Пророк. Слово победное, радостное

1.

Уже прошло несколько лет, как пророк жил один — весь поглощенный собой, отдаваясь своей беспредельной мысли.

Он нигде не бывал, почти никогда не выходил из дома.

Он был уверен, что об нем все должны были забыть.

Но предположение его было ошибочно. Оказалось, что за ним наблюдали пытливо и зорко. И к нему пришли.

Первый

К нему пришел ночью, робкими шагами, юноша.

Пророк, после усиленной мозговой работы, забылся сном и вдруг почувствовал, как что-то, с огромной силой, ударило его в сердце. Он проснулся от толчка. В его дверь стучали.

— Войдите, — сказал он.

И юноша вошел.

И они говорили — пророк и юноша.

Голос юноши звучал страстно. Настойчивое требование, жажда ответа, жажда разрешения тысячи мучительных сомнений слышались в нем.

И в ответ лилась тихая и покойная речь пророка — уверенная и твердая, как слово человека, знающего истину.

— Кому ты молишься? — жадно допрашивал юноша.

— Я молюсь дневному яркому солнцу и бледномерцающей ночной звезде. Я молюсь всему доброму, прекрасному и великому. А так как и дневной свет, и ночное сияние, и все доброе, и прекрасное, великое и мудрое соединяется во мне — я молюсь себе.

— Кого ты любишь?

— Весь мир и себя, как часть этого мира.

— С кем разговариваешь ты? С кем делишься мыслями, чувствами, впечатлениями?

— С собой.

— Ты совершенно одинок. Тебя не томит твое одиночество?

— Меня утомляла бы бестолковая толпа — мелкая и далекая от того духовного идеала, который я ношу в себе.

— Ты не интересуешься общественной жизнью?

— Нет — пока она не выросла, не освободилась от духовного рабства; пока общество идет по ложному пути наживы и насилия.

— Ты не слышишь, что делается вокруг тебя. Ты не знаешь, что твой приятель Виталий год тому назад умер, и сегодня, в храме, с другим венчается... Елена.

— Друг мой, если бы ты назвал мне сейчас не Виталия и Елену, а другие, неизвестные мне имена — это было бы мне безразлично. В поле зрения моего духовного глаза все люди одинаково мелки.

— Ты дошел до того, что уже не различаешь отдельных человеческих физиономий. Неужели, в самом деле, люди так безличны? Так малы? Или ты?.. Но как ты поднялся на такую высоту?

— Я пришел к вершине духовного совершенства путем тяжелой, неустанной борьбы с жизнью, с самим собой; путем душевных мук и лишений. Но другие, желающие найти путь к верху, могли бы обойтись без этого. Им стоит только делать то, что я делаю.

— Учитель! И я могу подняться над жизнью? Из презираемого и слабого сделаться великим и сильным? Из прокаженного — прекрасным?

— Углубись в себя, и все, что ты ищешь — ты найдешь в своем внутреннем я.

— Учитель!..

И, припав к ногам пророка, со слезами восторга и надежды, юноша рассказал ему печальную историю своей молодой жизни.

Ему не везло.

Он родился в бедной семье тружеников. Больной отец, учитель, работал, не разгибая спины, чтобы дать ему возможность учиться в коллегии.

Отец жил сыном и в удачной будущности сына видел его и свое освобождение.

Но юноша не оправдал надежд отца. Он был и нетрудолюбив, и неспособен.

К тому же, в привилегированной школе на него мало обращали внимания и учителя, и товарищи. Он был между ними чужой.

Товарищи имели протекцию и деньги, у него же не было ничего, кроме болезненного обостренного самолюбия, с которым никто не считался, которое безжалостно язвили и мучили.

А тут еще страсти заговорили — недоступная роскошь богатого разврата, женщины, игра... И, в конце концов, неудачная любовь.

Он был некрасив от природы, неловок, дик...

И он не выдержал и сбился с пути. Запил, проворовался. Начальство выгнало его из коллегии, отец — из дома. И, брошенный, отверженный, он упал духом.

Хлеб на пропитание он кое-как зарабатывал дешевой письменной работой. Но что значит хлеб? Что мелкое чувство физического голода перед страшным духовным голодом? Уязвленной гордостью? Одинокими слезами? Отчаянием человека, которого отовсюду толкают в пропасть, но который вовсе не хочет падать, чувствуя, что он не хуже других и что только злое стечение обстоятельств, да ненормальный общественный строй, да тупое равнодушие и эгоизм окружающих заставляют его гибнуть?

Он поселился невдалеке от жилища пророка и жадно наблюдал его.

Он еще раньше много слышал о странном человеке, ушедшем в себя от мира. И вот пришел к нему искать спасения.

И нашел.

Заглянул в себя и увидел в себе богатства духа, каких до сих пор не подозревал.

И, пришедший за истиной робкий и маленький, юноша вышел от пророка с гордо поднятой головой, выросший и возмужавший.

Вторая

Они были одни — пророк и подле него она, трепещущая и прекрасная, с неостывшими поцелуями на губах, с распущенными волосами, в беспорядке упавшими на полуголые плечи. От нее пахло утренней постелью и сладкими духами.

Свободная жрица любви!

Развратница — на языке развращенных ханжей.

— Я пришла к тебе искать облегчения страждущей душе, — говорила она пророку.

— Разве душа твоя страждет?

— Да и нет... Осуждение общества, позор, которым клеймят меня, портят жизнь.

— И в этом твое страдание?

— Все осуждают мои поступки.

— Все... Но в самой себе ты находишь им осуждение? Или оправдываешь их?

— Я никого не обманываю. Не торгую своими ласками. Но любила и люблю многих, и каждый раз с новой страстью... Ведь это — грех.

— Грех? — И в голосе пророка недоумение слилось с презрением, с презрением к низкой толпе людей — гадов, из лучшего чувства делающих себе мишень для зловонных извержений завистливой и мелочной злобы.

— А разве?...

Но пророк перебил ее.

— Иди, — сказал он, — великий и негодующий, — иди в мир совершенная в своей красоте и страсти и продолжай свободно служить богу, которого ты избрала. Любовь прекрасна во всех ее проявлениях и ее светлый пир обновляет и освещает человека. И кому, как не тебе, чарующей и блестящей в образцовом сочетании лучших форм человеческого тела, не царить на этом пиру? Выше предрассудков общественных, выше убогого ханжества и преступного аскетизма должно стоять свободное чувство. Гордо поднимай его знамя! И если бы полмира противостало тебе — в себе почерпни силы для борьбы с обветшалой прописной добродетелью.

Загляни в себя. Разве душа твоя не сильна и не готова на подвиги? Разве не горит она в таком совершенном теле божественным пламенем?

Выше! Выше только! Любовь и красота поднимут тебя на вершину.

И потом, тише, продолжал:

— Опошлилась человеческая любовь. Разменялась на мелкую монету, пошла на компромиссы с выгодой и другими стяжаниями измельчавшего духа. Свободного чувства нет — живительного и облагораживающего. Иди и служи ему.

Продажные

Освещенные пьяным малиновым огнем, окутанные чадом шумной городской ночи — они пришли к нему и тесным кольцом сомкнулись вокруг его скромного ложа.

Продажные женщины.

Их юбки были некрасиво вздернуты и ноги грубо обнажены.

На каждой висел желтый ярлык, и на нем густыми чернилами был отмечен путь, какой та или другая выбрала для продажи своего тела. И одна была одета в простое по виду, но дорогое и изящное платье, тесно охватывающее ее тонкую, несколько сухую фигуру.

Ничего резкого, ничего крикливого!

И на желтом ярлыке ее значилась надпись: ни к какому самостоятельному делу неспособна, ищет партии.

Другая была в богатом платье — вычурном и нарядном, и в руке у нее лежали золотые монеты, которыми она весело побрякивала.

И ее ярлык гласил: ночь — сто золотых.

Грязное рубище едва прикрывало тело третьей женщины с безобразным, распухшим от пьянства и болезни носом, со слезящимися глазами и беззубым ртом.

— Две мелкие монетки всего — говорила потертая черная надпись на ее желтом ярлыке. От нее воняло сырым мясом и винным перегаром.

В дешевом платье, с претензией на моду и вкус, была четвертая женщина. Девочка, еще недавно начавшая свое ремесло.

Она испробовала все пути к достижению богатства и роскоши, которые видела кругом и пользоваться которыми желала наравне с другими людьми и, встретивши везде неприступные каменные стены, свернула на последнюю дорогу.

И на ярлыке у нее было лаконически написано — девочка.

Как разны были их фигуры, так и лица их были разны. И общее у них было только в глазах. Общее выражение глаз — хищное и лихорадочное. Они плясали вокруг пророка непристойную пляску и, вызывающе глядя на него, с деланным смехом говорили:

— Если ты действительно пророк, подними наш дух!

И из-за смеха слышались отчаяние и страдание невыразимые.

С грустью сказал им пророк:

— Отживающие детища капиталистического строя! Суррогаты любви вы предлагаете вместо искреннего чувства. Вы жалки. Но еще более жалки те, кто пользуется этими суррогатами. Освободите сначала ваше тело от рабства, а затем придите ко мне и я освобожу ваш дух.

И новый притворный смех был ответом на слова учителя, и, освещенные ярким пламенем малинового фонаря, они исчезли в чаду городского безумия — больные порождения измельчавшего человечества.

Только четвертая, на ярлыке которой было написано — девочка, уходя оглянулась на пророка и по долгому молитвенному взгляду ее глубоких глаз, прочел великий, что она не прощается с ним, что она еще и еще придет к нему.

К вечной правде, к свободе, к духовным верхам рвалось страждущее сердце девочки, дочери народа.

5.

— Освободите сначала ваш дух от рабства, а затем думайте о его совершенствовании, — сказал он ханжам, торгашам, тиунам и воинам, приходившим к нему просить облегчения жизни, искавших путей к достижению духовного подъема.

Плуты и простаки наивно думали, что одной рукой можно служить насилию и святотатству, а другой беспрепятственно грабить чистые сокровища духа.

Сановник

В три часа дня, — лощеный и безукоризненный, его посетил сановник, приехавший накануне из столицы с единственной целью увидеться с пророком.

— Я всегда очень рад, — говорил сановник, пожимая ему руку, — когда узнаю, что в бурном море волнений и братоубийственной междоусобицы открывается вдруг новое тихое пристанище для душевного покоя. Это отвлекает молодежь от грубых проявлений классовой ненависти, от бесплодного стремления к осуществлению безумных мечтаний. Я всегда покровительствую благочестивым паломничествам, открывающимся нетронутыми временем драгоценным реликвиям, появляющимся в миру подвижникам. Ценю также новых философов и ученых. Это отвлекает, сильно отвлекает...

А тут целый мир духовных богатств! И все в самом себе. Значит, сиди спокойно, и самоуглубляйся.

Так ведь я понимаю твое учение?

Пророк ничего не ответил. Продолжал сановник:

— Я сам очень интересуюсь внутренним миром человека. В свободные от дел минуты, которых, к сожалению, у меня бывает очень мало, — я так завален государственными делами, — в свободные минуты я с наслаждением отдыхаю над страницами художественных и философских произведений. Красота формы в новейшем творчестве меня особенно увлекает; так и чувствуешь, как от грубых цепей аскетизма освобождается свободное и прекрасное тело...

Пророк прервал сановника, лицо которого было давно ему знакомо. Он знал его, когда тот был еще начальником небольшого города. И тогда сановник отличался особенной несправедливостью по отношению к трудящимся классам и бессердечной жестокостью. Тюрьмы в городе были переполнены и жизнь заключенных превращена в сплошной ад. Сановник покровительствовал богатым и взяточникам и нещадно теснил беднейшее население.

И теперь, в роли правителя целого ряда соединенных городов, он не изменился.

Пророк знал это. Властным и сильным взглядом окинул он его и спросил:

— А сколько девушек у тебя томится в тюрьмах?

— Не знаю, право, — отвечал, не ожидавший такого вопроса сановник.

— Тысячи, — сказал пророк. — И среди них много прекрасных, цветущих и молодых. Так ли ты любишь тело?

— Но ты говорил еще и о духе. А сколько душ держишь ты в плену? Сколько свободных жизней ежедневно насильно заковываешь в тяжелые кандалы своего отжившего регламента? Служа преходящему призраку условного могущества, ради сохранения старых форм — ты гонишь все молодое, оригинальное и новое.

Аристократ грубой физической силы, но плебей мысли! Властелин и нищий! Будучи сам рабом, ты и других держишь в рабстве. Освободись раньше. Освободи пленных и тогда думай о приобщении духовным богатствам.

Только свободному доступны высшие нравственные наслаждения. Только ему открыты ступени к божественной трапезе...

От разговора с пророком у сановника остался где-то внутри неприятный осадок. Он поспешил вернуться к себе, в столицу, вполне выяснив, что новый пророк просто какой-то психопат с направлением неподходящим. И как материал, чтобы занять население, он во всяком случае не пригоден.

Вор

Вор прокрался к пророку неслышно, когда тот, задумчивый и сосредоточенный, сидел за работой.

Он сразу вырос перед ним и нагло захохотал.

— Учитель душ, — сказал он с насмешкой. — Проповедник истины! Обличитель... А ну-ка, посмотрим, хватит ли у тебя смелости осудить мой проступок?

— В чем заключается твой проступок? — спокойно спросил пророк.

— Я украл. Опять украл. В сотый раз украл... Я шел по улице. Я был голоден, а кругом были сытые. У меня не было ни гроша в кармане, а кругом гуляли богатые. И у одного из них — жирного и бритого, похожего скорее на свинью, чем на человека, владельца большого торгового заведения — я знаю его — хищника и эксплуататора, — я выкрал из кармана кошелек. О! туго набитый кошелек... И я поел. О, как я поел!..

И теперь я сыт и пришел к тебе разговаривать о спасении души.

Ну, скажи — осудишь ли ты меня за мой проступок?

Пророк молчал.

— В молодости я хотел работать, — продолжал вор. — И работал на фабрике, и старался. О! Я очень старался! И все-таки за свою каторжную работу получал только гроши, которых едва хватало на пропитание. А кругом была роскошь. Кругом разъезжали рысаки и автомобили. Женщины шуршали шелковыми юбками. О-о-о!..

И мне захотелось этих юбок, понюхать, помять шелк. Я потребовал своей части на общем празднике и... стал вором.

И я имел право им стать, как имели право стать богачами эти — торгаши, капиталисты, кровопийцы, создавшие свой несправедливый, преступный и им одним выгодный общественный строй.

Пророк молчал.

— Что же ты молчишь? Ты не смеешь осудить моего проступка? Обличитель!.. Ха-ха-ха...

С тихой улыбкой презрения и жалости посмотрел пророк на вора и сказал:

— Если ты осуждаешь их строй, то тем более не следует пользоваться его ядовитыми плодами. Соприкасаясь с больными организмами и поедая их отбросы, ты сам превратился в продукт порчи и гноя. Жалкая креатура преступного общества! Ничего самостоятельного или оригинального в тебе нет.

И смех твой — не смех гордой и свободной души, а убогое хихиканье лизоблюдства и ничтожества. Ценность духовной сокровищницы тебе недоступна.

Жрец

— Послушай, я не знаю кто ты, святой или безумный, но то, что ты делаешь — ужасно!

Если люди начнут следовать твоему примеру — наши кумирни опустеют, существование жрецов потеряет смысл, верховные божества останутся без служителей. Вековой культ погибнет...

Жрец говорил страстно. Глаза его выражали отчаяние. Маленькое тело на тонких ногах тряслось.

Жалок и ничтожен он был. Голодное брюхо в нем волновалось.

Острым и испытующим взглядом пронизал его пророк. И еще раз ужас рабства и блаженства освобождения представились духовному существу учителя.

— А веришь ли ты, — спросил он жреца, — в то, что гласно проповедуешь в кумирне?

И глаза его продолжали пронизывать насквозь служителя векового культа, острой сталью врезывались в лживую душу и безжалостно вырывали оттуда правду.

— Нет, — из глубины души отвечал жрец. — Я пережил культ, в котором воспитали меня родители.

— Как же ты смеешь обманывать тех, кто доверчиво поручает тебе свою душу?

— Культ необходим массам, которых не коснулась еще широкая волна просвещения. И многие просвещенные люди среди жизненных скорбей находят в нем утешение. Им нужно божество, как источник справедливости, карающее порок и награждающее добродетель. В надежде на лучшую жизнь — их счастие...

К тому же проповедь наша благотворна — мы успокаиваем страсти.

Но пророк уже не слушал его, занятый своей мыслью. Он резко перебил жреца.

— Вы трижды преступны, — сказал он. — Вы обманываете и, облекая обман в форму истины, размениваете истину на деньги. Только ложью да денежной подачкой и держится ваш культ.

Но духовное зрение человека начинает проясняться. Высокому духу не страшны ваши цепи. С каждым годом вред, приносимый вами, делается ничтожнее. Пожар низменных страстей, который вам удавалось в течение долгих веков разжигать между людьми, переходит на другую почву. Сами страсти облагораживаются.

Но еще много в косной массе суеверия и страха.

На твой век хватит... А что дальше — не всели тебе равно? Пока моим путем пойдут немногие избранные; стадо останется при вас.

Волнение голодного брюха утихло. Заговорил человек.

— Я хотел бы быть одним из этих немногих. Меня не удовлетворяет учение, которое я исповедываю. Оно не дает ответа на искания моей мысли. С чего я должен начать?

— Перестать обманывать.

— Но обманом ты называешь мое служение и все, что сопряжено с ним. Положение жреца — единственное звено, связывающее меня с обществом, дающее мне возможность влиять на окружающих людей, а им — меня слушать и видеть. Я не могу его оставить.

Пророк улыбнулся. И странной казалась эта улыбка. Опять так неопределенно сливались в ней жалость и презрение.

— Если гнилое звено тебе так дорого, то и вертись с ним в старом колесе. Для нового — оно не годится... Жрец ушел от пророка с успокоенным желудком, но неудовлетворенной душой. Перед проповедником царства истины двери этого царства внезапно затворились.

9.

Пришли доносчик, ищейка, предатель, тюремщик и палач.

И он прогнал их.

Навсегда, густым черным пологом был затянут для них сверкающий чертог душевного ликования, несокрушимой стеной загорожены все пути к спасению.

10.

Всех, носящих в сердце своем любовь, бескорыстных служителей идеи света и справедливости, за счастие ближнего или за призрак этого счастия жертвующих жизнью, гонимых и осуждаемых тупым и порочным стадом — он благословил с любовью.

11.

— Стремясь к освобождению человека от денежного рабства, — сказал он проповедникам материального равенства и справедливого разделения труда — вы тем самым приближаетесь и к духовному его освобождению.

Но имейте в виду, что то, что вы считаете конечной точкой вашего учения, является только одним из многочисленных этапов на пути к великому освобождению души человека, к светлому празднику его индивидуального воскресения.

Ученый

— Что привело тебя ко мне? — спросил он маститого ученого, посетившего его.

Старо и морщинисто было лицо ученого. Глаза его пылали злобой и нижняя губа тряслась.

— Разве глубокие тайники науки, в которые неустанно проникает твоя пытливая мысль, не дают тебе удовлетворения?

— Да. Но меня не ценят. Орден серого воробья дали моему коллеге, который гораздо моложе меня, а меня обошли наградой.

На дворе темнело. Пророк еще не зажег огня. При гаснущем освещении заходящего солнца, он с трудом рассмотрел, что грудь ученого была увешана регалиями — металлическими знаками, звездами и большими блестящими кружками, напоминающими собой монеты.

Между тем, ученый продолжал прерывающимся от волнения голосом:

— На моих лекциях аудитория всегда переполнена, но меня не ценит совет академии... эти бездарные бюрократы...

Пророк молча подошел к ученому, наклонился к его груди и стал осторожно снимать с нее регалию за регалией.

— Что ты делаешь? — спросил озабоченно ученый.

Но пророк молчал и только продолжал свою работу. Когда грудь ученого была совершенно освобождена от металлического балласта, пророк тихо сказал:

— Для чего ты работаешь? Для науки или для совета академии?

— Разумеется, для науки.

— А кому предназначаются твои труды? Кому хочешь ты передать свои знания? Молодым ученикам своим или престарелым членам совета?

— Понятно, ученикам.

— Почему же, в таком случае, дешевые награды академии ты ценишь больше, чем благодарные чувства своих слушателей, выражающиеся в том, что твоя аудитория всегда полна?

Иди и продолжай свои занятия в лаборатории; открывай новые истины и знакомь с ними человечество. А регалии оставь здесь. Только бескорыстное служение науке возвышает дух.

Старуха

— Я боюсь смерти, — сказала старуха, скрюченная и немощная, едва движущимися ногами пробираясь к пророку.

— Я боюсь смерти, — повторила за ней бледная и измученная болезнью, молодая и красивая девушка, пришедшая к учителю по следам старухи, с тайной надежной на исцеление.

Пророк поднял глаза. Радость жизни и глубина истины светились в них. После долгих лет одиноких переживаний, среди постоянной интеллектуальной работы, страх мимолетного физического умирания казался ему чем-то нелепым и бесконечно далеким.

— Смерти нет, — сказал он уверенно и спокойно. — Вечно живет человеческая мысль. Разрушается только та или другая ее переходящая оболочка, распадается на составные части, из которых возникают новые формы.

И растет и совершенствуется в них мысль отдельного человека, приближается к слиянию с общей мировой мыслью, проникает в ее тайну, овладевает рулем жизни. И, овладев таинственным рулем, поворачивает его по собственному усмотрению, подчиняя себе сложный механизм мироздания, творя и направляя мир согласно своему хотению. Смерти нет.

14.

Новые и новые люди приходили к пророку, и — убежденный и сильный — он указывал им путь обновления.

И шли по этому пути. И увеличивалось с каждым днем число учеников и последователей пророка.

Мировое страдание падало. Исчезала тоска. Рассеивался черный мрак бессильного человеческого отчаяния.

Вечная жизнь загоралась радостью.

Возвышающийся до познания себя человек побеждал смерть один, силой одной своей воли.