Простить, забыть, воскреснуть

Глава вторая

Ребекка

– Бекк! Тебе помочь? – крикнул из гостиной Эстебан.

Я вздрогнула. Сколько я простояла, застыв, посреди кухни? Слишком долго, это точно. Чтобы не пережевывать мрачные мысли, я стряпала всю вторую половину дня. Занималась подготовкой последнего семейного ужина в полном составе. Я не могла сделать вид, будто это обычный ужин, такой же, как все остальные. Поверив в это, мы бы обманывали себя. Я не была уверена, что у нас когда-нибудь будет еще один общий ужин, я даже не знала, захотим ли этого мы оба. Этот вечер был практически исключением, потому что мы все реже садились за стол вместе. Я не радовалась тому, что Эстебан вернулся с работы пораньше, понимала, что причина этого – не желание пообщаться со мной или подольше побыть в нашей квартире, ему просто нужно сложить еще какие-то вещи в дорогу. Обычно, когда мы ехали в отпуск, он обходился двумя парами шорт и тремя майками, но на этот раз взял с собой гораздо больше того, что нужно. Я слишком боялась ответа и потому не спрашивала, намерен ли он продлить свое пребывание в Испании.

Чуть раньше я попросила Эстебана открыть бутылку бургундского, купленную заранее в хорошем винном магазине. И сразу сбежала на кухню под тем предлогом, что мне необходимо доделать блюдо. На самом деле я хотела получить несколько минут передышки. Я сомневалась в том, что у меня получится ломать комедию при Фантине и Оскаре, которые должны были удостоить нас своим присутствием. Ничего удивительного. Возможность провести вечер с отцом, которого не будет в течение нескольких недель, безумно много для них значила. Мне достаточно было прислушаться к их разговору, чтобы оценить уровень их взаимопонимания.

Я глубоко вздохнула и вышла на сцену.

– Вот и ужин! – пропела я.

– Ух ты, как пахнет, – сделал мне комплимент Оскар.

– Спасибо, любимый.

– Передохни, мам, я подам! – продолжил он.

Я бросила на него благодарный взгляд и села на свое место. Эстебан налил мне вино, и мы едва ли переглянулись до того, как его попробовать, а вот дочь внимательно изучала нас. Ее брат наполнил тарелки, после чего дети взяли на себя обязанность поддерживать разговор. Они привыкли делать это, если ужинали с нами, что случалось все реже. Теперь наша квартира больше походила на гостиницу, куда близнецы являлись переночевать после уроков, или вечеринок, или совместных занятий с сокурсниками.

Видеть, как дети растут, – это прекрасно и приносит удовлетворение, но одновременно мучительно. Нам, конечно, повезло, что близнецы еще живут с нами, но все равно с каждым днем они становились все более самостоятельными. Они вступали в свою жизнь молодых взрослых и желали независимости, что абсолютно нормально. Родители могут знать, что дети однажды покинут гнездо, могут готовиться к этому, но им никогда не удается спокойно это принять. Смесь счастья и грусти всегда сопровождает этот этап. Меня огорчало не то, что я старею, а осознание того, что мои малыши больше не мои малыши. Они все меньше нуждались в нас. В нас, поскольку я была уверена, что Эстебан испытывает по отношению к ним такую же мешанину эмоций – переживание, окрашенное удовлетворением при мысли, что мы отправили их в жизнь. Еще один разваливающийся на части ориентир, который отдалял нас друг от друга. Мы так усердно исполняли роль родителей, что позабыли о нашей паре. И даже эта роль, которую мы пока были способны играть, оказываясь вместе, скоро ускользнет от нас, превратится в белый шум.

Я отделилась от своего тела, чтобы полюбоваться семьей, внешне идеальной, и погрузиться в иллюзию. Я сохраняла в памяти зрелище нашей четверки, сидящей за столом. Когда эта сцена повторится? Возможно, никогда.

К счастью, пока можно было молчать. Я перебирала свои мысли, спрятавшись за маской фальшивой безмятежности. Как только наша дочь произнесла свое первое в жизни слово, она стала брать любой разговор на себя, и это продолжалось по сей день. Фантина всегда бурлила, всегда была взъерошенной, болтала без передышки, громко смеялась, пела, приходила в восторг по любому поводу. Она приняла разумное решение поступить в школу архитектуры. Ей больше всего хотелось идти по стопам отца, она в сотый раз расспрашивала его о проекте, которым он займется в Испании. Эстебан терпеливо и с удовольствием отвечал ей. Он умел направлять ее энергию в нужное русло, потому что своей экспансивностью она походила на него. На ту его экспансивность, которой он отличался когда-то. Но это не мешало ему быть внимательным к сыну, более сдержанному, более мечтательному и молчаливому, больше похожему на меня. Оскар наблюдал, скупо улыбался и никогда не заговаривал лишь для того, чтобы что-то сказать. Эстебан искал в нашем сыне то спокойствие, которое обрел рядом со мной, но больше от меня не получал. Если быть честной, я ему теперь вообще ничего не давала. Оскар выбрал историю искусств, и сегодня вечером его интересовало только одно – собирается ли отец посетить в Мадриде все музеи. Музеи были источником призвания Оскара.

– Проведите со мной пару уикендов. Ты, Оскар, сможешь посмотреть все новые выставки, а Фантину я свожу на стройплощадку.

Брат и сестра подмигнули друг другу, они явно рассчитывали получить приглашение. Судя по веселой ухмылке Эстебана, он тоже об этом догадался. Дети обратились ко мне:

– Что скажешь, мама?

Муж поднял на меня глаза, я отвела взгляд.

– Для поездки к папе я вам не нужна. Если у вас есть на это время, было бы неправильно лишать себя удовольствия.

– А ты, мам? – спросила дочка. – Не хочешь тоже поехать?

Дети исполняли взятую на себя роль примирителей. Объявляя им, что Эстебан поедет без меня, мы не оставили им возможности выяснить, в чем дело. “Так будет лучше”, – сказал им отец тоном, ставящим заслон любым вопросам. Они не настаивали. Они все прекрасно понимали. Это не мешало им, однако, пытаться нас сблизить. Как им объяснить истинные причины нашего отдаления? Это невозможно. Да и в любом случае мне было точно известно, что, если я поеду с ними, мы с Эстебаном будем делать все возможное, чтобы дети были счастливы и не страдали из-за нашего разлада.

– Я попозже решу, смогу ли присоединиться к вам, но не связывайте со мной свои планы.

Что я поймала во взгляде мужа? Облегчение? У меня не было ни малейшего желания это выяснять, поэтому я встала и начала убирать со стола. К моему большому удивлению, Эстебан принялся мне помогать. Придя на кухню, мы услышали, как занервничала Фантина, раздражаясь нежеланием брата прямо сразу решить, когда они могут поехать. Она была готова сию минуту приступить к организации мадридского приключения.

– Я знаю, что ты будешь безумно рад им, – сказала я Эстебану, чтобы нарушить молчание. – Но ты отдаешь себе отчет, что большую часть выходных тебе придется заниматься ими? А они могут приехать не один раз.

– Вполне возможно, но они и там будут вести себя как здесь: заглянут ко мне и отправятся к своим кузенам, как только старый папаша им надоест!

Он был прав, значительная часть испанских племянников и племянниц учились в Мадриде. Наши дети водили тесную дружбу с ними, и я уже заранее знала, что близнецы вернутся домой с похмельем и невыспавшимися. Эстебан собрался мне что-то сказать, но тут вклинился Оскар:

– Ты не против, папа, чтобы мы с Фантиной сегодня вечером ушли? Мы скоро увидимся, потому что собираемся приехать к тебе через три недели.

– Бегите! – ответил отец.

Фантина появилась на кухне как по мановению волшебной палочки. Она успела надеть пальто и швырнула брату куртку. Потом бросилась в объятия отца, который крепко прижал ее к себе.

– Te amo, mi papito.

– Yo también, cariño[6].

Когда дети были маленькими, я обожала слушать, как они болтают друг с другом по-испански, но уже много лет не обращала на это внимания. Сегодня у меня сжалось сердце, когда я услышала их реплики. Дочка нежно поцеловала отца в щеку, потом отошла, уступив место брату. Они обнялись и что-то прошептали друг другу, но что именно, я не расслышала. Перед тем как они умчались, я тоже удостоилась поцелуев и возгласов: “До завтра, мама!” Что не факт, подумала я, зная, что они живут своей жизнью, не слишком сильно беспокоясь обо мне, и это меня вполне устраивало.

– Пойду проверю две-три вещи, – объявил Эстебан.

Я ответила ему кивком головы, и он исчез.

Вернулся он чуть позже, когда я в гостиной допивала вино и курила. Он налил себе бокал и уселся в кресло напротив меня. Впился в меня взглядом своих черных, как ночь, глаз. От его взгляда было не спрятаться. Какой же он красивый… Он был таким уже в момент нашей встречи. Я тогда с трудом верила в то, что он может заинтересоваться такой неуверенной в себе и одинокой студенткой, как я.

Во время учебы я работала в разных местах. Выбора у меня не было. Некому было платить за меня и даже помогать мне. Родители развелись, когда я была совсем маленькой. Оба они завели новые семьи и новых детей. Я не поддерживала практически никаких отношений с братьями и сестрами по отцу и матери. Родители отодвинули меня в сторону, осознанно или нет, не знаю. Я как будто имела для них меньшее значение, поскольку половина моего генетического наследия не принадлежала их новым супругам. Поэтому я никогда не ощущала себя очень уж любимой. Неудивительно, что им даже не пришло в голову если не оплатить мою учебу, то хотя бы минимально поддержать меня финансово. Но я стремилась любой ценой добиться своего – получить диплом. Мое решение стать психологом имело глубокий смысл. Я хотела помогать людям преодолевать тоску, учиться жить с ней и чувствовать себя лучше. И, главное, помогать в этом детям.

Стремясь защитить себя от нехватки любви и от боязни, как бы ее не стало еще меньше, я всегда старалась оставаться одна. Впрочем, само по себе мое расписание, совмещающее работу и занятия, не позволяло мне особо предаваться развлечениям. Меня это не напрягало. Я получала свои глотки общения несколько вечеров в неделю, работая в баре, куда в основном ходили студенты.

Тем вечером я стояла за стойкой. Раздался взрыв смеха, и я вздрогнула, а потом окинула взглядом зал в поисках его источника. Хохотал парень. Я редко встречала таких красавцев – черные, как агат, волосы подстрижены в каре, смуглая кожа, глаза сверкают так, что это заметно на расстоянии. Он заговорил, и его акцент окончательно очаровал меня. Он был экспансивным, притягивал внимание, покорял аудиторию. Парень был солнечным. Он повернулся ко мне, я отвела взгляд и сразу перестала мечтать. Он не для меня, я не могу понравиться ему. Тем же вечером он подошел к бару, и мне пришлось справляться с робостью. Он поймал мой взгляд и широко улыбнулся. Заказал четыре пинты пива, я подала их, что-то бормоча, мои щеки, как я себе представила, горели. В тот день не произошло ничего, кроме взглядов, которые он часто бросал на меня, и моей улыбки, которой я в конце концов стала на них отвечать. Потом он исчез так же неожиданно, как появился. К моему большому удивлению и радости, он снова пришел с друзьями назавтра, и послезавтра, и в следующие дни. Когда он входил, я сразу это чувствовала: по моему телу пробегала дрожь. Он тут же шел ко мне поздороваться и сделать первый заказ. Относил пиво друзьям и зачастую возвращался, чтобы выпить свою пинту у стойки, со мной. Он был милым, вежливым и совершенно не сознавал собственной соблазнительности. Постепенно между нами сам собой завязался разговор, а его заинтересованное присутствие рядом повышало мою уверенность в себе. Эстебан был разговорчивым, но умел слушать. Он никогда не забывал задавать мне вопросы, подталкивать к признаниям, но не был навязчивым. Он рассказывал о своей семье, с которой очень близок, о жизни в Испании, об учебе на архитектора, о том, что рад пожить какое-то время во Франции. Я, не вдаваясь в детали, говорила, как от меня далеки разведенные родители. Обсуждать это подробно мне не хотелось, зато я охотно отвечала на вопросы о том, где работаю, о желании стать однажды психологом, а заодно призналась, что в свободное время пишу; собственная откровенность удивляла меня. Его способность освобождать от всех барьеров, которые я постоянно возводила вокруг себя, завораживала.

Однажды вечером, когда он, как я поняла, отправился на вечеринку, я закрыла бар и ушла с единственным желанием – поскорее лечь спать. Я успела сделать всего несколько шагов по направлению к метро и услышала у себя за спиной:

– ¡Becc, espera! ¡No te vayas!.. ¡Mierda![7]

Моя мечта последних дней бежала за мной в развевающемся длинном черном пальто, в котором он был похож на космического пирата.

– Подожди! – кричал он. – Не уходи.

И, хохоча, показывал на меня пальцем.

– Sí![8] – театрально выкрикивал он, улыбаясь до ушей.

Наконец он меня догнал.

– Бар закрыт. Я совсем вымоталась и иду домой.

Мне редко доводилось встречать кого-то такого же экспрессивного, как он. Мне понравилось разочарованное выражение, появившееся на его лице.

– Можно тебя немного проводить? Мне не нравится, что ты так поздно возвращаешься одна.

Я хихикнула:

– Вообще-то я привыкла, но, если хочешь… я не против компании.

У Эстебана впервые не было желания говорить. Нас окутало молчание, мягкое и напряженное. Наконец мы дошли до моего дома. Он поймал мой взгляд, и я потерялась в его черных глазах, а он в моих. Я мечтала об этом, но не надеялась на такое: он обвил рукой мою талию и притянул к себе.

– Я себе пообещал, что не влюблюсь за год, который проживу здесь.

Я отвела глаза, чтобы он не заметил моего смущения.

– Не слишком ли ты торопишься? – прошептала я.

– Я увидел тебя, как только впервые вошел в бар… С тех пор я достаю приятелей, уговаривая их пойти туда. Мне нравится излучаемая тобой тайна, твои глаза и губы, твоя нежность…

Я подняла к нему лицо. Я тоже успела влюбиться, но…

– Ты вернешься к себе, Эстебан…

Мне уже делалось плохо от мысли, что он уедет.

– Но время, которое я буду жить здесь, я хочу провести с тобой…

Все последующие месяцы мы почти не расставались, разве что уходя на занятия или на работу. Впрочем, он проводил вечера в баре. В остальное время мы не отрывались друг от друга. Эстебан ушел из квартиры, которую снимал вдвоем со знакомым, и переехал в мою микроскопическую студию. Он учил меня испанскому, я помогала ему совершенствовать французский, но при этом заставляла сохранять акцент, от которого у меня в животе порхали бабочки. Мы выполняли учебные задания, прижавшись друг к другу, гуляли и веселились вместе, снова и снова открывали для себя наши тела. Я царапала что-то в своих тетрадях, устроившись в его объятиях, и не позволяла ему заглядывать в написанное, не давала прочесть. До него я писала, чтобы сбежать из своей одинокой и тусклой реальности, создавала более богатые, более волнующие жизни. С ним я описывала реальные радости, чтобы сохранить след того, что я прожила. Эстебан открыл для меня живую жизнь, я встречалась с людьми, разговаривала, смеялась. Отбросив робость и склонность к одиночеству, я покинула свою раковину.

Приближалось окончание учебного года, и с ним рос страх нашего неизбежного расставания. Все последние дни Эстебана в Париже мы провели, запершись в квартире и занимаясь любовью. И вот однажды утром он покинул мою студию с рюкзаком на плече. Мы поцеловались в последний раз, и он с замкнутым лицом оторвался от меня, а мое солнце превратилось в страшную бурю. В тот день я сказала на работе, что заболела. За несколько месяцев этот шумный, солнечный мужчина стал всем моим миром и, утратив его, я потеряла себя и замкнулась, а моя жизнь лишилась смысла. Через два часа в мою дверь забарабанили. Заплаканная, с красными и опухшими от слез глазами я пошла открывать. На пороге стоял Эстебан. Он подхватил меня и закружил в воздухе.

– Выходи за меня замуж, Бекк.

Несколько недель спустя я полетела встречаться с его семьей. Они приняли меня с первой минуты нашего знакомства. Мы организовали и отпраздновали свадьбу за рекордное время. Сразу после нашего возвращения в Париж Эстебан нашел работу в архитектурном бюро, а на следующий год я закончила учебу. Я забеременела едва ли не через два года. Мы купались в счастье, уверенные в том, что никогда не расстанемся, никогда не перестанем любить друг друга.

Каким образом такая красивая история превратилась в груду развалин? Что с нами случилось?

– Бекк… – позвал Эстебан.

Я вернулась в настоящее, вынырнув из столь же прекрасных, сколь мучительных воспоминаний.

– Если ты захочешь приехать в Мадрид с детьми… ты вполне можешь это сделать… Ты же всегда была влюблена в этот город.

– Спасибо, что предложил…

– Возможно, ты сменишь обстановку и это поможет тебе…

– В чем, Эстебан? – тут же взвилась я. – Найти новые идеи? Давай, скажи это!

Он преувеличенно тяжело вздохнул.

– Почему бы и нет? Нельзя же, чтобы все так продолжалось! – Он тоже был раздражен и вскочил. – Ты целыми днями ничего не делаешь! Тебе так или иначе придется принять какое-то решение, чтобы выбраться из этой ситуации! Не знаю, что тебе делать, но, если ты действительно не можешь больше писать, открой магазин или вернись к работе психолога! Нет, вот идея получше, обратись сама к психологу! Займись чем-то, черт возьми! Я не для себя прошу, а для тебя!

В два последних года подобные сцены повторялись из раза в раз, и, пусть я даже подозревала, что он, по его мнению, так проявляет заботу обо мне, все равно его замечания и предложения глубоко ранили, напоминая, что я теперь немногого стою, что меня больше не существует. Все, что мне удалось выстроить, сводилось к нулю. Если и существовал момент, в который стоило поднимать эту тему, то уж точно не сейчас. Я подлила себе вина, снова закурила, помолчала несколько минут, чтобы успокоиться, и только потом ответила:

– Эстебан, сегодня вечером мне не хватит энергии на ссору… Тебе вовсе не хочется, чтобы я приезжала в Мадрид. Мне это известно. И тебе это известно. Не вини себя за то, что уезжаешь, и не беспокойся обо мне.

Он грустно усмехнулся:

– Что бы мы с тобой ни решили, я всегда буду беспокоиться о тебе.

Он сделал лишний шаг к очередной точке невозврата. Я была обязана следовать за ним в том же направлении, даже если этот разговор причинял мне гораздо более сильную боль, чем я могла себе представить.

– Послушать тебя, так мы уже расстались. Но, возможно, ты прав… Мы отодвигаем неизбежное… И начну я снова писать или нет, это ничего не изменит…

Он вдруг резко устал, вздохнул, заскучал.

– Временами я себе говорю, что мы должны были расстаться давным-давно, может, тогда ты бы не попала туда, где ты сейчас…

– Нам дорога наша семья… за нее-то мы и боролись и продолжаем бороться…

Эстебан вырос в любящей, спаянной семье и был твердо уверен в том, что должен выстроить такое же гнездо. У меня все сложилось ровно наоборот, но я тоже мечтала о том, чтобы создать счастливую, процветающую семью, в которой каждый найдет свое место и встретит доброжелательное отношение. И нам было мучительно осознавать, что оба мы не сумели осуществить свою мечту.

– Мы не были счастливы еще до того, как ты перестала писать, возможно, именно из-за этого ты и перегорела…

– Понятия не имею, но это мне не помогло… Вот уж точно…

Мы замолчали, Эстебан снова сел и единым духом выпил свое вино. Он искал моего взгляда, словно чего-то ждал от меня. Но чего? Разрешения? Подтверждения? Сожалений? Сомнений? Я предложу ему вопросы.

– Ты вернешься из Мадрида? Или планируешь осесть там?

– Я рассматриваю все возможности.

Я не сумела справиться с эмоциями, и слезы хлынули сами собой.

– Значит, все кончено? – прошептала я.

– Мне пока не хватает смелости ответить “да”.

Все становилось яснее ясного.

– Пойду лягу, я устала.

Он сгорбился. Ждал ли он, что я возмущусь, начну бороться или же скажу “да” вместо него? Но я больше ни на что не была способна, поэтому вышла и закрылась в ванной.

Я свернулась в клубок под одеялом и не стала включать свет. Наше расставание неизбежно, и мне было очень больно. Окончание более чем двадцатилетней истории не происходит без ужаса и тоски. С Эстебаном я прожила дольше, чем в одиночестве, и даже дольше, чем со своей семьей. Наш союз стремительно разваливался, но он все равно оставался моим ориентиром и всегда был для меня всем. Даже несмотря на то, что эта моя часть давно угасла, я все еще терялась, осознавая, что придется учиться жить без него.

Прошло какое-то время, показавшееся мне вечностью, и Эстебан пришел в спальню. Я услышала шорох падающей на пол одежды. Кровать прогнулась, а его руки обвили мою талию. Он притянул меня к себе, и моя спина идеально поместилась в ложбине его торса.

– Я хочу до отъезда подержать тебя в объятиях, – прошептал он. – Ты не злишься на меня?

Вместо ответа я плотнее прижалась к нему, потому что тоже нуждалась в том, чтобы еще раз ощутить его тело.

– Бекк, я всегда буду любить тебя, ты для меня останешься единственной. Но мы причиняем друг другу слишком много боли…

– Я знаю… И не хочу, чтобы это продолжалось. Мы заслуживаем лучшего, сама наша история заслуживает лучшего, чем тот хаос, в который мы ее превратили. Я хочу, чтобы к тебе вернулась твоя улыбка, Эстебан… даже если ты должен уехать…

Мой затылок ощутил его грустный вздох.

– А мне наплевать, будешь ли ты снова писать… Для меня важно только, чтобы ты была счастлива, пусть и не со мной, чем бы ты ни занималась и чего бы ни хотела. Ты не должна думать, будто мы попали в эту ситуацию из-за того, что тебя покинуло вдохновение… Для меня ты блистала еще до того, как стала писательницей… То есть то, что с нами произошло, никак не связано с этим… Ты мне веришь?

– Да… Мы оба заблудились на нашем пути… И не сумели справиться… Это ужасно, но это печальная правда.

Будильник Эстебана мог бы и не звонить – мы за всю ночь не сомкнули глаз. Я почувствовала, как его губы коснулись моей шеи, но это не был настоящий поцелуй. Он встал с постели, а через несколько минут я услышала, как в душе льется вода. Я тоже встала, быстро натянула одежду, потом пошла варить кофе. Когда он был готов, я налила себе чашку, сделала глоток и закурила у окна первую сегодняшнюю сигарету. Вскоре Эстебан присоединился ко мне, выпил свой кофе и подошел, грустно улыбаясь.

– Когда почувствуешь, что сможешь, снизь количество, – посоветовал он, глядя на окурок, который я смяла в пальцах.

– Постараюсь. – Мне его слова показались почти забавными.

– Я пойду, такси подъехало.

Я проводила его до двери. Он вытащил чемоданы на лестницу, вызвал лифт, загрузил их и отправил на первый этаж. Потом вернулся ко мне:

– Береги себя.

– Ты тоже, и хорошей тебе встречи со своей страной. Поцелуй от меня родных.

Он закатил глаза:

– Представляешь, в какое положение ты меня поставила? Придется придумывать объяснение твоему отсутствию.

– Ты отлично справишься, я в тебя верю. Дети будут сообщать мне твои новости.

– Ты можешь сама их узнавать, звони мне, когда захочешь, и я тоже буду тебе звонить.

Я не справилась с собой и прижалась к нему, он меня крепко обнял и спрятал лицо в моих волосах. Я набиралась храбрости, чтобы встретить его взгляд, составлявший когда-то весь мой мир.

– Можно? – спросил он.

И не дожидаясь ответа, поцеловал меня, едва прикоснувшись губами, и я встретила этот, возможно прощальный, поцелуй с любовью и сожалениями. Он отстранился от меня и сбежал по лестнице, а его длинное пальто летало вокруг него.

Он исчез так же, как вошел в мою жизнь. Я услышала, как он раздраженно бормочет что-то на родном языке, возясь с чемоданами, потом дверь хлопнула. Эстебан ушел. И я стала еще более одинокой, чем раньше. Словно вернулась во времена до нашей встречи.

Предоставленной самой себе.