет тому назад, в стране чужеземцев, предлагавших мне царство, и презрел ее, и бросил.

А слава, другая слава — слава пророка, учителя, человека, открывшего верный путь к пониманию жизни, в самом себе нашедшего ее смысл, возвысившего жизнь до своего бессмертного, вечного я и примирившего это недосягаемое я с нею — эта слава впереди меня, я знаю, я чувствую ее приближение.

Освобождение

Тяжелым, чуждым наслоением лежали на мне мои старые верования, верования отцов.

С наступлением полного духовного прозрения я почувствовал необычайную легкость. Точно гнетущий пресс свалился с меня.

Я дышал свободно.

В самом деле, к чему мне было творить чью-то воображаемую волю и трепетать перед ней, когда я могу творить свою волю, благоговеть перед сознанием своей духовной мощи и молиться себе?

Зачем кадить фантастическим богам, когда я сам совершен и перед собой могу возжечь фимиам? Мудрость, неподкупная справедливость, великая духовная мощь, глубочайшее проникновение в тайники человеческой души, в суть предметов, утонченная чувствительность, изменяемость, вечное движение и высшая красота — все это сосредоточено во мне.

Я всеобъемлющ и многогранен!

Но, кроме того, во мне нет отрицательных качеств обожествляемых стихий. Во мне нет безумных порывов, причиняющих вред и страдание, нет не только слепой, но и разумной злобы. Я давно победил ее. И хотя она мне знакома, как знакомо всякое чувство, испытываемое человеком, но я давно не отдаюсь ей. Мое высокое существо покойно и безмятежно. Я не волнуюсь, не ищу разрушения, не гонюсь за пестрыми формами творчества. Не создаю себе креатур и не требую дешевого поклонения.

Не караю и не милую своих рабов.

Мой свободный ум вообще не мирится с положением раба и господина. Он горд и гордым желает видеть носителей человеческого образа.

Я неизмеримо возвысился над той бедной идеей, над теми призраками божества, которых создали себе люди.

Я совершеннее их.

Я инертный покой, я безмятежная зыбь самодовлеющего моря, сокровищница высших духовных богатств... Я!

Кара

Кара за безверие...

О, как сладостно сознание, что эта мысль уже не страшит.

Ложь!

Наказания нет. Нет наказывающего, нет справедливого, нет промыслителя.

Есть дикая, необузданная стихия, бессмысленно сметающая свои случайные жертвы и больше ничего!

Я не верю в прописную истину, презираю устаревшие кумиры!

Презираю! Слышите? Презираю!

Почему же земля подо мною не разверзается?

Отчего всекрушащее пламя не пожирает меня?

Земля давно подо мною провалилась и страшный огонь сжег мою грудь. Огонь муки душевной, страстных призывов и заклинаний, гнетущих сомнений и безнадежных потерь.

Я закален в нем.

Довольно!

Для закаленного в огне нет страха.

Подлой натуре человека непременно нужно, чтобы кто-нибудь повелевал ею. Люди ищут подчинения и даже гордятся им, в песьей низости создавая себе идолов, правителей, начальников и господ. Нищий дух не может быть сам по себе. В нем нет достоинства, нет веры в себя. Он требует повелителя. Ему нужны надежда на милость и страх перед кнутом.

Но я прошел все горнила сложной жизненной печи, пережил все нравственные пытки и страдания мира и одинаково смеюсь, как над неисполнимой мечтой, так и над бесполезной трусостью, над проходящей радостью и не менее мимолетной болью.

Я мог бы пойти на преступление без страха перед казнью.

И если я несовершил и никогда не совершу проступка, то не перспектива казни останавливает меня от этого, а исключительно сознание, что тот или иной проступок, наносящий вред моему ближнему, противоречит моим нравственным взглядам.

Сознательное и бережное отношение к жизни человека, к его духовному облику — главный устой общественного мира.

А изменяющийся культ, государство в той форме, в какой оно существует издавна и по настоящее время — с его миллионной армией, организованной стражей, судами, палачами и пытками никогда не уничтожит крови и слез человеческих, потому что само оно продукт насилия и кровавых раздоров. Свободный интеллектуальный человек живет одними своими свободными побуждениями, вне узких рамок и мертвых стесняющих обрядов.

Он силен и прекрасен, милостив и благодушен, даже когда негодует, даже когда в отчаянии поносит своих притеснителей.

Он незлоблив. Насилие противно ему, и только доведенный до крайности, поднимает он свою карающую руку.

Электроны

На моем столе лежит спинтарископ. Внутри его помещен небольшой кусочек радия, и если приставить аппарат к глазу, то сквозь стеклышко видно бесчисленное количество ярких, быстро движущихся искорок. Радий испускает из себя электроны, и они, ударяясь в гладкое, способное флуоресцировать, дно спинтарископа, заставляют его искриться бесчисленными алмазиками.

Вот где начало жизни, начало всех начал, непрестанное движение!

Из мелких, неделимых частиц, при постоянных новых и новых комбинациях, слагается окружающая нас обстановка, мы сами, наша сложная индивидуальность. При постоянно новых и новых комбинациях.

И мысль идет дальше... Количество этих комбинаций ограничено определенным кругом.

Их множество. Их нельзя исчислить, и все-таки их число ограничено.

На протяжении миллионов лет, известная комбинация электронов повторяется.

Повторится и мой индивидуальный образ.

Повторится в том виде, в каком застанет меня теперь, а, может быть, спустя некоторое время, процесс химического разложения, или, как принято у нас говорить — смерть.

И чем выше, чем сложнее и совершеннее будет моя духовная организация в момент умирания, тем скорее, периодически повторяясь и продолжая ее развивать, мне удастся приблизиться к полному совершенству духа.

Наоборот, для более примитивной и внутренне грубой натуры, время интеллектуального торжества крайне отдаленно и, на пути к нему, ей предстоит огромный ряд подъемных повторений...

Эта гипотеза разбивается о современную положительную науку. Но мало ли в истории человечества было гипотез, которые, постепенно с ростом науки, переходили в неопровержимые истины!

И я увлекаюсь смелым рисунком. Вижу себя через миллионы лет опять таким же, какой я сейчас. Собранная из тысячей рассеянных в пространстве электронов моя индивидуальность оживает в свободном воображении. Мой духовный образ! Я! опять я!

И это доставляет мне отраду.

И Марк повторится.

Быть может, в совершенно разное со мною время, и я никогда не увижу его, не узнаю. Но... приятна мысль, что и его маленький индивидуальный образ не рассеялся безвозвратно.