Простить, забыть, воскреснуть

Глава первая

Париж, зима 2024 года

Ребекка

Мои ладони на чистом листе бумаги дрожали. Я сжала кулаки, чтобы успокоиться. Будь храброй, ты справишься, постоянно повторяла я себе.

Я сделала глубокий вдох и приступила.

Эстебан!

С чего начать

Эстебан!

Когда ты прочтешь это письмо?

Эстебан!

Я пытаюсь написать тебе

Эстебан!

Я не знаю

Эстебан!

Я смяла очередной лист и швырнула в корзину для бумаг. Он жалко приземлился рядом с ней. Меня обуяла злость. Мне не хватило сил, чтобы разломить ручку на две половинки. Она столько служила мне верой и правдой. Теперь она мне напоминала о той, кем я перестала быть, что я потеряла, кем я уж точно никогда не буду. Я прижала кулак ко рту, подавляя рыдание вместе с криком отчаяния. Я даже не в состоянии написать письмо мужу. Мне это запрещено, что ли? У меня не осталось слов, чтобы выразить свои мысли? Всю жизнь мне трудно было высказать вслух свои заботы, потому что я не любила нарушать тишину. Когда я писала, мне удавалось прервать молчание. Слова написанные всегда давались мне легче, чем произнесенные. Но не сейчас. Меня терзало множество чувств. Во времена, для многих не столь отдаленные, но кажущиеся мне элементом прошлой жизни, я использовала слова, чтобы в какой-то мере избавиться от своих мучений, хоть отдавала себе отчет в том, что это всего лишь малая их часть.

Если задуматься, это ужасно, но, когда Эстебан объявил, что на два месяца уезжает по работе в Испанию, я втайне ожидала, что это сообщение вызовет у меня внутреннее землетрясение. Дни проходили, но в моей душе так ничего и не завибрировало. Я осталась такой же оцепеневшей, мой мозг был все так же парализован. Я бы хотела написать ему, рассказать обо всем, что чувствую. У меня перехватило дыхание, и я выскочила из кабинета. Зачем оставаться за столом, если недовольство собой только усиливается?

Я бесцельно бродила по квартире, которая казалась мне холодной, унылой, такой же пустой и безжизненной, как я сама. В прихожей мне бросились в глаза чемоданы Эстебана. Они терпеливо ждали. Ну да, все так и есть: завтра в это время его уже не будет дома.

В том мире, которого больше не существовало, я бы поехала с ним. Мы могли спокойно оставить наших близнецов Фантину и Оскара. Они достаточно взрослые в свои восемнадцать, чтобы справляться самостоятельно и не устраивать нам проблем. Им, конечно, свойственна горячность юности, но нам удалось привить им чувство ответственности, хотя бы минимальное. Годами раньше мы бы мечтали остаться вдвоем, не заботясь о детях, пожить в Мадриде, гулять, как и положено влюбленным, ходить по музеям и ресторанам, изредка выезжая за город на выходные.

Сегодня такие планы выглядели бы фальшиво. Мы бы и там жили, как здесь, каждый по отдельности. Эстебан ехал в Испанию по работе. Его архитектурное бюро предложило ему на два месяца взять на себя руководство проектом. Как он мог отказаться? Он всегда скучал по родной стране, хоть никогда не обсуждал наш с детьми переезд насовсем. Эстебан не жаловался – он никогда не жаловался – и ограничивался короткими поездками и ежегодными двухнедельными каникулами в Испании. Так что он не мог упустить такую возможность, даже если она не должна была продлиться долго. Меня же ничто не держало в Париже. В определенном смысле я была свободной, как ветер, поскольку пустой внутри.

Впрочем, когда Эстебан сообщил мне, что принял предложение, никому из нас ни разу не пришло в голову, что мы могли бы поехать вместе. Он согласился, даже предварительно не поговорив со мной. Стечение обстоятельств, его работа, его происхождение подталкивали нас к давно назревшему решению о том, чтобы побыть на расстоянии друг от друга. Эстебану было необходимо продышаться, отодвинуться от меня. Я не обижалась, я его понимала. Я была уже не той, на ком он женился больше двадцати лет назад, и даже не той, что всего несколько лет назад. Я так же нуждалась в воздухе, как и он, и не выносила его огорченные взгляды, которые ловила. Он меня не узнавал, но и я его не узнавала, причем в еще большей степени. Он больше не был тем солнцем, которое сияло мне когда-то. Заблудившись в пути, мы погасили друг друга. И такое случилось не с нами первыми и не с нами последними.

Раннее детство Фантины и Оскара опрокинуло нас в настоящий водоворот. Мы стали родителями близнецов вскоре после нашей свадьбы и начала активной жизни… Все стартовало одновременно. Пока им не исполнилось три года, у нас не было ни одной ночи, которую мы бы проспали от начала до конца, мы постоянно куда-то спешили, поддерживаемые уверенностью в том, что счастливы. Я была психологом в клинике. Пока дети не родились, я, как и многие мои коллеги, набирала много работы по совместительству и бегала из одного места в другое. В конце концов я частично отказалась от этого, чтобы вести дом. Я не рассматривала свой шаг как жертву, напротив, была безумно счастлива, что могу заниматься малышами. Эстебан подменял меня, когда был свободен, чтобы дать мне передохнуть. Он добивался все больших успехов в своем архитектурном бюро, его карьера шла вверх, в отличие от моей, которая интересовала меня все меньше и меньше. Поэтому в свободное время ко мне стало чаще возвращаться желание сочинять. Как только у меня появлялась свободная минута, я погружалась в свои тетрадки, исписанные за время беременности – три ее четверти мне пришлось провести в постели. Безделье и страх потерять детей подтолкнули меня к этому занятию. В тот период это была потребность, даже необходимость, как если бы мои близнецы и я вместе с ними могли выжить только благодаря сочинению текстов. Я изгоняла свои страхи и печали на бумаге, фиксировала свою устремленность к счастью, к приливу адреналина, к мощным чувствам. Мне нравилось погружаться в мир, который я сама создавала, где я была и одновременно не была собой. Я рожала своих близнецов пять часов, но, чтобы родить свой первый роман, мне потребовались годы. Пришлось ждать, пока дети поступят в начальную школу, только тогда я почувствовала, что готова попытать счастья. Будущее показало, что я была права. После многочисленных отказов моя рукопись попала на правильный стол.

И тут нас закружил новый водоворот. Эстебан сходил с ума от счастья и гордости за меня. Я тоже изо всех сил радовалась происходящему. Я получила признание, на которое никогда не рассчитывала, и пообещала себе, что сделаю все, чтобы это длилось как можно дольше. Мое время разбилось на две части: одну половину я отдавала детям, а другую посвящала написанию книг. Время Эстебана разделилось так же. Его карьера и популярность взлетели в момент публикации моего первого романа, он переходил от проекта к проекту и, едва появлялись свободные минуты, занимался Фантиной и Оскаром, которые, на наш взгляд, росли слишком быстро. Мы были уверены, что наша жизнь защищена, и никогда не смешивали с ней работу, наслаждаясь при этом своими успехами.

Отчуждение между нами появлялось незаметно. С годами мы выстроили параллельные жизни. По вечерам, когда мы были дома, каждый склонялся над своим компьютером. У нас не находилось времени побыть наедине. Всегда кто-то был рядом, и, хотя наши отношения изначально строились на обмене мнениями и совместном решении проблем, мы все чаще не знали, что сказать друг другу. А если у нас вдруг завязывался разговор, мы вскоре переставали понимать друг друга. Вспыхнули первые ссоры. Ничего у нас не совпадало. Эстебан хотел поехать в отпуск, отправиться в путешествие или съездить куда-то на длинный уикенд, а я отказывалась, поскольку целиком была захвачена своей историей и своими персонажами. И речи быть не могло, чтобы расстаться с ними. Я исходила из того, что он может это признать. На самом деле я не оставляла ему выбора. А когда я была готова побыть с ним вдвоем, он был занят. “Это невозможно! Я веду проект”. Мы перекидывались жесткими словами, но всегда делали это тихо, чтобы ненароком не напугать Фантину и Оскара. Думаю, мы оба были убеждены, что это всего лишь такой период и однажды появится мост, по которому мы снова придем друг к другу. Мы замучились, прилагая усилия, чтобы удерживать курс, не показывать разочарования и продолжать заниматься своей работой. Мы не берегли себя, и у нас не получалось обсудить ситуацию и попытаться справиться с проблемой. Я все глубже зарывалась в тексты и все чаще участвовала в литературных мероприятиях, где мне было некомфортно, потому что там я была не на своем месте. Но при прочих равных условиях я предпочитала играть роль в этой среде, которая стала моей, хоть и чувствовала себя там чужой. Мне было тяжело иметь дело с молчанием Эстебана и его всегда замкнутым лицом. Но я же не была слепой и замечала, что он оглушает себя работой и общением со знакомыми, которых я не знала. И которые меня не интересовали.

Результатом десятилетней сумасшедшей гонки, потерявшей всякий смысл, для меня стал один лишний роман и одна лишняя рекламная кампания, из которой я вышла совершенно обескровленной. Усилия, которые я прилагала и которых требовали книги, превратились в постоянное принуждение и в конце концов опустошили меня, все у меня отобрав. Я была изнурена. Своей работой, своей семейной жизнью. Но я держалась, бросала окружающим вызов, громко заявляла, что пишу новый роман, при том что у меня внутри ничто не трепетало.

Перед тем как настало время приступать к работе, начался летний отпуск. Его программа не была похожа на привычную. Меня отпуск не заботил, я даже не задумывалась о нем. Эстебан принял приглашение, очень скупо сообщив мне об этом. Не трудно было догадаться, что ему хотелось любым способом избежать поездки вдвоем, без компании. Поэтому мы отправились в гости к друзьям или, точнее, к знакомым в огромный дом на берегу моря. У меня не получалось ломать комедию на протяжении трех отпускных недель. Остальные, включая моего мужа, чем только ни занимались, а я оставалась на террасе или на пляже с очередной книжкой в руках. Ни одну из них я не дочитала, не в состоянии концентрироваться дольше двух минут, и упорно ждала, когда же пройдет время. В эти минуты одиночества меня преследовал страх и перехватывало дыхание при мысли, что надо будет возвращаться. Дело в том, что меня парализовала необходимость засесть за новый роман. Что произойдет? Кем я стану, если не будет прилива вдохновения? В полдень и по вечерам я молча участвовала в приготовлении еды. За столом я не включалась в разговоры, многовато пила и снова начала курить, оправдываясь тем, что “это чтоб полностью насладиться отпуском, вернусь в Париж и сразу брошу”. Я больше не поддерживала миф о себе. Мне не удавалось быть той, кого ожидали увидеть или представляли себе. Я не улыбалась каждую минуту, не была полна жизни и драйва. Значительная часть тех, кто нас окружал, ошибочно полагали, что я такая же, как на презентациях моих книг. Было бы сложно, если не неприлично, объяснять, что, несмотря на успех, наличие мужа и детей, я уже не такая радостная, как раньше, что меня охватили усталость и скука.

За этот нескончаемый отпуск мы с Эстебаном достигли точки невозврата. Я ни с кем не делилась своими ощущениями, как и в случае с творчеством, утратившим для меня привлекательность. Мне было страшно взглянуть в глаза реальности. Тем летом я ничего не разделяла с Эстебаном. За столом мы никогда не садились рядом, никогда не были вместе ни на террасе, ни на пляже. Мы не плавали и не пили вместе. Временами я наблюдала за ним. Иногда он все же превращался в человека, которого я знала раньше, но только когда общался с другими. Он сиял, покорял, громко говорил. Все, что он мне когда-то дарил, теперь доставалось чужим людям и нашим детям. И мне не то чтобы не хватало его света, он скорее утомлял меня. Тем более что я замечала, как он себя заставляет. Он был не счастливее меня. Наши руки ни на мгновение не коснулись друг друга. Мы ни разу не обменялись ни понимающими улыбками, ни полными смысла взглядами. И ни разу не занялись любовью, наши тела не только не прикасались, но даже не тянулись одно к другому. В далекие теперь времена мы, пожираемые страстным желанием, искали уединенное местечко, где можно спрятаться от чужих глаз, чтобы отдаться друг другу. А сейчас мы ложились спать в разное время. Когда я наконец-то добиралась до постели, он уже спал, а я устраивалась как можно дальше от него. Он поступал так же, если я засыпала первой. Сегодня я даже не могла вспомнить, когда у нас был секс в последний раз. Желание испарилось.

Мы вернулись домой, близнецы – к школьной жизни, а Эстебан – к работе в бюро, и я осталась наедине с собой. Сидела лицом к экрану, положив руки на клавиатуру. Проходили минуты, часы, потом дни, но вдохновение не появлялось. Я нервничала, раздражалась. Ничто не двигалось с места. Я просматривала записи, сделанные в прошлые месяцы, но поселившаяся у меня внутри пустота не отступала. Идея, за которую я цеплялась месяцами, потеряла привлекательность, утратила власть надо мной. Все казалось мне неинтересным, лишенным смысла и эмоций. Прошли недели, и я сдалась перед очевидным: я была опустошена. Умение писать покинуло меня. Я сама упустила его. Годами я все ему отдавала, не щадила ни сил, ни удовольствия, ни здоровья. И вот у меня все закончилось: энергия, желание, драйв, радость, счастье, чувства. Но я продолжала упорствовать. Разочарование, охватившее меня, было невыносимым, и я сама стала невыносимой. Фантина и Оскар были единственными, с кем я еще нормально общалась: я как могла оберегала их от своего жалкого состояния, от схождения в ад, с которым не справлялась. Я отбивалась, но выход ускользал. Я терпела то, что на меня свалилось, и у меня не получалось убедительно противостоять этому.

К тому же подобие наших с Эстебаном отношений с каждым днем все больше разваливалось. Не знаю, чего я ждала от мужа, но чего-то я все же ждала, надеялась, что он откликнется, спасет меня, защитит, скажет, что я все еще существую. А он не мог. Но если бы и смог, не уверена, что была бы в состоянии принять его поддержку. В этом я сомневалась. Наша любовь слишком истрепалась. Раньше он всегда находил правильные слова и правильные жесты, а теперь забыл их. Или не хотел их использовать, или его попытки помочь мне больше на меня не действовали. Иногда он вдруг принимался подталкивать меня, причем довольно грубо, утверждая, что я не делаю должных усилий и что мне пора расшевелиться. “До сих пор тебе не составляло труда сочинить историю!” Или же советовал выйти из дома, развеяться с подругами или подумать о смене профессии. А иногда он оставлял меня сидеть в углу, потому что его выводило из себя мое присутствие наедине с тоской. Когда мы оказывались вдвоем в одной комнате, я едва удерживалась, чтобы не завопить, не разбить что под руку попадет или не разрыдаться. Мне все время приходилось из последних сил сдерживать злость. По моему телу, по душе прокатывались волны ярости, и я заставляла себя подавлять их. Я больше ничего не облекала в слова, удерживая эмоции внутри. Литературная пустота разворачивала перед моими глазами финал нашей любви, который я все последние годы отказывалась принимать. Разница в том, что раньше я писала, чтобы сбежать от реальности, которая всегда оскорбляла меня. А теперь я казалась себе готовой взорваться бомбой. Поэтому иногда по утрам я предпочитала оставаться в постели, свернувшись калачиком. Я уже не знала, кто я. Женщина, которую, как мне думалось, я нашла внутри себя, исчезла. Я перестала быть влюбленной в Эстебана. Перестала быть писательницей, а моя материнская роль со временем шла на убыль.

Возможно, эта двухмесячная разлука поможет нам удержать крохи нашей любви. Но сохранились ли они? Мы будем скучать? Или же окончательно станем жить по отдельности, друг без друга? Настал ли конец нашей истории? Я не обижалась на Эстебана за то, что он уезжает, за последние два года я его измучила. Окажись я на его месте, разве я бы выдержала? Не уверена. Во мне бушевало множество противоречивых чувств. С одной стороны, облегчение от того, что я больше не буду ловить его взгляды и жить рядом с ним, несмотря на то что утратила свой блеск. Но вместе с тем мне было ужасно грустно. Ведь Эстебан был моей жизнью. Я старалась анализировать причины нашей теперешней ситуации, но все равно не понимала, как мы до этого дошли.

Я прожила первые годы нашей совместной жизни в страхе, что он покинет меня ради своей страны, ради родных. А сегодня я отпускала его, не сражаясь за нас. И почти ощущая облегчение.