Часть II А НА КЛАДБИЩАХ НЕСПОКОЙНЕНЬКО

Свадебный подарок в триста грамм

Алевтина улетела на Багамы. Ольга рвалась её провожать, но Алевтина воспротивилась, с раздражением сказала, что она уже взрослая и дорогу на солнечные тропические острова сама отыщет. Алексей, доставивший её в аэропорт, загнал «Авеллу-Дельту» на стоянку, вздохнул с облегчением. Он опасался, что Алевтина проговорится Ольге о той странной ночи, когда он был с нею. Подлец и остолоп, честил он себя, перепутал времена, вернулся в тот их отрезок, когда после отбытия Татьяны к новому мужу, ему было все равно, с какой барышней из редакции спать, лишь бы не выть в пустой квартире от тоски и одиночества. Редакционные девушки пребывали в постоянном поиске: приходили-уходили и почти каждая то ли с долей цинизма, то ли умело демонстрируемой раскованности начинала любовные игры словами: «И никаких обязательств!»

Ольга была иной. Ее любовь светла, преданность ему, Алексею, беззаветна. И вот получалось, что он её обманул. Ольга посматривала на Алексея с непонятным ему сочувствием. Они жили то у него, то у нее, Алексей пытался найти какие-то концы расстрела похоронщиков в «Вечности», побывал в нескольких фирмах ритуальных обрядов, в мерии и префектурах. Чиновники встречали его любезно, удостоверение спецкора «Преступления и наказания» открывало ему дорогу. Но сведения, которые ему удалось собрать, были скудными, они никак не выводили его на след. Друг его дорогой Никита Астрахан из прокуратуры тоже ничем обрадовать его не мог — расследование зависло на мертвой точке.

Они ужинали дома, когда Ольга отложила вилку и нож, пробормотала:

— Нет, я все-таки ему скажу…

— «Ему» — это мне? — осведомился Алексей.

С застенчивой, робкой улыбкой Ольга сообщила, что беременна, она сомневалась, но вчера была в женской консультации, там провели тесты, сделали анализы и подтвердили её догадки. Ольга выжидающе, смущенно поглядывала на Алексея, и он понимал, что должен сказать и сделать что-нибудь необычное, может быть, романтичное, однако ничего не мог придумать: мысли путались, а слова напрашивались заурядные.

Алексей запрокинул голову Ольги, всмотрелся ей в глаза. Она не отвела взгляд, хотя и казалась немножко растерянной.

— Я тебя люблю, моя хорошая девочка.

— Твоя женщина, — поправила Ольга. Она вдруг засмеялась.

— Ты чего?

— Вот рожу тебе мальчишку и тут же заставлю сделать мне второго. Папа хотел много внуков, а теперь так хочу и я. Ты меня и вправду любишь?

— Очень-очень-очень. Когда скажешь, пойдем в ЗАГС и в церковь — венчаться. Хотя, — Алексей заулыбался, — ты и не уважаешь штампы в паспорте.

— Надо, — сказала Ольга. — Браки заключаются на небесах, но регистрируются на земле…

Она тесно прижалась к нему и лукаво зашептала:

— Не теряй времени, Алешенька, пока ещё можно…

Его заполонила волна нежности к девушке Оле, однажды поздним вечером «приехавшей» в его жизнь.

Ольга проявила неожиданную разворотливость и с помощью дорогих подарков обошла испытательный срок, который установлен в ЗАГСах для желающих зарегистрировать брак. Она пробилась к заведующей, у которой прошлая жизнь обогатила морщинками некогда красивое лицо, поставила ей на стол две бумажки по сто баксов, французские духи и застенчиво, залившись румянцем, изящно ткнула пальчиком себе в животик.

— Сколько? — понятливо поинтересовалась дама.

Она имела в виду сроки беременности.

Ольга опустила глазки.

— Понятно. Будущий папаша признает?

Ольга совсем потупилась, мол, кто их знает, этих мужчин.

— Ладно… В субботу вези его сюда, на иных марш Мендельсона, кольца и все прочее производят облагораживающее влияние.

Ольга захотела не афишировать их вступление в законный брак. Свидетелями стали другая пара, которая ждала очереди за ними. Они скромно посидели в ресторане Дома журналистов, пригласив лишь Никиту Астрахана.

Когда собрались домой, Никита сказал Алексею:

— У меня ощущение, что нас пасут.

— Ты только сейчас заметил, великий сыщик? — ухмыльнулся Алексей. — Я их засек ещё у ЗАГСа.

— Кто?

— Не знаю. Кому-то нечаянно перебежал дорожку.

Настроение у Алексея было ровное, спокойное, без праздничных всплесков, но и без уныния. Немного странно было снова чувствовать себя женатым человеком, ибо не так уж и давно, каких-нибудь два года назад, когда уходила Татьяна, он клялся, что никогда, ну никогда больше не женится, ибо даже лучшие из «них» — стервы. И ничего не стоит даже лучшим из них сунуть ножичек в спину нормальному мужику. Слова Татьяны о том, что её «настигла» настоящая любовь, он не воспринимал всерьез. Просто у следователя по особо важным делам прокуратуры Алексея Кострова зарплата была малюсенькая, квартирка маленькая, а рабочий день ненормированный, то есть в редкие вечера он бывал дома. Обычная история: неразрешимые без хирургического вмешательства противоречия между женской красотой и материальными возможностями мужчины.

По пути к дому Никиты Алексей сказал ему:

— Никита, пожалуйста, выясни, в каком состоянии находится решение по коммерческому кладбищу. И кто должен поставить последнюю подпись, если оно ещё не принято…

— Сделаю в качестве свадебного подарка тебе и милой Оленьке, — пошутил Никита. — Зачем тебе это?

— Я предполагаю, что решение уже принято. Даже примерно знаю механизм принятия такой прибыльной «бумаги». И думаю, что она выписана на фамилию одного Благасова.

— Понятно-о, — протянул Никита Астрахан. Он, опытный человек, сразу сообразил, почему мысли Кострова работают в этом направлении…

Никита вышел из машины у своего дома, пожелав в одну ночь не израсходовать все силенки.

Дома у Ольги Алексея ждал накрытый на двоих стол при свечах. Возбужденная Ольга носилась вприпрыжку по квартире. Она исчезла в спальне и вскоре объявилась снова в сногсшибательном французском белье, создающем воздушные иллюзии, что якобы что-то оно прикрывает.

— Не будем изображать, что очень волнуемся, — лукаво сказала Ольга. — Брачная ночь у нас уже была. И очень даже памятная… Но я постараюсь быть нежной, чтобы ты запомнил, когда я тебя окольцевала.

Она заулыбалась, вспомнив что-то приятное:

— Вчера в подъезде уборщица, она милая женщина, увидела меня и сообщает:

— Твой уже пошел домой… Мой! — Ольга вся светилась от счастья. — Наливай шампанское, мой муж!

Она стала строить планы на будущее:

— Вот ту комнату, — она указала пальчиком какую, — мы приспособим под детскую. Я, конечно, мамочка очень неопытная, но мы пригласим знающую няню.

— Мамочка! — ласково сказал Алексей. — До этого ещё надо дожить. А пока я официально заявляю, что очень тебя люблю и одобряю твое горячее желание быть нежной.

Он поднял Ольгу на руки с явным намерением унести в спальню.

— Погоди! — Оля обхватила его за шею руками. — Не торопись, мы ведь теперь вместе, у нас море времени. Я должна сказать тебе очень важные вещи.

Ольга согнала с лица улыбку, освободилась от объятий Алексея, снова заняла свое место за столом:

— Не думай, мой любимый, что я схожу с ума. Но вчера я составила и официально заверила у нотариуса завещание…

— Не рановато ли? — попытался пошутить Алексей.

— Отец учил меня к некоторым вещам относиться очень серьезно. «Все мы смертны», — говорил он. Я завещаю тебе все свое движимое и недвижимое имущество, свои деньги в банке и свою долю в «Хароне».

— Оленька! — взмолился Алексей. — Может быть, не стоит об этом в такой особый для нас вечер?

— Это важно, Алеша. Речь идет об очень больших суммах. Я уж не говорю про то, что моя недвижимость кое-что стоит: эта квартира, дача в Успенском… К тому же, мы с адвокатом, услугами которого пользовался отец, составили исковое заявление в суд: я опротестовываю одностороннее толкование завещаний отца и Артемия Николаевича Брагина и считаю, что треть стоимости «Харона» принадлежит мне, вторая — Алевтине и лишь третья — Благасову.

— Ольга! — воскликнул Алексей. — Зачем тебе это? Ты и так богата, чуть больше, чуть меньше — это для тебя, извини, для нас, не имеет особого значения.

— Дело не в деньгах, Алеша. Я смотрю на это совершенно иначе. Мой отец всю свою жизнь занимался тем, от чего обычные люди стремятся держаться в стороне, на расстоянии. Он говорил, что служит не мертвым, но, заботясь о них, живым. Уверена, что в душе он всегда гордился тем, что и с живыми, и с мертвыми ведет все дела честно, по совести… И вдруг все, чего он достиг, прикарманивается сумасшедшим Благасовым, которого под конец жизни иначе, чем проходимцем, он и не называл.

— Для этого были основания?

— Проходимец — это для моего отца было самое резкое слово. Просто до него доходили неясные слухи, что Благасов обирает покойников — то есть их живых Родственников.

Алексей попытался остановить Ольгу:

— Не будем сегодня об этом, любимая.

— Хорошо. Но я все-таки закончу то, о чем начала говорить. Алевтина сказала мне, что поручила тебе представлять её интересы…

— Она ещё что-нибудь тебе рассказывала? — забеспокоился Алексей. Чтобы скрыть волнение, он потянулся к шампанскому, выпил несколько глоточков.

Ольга по-девчоночьи захихикала:

— Она рассказала, что пыталась соблазнить тебя, но ты устоял. Так что мне не пришлось заунывно петь: «лучшая подруга, что же ты наделала?»

Алексей облегченно вздохнул. Алевтина поступила очень благородно, пощадила эту романтичную, чистую девочку. Спасибо, Алевтина, ты великолепная, очень добрая женщина!

— Ты задумывался, почему Алька так срочно смылась на Багамы?

— Наверное, захотела отвлечься, рассеяться, перекрыть печальные события — убийство отца и похороны — новыми впечатлениями…

— А если я скажу, что она смертельно боялась? Опасалась, что её тоже убьют, как и наших отцов?

— Но кто? В тот вечер Благасов был вместе с ними. Подозревать его сложно, хотя ему и досталась всего лишь пуля в мякоть, а твоего отца и Брагина буквально нашпиговали свинцом. Прости, Оля, я не подумал, что тебе трудно слышать такие подробности.

— Ничего, мой любимый. Все уже переболело. Но я тоже боюсь. Потому и поторопилась с завещанием, с иском к Благасову… И с выходом замуж — кроме того, что я тебя люблю, пусть знают — отныне у меня есть защитник. И родной человек, к которому в случае моей смерти перейдет все, что принадлежит мне. А не им…

— Кому «им»? — Алексей встревожился всерьез, в горячечном лепете Ольги он чувствовал какой-то скрытый пока от него смысл.

— Если бы я знала! Проще всего сказать «они» — это Благасов, Волчихин… Философ Игорь Владимирович трусоват, он чувствует себя уверенно только на кладбище, с покойниками. А вот Волчихин… Присмотрись как-нибудь, у Волчихина стылые глаза. Человек с такими глазами на все способен…

Алексей прикрикнул на Ольгу:

— Хватит, моя юная супруга! А то мы наш первый, освященный, штемпелями в ЗАГСе вечер, превратим в траурную церемонию!

— И в самом деле! — Ольга выскочила из-за стола и, грациозно пританцовывая, прошлась по комнате в своем воздушном одеянии.

— Как тебе я?

— Нет слов и дыхание перехватывает, — признался Алексей.

— Тогда, любимый, принимайся за дело! Терзай меня и мучь, а я буду тебе помогать! Я в «положении» — какое странное состояние!

Она окончательно прогнала грусть, развеселилась, крутилась перед Алексеем так, чтобы он оценил её длинные красивые ноги, грудь и все остальное.

— Ольга, не буди во мне зверя!

— А ты знаешь, в чем прелесть пребывать в положении? Я могу ничего не опасаться, и мне не надо тебя уговаривать быть смелее…

…Утром они проснулись поздно, Ольга не желала подниматься с постели, ласково нашептывала Алексею: «Еще!» Он совершенно ошалел от любви к этой ласковой, нежной девочке — где и силы взялись. Наконец, они оторвались друг от друга, кое-как оделись, сели за стол пить кофе. Ольга очень старательно изображала хозяйку, нацепила даже кокетливый кружевной передничек.

— Пока будем жить у меня, — объявила она. — Извини, здесь, у нас… Что делать с твоей квартирой решим позже.

— Да пусть стоит, есть не просит.

— Э, нет! — воскликнула Ольга. — Мы от неё избавимся, чтобы тебе некуда было от меня сбегать, если поссоримся.

— Мы не будем устраивать друг другу семейных сцен, — сказал Алексей. — И я тебя не буду обижать…

В это время раздался звонок в дверь. Алексей открыл. На пороге вырисовался «сталинский орел» — охранник с автомобильной стоянки у дома.

— Вот, пришел поздравить, — чуть смущенно произнес он.

— Спасибо! — расцвела Ольга. — Вы первый, кто нас поздравляет!

Она принесла бутылку коньяка, вручила охраннику:

— Выпейте с друзьями за наше счастье!

— Алексей Георгиевич, — тихо сказал охранник, — мне надо кое-что вам сообщить…

— Пройдемте в комнату, выпьем по рюмке, — пригласил Алексей.

Они сели за стол, Алексей разлил коньяк, ему и самому требовалось выпить, ибо был он мужиком здоровым и любил с утра слегка «поправиться».

Охранник выждал, пока Ольга ушла на кухню по домашним делам.

— Значит так, Алексей Георгиевич. Мне показалось, что ночью возле «ауди» Ольги Тихоновны мелькали какие-то тени. Не скрою, я малость с вечера принял вместе со своим сменщиком, и не особенно обратил внимание — не угоняют машину и ладно. Но в памяти отложилось, и с утра, на трезвую голову, я и подумал: а что они там делали? Я не настолько выпил, чтобы мне что-то мерещилось.

— Служили в КГБ? — спросил Алексей.

— Да. Но я не могу проверить, что там делали с машиной, не моя это специальность. Моя — бдительность, — не без гордости закончил «сталинский орел». — За угощение — спасибо…

Он с достоинством попрощался.

Алексей позвонил Никите Астрахану, рассказал о странном «сигнале» бывшего кагэбешника.

— Сидите с Ольгой дома, — забеспокоился Никита. — И не высовывайтесь. Приму меры для проверки… Адрес?

Алексей продиктовал ему адрес, встал у окна и стал ждать. Притихшая Ольга, понявшая, что происходит что-то непредвиденное, пристроилась рядом с ним.

Автостоянка отсюда, с высоты шестого этажа, была видна, как на ладони. Машин было много, в доме жили богатенькие, у каждого имелись тачки — для себя, супруги, взрослых чад. Охранник топтался у въезда, изредка поворачивая голову к вишневой «ауди».

Минут через тридцать подкатила удлиненная иномарка и из неё вышли четверо мужиков. Они недолго поговорили с охранником, один из них, судя по жесту, показал удостоверение, и тот скрылся в будке, тут же вышел из нее, протянул им что-то («ключи от машины», — сообразил Алексей), провел к «ауди» и благоразумно возвратился на свой безопасный пост у въезда. Мужики покрутились вокруг «ауди» — неторопливо, без спешки, произвели визуальный осмотр машины, один из них, насколько мог, влез под днище, долго лежал, что-то высматривая. Потом принесли из своей машины небольшой прибор, стали «ощупывать» им каждый квадратный сантиметр машины.

— Что они ищут? — почему-то шепотом спросила Ольга.

— Взрывчатку, — ответил Алексей. — Они, девочка, ищут взрывчатку.

Ольга прижалась к Алексею, глаза у неё были испуганные.

— Бог мой! То-то мне позавчера ночью из кладовки явился старик Харон с веслом, погрозил пальцем и сказал: «Жду, а ты опаздываешь».

— Не говори ерунды, девочка! — Алексей обнял её, ласково провел ладонью по её волосам. — А где я был в это время?

— Ты спал, и я не стала тебя будить. Перебоялась самостоятельно.

Мужики между тем положили свой прибор на капот, посовещались, трое отошли к въезду, у машины остался один. Он закурил. Курил в задумчивости, и Алексей посочувствовал ему: надо было решиться на игру со смертью. Алексей, когда был следователем, однажды присутствовал на примерно такой же «процедуре» и тогда ему популярно объяснили, что заряд может быть замкнут на зажигании — повернул ключик и взлетел на воздух в черном дыме и пламени, а может, и на защелке капота, на замке багажника. Но чаще всего предпочитают зажигание — так проще, менее хлопотно и надежнее. Повернул ключик — и привет с небес…

У мужиков был выбор — можно было попытаться вызвать робота-сапера, но их в Москве всего ничего — единицы: пока привезут, всякое может случиться.

Мужик выплюнул окурок, открыл капот — ничего не произошло. Он осторожно повернул ключик в замке передней левой дверцы, снова выждал, чуть отойдя в сторонку. «Адская у него работенка, — подумал Алексей. — И небось за гроши». Он представил, что если бы такая ситуация сложилась в каком-нибудь западноевропейском или американском городе, оцепили бы весь квартал, нагнали специальную технику, набежали бы репортеры. А здесь мужики покуривают, размышляют неторопливо, сплевывают на щебенку под ногами, а заодно и на смертельную опасность поплевывают… Русские, они такие: ко всему привыкают, в том числе и к тому, что каждые сутки гремят взрывы и раздаются выстрелы…

Мужик, который отсюда, с высоты, казался очень низкорослым, стал на колени перед открытой дверцей машины, всунул в неё руки и голову и снова застыл. Наконец, он выбрался наружу, в руках у него что-то было, отсюда, с высоты, не разобрать. Но Алексей догадывался, что это такое — в руках у парня была смерть — его и Ольги…

Он тщательно осмотрел её и понес на вытянутых руках к своей машине, положил на заднее сиденье, сел за руль и плавно укатил со двора. Трое оставшихся, судя по жестам, стали оживленно общаться друг с другом, и Алексей готов был побиться об заклад, что сейчас они облегченно и от души по русскому обычаю матерятся.

Ольга и без его объяснений уже все поняла, слезы светлыми горошинками катились у неё по щечкам.

— За что? — бормотала она. — За что?

— За деньги, — ответил ей Алексей. — За большие деньги.

Он смотрел на неё с тоской и жалостью. Они были беззащитны. Сегодня их спасла выпестованная десятилетиями бдительность «сталинского орла», который автоматически всех подозревал и во всем видел диверсии. Но невозможно же обеспечить безопасность в условиях огромного города, нельзя закрыться наглухо в квартире и не выходить на улицу? Он за себя не очень опасался, так как был тренирован на опасность и знал десяток профессиональных приемов, которые помогали избежать её. Но Ольга была совершенно открыта для пули, финяка, удара железным прутом, падения с высоты, наезда автомобиля… Нанять телохранителей? Эффектно, но не эффективно, ещё никого не спасли эти «шкафы», «комоды», амбалы или как ещё их там называют.

Между тем, к дому подкатила «шестерка», из неё выскочил Никита Астрахан, подошел к небольшой группке мужчин, показал удостоверение, пожал всем руки. Они о чем-то посовещались, подозвали охранника стоянки, распорядились. Тот кивнул и вошел в подъезд. Скоро раздался звонок в дверь, Алексей открыл, охранник сумрачно сказал:

— Приглашают вниз. Захватите паспорта.

И добавил:

— На глазок — граммов триста тротила. Расшвыряло бы все машины вокруг, а о том, что было бы с вами, и говорить страшно.

Алексей и Ольга спустились вниз, феэсбешники или из милиции ждали их, поздоровались с чуть приметным сочувствием.

— «Ауди» ваша? — для порядка поинтересовались у Алексея.

— Моей супруги.

Они полистали паспорта. Ольга достала из бардачка техпаспорт машины, свои водительские права.

— Будем составлять протокол, — решил старший из оперативников и представился: — Майор Лапский.

Писанина заняла немного времени, просто фиксировался факт: по сигналу такого-то (шли фамилия, имя, отчество охранника) приехали туда-то (адрес), обнаружили в машине «ауди» (номер) взрывное устройство, при первичном осмотре представляющее из себя прямоугольный предмет, начиненный тротилом, обезвредили его и отправили на экспертизу.

Майор предупредил, что предстоят вызовы, беседы-допросы и прочие малоприятные процедуры.

— Но это ничто по сравнению с перспективой взлететь в воздух, — подчеркнул он меланхолично.

Никита молчал, не вмешивался, он примчался как близкий знакомый и права голоса пока не имел.

— Вы хоть догадываетесь, кто вам мог устроить этот сюрприз? — спросил майор.

— Нет, — ответил Алексей. — Более того, я не знаю, кого хотели отправить на тот свет: меня или мою супругу.

— У нас в прокуратуре, — вмешался Никита, — находится в производстве дело об убийстве двух владельцев фирмы «Харон». Ольга Тихоновна — дочь одного из них.

— Хорошо, что сообщили, — проговорил майор. — После экспертизы мы передадим документы в прокуратуру. Впрочем, как решит начальство, — осторожно добавил он.

— Господа, — обратился к мужикам Алексей и улыбнулся, заметив, как они насмешливо фыркнули — в «органах» такое обращение было не в моде, — господа, приглашаю вас подняться на минутку к нам.

Оперативники колебались, принять приглашение или нет, решал старший, и Алексей добавил:

— Мы с Ольгой Тихоновной вчера вступили в законный брак.

— Значит, свадебный подарок вам преподнесли… Во сволочи! — изумился майор.

— Эх, если бы такое да при Иосифе Виссарионовиче… — прорезался неожиданно охранник.

— Ладно, ладно, — остановил наметившийся поток воспоминаний майор, — ты ещё скажи: если бы при Лаврентии Павловиче…

— Вас мы тоже приглашаем, — проговорил Алексей «сталинскому орлу». — Ведь, можно сказать, что ваша бдительность спасла нам жизнь.

Один из оперативников сказал майору:

— Надо бы глянуть, где обитают едва не пострадавшие. А заодно и напряжение снять — руки до сих пор подрагивают.

— Ведите, — решился майор.

Все поднялись в квартиру, и Алексей заметил, что они без зависти, но с некоторым удивлением, рассматривают богатое, просторное жилье Ольги и Алексея.

Ольга быстренько извлекала из холодильников на кухне закуски и бутылки, Алексей достал из серванта рюмки и фужеры.

— Спасибо! — поблагодарил всех Алексей. — Вы рисковали ради нас жизнью.

Все выпили, и Алексей налил снова, понимая, что оперативники и Никита не смогут рассиживаться у них с Ольгой в гостях, им надо докладывать по начальству, их ждала обязательная в таких случаях казенная писанина.

Они попрощались, Никита ушел вместе с ними, предупредив, что позвонит.

— Интересный у нас первый день супружеской жизни, — обнял Алексей Ольгу, когда они остались вдвоем.

— Я боюсь, — Ольга уткнулась ему в плечо. — Я очень боюсь, Алешенька. Это не тебя, это меня пытались убить.

— Торопились успеть, пока ты не объявила о своих правах на треть фирмы «Харон». Но ты не очень точна: пытались убрать и меня, понимая, что я тоже становлюсь наследником, поскольку теперь твой муж.

Он решительно проговорил:

— Оленька, тебе надо срочно скрыться, уехать. Ты на прицеле, эти подонки не остановятся.

— Куда я уеду? У меня никаких родственников, никого нет. Да и как я буду без тебя? — захныкала Ольга, вытирая кулачком глазки.

— Уедешь в Анталию, на месяц или два, пока не обезвредим бандитов.

— А ты?

— Понимаешь, — терпеливо, как маленькой, объяснил Алексей, — твой отъезд развяжет и мне руки, я не буду бояться за тебя, смогу распоряжаться своим временем.

Она колебалась, и Алексей использовал последний аргумент:

— Любимая моя, ты теперь не одна. Тебе нельзя волноваться, а я не могу допустить, чтобы… Ну, ты понимаешь…

— Хорошо, Алешенька. Сегодня и завтра я окончательно оформлю завещание, иск в суд, оставлю тебе доверенность представлять мои интересы. Словом, я все оформлю по закону и через несколько дней смогу улететь… Мне Генрих Иосифович, папин юрист, посоветовал открыть на твое имя счет в банке и перекинуть на него деньги. Чтобы меньше волокиты было.

…Ее расстреляли в Анталии, у парадного подъезда отеля, в котором она остановилась. Стреляли из пистолета с глушителем, она пошатнулась, упала, пока разобрались, что к чему, потенциальные свидетели испарились. Никому не хотелось быть замешанным в разборки между «этими русскими», которые всем надоели и добропорядочным обывателям внушали страх.

Все мы смертны

Ольгу похоронили рядом с отцом. Ставров был предусмотрительным человеком, он при жизни «застолбил» участок кладбищенской земли под двумя грустными березами для себя и своих вероятных родственников. Он предвидел, что через десять-пятнадцать лет это «его» кладбище станет заполненным до пределов, захоронения на нем прекратятся и заранее подумал о дочери, её будущем муже, их детях. Что из того, что мужа и детей у дочери ещё нет? Они будут, а все люди смертны… И когда, желательно через много-много лет, смерть придет за ними, это кладбище уже будет «музеем» под открытым небом, печальным свидетельством беспокойных времен. Покойников станут увозить далеко-далеко за черту города, но у Ставровых будет свое смиренное пристанище. Он и клиентам советовал: «заботьтесь не только о том, кто представал перед Всевышним сегодня, но вообще о всех близких».

Все мы смертны…

Похороны Ольги были странными. Алексей отупел от глубокой, непереносимой боли. Он винил себя в том, что её, чистой, немного наивной девочки, мечтавшей о семейном счастье с любимым мужем и кучей детишек, больше нет.

Позвонил Андрей Иванович Юрьев, выразил глубокое соболезнование.

— Ее забрало у меня кладбище, — ответил ему Алексей. — Эти проклятые кладбищенские дела… Сначала её отец, потом она…

— Следующим будешь ты, если не придешь в себя, — резко сказал Юрась. — И не кладбище убьет, тебя всего лишь отнесут на него. Покойники безвредны, бойся живых…

Это сказал Юрась, который видел десятки умерших, в том числе и тех, кто расставался с жизнью не по естественным причинам.

Еще Юрась сказал:

— Значит не судьба была Ольге стать твоей женой… Она достойная женщина, и я скорблю вместе с тобой. Но думай не о смерти — о жизни…

Андрей Иванович передал соболезнования своей супруги и дочери Таисии: «Тася очень переживает за тебя».

Позвонила и Таисия — она плакала, говорила, с трудом подбирая слова. Благасов предложил свои услуги в организации похорон, но Алексей отказал ему. Он интуитивно чувствовал, что не может и близко подпустить к Ольге, даже покойной, этого трубадура смерти. Алексей не знал, почему он так думает. Просто он, познакомившись с Благасовым и побывав по его приглашению на «кладбищенском» ужине, не доверял ему и испытывал к его похоронной «философии» отвращение.

Алексей не знал, как ему поступить, так как понимал, что похороны — это трагическое действо, у которого должны быть квалифицированные организаторы. Но позвонил Сергей Викторович Сойкин, директор «ставровского» кладбища и сказал, что все хлопоты они возьмут на себя. «Мы очень уважали Тихона Никандровича, — с грустной торжественностью в голосе произнес он, — и наш долг — помочь его любимой дочери обрести вечный покой».

Далее Сойкин сообщил, что у него был Яков Михайлович Свердлин и потребовал, чтобы на время похорон охранники из фирмы Волчихина были отозваны с кладбища, так как его охрану и поддержание порядка возьмет на себя фирма Свердлина.

— Он сказал, что действует по вашему поручению и заботится о вашей безопасности.

Алексей, истерзанный горем, никак не мог врубиться, понять, кто такие Волчихин и Свердлин, почему Свердлин на него ссылается. Предстояло прощание с Ольгой и он боялся, что просто не выдержит, пойдет под откос, как потерпевший крушение экспресс.

— Поступайте, как знаете, — сказал он господину Сойкину.

Когда тело Ольги доставили самолетом из Турции, её поместили в морг Боткинской больницы. У Сойкина там были деловые контакты и он заверил Алексея, что все будет сделано, как и положено:

— Оленьку обмоют, нарумянят, оденут в платье, которое фирма специально приобретет…

От этих подробностей у Алексея перехватило дыхание и он с трудом произнес:

— Прошу вас, делайте все, что положено в таких случаях…

— Будем выставлять тело в зале ритуальных обрядов? — поинтересовался Сойкин. — Там новый зал, красиво отделанный, черное с бордовым, тишина и прохлада…

— Не надо, — распорядился Алексей. — Пусть мою супругу увезут из морга в храм. Я там буду её ждать.

Он стоял на паперти храма Воскресения Христова в Сокольниках, высокочтимого верующими москвичами, и терпеливо дожидался, когда прибудет катафалк с телом Ольги. Храм был островком спокойствия рядом с городком увеселений и мелочной торговли. Совсем рядом зазывалы приглашали покататься на пони, сфотографироваться с шимпанзе, купить, купить, купить… По аллее от метро шли нарядные, настроившиеся на отдых люди, стайки молодежи преувеличенно громко и возбужденно смеялись. Спокойствие начиналось сразу за оградой храма, построенного протоиереем Иоанном Кедровым в начале века. Он не был древним, может быть, поэтому не лишен был некоторого изящества в линиях и узорах.

Храм выбрал господин Сойкин, заявив, что Ольге будет приятно знать, что свой путь к Богу она начинает в храме среди святынь, дорогих сердцу каждой русской женщины: чтимой Иверской иконы Божией Матери, Боголюбской иконы Божией Матери с Варварских ворот Китай-города, Страстной иконы Божией Матери из Страстного монастыря.

Об Ольге Сойкин неизменно говорил как о живой.

…К паперти подъехал катафалк с эмблемой «Харона», серьезные парни в черных комбинезонах, на которых тоже был изображен старик с веслом, внесли гроб с телом Ольги. Его поставили в приделе иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на специальной подставке, крышку пристроили рядом. На другой подставке стоял ещё один гроб, в нем лежала немолодая женщина. Это вызвало едва приметное недовольство господина Сойкина, но Алексей сделал знак ему, чтобы оставил все, как есть. Очевидно, церковь тоже перешла на рыночные принципы и отпевали сразу нескольких покойников.

Молодой, статный священник, помахивая кадилом, нараспев произнес молитву:

— Боже духов и всякие плоти, смерть поправый, и диавола упраднивый, и живот миру Твоему даровавый! Сам, Господи, упокой душу усопших рабы Твоей Ольги Ставровой и рабы Твоей Екатерины Ивановны Рахманиной в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдюже отбеже болезнь, печаль и воздыхание, всякое согрешение, содеянное ими словом или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец Бог, прости, яко несть человек, иже жив будет и не согрешит; Ты бо един токмо без греха, правды Твоя правда во веки, и слово Твое истина…

Значит ту, что лежала рядом с Ольгой, при жизни звали Екатериной Ивановной Рахманиной. И священник просил в молитве упокоить их души в месте светлом и спокойном, где нет болезней, печалей и страданий.

После некоторых фраз молитвы родственники Екатерины Ивановны Рахманиной, сгрудившиеся печальной стайкой у её гроба, крестились, и Алексей осенял себя крестным знамением тогда же, когда и они.

В храм торопливо вошел Никита Астрахан, пошарил глазами, увидел гроб с телом Ольги, приблизился к Алексею и стал рядом с ним.

Священник ещё раз обошел два гроба с кадилом и намеревался завершить обряд, но господин Сойкин вполголоса сказал ему: «уплачено за три чина». На лице священника ничего не отразилось, но он продолжил произносить молитвы.

Ольга лежала в открытом гробу, лицо её уже приобрело восковой цвет, глаза были закрыты, лоб перетягивала белая повязка со словами, выписанными церковной вязью: «Прими, Господи, рабу Твою». На груди у нее, у рук, лежала иконка. «Как живая», — умиленно шептала богомольная старушка из тех, которые есть при каждом храме и присутствуют на всех службах. Ладан дурманил голову Алексея, лики Святых со стен и потолочной росписи смотрели на него отрешенно сурово. «Не уберег», — казалось, говорили они, хотя слов таких и не было слышно за молитвой.

Гроб вынесли в катафалк, и Алексей сел у его изголовья — привилегия ближайших родственников. Он не отрывал взгляд от лица Ольги, понимая, что пройдет совсем немного времени, и он никогда больше не увидит её.

…Стреляли в Ольгу с очень близкого расстояния, пуля вошла в сердце…

У ворот кладбища катафалк встречало много людей: друзья покойного Ставрова, руководители фирм и предприятий, входящих в «Харон» или тесно сотрудничающих с ним. Все они посчитали своим долгом присутствовать на похоронах. Издавна считалось, что похороны — это нечто вроде проверки на преданность клану усопшего. И пусть клан, к которому принадлежала Ольга Ставрова, поредел, но он все ещё на ногах и достаточно силен. Тот же Благасов не простит неуважения к памяти дочери своего многолетнего компаньона, хотя уже и бывшего. Ходило много слухов о его сложных взаимоотношениях со Ставровым и Брагиным, но перед лицом смерти разногласия забываются.

Все уже знали, что Ольга Ставрова незадолго до гибели вышла замуж. Вон он стоит, её муж, у гроба, с закаменевшим лицом — сыскарь, «важняк», чего-то там спецкор. И кто его знает, как все повернется, не отвинтит ли этот хмурый, крепкий мужик головку «философу» Благасову — похоронные дела — они миллионные…

Гроб с Ольгой несли на руках. Рядом с Алексеем пристроился Иннокентий — Кеша и тихо сообщил, что могильщики вырыли могилу бесплатно. За гробом молодые люди в темных костюмах несли венки, в руках у многих провожающих были гвоздики.

Позже Алексею говорили, что плечистые ребята Свердлина без суеты и пыли изгнали с кладбища охранников Волчихина и вообще всех, кто вызывал у них подозрение, перекрыли подходы к квадрату кладбища, где хоронили Ольгу.

Андрей Иванович Юрьев — Юрась — на похороны не приехал. Может быть, не хотел светиться, или посчитал, что у него было одностороннее знакомство с покойной — через Алексея. Но его люди были на кладбище, и не только из структуры Свердлина… Таисия плакала и все пыталась притронуться к гробу Ольги.

Благасов и его супруга Виолетта Петровна держались рядом с Алексеем Костровым.

— Сейчас Оленька ближе всех нас к Богу, — доверительно сообщил Благасов Алексею.

— Алексей Георгиевич, родной, — красиво приглушив голос до интимного тембра, произнесла Виолетта Петровна, — вы можете всегда, в любое время, рассчитывать на меня… Полностью…

Но Алексею было не до многообещающих намеков. Он лихорадочно думал о том, что идут последние минуты земного пребывания Ольги, и вот сейчас земля её примет и укроет.

Он не позволил сжигать тело Ольги в крематории, ибо ужасался мысли, что ей, душа которой ещё не окончательно покинула тело, будет нестерпимо больно.

Наконец все уже было позади. Пришедшие проститься с дочерью Ставрова печально и тихо, со скорбно склоненными головами, прошествовали к своим машинам. Предстояли поминки, все, кого пригласили, знали, что они будут в ресторане «Вечность».

Алексей не хотел уходить от холмика земли, укрытого венками и цветами. Он озяб под холодом нахлынувшего на него безысходного одиночества. Мысль, что вот скоро он войдет в квартиру, порог которой его Ольга никогда больше не переступит, приводила его в отчаяние.

Никита Астрахан увел его от могилы, посадил в свою машину.

— Мы поедем на поминки, — заявил он. — Выдержи это, Алеха, иначе тебя не поймут…

Алексей недолго посидел с Никитой в «Вечности», там всем распоряжался Благасов: произносил траурные тосты, предоставлял слово «почетным» участникам. Виолетта Петровна в элегантном траурном платье взяла Алексея в тесную опеку.

Без видимых последствий для себя Алексей выпил несколько рюмок водки, он словно отделился от присутствующих незримой стеной. Ему было не очень понятно, как в такие минуты можно вести порожние разговоры, с аппетитом закусывать.

— Вы осуждаете нас за этот дикий обычай поминать покойных за обильным столом, — уловил его настроение Благасов. — Но это очень древний обычай: наши давние предки устраивали тризны и на них пенились медом и брагой круговые ковши.

— Я никого и ни за что не осуждаю, — равнодушно ответил ему Алексей.

— Тогда хотя бы поднимите рюмку за нашу безвременно ушедшую из жизни Оленьку. Я знал её совсем маленькой девчоночкой и, поверьте, для меня это тяжелая утрата…

Никита сидел рядом с Алексеем и бдительно следил, чтобы тот не сотворил какую-нибудь глупость. К нему пристроилась Марина из приемной Благасова и грустно поигрывала глазками, чуть раздвинув коленки. Алексей сказал Никите:

— Поехали. Здесь обойдутся и без меня.

Никита хотел остаться у него ночевать, но Алексей запротестовал:

— Надо привыкнуть снова к одиночеству. Когда ушла от меня Татьяна, я знал, что делать. А сейчас…

Он махнул безнадежно рукой.

Дома Алексей налил себе фужер водки, выпил, посидел, не закусывая. И снова выпил.

Зазвонил телефон, Алексей снял трубку, это была Татьяна. Она сказала приличествующие траурному поводу слова и предложила:

— Хочешь, я к тебе приеду? Мы ведь не чужие…

— Не надо, — вяло ответил Алексей и подумал: тоже мне, родственница объявилась…

Он снова выпил водки, пошатываясь, добрался до тахты, снял пиджак и опустил его на пол, лег, прикрыв глаза. Он лежал в тишине недолго, мелькнула мысль, что надо бы выключить свет. Но комната медленно утонула в темноте, свет померк сам по себе и из глубины квартиры вышел старик Харон с веслом. Он ничего не говорил, лишь укоризненно смотрел на Алексея запавшими глазами из-под кустистых седых бровей.

Сновидения Ольги перешли к нему, Алексею.

— Чего не позовешь меня с собой? — спросил Харона Алексей. — Я готов.

— Пока ещё рано, — ответил старик с веслом. — Не торопись. Твоей супруге я разрешил на минуту явиться к тебе. А уже потом перевезу через священную реку Стикс.

Алексей увидел, что его Ольга сидит в своем любимом кресле у маленького круглого столика в углу комнаты. На столике стояла ваза с дивными, невиданными цветами: на сочных стеблях поникли пышные бесцветные головки. Ольга казалась тенью, она была в том же платье, в котором лежала в гробу, но оно почему-то стало белоснежным.

— Алеша, ты похоронил меня по-христиански. И я тебе благодарна…

— Оленька, родная, о чем ты? Ты ведь живая, сидишь предо мной!

— Нет, Алешенька. Это старик Харон, которого я не обижала, когда он являлся ко мне, разрешил навестить тебя. Потом он перевезет меня через реку Стикс в подземное царство Аида. И это будет навсегда.

— Оленька, твое место не там, Бог заберет тебя в рай. Ты безгрешна…

— Я надеюсь… Я тебя очень прошу, Алешенька, ты не убивайся по мне, тебе надо жить… Выдержи все, Алешенька, тебе нужны силы и мудрость…

— Постараюсь, Оленька.

— Они и тебя будут пытаться погубить…

— Кто «они»?

— Я не видела того, кто меня убивал. И ничего не слышала… Просто меня что-то толкнуло и я упала… Он убил не только меня, но и нашего сына. Как это страшно: человечек ещё не родился, а его уже убили…

Алексей хотел подойти к Ольге, обнять её, поцеловать. Но не мог приблизиться — Ольга отдалялась от него, словно её уносило легким дуновением ветерка в серые туманы.

— Я очень люблю тебя, Алеша. Живи…

…Ночь Алексей провел в полубреду, проваливался в бездонные пропасти, невидимые силы поднимали его в темный Космос. Он оказался в мире, в котором не было ни земли, ни неба, только бесконечная, неосязаемая темно-серая мгла…

Вырвал его из забытья телефонный звонок. В комнате было светло, звонил главный редактор «Преступления и наказания». Он произносил слова сочувствия, и Алексей бормотал в трубку что-то нечленораздельное — разбитый, изломанный.

— Старик, выходи на работу, работа она, знаешь, лучшее лекарство, — завершил разговор редактор, и Алексей облегченно вздохнул.

Позвонила Виолетта Петровна, заботливо осведомилась о его самочувствии. «Господи, этой-то что надо?» — тоскливо подумал Алексей.

— Ты как? — спросила Виолетта Петровна.

— Я в норме, насколько это возможно, — ответил ей Алексей. — Ночью приходила ко мне Оля и просила держать себя в руках, быть сильным и мудрым.

Виолетта Петровна озадаченно молчала, наконец, проговорила:

— Когда я тебе понадоблюсь, позвони, брошу все и примчусь. Имей в виду, я твой друг и не хочу тебе зла…

Она на что-то намекала, но Алексею сейчас было не до тонкостей и не до светских бесед. Он знал только одно: надо собраться с силами и жить дальше.

Алексей прошел в спальню Ольги и остановился перед иконкой Божией Матери «Скоропослушница», которую очень любила Ольга и поставила на тумбочку у кровати. «Я тоже скоропослушница, — смеялась она. — Шаталась по жизни без веры, а потом скоро, быстро уверовала»…

— Божия Матерь, — обратился к иконе Алексей. — Дай мне силы. Я знаю, что Оленьку погубили помимо Твоей воли… И не со злыми словами я обращаюсь к тебе, Святая Женщина, но со смиренной просьбой о справедливости…

Он решил, что ничего пока в спаленке Ольги трогать не будет, пусть все останется, как при ней. Алексей был уверен, что знает, почему убили Ольгу. Но не представлял, кто мог это сделать. Не очень верилось, что на такое способен Благасов, сдвинувшийся на покойниках, похоронах, кладбищах. Алексей вспомнил выражение лица Благасова на похоронах Ольги: на нем читалось сладострастие, удовлетворение от того, что красивая девушка становилась «подданной» в его царстве мертвых. «Впрочем, этот придурок на все способен», — пришел к выводу Алексей. Но у него было ощущение, что он что-то важное не видит, не заметил. Чтобы расстрелять Брагина и Ставрова в «Рассвете», добраться до Ольги в Анталии, требовались не только большие деньги, необходима была эффективная криминальная структура. Весь опыт работы «важняком» говорил Алексею об этом.

Снова раздался телефонный звонок, это был юрист покойных Ставрова и Брагина и, соответственно, Ольги Генрих Иосифович Шварцман. Он тоже выражал соболезнования и просил Алексея сегодня же заехать к нему в офис.

— Ольга Тихоновна очень серьезно относилась к жизненно важным для неё проблемам. Этому научилась у своего отца, у которого фактически была помощницей. Она перед вылетом в Анталию была у меня, оставила ряд документов и устные распоряжения. У вас в ящике письменного стола лежит запечатанный серый пакет. Посмотрите… Есть? Возьмите его с собой, когда будете ехать ко мне…

Шварцман помолчал и добавил извиняющимся тоном:

— Я мог бы навестить вас, но хочу, чтобы все было официально.

Алексей приехал к Шварцману в офис после полудня, когда ему удалось привести себя в относительный порядок.

Шварцман оказался серьезным мужиком старше среднего возраста, в строгом костюме, которые носят на Западе клерки и чиновники банков и крупных контор — темный цвет, светлая сорочка. Белая сорочка со скромным галстуком подчеркивали, что он стремится к тому, чтобы выглядеть респектабельно.

— Я много лет помогал покойному Тихону Никандровичу в его непростых делах, — проникновенно сказал Генрих Иосифович. — На моих глазах и при моем участии он приумножал свое состояние, но и я не оставался в накладе. Я намерен был стать надежной опорой Ольге Тихоновне, но случилось это страшное несчастье… Извините, что я попросил вас навестить меня сегодня, сразу после похорон, но мы, юристы, хорошо знаем, как недопустимы в серьезных делах проволочки и промедления.

— Я понимаю.

— Скажите, — прямо спросил господин Шварцман, — намерены ли вы и впредь пользоваться моими услугами, или найдете себе другого юриста?

— Зачем мне юрист? — удивился Алексей.

— Э, не скажите. Поговорка о том, что от тюрьмы да от сумы не следует зарекаться, была верна при коммунистах, но не потеряла актуальности и сегодня.

— Вы нотариус? — поинтересовался Алексей. Абстрактные размышления господина Шварцмана не очень его интересовали.

— У меня частная юридическая фирма, — с достоинством проинформировал Генрих Иосифович. — Ее помог мне открыть Тихон Никандрович, за что я ему бесконечно благодарен. И возможности у нас очень широкие. Проще говоря, если я что-то не могу или не имею права сделать сам, я знаю, кто это может сделать… Чай? Кофе?

— «Боржоми», пожалуйста.

Шварцман понятливо кивнул, попросил секретаршу принести себе чай, Алексею «Боржоми».

— Итак?.. Впрочем, вы можете подумать и потом сообщить свое решение.

— А что думать? Вам доверяли господа Ставров и Брагин, и Ольга Тихоновна, о вас очень хорошо говорила Алевтина Артемьевна, какие основания есть у меня отказываться от ваших услуг? Я только не понимаю…

— Сейчас вам все станет ясно.

Господин Шварцман вскрыл пакет, который оставила для Алексея Ольга, бегло просмотрел документы, достал точно такой же пакет из своего сейфа и тоже вскрыл его.

— В одном пакете — важные для вас документы, в другом, том, что был у меня — их копии. Ознакомьтесь…

Он протянул документы Алексею.

Своим завещанием Ольга оставляла своему супругу Алексею Георгиевичу Кострову всю собственность, принадлежавшую ей: квартиру, дачу, две машины, свои драгоценности, картины и предметы антиквариата и третью часть всего, что принадлежит ей в фирме «Харон».

— Завещание законно оформлено и зарегистрировано, и никто не может оспорить его.

— Кроме третьей части фирмы «Харон»…

— Об этом мы поговорим чуть позже. А сейчас обратите внимание на банковские документы. Перед отъездом Оленька открыла на ваше имя счет в банке и перевела на него все свои деньги, оставив на своем счете всего один доллар. Все документы в абсолютном порядке.

— Значит, она чувствовала, предвидела… — с горечью проговорил Алексей.

— Честно скажу, — грустно признался господин Шварцман. — Я отговаривал Ольгу Тихоновну от этого шага, но она настояла. Очевидно, смерть уже опалила её своим ледяным дыханием, — витиеватой фразой он признал, что Ольга почувствовала близкую гибель… — Посмотрите на сумму… Ввести вас в наследство при такой сумме было бы ой как непросто. Банк требовал бы все новые и новые документы, подтверждающие ваши права, начал бы копаться в скоропалительной регистрации вашего брака — видите, я и об этом знаю. А так — вы совершенно законный владелец счета и всей суммы, которая на нем находится. Нет, я вас прошу, посмотрите на эту сумму! — господин Шварцман не мог скрыть волнение.

— Один миллион пятьсот сорок пять тысяч американских долларов, — прочитал Алексей и вопросительно посмотрел на Генриха Иосифовича.

Юрист объяснил:

— После гибели господина Ставрова я помог Ольге Тихоновне очень быстро преодолеть все формальности с его завещанием и она перевела деньги с его счета на свой. А вы говорите, зачем нужны юристы!

Алексей так не говорил, но не стал спорить с Генрихом Иосифовичем.

— Ольга Тихоновна намерена была опротестовать в суде толкование завещания своего отца господином Благасовым. Ее не устраивали неопределенные проценты с прибыли, которую подсчитывает сам Благасов… Теперь я вам, наследнику Ольги Тихоновны, открою секрет… Дело в том, что я занимался завещанием Тихона Никандровича. Не знаю, по каким причинам, но он должен был подписать то, что желал Игорь Владимирович. Кстати, как и Артемий Николаевич Брагин. Но по просьбе Тихона Никандровича в текст внесены такие оговорки, которые позволяют в судебном Порядке отдать все, что принадлежало покойному Ставрову, его прямой и единственной наследнице — дочери… Вам понятно?

— Не очень, — честно признался Алексей. — Но если вы это утверждаете…

— Есть какая-то тайна во всем этом. Ее, я уверен, знала Ольга Тихоновна. И унесла с собой в могилу…

Алексею было не по себе. Огромное наследство, роковые тайны… От всего этого могла закружиться голова.

— Генрих Иосифович! — взмолился он. — У вас есть что-нибудь более крепкое, нежели минералка? Надо бы мозги прочистить…

— Конечно, — с готовностью откликнулся господин Шварцман. — Я давно жду, когда вы это предложите. Тем более, что поднять рюмки есть за что: за упокой души светлой памяти Ольги Тихоновны, прежде всего. И за наше знакомство и сотрудничество тоже следует выпить…

Юрист внушал Алексею доверие, он не набивался в клиенты, скрупулезно выполнял волю покойной и вроде бы хотел, чтобы справедливость восторжествовала.

Они выпили, и Генрих Иосифович задумчиво сказал:

— Я много думал над загадкой завещания, но разумных объяснений ей не нашел. Возможно, когда-нибудь вам удастся её отгадать. Но вот факт: Ольга Тихоновна, которая, не боюсь это сказать, с трепетом относилась ко всему, что связано с памятью о покойном своем батюшке, решилась на пересмотр его последней воли. Что её толкнуло на это? Не знаю…

Юрист пытливо всматривался в Алексея, словно надеялся, что тот поможет ему найти ключ к тайне.

— А вы? Вы сделаете то, что намеревалась осуществить Ольга Тихоновна?

— Храбрая девочка, — тихо сказал Алексей. Он вспомнил Ольгу такой, какой её видел в последний раз — живой. Она уже прошла в Шереметьево таможенный контроль, освободилась от чемодана, который на подвижной ленте уехал в утробу аэропорта, и стояла по ту сторону барьера в легкой светлой курточке, сияя улыбкой — её ждали солнце, море и беззаботные дни. Она махала рукой Алексею и никак не хотела идти к очередному контролю — паспортному, откуда уже не смогла бы махать ему рукой.

— Иди, Оленька, а то опоздаешь, — крикнул ей Алексей. — Я буду тебя встречать!

Если бы знать, что ждет, он бы вернул её из-за всех «контролей», прижал бы к себе и никуда, никуда не отпустил.

— Мы с вами сделаем все так, как хотела Ольга, — решительно сказал Алексей.

Генрих Иосифович снова сложил все документы в пакеты, один протянул Алексею.

— Оригиналы у вас, а заверенные копии пусть хранятся у меня. В ближайшие дни я оформлю надлежащим образом на вас квартиру, дачу и автомашины. Не вижу для этого никаких трудностей. А вы? Чем намерены заниматься вы?

— Искать убийц Ставрова, Брагина и Ольги.

— Оля говорила, что в прошлом вы были следователем?

— Да.

— Что же, вам и флаг в руки. Но поберегитесь…

— Не понял.

— Не прикидывайтесь, вам все ясно. Старики — Ставров и Брагин, погибли потому, что кто-то пожелал прибрать все их огромное, многомиллионное дело — фирму «Харон», вспомогательные фирмы, кладбища — к рукам. Я, юрист, видел, как и по меньшему поводу — из-за убогой дачки, маленькой квартирки — разгораются нешуточные страсти. А здесь… миллионы! И Ольгу убили, так как она могла помешать. Может, даже проговорилась кому-то о своих намерениях обратиться в суд, отвоевать свое законное наследство.

— Я тоже об этом думал, — сказал Алексей. — И признаюсь, постоянно вертится мысль о Благасове. Мы, следователи, прежде всего выясняем, кому выгодно преступление.

Генрих Иосифович вскочил с кресла, померил шажками кабинет: туда-сюда. Он остановился против Алексея и спросил, лукаво прищурившись:

— Скажите, кого вы видите перед собой?

— Опытного юриста и, как мне кажется, хорошего человека, — с недоумением ответил Алексей.

— Нет, вы таки видите перед собой не очень молодого еврея, которому с генами перешел опыт выживания. И он хочет дать вам несколько советов.

— Буду только благодарен.

— Никому не говорите о своих деньгах. Квартиру, дачу, машины не скроешь, да и вполне естественно, что они переходят к вам, ведь вы — муж покойной… Выждите какое-то время. Не предпринимайте никаких шагов, дайте мне возможность оформить наследство и после этого подготовить все документы для суда. Пусть это для наших недругов станет неожиданностью. Никому и ни при каких обстоятельствах не говорите, что намерены найти, покарать, отомстить. Надо это сделать, согласен полностью, но не болтать об этом заранее. Мы, юристы, хорошо знаем: кто предупрежден — тот вооружен.

— Согласен с вами.

— Еще раз повторю: ждите. Пусть они сделают новый шаг. А вы… ведите тот образ жизни, который вели всегда. Вернитесь в свой еженедельник, этот, как его, «Преступление без наказания», — Генрих Иосифович иронически хмыкнул, — пишите, печатайтесь, общайтесь с приятелями. За вами смотрят и пусть думают, что вы довольны наследством и вообще — жизнью.

Генрих Иосифович с явным сочувствием произнес:

— Если они почувствуют, что вы для них опасны, им убить вас ничего не стоит. Впрочем, как и каждого из нас…

Алексей сказал:

— Последую вашим советам, Генрих Иосифович. Они разумны. — Он протянул Шварцману листик бумаги:

— Это доверенность Алевтины Артемьевны Брагиной на мое имя — представлять её интересы.

— Я знаю о ней, сам оформлял её по поручению Алевтины Артемьевны. Копия у меня. Если вы её мне показываете, значит вы согласны?

— Я не такой опытный юрист, как вы, Генрих Иосифович, но все-таки юрист по образованию. Интересы Ольги, а теперь мои и Алевтины, тесно связаны и полезно их не разделять…

Коварное полнолуние

Игорь Владимирович Благасов ощущал все нарастающее беспокойство. Так было всегда перед полнолунием. Он считал полную луну злодейкой, которая пьет его энергию и своим круглым безжизненным ликом повергает в соблазны. И ревностно относился к тому, закрыто ли далекое серебряное блюдо в полнолуние тучами или небосвод чист, и луна показывает себя всему, пока живому, в полной красе.

Благасов не считал луну своей покровительницей, она была с его точки зрения жестокой правительницей, властвовавшей несколько часов в сутки, когда уходило солнце.

В дни полнолуния — Благасов это давно заметил — ему удавались многие дела, хотя после того, как луна шла на убыль, он чувствовал себя опустошенным, вялым и очень усталым.

Он с утра решил поехать на Старую площадь, посетить кабинеты некоторых высокопоставленных чиновников Московского областного правительства. Приближалось важное событие — выборы губернатора области. Крупные банки решительно поддерживали старого губернатора, проверенного во многих политических и экономических боях, выходца из недр партийного аппарата. Но неожиданно возникла кандидатура популярного в народе генерала и его тоже поддержали самые разные силы, объединившиеся на платформе приверженности стабильности и порядка.

Старый губернатор делал смелые заявления, но они были суетливыми и неубедительными. По статусу губернатор был и председателем правительства области, то есть с его уходом менялось правительство. Раньше, при старом режиме, чиновники назывались заведующими отделами или начальниками управлений облисполкома. Сейчас же именовались министрами, что необычайно тешило их самолюбие. И было очевидно, что большинство министров «областного значения» новый губернатор, если он придет к власти, уберет, потому что по некоторым из них давно тосковали дальняя дорога и казенные дома.

Перспектива смены чиновников повергала Благасова в дрожь. Он кое-кого из влиятельных людей хорошо прикормил. А теперь предстояло искать тропки к новым, рисковать, ибо неизвестно было, на кого нарвешься. Надо было успеть завершить все дела по созданию коммерческого кладбища в недальнем Подмосковье с помощью старых «друзей». В принципе заинтересованные лица уже дали согласие на его открытие, но Благасов все никак не мог получить на руки необходимые документы. Благасов понимал, в чем дело. Крупные чиновники чувствовали конец своего царствования и хотели под занавес урвать как можно больше.

Игорь Владимирович приехал к заместителю председателя правительства, с которым договорился о приеме. Это был старый знакомый, который ещё в бытность главой одного из подмосковных городков не раз шел Благасову навстречу, то есть их отношения были проверены временем. В приемной зампреда, обычно наполненной посетителями-соискателями милостивых решений, было пустынно. У чиновников всех мастей особый нюх на близкие перемены и проверенная жизнью тактика — не высовываться в непогоду.

Зампред знал, зачем к нему прибыл Благасов. В принципе все уже было сделано, даже документы выправлены: если раньше учредителями московской фирмы ритуальных обрядов и захоронений «Смиренный погост», которой выделялось шесть гектаров земли под коммерческое кладбище, числилось три человека — Благасов И. В., Ставров Т. Н. и Брагин А. Н., то сейчас остался один Благасов Игорь Владимирович. О выделении-продаже земли под кладбище просили московские городские власти, ходатайствовала Московская патриархия. Кстати, только церковнослужители без мзды подписали И. В. Благасову письмо-ходатайство, они действительно считали эту проблему очень важной. К крематориям у церкви отношение было по-прежнему сложное, двоякое. Она когда-то, скрепя сердце, согласилась на них, на сжигание покойников, то есть на действо, пришедшее чуть ли не с языческих времен. Но это было вынужденное согласие, так как земли, пригодной под захоронения, оставалось все меньше и меньше. Московская патриархия приветствовала открытие новых погостов и была благодарна властям за внимание к покойным и их близким.

Для создания нового кладбища все уже было сделано, за все уплачено, но зампред хотел под конец сидения на хлебном месте урвать ещё кое-что дополнительно. Он угостил Благасова рюмкой коньяка, сам выпил с удовольствием, доверительно сообщив:

— Вчера крепко отметили день рождения одного нашего министра. Это у нас традиция: коллективно праздновать дни рождения уважаемых людей. Знаете, способствует…

Чему «способствует» зампред не позаботился сформулировать, так как, наливая по второй, старался не пролить коньяк.

— Может быть проедем на место будущего погоста? — предложил Благасов.

— Идея! Свежий ветерок, он тоже способствует…

Все, что по мнению зампреда «способствовало», он считал полезным. Запред хотел положить недопитую бутылку коньяка в кейс, но Игорь Владимирович заверил, что у него в машине есть все необходимое.

Земля, которую облюбовал Благасов, лежала километрах в двадцати за окружной дорогой и в десяти минутах ходьбы от электрички. Это было очень удобно, так как Игорь Михайлович давно убедился, что родственники покойных норовят пристроить их где-нибудь поблизости, чтобы не затруднять себя длинными поездками.

Совсем рядом виднелись деревенька и дачный поселок. Зампред сообщил, что оттуда пришли десятки писем с протестами «общественности» против устройства здесь кладбища. Проблема заключалась в том, что соседство с кладбищем автоматически снижало стоимость домов и дач и отшибало у горожан желание снять их в аренду на летний сезон. Пришлось пообещать сельчанам и дачному кооперативу в порядке компенсации благоустроенную дорогу. Дорога была и так нужна — кто повезет покойников по рытвинам и ухабам? Но сельчане до этого не додумались, восприняли обещание построить дорогу, как свою серьезную победу, и пошли на уступки.

Поле было засеяно кормовыми травами — его несколько лет арендовало какое-то маломощное товарищество по откорму бычков, срок аренды закончился и его не продлили.

— Повозились с ними, с этими млекопитающими, — сказал зампред, имея в виду то ли бычков, то ли арендаторов. — Никак не желали понимать, что сейчас рынок: кто больше даст, тот и возьмет.

Благасов «дал» ему хорошо, а теперь вот вывез на природу, чтобы ещё добавить.

Уже прошло время первого укоса, поле пахло разнотравьем, взлетали жаворонки и, мелко, часто перебирая крылышками, застывали в воздухе над землей. Они шли по полевой тропинке. «Хорошо», — пробормотал зампред. Благасов достал конверт, сунул ему в боковой карман пиджака.

— Это за труды, — сказал он. — Знаю, сколько пришлось согласовывать и с комитетом по землепользованию, и с управлением по здравоохранению и со многими другими…

— Не так уж и много, — благодушно сказал зампред. — Ваш Волчихин оказался действительно разворотливым малым, шел впереди меня… Да и вы хорошо развернулись: запросы депутатов Думе, причем, самых горластых и беспокойных. Представляю, во что это обошлось.

— Да уж не дешево, — мрачновато откликнулся Благасов.

— Подтолкнули и эти статьи в прессе — что сейчас горожане вывозят своих покойников в деревни, из которых приперлись когда-то в Москву — столицу. В городе их хоронить негде и не по карману: дешевле в родную деревеньку транспортировать. И за все — плати… Вы, простите, баксами, я — услугами…

Благасов со злорадством пожелал, чтобы прошел в губернаторы генерал-десантник и двинул на сплоченное чиновничество свои «голубые береты». В самом деле, почему он должен платить им дань? Ведь хорошее, полезное дело хочет сделать, облегчить живым жизнь. Да и покойникам не все равно, где лежать, он был в этом уверен. Но ничего этого не сказал, наоборот, вплел в голос нотки искренней благодарности:

— В пакетике десять тысяч зеленых. Но я бы хотел получить все документы на кладбище завтра.

Зампред заколебался, что-то прикинул и, наконец, согласился:

— Хорошо. Постараемся. Пусть ваш Волчихин завтра во второй половине дня зайдет к моему помощнику Серафиму Степановичу Кузьмищеву. Все будет у него. Ну и сами понимаете… — Он сделал выразительный жест.

— Пятьсот хватит?

— Вполне.

Они повернули обратно к машине, на багажнике которой телохранитель и шофер Благасова уже успели разложить закуску и поставить бутылки.

— Пока мы одни, — сказал Благасов, — хотел бы вас спросить, что вы намерены делать, чем заняться после выборов?

Само собой подразумевалось, что генерал попросит многих высокопоставленных чиновников убраться.

— Хотите предложить мне работу?

— Пожалуйста, хоть сегодня — моим заместителем. Но это для вас мелковато. Не ваш размах.

— Я вернусь в свой город. Там меня не забыли, стану мэром.

— Вот это дело! — оживился Благасов. — У меня есть один великолепный проект… Хочу открыть небольшой, симпатичный заводик по производству церковных принадлежностей. Почему бы и не у вас? И с вашим участием? Или того, на кого вы укажите?

— Проект интересный, — одобрил зампред. — Но потребуются большие деньги, благословение Московской патриархии…

Благасов был преисполнен энтузиазма:

— В патриархии есть свои люди, поддержат. А что касается денег… Ваша доля может быть иной: помощь в аренде или приобретении земли, помещений, складов, сырья, послабления в налогах…

Игорь Владимирович давно уже вынашивал мечты о таком заводе. Интерес к религии растет, все покупают иконки, цепочки, крестики, лампадки. Вон как развернулось Художественно-производственное объединение Православной церкви в Софрино! Мало того, что пооткрывало свои лавочки и палатки в подземных переходах метро в Москве, в подмосковных городках, так ещё и возят свои изделия на выставки-продажи в Эфиопию, Мексику, в Грецию. В давние времена владельцы всего лишь свечных заводиков становились миллионщиками! К тому же, церковные принадлежности — это не только предметы культа, но и искусства. На таких заводах издавна трудились лучшие российские ювелиры и иконописцы.

Зампред высоко оценил идею Игоря Владимировича и обещал в будущем всяческое содействие.

Они возвратились к машине, подняли рюмки за сотрудничество.

— Завтра получим документы, — произнес Игорь Владимирович, — а уже на будущей неделе двину сюда строителей и технику. Первым делом поставим ограду из стального листа.

— Праздник первого покойника будет? — шутливо поинтересовался заместитель председателя. Выпитое настроило его на веселый лад.

— Мы с вами в любом случае хорошенько отметим это событие, — пообещал Благасов.

…Первый день полнолуния, как он и предвидел, был для него удачным. Завершалась целая эпопея с учреждением фирмы «Смиренный погост», отводом земли под кладбище, с пробиванием разрешений на захоронения. Один санитарно-эпидемиологический контроль сколько высосал! А архитекторы, дорожники и прочие, прочие, прочие — несть им числа и все в руку смотрят! Вся Россия разделилась на тех, кто дает, и тех, кто берет. И при этом одни и те же оказываются то там, то здесь…

Благасов возвратился в свой офис, пригласил Волчихина, отдал необходимые распоряжения на завтрашний день.

— Все, Марат Васильевич, мы победили! Дело сделано, и никаких вам Ставровых и Брагиных!

— А где они вообще? — в тон ему спросил Волчихин. — Прах…

— Не надо так о покойниках, Марат Васильевич, — одернул его для порядка Благасов, хотя в глубине души был с ним согласен.

— Как там наш молодой вдовец? — спросил Благасов. — Присматриваете за ним?

— Обязательно… Ходит на работу, ведет себя скромно, публикует какие-то заметки.

— Бабенок к себе водит?

— Не замечено. Да и рановато пока, прошел всего лишь месяц после похорон Ольги.

— Марина ему звонила, как я просил?

— А как же…

Марина позвонила Алексею, участливо поинтересовалась здоровьем, самочувствием: «Мы здесь все испереживались, Ольга Тихоновна ушла от нас так внезапно…» Она предложила свои услуги: приберу, пропылесосю, словом, не возиться же красавцу-мужчине с тряпками и бабской работой.

— А он что?

— Сказал, что нет необходимости, к нему приходит женщина, убирает.

— Осторожничает?

— Может, да. Или просто наша Мариночка ему не показалась.

Благасов продолжал расспрашивать дальше.

— А что дорогая Алевтина? Дала о себе знать?

Он вспомнил, как в полнолуние распял на могильной плите дочь Артемия Николаевича Брагина — она не сопротивлялась, ошеломленная, сломленная ирреальностью происходящего. Сегодня тоже полная луна, но Алевтины рядом нет, и он даже позвонить ей не может.

— Нет, — подтвердил его мысли Волчихин. — Она исчезла на Багамах. Да и на Багамах ли? Боюсь, проявила необычную прыть и решила затеряться в мире.

— Значит, у нас по отношению к ней нет никаких обязательств? Я имею в виду денежных?

— Не знаю. А вдруг объявится?

— Тогда и будем думать, — решил Благасов.

У него был ещё один вопрос:

— Господин Шварцман, юрист Ставрова, этот упрямый еврей не возникает?

Благасов назвал Генриха Иосифовича упрямым, потому что ему была предложена значительная сумма за благожелательной нейтралитет и некоторую информацию. Господин Шварцман безразлично сказал, что он уже обеспечил свою старость, отошел от громких дел и занимается для собственного удовольствия всякой юридической мелочевкой, вроде введения в наследство. У него пытались узнать, какая сумма была на банковском счету Ольги Ставровой и, следовательно, досталась Алексею Кострову.

— Не знаю, — твердил свое юрист. — В завещании не называлась сумма. Более того, мне удалось познакомиться со счетом Ольги Тихоновны… Странный счет — на нем один доллар.

Благасов и Волчихин, конечно, этому не поверили, но проверить ничего не могли — к банковским тайнам доступа у них не было.

Ответы Марата Васильевича несколько успокоили Благасова, ибо каждый из людей, о которых он расспрашивал своего верного соратника, мог причинить ему крупные неприятности.

— Но есть и плохая информация, Игорь Владимирович, — нерешительно произнес Волчихин.

— Слушаю…

— Мои люди в охране вашего кладбища утверждают, что несколько относительно свежих могил кем-то используются как тайники.

— Объясните, пожалуйста, — потребовал Благасов.

— А что непонятного? На свежей могиле земля не осела, выкопал ямку, заложил пакетик, присыпал — никто и не заметит ничего, даже родственники, когда навещают покойных.

— Что прячут?

— Мои люди утверждают — наркотики.

— Кто устраивает тайники? — Это для Благасова был самый главный вопрос: кто поганит святое место, охраняемое Богом и его ангелами.

Волчихин иронично улыбнулся:

— Значит, плохо Бог охраняет то, что ему принадлежит… Я думаю, это братва хозяйничает. Парни Бредихина, а за ними — Мамай.

— Интересовался у Бредихина?

— Нет… Боюсь. За такую тайну пришьют и не моргнут.

Гнев Игоря Владимировича испарился, его сменил страх. Мамай — это сила, коварство, беспредел. До сих пор удавалось избежать трений с его людьми. По каким-то соображениям «полномочный представитель» Мамая господин Бредихин предпочитал откровенно не наезжать на «Харон», а пользоваться легальными возможностями: захоронение погибших боевиков, компактный участок кладбищенской земли — и другими. Но так не могло продолжаться долго, бандиты потому и бандиты, что рано или поздно показывают свое истинное обличье.

— Что будем делать? — спросил Благасов у Волчихина.

— Ничего. Это не наше дело, а правоохранительных органов. Им платят за то, чтобы ловили наркокурьеров и продавцов дури. Мы ничего не знаем, не видели! Жильцы дома, в котором обнаружен шпионский «почтовый ящик», не несут никакой ответственности за него, — привел Волчихин пример из своей недавней практики.

— Мудро! — одобрил Благасов. Он так и знал, что полная луна не обойдется без подлянки. Эта круглолицая стервоза только с виду добросердечная, с нею всегда надо быть начеку.

За окнами офиса темнело, наступал вечер, тихий, безветренный.

— Предупреди, чтобы ворота кладбища не закрывали, поеду подышать свежим воздухом.

«Так и знал, — подумал уныло Волчихин, — что к ночи начнет чудить. Не может без этого, поедет общаться с покойниками наш философ».

— Все. Свободен, Марат Васильевич. Не знаю, что я и делал бы без тебя. Будешь проходить через приемную, скажи, чтобы Марина зашла. Увидимся завтра.

Зашла Марина, и Благасов распорядился:

— Загрузи в багажник что выпить и закусить и езжай на кладбище. Накроешь столик для меня и тебя в ротонде. Посидим вдвоем, а то что-то в последнее время я забросил тебя.

— Дела, — с пониманием пожала плечиками Марина. — У вас много обязанностей — вы хозяин крупного дела. А я… Я всегда в вашем полном распоряжении.

— Вот и лады-ладушки…

Марина возбужденно выскочила из кабинета. Она, конечно, знала, что Игорь Владимирович бывает на кладбище в том числе и в неурочное время, но что он там делает? Она помнила, как они ездили ужинать с этим журналистом Костровым, хорошим парнем, жаль что ему пришлось подбросить снотворное. И цель там была понятная — заставить его перестать вынюхивать, почувствовать себя нажравшимся придурком. Жаль, Алевтина его тогда утащила. А может и хорошо, чтобы она с ним, отключившимся, делала? А зачем Игорь Владимирович намылился на кладбище сегодня? Впрочем, чего гадать, скоро она все узнает…

Марина по пути на кладбище заехала в супермаркет, похватала продуктов и напитков, вкусы шефа хорошо знала. Она отпустила машину — Игоря Владимировича привезут, машина его будет стоять у ворот — они уедут вместе. В ротонде накрыла столик и стала ждать…

Благасов приехал, когда уже стемнело. Он шел не по центральной аллее, а по узеньким дорожкам между оградами могил, здоровался, словно со старыми знакомыми:

— Здравствуйте, Юрий Вячеславович! У вас, вижу, все хорошо, могилка ухожена, свежие цветы…

Юрий Вячеславович был заслуженным человеком, ветераном, полковником. Его хоронили под троекратный залп молодых солдат, пришло много людей — родственников и знакомых.

— Добрый вечер, Любаша — красавица ты наша…

Любаше было всего восемнадцать, она «работала» на Тверской, её зарезали на разборке, воткнули нож в спину. На похоронах было много девчонок, они и хоронили её в складчину — какие заработки у «ночной бабочки»? Любаша лежала в гробу красивой и молодой, ночная жизнь Тверской не успела испортить её лицо.

— И вы здравствуйте, Пелагея Степановна, рад за вас, что вы обрели покой…

Пелагею Степановну, пожилую женщину, забил молотком её муж-алкоголик, когда отказалась отдать ему на бутылку пенсию.

Игорь Владимирович с удовлетворением отметил, что на некоторых, относительно свежих, могилках появились скромные памятники и оградки. Родственники ждали, пока осядет земелька, и лишь после этого обустраивали родные могилки всерьез и надолго.

Возле некоторых могил были яичная скорлупа, обрывки оберточной бумаги, полиэтиленовые пакеты, бутылки. «Скоты, — бормотал Игорь Владимирович, — даже на кладбище свинячат». Он не понимал, как можно так безобразно относиться к мертвым, к кладбищам. Ведь говорил же его любимый Константин Симонов, что на погостах как будто «вся Россия сошлась». Да и Бог… Он все видит и все знает и по отношению к мертвым судит о пока ещё живых. Его тихие ангелы бесшумно пролетают над кладбищами, смотрят, что на них происходит, как ведут себя живые и мертвые. Они не могут вмешиваться в земную жизнь, однако же сообщают о ней тем, кто обладает высшим правом судить.

Просветленный и умиротворенный Игорь Владимирович приблизился к ротонде, одобрительно взглянул на обильный стол.

— Я зажгу свет? — спросила Марина.

— Не надо. Темнота благодатна, в ней тишина и успокоение. Не тьма, а именно темнота.

Марина зябко поежилась, передернула плечиками: шеф у неё явно с приветом. Слава Богу, хоть платит хорошо.

На дальнем горизонте повисла круглая луна. Кажется, известный советский писатель и лауреат Тихон Семушкин сравнил её со старой, бледной и завистливой женой. Он был прав, ибо если ничто не ново под луной, то и зла под нею вершится достаточно. При ярком солнце не смеют, а под Луной очень и очень наглеют всякие темные силы.

Мысли Игоря Владимировича путались, рвались, он чувствовал легкий озноб — предвестник смятения души. Внезапно Марина вцепилась в его руку, испуганно прошептала:

— Смотрите! Кто это?

При свете луны они увидели странную процессию: четыре парня несли на плечах гроб, ещё двое шли рядом с лопатами. Они шли в полном молчании к дальнему углу кладбища, который они, Благасов и Волчихин, отдали братве Мамая.

— Молчи, Марина, и не шевелись…

Братва принесла закопать, схоронить своего сотоварища, а, может, и жертву. Кладбище — клад… кладовая… Никто ещё не придумал схоронов лучше, чем могилы. На новый холмик завтра, при свете дня, никто не обратит внимания. Возможно, только кладбищенские смотрители заметят, но они приучены молчать, да и, наверняка, получили свое, раз пропустили через ворота. Много тайн хранят кладбища и некоторые из них живые никогда не узнают.

Благасов налил себе и Марине. Девушка, напуганная шествием, выпила одним махом до дна. Они закусили, и Благасов сказал:

— Пока не шуми. Дождемся, когда пойдут обратно.

Могилка у них наверняка приготовлена, осталось лишь опустить гроб и забросать его. Будет ли на ней холмик? Или сравняют с землей, чтобы и следов не осталось?

Вскоре тесная группка людей в темном удалилась с кладбища, и Благасов почувствовал себя спокойнее.

— Как тебе мое царство при свете Луны? — спросил он Марину. — Лежат упокоенные навечно, не доставляют мне, их повелителю, никаких хлопот. Царство теней…

Марина, бывшая в не таком уж и далеком прошлом лейтенантом КГБ, не боявшаяся ни бога, ни черта, никого, кроме своего непосредственного начальника полковника Волчихина, испугалась всерьез. И не того, что Благасов совершит с нею что-нибудь непотребное, посягнет на её женскую честь — какая там ещё «честь», шеф уже не раз, когда ему это требовалось, использовал её, как желал, и она охотно шла ему навстречу. Страшно было ей находиться ночью на кладбище в компании с явно сдвинувшемся на покойниках, «тенях» и прочих пугающих её вещах человеком.

— Игорь Владимирович! — взмолилась Марина. — Успокойтесь! Может, это вам поможет?

Она положила руку Благасова себе чуть выше коленок.

— Потом, — отмахнулся от неё Игорь Владимирович. — А сейчас… Слушай меня, девица, и проникайся!

Он помолчал и, устремив застывший взгляд в темные глубины кладбища, заговорил снова:

— Миром правит Смерть… От неё ещё никому не удавалось уйти, рано или поздно она настигает каждого. Ее ещё древние изображали уродливой старухой с косой, иногда — на костлявой кобыле-скелете… А мне кажется, что Смерть — это юная, приветливая особа, которая, если позовет, приманит к себе, приворожит — никто не устоит. Умирают старые и молодые, от болезней и голода, от пули и ножа, у себя в постели и вдали от дома. Смерть, как заботливый санитар, пропалывает ряды человечества, чтобы людей не было чрезмерно много, они не толкались локтями, не мешали друг другу…

Благасов замолчал надолго, и Марина не решалась нарушить это глухое молчание.

— …А когда Смерть считает, что обычным порядком ей не справиться, она устраивает катастрофы, взрывы, землетрясения. Или для нас — Чечню… Ты подумай, какую богатую кровавую жатву собрала она в горах Чечни! И, наверное, радовалась, что оборвала жизнь молодых, здоровых мужчин. А вообще каждые четыре месяца и только в России из жизни уходит свыше семьсот пятидесяти тысяч человек. Подумать только! Семьсот пятьдесят тысяч!

Благасов налил себе и Марине, и девушка схватила дрожащей рукой рюмку. Ей стало мерещиться, что тени покойников плотно окружили ротонду и с интересом прислушиваются к монологу Игоря Владимировича, своего повелителя.

— Успокойся, — проговорил он. — Это свет луны пробивается сквозь листву, которую колышет ветер.

И Убежденно добавил:

— Бояться следует не мертвых, а живых.

Он быстро пьянел, хотя речь его оставалась логичной, связной:

— Люди перестали уважать Смерть. Сердце кровью обливается, когда видишь по телевизору кадры: покойникам связывают ноги «колючкой» и волокут тела по ухабам и рытвинам, по размочаленной дождями земле. Или с грузовиков вынимают тела: солдаты даже шапки не снимут, окурки не выплюнут. И «черные тюльпаны» доставляют «груз 200», то есть убитых, в города России ночью, под покровом темноты, словно это презренные разбойники. Что происходит с людьми? — сокрушенно покачал головой Благасов. — И никому не удается остановить этот поток святотатства…

Благасов встал из-за столика:

— Марина, здесь есть могила красавицы Татьяны Федосеевны Шмелевой. Ей было всего двадцать пять, когда внезапно скончалась, родители её мне говорили, что врожденный порок сердца, а денег на операцию у них не было. Не дожила свое, не долюбила, милая красавица Таня. Пойдем проведаем ее…

Благасов отлично видел в темноте, он уверенно, хотя и пошатываясь, вел Марину среди могил, обнесенных низкими оградками. На могиле Татьяны Шмелевой не было памятника — стояла вертикально скромная стела с фамилией, годами рождения и смерти. И укрыта была могила мраморной плитой.

Игорь Владимирович открыл калиточку в ограде и движением руки позвал Марину. Он ласково погладил мрамор и сказал неожиданное.

— А своей Виолетте Петровне, тоже красавице, я уже подобрал уютное местечко.

— Что вы такое говорите! — ужаснулась Марина.

— …Под кленом… Клен ты мой опавший, клен заледенелый… Кажется так? Шлюха она, но похороню я её достойно.

Он накрыл могильную плиту плащом.

— Ложись, Марина, дорогая моя… Татьяне Федосеевне, красавице, будет приятно слышать, как ты постанываешь…

День поминовения

Месяц катился за месяцем, и вот снова наступила весна. По требованию господина Шварцмана Алексей ушел в глухую защиту. Генрих Иосифович объяснял, что есть установленные законом сроки и имеются многочисленные формальности, через которые не перешагнуть, если хочешь, чтобы в будущем никто не посягнул на то, что досталось тебе по наследству. Наконец, господин Шварцман вручил Алексею все документы, делавшие его собственником просторной квартиры и дачи со всем, что в них имелось, и двух автомашин — щеголеватой «ауди» Ольги и респектабельного, немного устаревшего «мерса» Тихона Никандровича.

— И этого мы ждали? — с раздражением спросил Алексей. — И теряли время?

— Нет, — ответил господин Шварцман. — Время мы не теряли. Вы теперь законом признанный наследник. Всего, что оставила на этой земле Ольга Тихоновна. То есть и её запутанных отношений с господином Благасовым. Но важно и то, что вы вышли из-под прямого удара тех, кто убирал Ставрова, Брагина и Ольгу. Они увидели: время идет, а вы не проявляете никакой активности, значит, не представляете для них опасности и убирать вас нет необходимости.

Генрих Иосифович пытливо посмотрел на Алексея:

— Ваши намерения не изменились?

— Нет. Я тоже ждал, успокаивался, чтобы сгоряча не наделать глупостей. Но эти пять-шесть месяцев выжидания стали для меня пыткой.

Первая, самая острая боль от утраты Ольги уже прошла, точнее, Алексей смирился с тем, что Ольги, его юной супруги, больше нет, она ушла и никогда не возвратится. Он понял трагичный смысл простоватых слов из разных песен про тех, кто «укрыт сырой землей». На могиле Ольги он поставил памятник — её бюст из белого мрамора — светлого и солнечного. На соседней могилке Тихона Никандровича Ольга успела установить невысокую стелу из гранита — фотография отца, фамилия, имя, отчество, даты рождения и смерти. Когда Алексей увидел впервые эту стелу, он с изумлением прочитал: «От любящих дочери, зятя Алексея и внуков». Ольга обещала отцу выйти замуж за Алексей и нарожать кучу детей. И не собиралась так быстро умереть. Когда пришло время весенних посадок, он в магазине «Цветы» возле входа в кладбище познакомился с понимающей толк в кладбищенских цветах пожилой женщиной и договорился, что она посадит на лежащих рядом холмиках — молодой красивой женщины и её отца — нужные цветы и будет ухаживать за ними.

— Но и вы приходите, — сказала Марья Ивановна. — Потому как без вас, любимого покойными человека, цветы не примутся или завянут. И ничего я не поделаю.

Алексей смотрел на неё с недоумением, и женщина объяснила:

— Это проверено. Для цветов на кладбище требуется особый климат — любви и печали.

Он хорошо ей заплатил, и Марья Ивановна отнеслась к его поручению очень серьезно. Когда Алексей снова пришел на кладбище, могилки были укрыты плотным зеленым ковром из стелющейся травки, в нем ярко выделялись незабудки, камнеломки, маргаритки…

Наконец, господин Шварцман так, словно намеревался броситься в огненное пекло, сообщил:

— Мы можем подавать иск на треть «Харона».

— На две трети, — поправил его Алексей.

И поскольку Иосиф Генрихович выжидающе молчал, он протянул ему доверенность Алевтины Артемьевны Брагиной, уполномочивающую Алексея Георгиевича Кострова представлять её интересы.

— Да-да, я помню… — пробормотал господин Шварцман. — Буду очень удивлен, если вы после подачи исков в суд, останетесь живы.

— Позаботьтесь о своей безопасности, — угрюмо пробормотал Алексей. — Может, вам нанять телохранителей? Этих шкафов-комодов? Оплачивать их буду я…

— Не надо. По «понятиям», или как это у них называется, в адвокатов не стреляют — они нужны всем. Криминальные боссы не дураки, они понимают, что не адвокат им опасен, а его клиент. Нет клиента, нет и дела… Что же, начнем воевать. Я буду с вами — так велит мне профессиональный долг и уважение к памяти Тихона Никандровича и его дочери Ольги…

Разговор этот произошел в офисе юридической фирмы. Условились о гонораре, Алексей сказал, что будет платить за себя, что естественно, и за Алевтину Брагину, которая находилась где-то под тропическими небесами и дала о себе знать лишь однажды — телефонным звонком. Свои координаты Алевтина отказалась сообщить, пообещав вскоре позвонить снова. «Я не хочу повторить судьбу Оленьки», — печально сказала она.

Алексей возвратился домой, в квартиру Ольги, которая отныне была его на законных основаниях. Он достал из ящика письменного стола «макарку», которого через Свердлина презентовал ему Юрась, тщательно смазал, проверил обоймы — в рукояти и запасную. Вид оружия не успокоил его, на душе были сумерки, и он позвонил Никите Астрахану, попросил приехать, объяснил:

— Я мог бы напиться и в одиночку, но лучше, если мы это сделаем вдвоем…

Через какое-то время ему по мобильнику позвонил «сталинский орел», охранник со стоянки Александр Тимофеевич:

— К вам поднимается молодой человек… Я его видел с вами.

Александр Тимофеевич после убийства Ольги считал своим святым долгом опекать Алексея. Тот неизменно хорошо платил охраннику за мелкие услуги, «орел» деньги брал, но однажды изложил свои принципы: «Не люблю беспредел… Раньше был порядок… Даже при Горбачеве людей не взрывали, не говоря уж об Юрии Владимировиче Андропове».

— Все в порядке, — ответил охраннику Алексей. — Это мой друг.

Никита оживился при виде выпивки и закуски.

— Неужто сам по магазинам бегаешь?

— Иногда да. Но сговорился с одной женщиной, из Архангельска приехала, за гроши в палатке торговала весь день, горбатилась на этих… людей не русской национальности. Положил ей вдвое больше, она с меня пылинки сдувает, квартиру чистит, продуктами запасается. Что-то вроде домоправительницы.

— Сколько лет заботливой женщине? — деловито поинтересовался Никита.

— Не спрашивал. Наверное, тридцать пять, может больше, может меньше. Дурак, Никита, у неё муж без работы в Архангельске, бывший морской офицер, и двое ребятенков. Одна семью кормит.

— Вот как жизнь с нами круто обходится…

Они выпили, и Никита сообщил, что по делу об убийстве Ставрова и Брагина нет ничего нового.

— Висяк? — спросил Алексей.

— Он, проклятый, — подтвердил Никита. — Убийством Ольги занимаются турецкая полиция и Интерпол. Но не очень они стараются, всем осточертели разборки между русскими мафиози. Говорят: ищите заказчиков у себя в стране, тогда отыщутся и исполнители.

— Они правы.

Никита решил сменить тему разговора:

— Как у тебя в твоем еженедельнике?

— Печатаюсь. Недавно опубликовал полосу о том, как провожают в последний путь погибших в Чечне. Злой получился материал. Письма читателей носили мешками. Редактор доволен. А вообще-то он не шибко на меня нажимает, дает возможность снова войти в форму.

— А коллеги в юбках? Или в джинсах — сейчас по одежке и не различишь, кто есть кто.

— Вижу — жалеют. Иные в гости напрашиваются. Извечные женские уловки — помочь убраться в квартире, сготовить по-домашнему.

— Ну и пусть…

— Пока не могу. Ольга не отпускает, стоит перед глазами. Особенно по вечерам.

Алексей чуть оживился и сообщил:

— А старик Харон с веслом больше не приходит. Наверное, решил, что мне ещё не время переплывать через его священную реку Стикс.

— Ты часом не поехал, Алеха? — забеспокоился Никита.

— Вроде бы нет, хотя… Не знаю.

Алексей спросил:

— Ты все ещё на своей драной, латаной «шестерке» мотаешься?

— Откуда у нас, следаков, деньги на новые тачки?

— Моя почти новая. Дарю её тебе — в память об Ольге.

— Нет, все-таки «поехал», — решил Никита.

Алексей разлил в рюмки водку:

— Все в норме, верный друг-приятель. После Ольги мне достались две машины — «ауди» и серьезный «мерс» её отца. Есть и третья — подарок Алевтины «Авелла-Дельта». Зачем мне четыре? А я, когда сажусь в «ауди», вроде бы чувствую на руле тепло Оленькиных рук…

— Что же, спасибо за царский подарок, — растрогался Никита.

— На Руси всегда было принято делиться. Зайдешь к моему юристу, Генриху Иосифовичу Шварцману, он оформит дарственную. — Алексей продиктовал адрес Шварцмана.

Они сидели за столом и как когда-то во время работы Алексея в прокуратуре, в редкие свободные вечера, особенно после трудных «дел», неторопливо опустошали бутылку.

Раздался телефонный звонок, и Алексей снял трубку.

— Добрый вечер, это я, Тася.

— Здравствуй, Таисия.

Таисия, дочь Андрея Ивановича Юрьева — Юрася, после похорон Ольги изредка звонила, интересовалась самочувствием, довольно прозрачно намекала, что хотела бы встретиться.

— Алексей Георгиевич, вы помните, какой завтра день? — спросила Тася.

— Просвети, Тася, — сказал Алексей.

— Святой для всех православных людей. День поминовения усопших.

Алексей молчал, переваривая неожиданную информацию, и Таисия взяла инициативу в свои руки.

— Завтра в десять я приеду к вам. Буду ждать вас внизу, у подъезда. Мы поедем на кладбище, к Оле и её отцу. Не отказывайтесь, это очень важно — для вас и для меня.

— Хорошо, Тася, — нехотя согласился Алексей.

— Я приеду на папиной машине с шофером… Вам ведь захочется Олю помянуть по русскому обычаю? Ни о чем не заботьтесь, я все сделаю…

Она попрощалась и положила трубку.

— Решительная дамочка, — прокомментировал Никита.

— Не дамочка, а девочка. Все ещё учится в университете.

— Значит, не девочка, а девушка. И то вряд ли… — засмеялся Никита.

— Не ерничай, — оборвал его веселье Алексей. — Проявляет обо мне искреннюю заботу, поскольку, как считает, я спас её батю от тюрьмы и зоны. Дело Юрьева помнишь?

— Смутно, но знаю, что ты доказал его невиновность.

— Его дочка.

Никита присвистнул:

— Серьезный мужчина, с «героическим» прошлым. Но сейчас на него у нас ничего нет.

Они ещё недолго посидели за бутылкой. Алексей поделился с Никитой планами: твердо намерен получить по суду треть фирмы «Харон» для себя и треть — для Алевтины. Несколько дней назад господин Шварцман уже обратился в суд.

Никиту не так уж легко было провести, и он сразу разгадал нехитрый замысел Алексея:

— Нужна тебе эта фирма, как рыбе зонтик. Играешь в поддавки? Вызываешь огонь на себя?

— А что мне остается делать? Ведь который месяц идет — все следы смыты временем, ухватиться не за что.

Никита с явной озабоченностью посоветовал:

— Без оружия из дома не выходи. И почаще оглядывайся, что у тебя за спиной происходит. Ну, не мне тебя учить…

…Точно в десять Алексей увидел с лоджии, как к подъезду пришвартовался мощный джип «Чероки». Он спустился вниз, Таисия ждала его у машины. За рулем сидел плечистый парень, ещё один устроился рядом с водителем.

Она смущенно объяснила:

— Папа никуда не отпускает меня… без охраны. Это его машина.

Они сели на заднее сиденье, Тая распорядилась, куда ехать и, словно оправдываясь, проговорила:

— В Москве взрывают, крадут людей, убивают… Кто может защитить? Не менты же…

Парень-телохранитель, слышавший её слова, с презрением сплюнул в открытое окошко машины.

Они проехали по Ярославскому «тракту», свернули на правую боковую дорогу и оказались на стоянке машин, специально устроенной для тех, кто приезжал на кладбище проведать своих покойников. В этот почитаемый всеми поминальный день московские власти, предвидя наплыв людей, пустили сюда дополнительные автобусы. По весеннему легко и нарядно одетые люди шли по неширокой аллее сплошным потоком к входу на кладбище и здесь растекались по его дорожкам и аллеям. Алексея удивило, что над этой людской рекой не висела тяжелая грусть-тоска, многие оживленно переговаривались, улыбались. Потом он нашел объяснение — День поминовения — это не только скорбь, но и воспоминания об ушедших близких, разговор об их достоинствах, проявление благодарности за содеянное ими на благо все ещё живущих. В России всегда так: соседствуют скорбь и светлое умиротворение, «печаль твоя светла»… И вечная память возможна, пока есть живые, желающие помнить.

День поминовения усопших — один из самых светлых и жизнеутверждающих событий в православном календаре. Напоминая о навечно уснувших, он взывает к совести и долгу живых. Не случайно даже при тоталитарном режиме у власть имущих на него не поднималась рука. Для него придумывали разные названия, в этот день устраивали праздничные массовые мероприятия, но люди упорно тянулись к погостам, к родным могилам.

Тая взяла в машине хозяйственную сумку, они купили цветы и влились в людскую реку, направляющуюся к входу в кладбище. Телохранитель шел вслед за ними и Алексея удивило настороженное выражение его лица. Как и положено, он был высоким парнем, на голову выше других, чтобы мог с высоты своего роста оглядывать людей, среди которых легким шагом шла его подопечная — тоненькая, хрупкая девушка, собравшаяся на кладбище в скромном темном платьице, на которое накинула курточку из мягкой тонкой черной кожи, повязала голову косыночкой на деревенский манер — узелок под подбородком. Она выглядела элегантно, но скромно и казалась своей в непрерывном потоке людей, чего частицей.

Алексей подумал, что вот он идет к своей трагически погибшей супруге с другой женщиной, симпатичной, уважительно молчаливой, и не чувствует даже мелких уколов совести: жизнь продолжается.

У кладбищенских ворот из кованого железа, сплетенного в простенькие узоры, торчали парни в черном.

— Волчихинские боевики, — пробормотал охранник. — Вырядил их Волчихин в черное, как эсэсовцев…

Он сказал это с такой неприязнью, что Алексей подумал: в странном мире мы живем, даже бандиты враждуют друг с другом. Впрочем, ничего странного: в криминальной среде никогда не утихала скрытая от посторонних взглядов война, иногда взрывающаяся кровавыми разборками.

Они подошли к могилам Ольги и Тихона Никандровича.

— Здравствуй, Оля, — сказала тихо Таисия и прикоснулась ладошкой у мрамору бюста.

— Камень теплый, словно в нем есть жизнь, — удивилась она.

— Весна и солнышко, — попытался объяснить Алексей.

— Нет, — не согласилась Таисия. — Это иное, я не знаю, что, может быть, непонятная живым энергетика.

Тая вдруг попросила:

— Алексей Георгиевич, отойди и отвернись.

Он удивился, но послушался. Тая прижалась к мраморной головке Ольги и начала что-то шептать. — быстро и взволнованно. «Господи, — подумал Алексей, — она же с Ольгой разговаривает и о чем-то её просит».

— Можно повернуться, — разрешила Тая. Она была взволнована, но глаза её сияли.

Они недолго постояли у могил, каждый думал о своем. Тая расстелила на скамейке, которую Алексей велел поставить у могилы Ольги, салфетки, достала из своей сумки бутылку водки, граненые стаканы, круто сваренные яйца, соленые огурчики, черный хлеб, крупную соль.

— Мама сказала, что надо брать в такой день на кладбище, — объяснила Алексею.

Охранник отказался присесть к ним, он каланчей торчал шагах в трех-четырех, оглядывал пространство с высоты своего роста.

Тая сказала:

— Разлей по стаканам, Алексей Георгиевич, помянем…

Они, не чокаясь, выпили — Алексей до донышка, Тая — совсем немного, чуть-чуть.

Тая не мешала Алексею вспоминать Ольгу такой, какой он знал её совсем недолго. Он немножко казнил себя за то, что вначале отнесся к ней, как к обычной взбалмошной вертушке, и понадобилось время, чтобы он Ольгу понял и оценил. А когда это произошло, было уже поздно…

— Я мало была знакома с Ольгой Тихоновной, лишь изредка перезванивались, — прервала затянувшееся молчание Тая. — Но если ты её полюбил, значит, это была достойная женщина.

На соседних могилках люди тоже поминали своих близких, но никто не пьянствовал — уважительно и с достоинством опрокидывали рюмки, неторопливо беседовали. На других могилках обновляли покраску оградок, сажали цветы.

Они ещё посидели в молчании. Тая собрала в сумку закуску, налила в стакан водку, поставила его на блюдце, рядом положила яйца, горбушку хлеба.

— Это тебе, Оля…

Алексей хотел ей сказать, что вечером по могилам пойдут кладбищенские бомжи, соберут «дань», и в укромных уголках за оградой будут пить, но не веселиться, ибо выпивкой с ними поделились покойные…

Они отъехали уже довольно далеко от кладбища, когда охранник хищно оскалился и хрипло крикнул:

— Ложись на дно! Ложись!

Не размышляя, Алексей автоматически пригнулся и потянул за собой Таю. Охранник выхватил из-под сиденья короткоствольный автомат, сунул ствол в открытое окно и длинной очередью полоснул по догнавший их машине. Акулистая, удлиненная «Лада-спутник» завиляла, закружилась, как подстреленная птица, врезалась в идущий впереди «МАЗ», под прикрытием которого она подобралась к их машине.

— Михалыч, жми! — рявкнул парень.

Но водителя не надо было подгонять, на бешеной скорости он повел машину по крайнему правому ряду и свернул на первую же попавшуюся боковую дорогу. Они пронеслись через Королев, вынырнули с другого его конца, снова выехали на главную дорогу к Москве, влились в негустой в это время поток машин и поехали спокойно, соблюдая правила движения.

— Суки вонючие, — пробормотал охранник.

Тая и Алексей выпрямились, сели удобнее, девушка боязливо жалась к Алексею, тихо приговаривала: «Боже мой, Боже мой!..» Алексей обнял её, и она положила головку ему на плечо.

Охранник достал мобильный телефон, набрал номер:

— Андрей Иванович? Это я…

Он кратко доложил о случившемся.

— Я заметил эту «Ладу» ещё на подъезде к кладбищу, они нас пасли… И все время ожидал от них какой-нибудь пакости. Нет, не знаю, кого они хотели замочить — Таисию Андреевну или её друга… Просто я увидел, как в окно один из этих придурков высовывает ствол и успел первым… Что от неё осталось? Да ничего — дым и пламя, въехала в «МАЗ» и взорвалась. А может, я влепил в бензобак…

Парень подробно доложил, где это произошло и где они находятся сейчас.

— Нет, за нами чисто… И не думаю, что нас засекли, там пост ГАИ впереди метрах в пятистах, а другие машины рванули оттуда на бешеных скоростях.

Андрей Иванович расспрашивал его о деталях, и парень отвечал со знанием дела. Наконец, он повернулся к Таисии и сказал:

— Андрей Иванович спрашивает, куда вы сейчас… Вообще-то он советует домой…

— Нет, — сказала Тая. — Поедем к Алексею Георгиевичу.

Охранник доложил Юрасю, что его дочь решила ехать к Алексею Георгиевичу.

Наконец, он отключился и сообщил Таисии:

— Приказано не мешать. Я вас доставлю и уеду, а когда вы решите уезжать, позвоните отцу, он пришлет за вами машину с охраной.

Они подъехали к дому, который Алексей теперь называл своим. Алексей сердечно и долго жал руку охраннику и водителю «Михалычу» — они спасли ему и Тае жизнь. Парень пожимал плечами: «Не я их, так они бы нас… Такая жизнь».

— Слушай, — сказал Алексей. — Таисия Андреевна вряд ли сообщила тебе, кем я был в прошлой жизни…

Он называл Таю по имени-отчеству, так как заметил, что в той среде, к которой принадлежал парень, очень уважительно относились не только к боссу, но и к его семье.

— …Так вот, в прошлой своей жизни я был «важняком» в прокуратуре. И меня чисто профессионально интересует, как ты вычислил этих придурков?

— А что хитрого? — сыграл в простака парень. — «Спутник-Лада» самая бандитская машина. Дешевая, боссу не жалко её потерять. Скоростная, увертливая, не очень приметная. Я их давно заметил — наглые, увязались за нами. Но на кладбище не решались стрелять: замкнутое пространство, высокая ограда, много мужиков у могил… Я правильно догадался, что они на обратном пути разродятся.

Алексей обнял его и с чувством изрек:

— Я бы взял тебя опером.

— А я бы не пошел, — ухмыльнулся парень.

Тая чмокнула охранника в щеку.

Кострову хотелось как-то отблагодарить его, и он достал из бумажника несколько «зеленых» сотенных купюр.

— Вы чего? — возмутился парень. — Я на службе у Андрея Ивановича, а не у вас.

Тая мягко попросила Алексея:

— Убери свою денежку, щедрая душа. Я попрошу папу, он вознаградит.

— Вот это дело! — обрадовался парень.

Подошел «сталинский орел» Александр Тимофеевич, подозрительно присмотрелся к охраннику Таисии.

— Свои, Тимофеевич, — успокоил его Алексей. — А это — Таисия Андреевна… подруга Ольги Тихоновны.

«Сталинский орел» одобрил:

— Правильно. Подруги жены надежнее других — некоторых.

Он отошел, и охранник с интересом спросил:

— Кто он?

— Бывший майор-кагэбешник. Из «наружки».

— Серьезный мужчина. Смори, как фотографирует.

Он сел в машину, махнул, прощаясь, рукой.

Алексей и Тая поднялись на лифте, он открыл квартиру, пригласил:

— Входи… подруга.

Тая вошла с каким-то благоговейным выражением на лице.

Спросила тихо:

— Значит, здесь она и жила?

— Да. Вначале с Тихоном Никандровичем, потом одна. Очень боялась этой большой квартиры, но не съезжала с нее, так как здесь несколько лет жила с отцом.

Тая достала из сумки еду, недопитую бутылку, поставила на стол.

— Пошарь в холодильнике и в баре, — сказал Алексей. — Там есть все необходимое.

— Сначала, с твоего разрешения, осмотрю квартиру.

Она прошла по всем комнатам, одобрила:

— Хорошая квартира, просторная и с умной планировкой.

Открыла платяные шкафы, увидела платья, шубки, пальто, курточки.

— Ольгины?

— Да. Я ничего не трогал из её вещей. Не представляю, что другая женщина может их носить. А выбросить — рука не поднимается.

— Я понимаю…

Она увидела на кухне накрахмаленный кокетливый передник. Спросила ревниво:

— Чей?

— Приходит ко мне одна женщина — убираться. Покупает продукты и вообще, что скажу.

— Домработница?

— Да нет, приезжая интеллигентная дама. Зарабатывает, чтобы содержать безработного мужа и двоих детей, которые остались в Архангельске, где голодно и холодно.

— Постель наличествует? — с легкой улыбочкой поинтересовалась Таисия.

— Не говори пошлостей, Тая, — прикрикнул на неё Алексей. — Займись столом, а потом вызывай машину.

Гостья промолчала, накрыла на стол, одобрив продукты, которые нашла в холодильнике. Она быстро освоилась, двигалась из кухни в комнату, к столу, легко и свободно. Алексей смотрел на неё с удовольствием: она была красивой женщиной, но в ней ещё кое-что оставалось от угловатого подростка.

«Обед» затянулся до позднего вечера. Они сидели за столом и разговаривали. Много вечеров и ночей Алексей провел здесь в угрюмом одиночестве, один на один с мыслями об Ольге, с шаткими планами по розыску её убийц. Он не решался пить в одиночку, потому что опасался превратиться в алкоголика. Но и видеть у себя никого, кроме Никиты, тоже не хотел: необходимость общаться, поддерживать разговор, играть роль гостеприимного хозяина приводили его в уныние.

И вот в его квартире появилась девушка, присутствие которой его не раздражало.

— Знаешь, Тая, сегодня возле могилки Ольги я подумал, что кладбище — это то место, где живые встречаются с мертвыми. И я напишу статью о том, что государство и общество должно относиться к кладбищам, как к святыням.

Алексей расслабился, отпустил вожжи, тоска больше не давила ему на сердце. Тая следила, чтобы его рюмка не пустовала, просто по обычаю всех русских женщин заботилась, чтобы у её мужчины все было и он чувствовал себя хорошо.

Она вдруг сказала:

— Я позвоню папе.

Алексей забеспокоился: вот сейчас она позвонит, придет машина и её увезут. Ему не хотелось, чтобы Тая уехала и он снова погрузился в одиночество.

Тая набрала номер, сказала:

— Папа? Это я, Тая… Нет, нет, все в абсолютном порядке и даже хорошо. Страшновато было, и сейчас руки подрагивают, но ведь все обошлось… Твой парень молодец, устроил тем придуркам такой салют наций, что их, наверное, по кусочкам собирали… Но не убили же меня, так что успокойся, твоя любимая единственная дочь в целости… И даже хочет кое-что тебе сказать.

Таисия замолчала, засопела в трубку, наконец, решилась.

— Папочка, я останусь у Алексея Георгиевича… Что он? Он вот сейчас, как и ты, только что услышал эту новость. Как он? — Таисия звонко засмеялась. — Реагирует как нормальный, немного выпивший человек. Глаза таращит от удивления… Хорошо, сейчас дам ему трубку.

Она протянула трубку Алексею. Тот не знал, что сказать Андрею Ивановичу, по кличке Юрась, авторитету в своем мире и папочке этой барышни, которая, похоже, была в восторге от принятого ею решения и необычной ситуации.

— Добрый вечер, Андрей Иванович… Нет, услышал впервые… Да, ты прав — малость ошарашен. День какой-то странный выдался: были на кладбище, Тая поздоровалась с Ольгой, о чем-то с нею шепталась, прости, секретничала с её бюстом, потом это покушение и вот — объявила, что остается… Все смешалось.

Юрась со злостью сказал:

— Ты, следак хренов, как думаешь, кого пытались замочить: её или тебя?

— И гадать нечего — меня. Тая случайно влетела в заварушку, вряд ли они даже знали, что она дочь вашей криминальной светлости… Это тебе за следака хренова…

Юрась хохотнул:

— Хорош… А почему так считаешь?

— Несколько дней назад мой адвокат обратился в суд с иском на треть «Харона». И ещё одну треть я пытаюсь отсудить по поручению Алевтины Брагиной. Она выдала мне доверенность…

Андрей Иванович протянул:

— Тогда все понятно. Я подумаю, посоветуюсь кое с кем. Потом встретимся, обсудим… Что Тася делает?

Алексей глянул на Тасю. Девушка с улыбкой закусывала очередную рюмку.

— Веселится за столом, — ответил Андрею Ивановичу.

— Не знаю, что и сказать, — мялся Юрась. — У таких, как я, кого жизнь помытарила, родственные чувства они, знаешь, какие…

— Не забуду мать родную? — съязвил Алексей.

— И супругу, и дочку тоже, — вполне серьезно ответил Юрась.

— Ты не переживай, Андрей Иванович, я её сейчас отправлю в изолированную от меня спальню — пусть отсыпается.

Тая скорчила презрительную гримаску:

— И ты сможешь… изолировать меня? — спросила шепотом, чтобы не было слышно в трубку отцу.

Алексей попрощался с Юрасем, прошел в спальню, расстелил постель, возвратился к столу, сказал Тае, у которой уже слипались глаза:

— Пойдем спать, девочка… Ты помнишь, какой сегодня день? Поминовения усопших, когда грешить невозможно ни в мыслях, ни делом, ни телом.

— А завтра можно? — Тая встала и позволила увести себя в спальню, которую при жизни занимал Ставров, а после его смерти он, Алексей.

— До завтра ещё надо дожить, — ответил ей Алексей.

Благословение святой Ольги

И прошли этот странный день и странная ночь… Утром Тая вскочила с постели первой, и пока Алексей досматривал последний, самый сладкий сон, она перемыла посуду и приготовила завтрак. Тая экспроприировала кокетливый передник домоправительницы Алексея, повязала его прямо на трусики и выглядела потрясающе завлекательно, тем более, что с не очень умелым кокетством пыталась показать себя всю с самых выигрышных сторон.

— Прикройся, — хмуро попросил Алексей, покопался в одежном шкафу и протянул ей халатик в целлофановом пакете:

— Ольгин. Купила для дачи, но так и не успела одеть.

— Ты на работу пойдешь? — Поинтересовалась Таисия, совсем, как заботливая супруга.

— Нет. Считается, что я на редакционном задании, собираю материал для статьи.

— Очень даже хорошо. Можно пропустить по рюмочке коньяка.

Но сама пить не стала, только приподняла свою рюмку и поставила на стол.

Тая излучала доброжелательство и женское понимание того, что вот у её мужчины побаливает головка с похмелья и надо помочь ему снова войти в норму.

— У тебя машина внизу?

— Да. Даже две.

— Сейчас поедем ко мне на часик-два. Я за рулем, тебе не стоит — слышны и видны следы борьбы с зеленым змием. — Настроение у неё было прекрасное, она уже все решила. И вдруг передумала на ходу:

— Алешенька, дай ключи от машины, я быстренько смотаюсь туда-сюда.

— Куда?

— Я же сказала: туда-сюда.

Алексей махнул рукой на причуды барышни, протянул ей ключи от вишневой «ауди», набрал номер мобильного телефона охранника Александра Тимофеевича:

— Сейчас выйдет к вам Таисия Андреевна. Пусть возьмет мою «ауди».

— Вот так — Таисия Андреевна… — Тая крутнулась на одной ноге перед большим зеркалом в холле и показала себе язык.

— Без меня не пить, не выходить из квартиры и сидеть смирно, — приказала она шутливым тоном Алексею и хлопнула входной дверью.

Но долго посидеть тихо и в одиночестве Алексею не довелось. Через какое-то время снизу позвонил дежурный охранник в подъезде и сообщил, что подъехал серьезный мужчина с телохранителем. Мужчина поинтересовался, дом али Алексей Георгиевич. Они вошли в подъезд… И тут же затрезвонил Александр Тимофеевич.

«Сталинский орел» своим наметанным глазом правильно определил, что собственной персоной явился папаша юной особы, заночевавшей у Алексея, и хотел его об этом предупредить.

Через минуту зашумел лифт, раздался звонок в дверь. Алексей открыл. Андрея Ивановича сопровождал коренастый, приземистый малый, торчавший за его спиной.

— Здорово, зятек! — хмуро сказал Юрась. — Извини, что без приглашения.

— Я тебе всегда рад, — вполне искренне сказал Алексей. — Проходи, пожалуйста.

Андрей Иванович сбросил свой очень модный светлый плащ, прошел в комнату. Его «шкаф»-охранник отправился на кухню.

— Выпьешь? — спросил Алексей.

На столе стояли рюмки, фужеры, тарелки на двоих.

— Не откажусь. А где… супруга?

— Ты имеешь в виду Таисию Андреевну? Подскочила, собралась, взяла мою «ауди» и куда-то унеслась.

Андрей Иванович выпил, крякнул, закусил ломтиком ветчины.

— Так что вы с нею порешили? — Андрей Иванович смотрел на Алексея по-прежнему угрюмо и с каким-то скрытым в глазах вызовом. — Мать извелась.

Он вроде бы оправдывался за свое, не присущее сильным мужчинам, беспокойство. С угрозой выговорил:

— А мы люди простые, живем по понятиям…

Алексей пожал плечами:

— Да ничего мы не решали! Вчера Таисия примчалась, забрала меня на кладбище, ведь был День поминовения усопших, я так понимаю, дозволенная Богом встреча с ними.

Андрей Иванович кивнул, как и многие рисковые люди его круга с возрастом вера в Бога у него укреплялась.

— На кладбище Тая очень хорошо и мудро себя вела, я бы сказал, не по возрасту. Шепталась с Ольгой — её бюстом, о чем-то её просила, это я догадался, но что она такое говорила — не слышал. Потом этот взрыв на дороге… Твой парень, спасибо ему, настоящим профессионалом оказался, на секунды опередил киллеров.

— Уже вручил ему премию. Заслужил… Как думаешь, найдут «стрелков»?

Алексей искренне изумился:

— Да какой дурак будет искать? Обычная разборка. И как я понимаю, у тех, кто к небесам унесся, машина точно была ворованная, и документов при останках не обнаружили. Возбудят уголовное дело, оно повисит-повисит и сдохнет. А мы… твой Михалыч вильнул в первую же боковую дорогу и пошел плутать по Москве. Там, на месте происшествия, было с десяток машин в трех рядах — никто и не понял, что произошло, уж я-то знаю, несколько лет трубил в прокуратуре.

— Ты уверен? — с надеждой спросил Андрей Иванович.

— Более чем… У меня, признаюсь, в прокуратуре работает мой друг-товарищ… Если бы надо мной хоть ветерок подул, он бы уже здесь сидел. А он не звонил и даже самочувствием не интересовался…

— Что же, будем надеяться, — облегченно вздохнул Андрей Иванович. — Приехали к тебе и что?

— Да ничего, — уже с некоторым раздражением ответил ему Алексей. — Ужинали, потом Тая решила остаться, позвонила тебе, я отвел ей одну из двух спален, квартира у старика Ставрова просторная.

— И… — наседал Юрась.

— Да брось ты, Андрей Иванович! — наконец, разозлился Алексей. — Что ты меня допрашиваешь?

Юрась долго и внимательно рассматривал Алексея, потом изрек:

— Ты что, блаженный, Алексей? Или мою Таисию считаешь себе не парой, мол, бандитская дочка?

Алексей налил себе коньяк, смачно крякнул, как чуть раньше Андрей Иванович. И произнес повышенным тоном:

— Ты это прекрати, Андрей Иванович! Ну, какой ты бандит? Думаешь, я неё знаю, за что у тебя ходки в зону? Или считаешь, что я это не выяснил, когда твое «дело» расследовал? За валюту тебя хватали, вот за что! По нынешним временам те операции, которые ты проворачивал, были бы оценены как блестящие, умные, как дело доблести и геройства!

— Спасибо, Алексей! — растрогался Юрась.

Алексей, обозленный до предела странным обвинением в адрес его и Таи — бандитская дочка — ещё повысил голос:

— Или я не знаю, за что короновали тебя в зоне? Сказать, да? Ты пришил отвратительного подонка, встал один против него и его шестерок! Даже лагерное начальство прикрывало тебя, как могло: я читал протоколы допросов и хохотал, замечая, как тебе подсказывали нужные ответы! Нет, Андрей Иванович, ты не бандит, а сильный, крепкий, волевой мужик!

Алексей засомневался в своих словах и вынужден был признать:

— Правда, сегодня ты ведешь свои дела на грани риска, но правильно говорят: кто не рискует, тот не есть хлеб с маслом!

Андрей Иванович искренне растрогался, встал, подошел к Алексею, обнял его:

— Спасибо, Алеха! Не ожидал от тебя таких слов! Очень ты правильный человек! Живешь по совести, даже удивительно!

Из кухни выглянул «шкаф», увидел, как они обнимаются, довольно проворчал: «А я уж думал…» Что он думал, так и не удалось узнать, потому что в это время раздался звонок в дверь. Алексей открыл, на пороге стояла Тая, за нею просматривался охранник со стоянки, Александр Тимофеевич с двумя большими чемоданами. Она увидела отца и завопила от восторга: «Вот так встреча века!» И повисла у него на шее, болтая ногами.

Она, наконец, отлипла от отца и сказала «сталинскому орлу»:

— Александр Тимофеевич, спасибо вам, занесите чемоданы пока в мою спальню…

«В мою спальню!» — изумился Алексей, но вежливо предложил «орлу»:

— По рюмочке, Александр Тимофеевич?

— Не откажусь.

Андрей Иванович посмотрел на «сталинского орла», поинтересовался:

— Это ты стоянку держишь? И Алеху от «подрывников» уберег, мне рассказывали, как ты их вычислил…

— Я, — с достоинством ответил Александр Тимофеевич. — А это вы — господин Юрась?

— Откуда знаешь? — удивился Андрей Иванович.

— А «шестерки» местные по двору зашелестят, говорят сам Юрась прибыл.

— Слава, она обязывает, — ехидно заметил Алексей, наливая коньяк, и поинтересовался:

— Таисия Андреевна, ты позволишь тебе налить?

— Еще как позволю! — веселилась Тая. — В такой компании да не выпить!

— Тайка! — грозно прикрикнул Андрей Иванович.

— Уже замолчала!

— Ты пивбары на Шаболовке знаешь? — спросил впавший в сентиментальность Андрей Иванович «сталинского орла».

— А кто ж их не знает! — ответил Александр Тимофеевич, просветленный от рюмки коньяка и приятных воспоминаний. — Если настоящий мужик, так он их знает…

— Приходи в любое время, скажешь — от меня, и тебе будут наливать безразмерно и безвозмездно.

— Спасибо, не упущу такую возможность, — солидно пробасил Александр Тимофеевич и исчез за дверью.

Тая присела к столу, сообщила:

— Я, папочка, переехала к Алеше.

— А ты его спросилась? — спросил ошеломленный стремительным развитием событий Юрась.

— Конечно, нет! А то бы он не разрешил!

— Ох, Тайка! — вздохнул Андрей Иванович. — Доиграешься!

— А ты как на маме женился? — воскликнула Тая. — Думаешь, я не знаю? Мне мама рассказывала!

Она повернулась к Алексею:

— Папа был тогда молодым да удалым, сидел в зоне. К одному «сидельцу» приехала невеста, папа её увидел и втюрился на всю жизнь. Его дружки того зека попридержали, а папа пошел на свидание вместо него. Уж что он там говорил и как её убалтывал — не знаю, но девушка сдалась на милость нахала! И с тех пор они всю жизнь вместе, а потом появилась я! — закончила торжествующе Таисия.

— Да не невеста она ему была! — залился смехом Андрей Иванович. — Сестра зека попросила свою подружку проведать брата. А такие свиданки разрешались только близким родственникам и невестам. Но Тая права: Марина Степановна ждала моего освобождения очень верно!

Неожиданно он нахмурился:

— Тая, вот ты говоришь — переехала… Допустим. А дальше что?

— Он, — она показала пальчиком на Алексея, — ко мне привыкнет и без меня жить не сможет.

Таисия стала очень серьезной:

— Вы думаете, я это так, с бухты-барахты, взбалмошная девица? А я вчера на кладбище с Олей советовалась, у неё просила разрешения… И она мне сказала: «Береги его, Тая!»

«Так вот о чем она шепталась с бюстом Оли! — подумал Алексей. — Разговаривала с покойной, как с живой, просила у неё разрешения… Тайка совсем ещё девочка, но очень искренняя и честная».

Андрей Иванович смотрел на свою дочь с изумлением.

— А ты, дочка, уверена, что Ольга тебе что-то сказала?

— Да! — вызывающе ответила Тая. — Я ясно слышала её голосок.

Алексей знал это чисто психологическое явление: если человек очень долго в чем-то убеждает себя, он в конце концов увидит и услышит все, что хочет. В народе по этому поводу грубо, но верно ещё в старину говаривали: если кого-то долго убеждать, что он свинтус — в конце концов захрюкает.

Андрей Иванович доверительно сказал Алексею:

— Нет, её не переубедить… Если решила — будет стоять на своем до конца. Кремень, вся в меня.

— Пусть остается, Андрей Иванович, хотя мое «разрешение», судя по всему, нашей юной барышне и не требуется. Ее здесь не обидят. А мы с вами давайте выпьем, по-мужски и без затей.

— Спасибо, Алешенька, за милость, — почти пропела Таисия. Она все-таки обиделась.

— Алешенькой меня называла Ольга, — Алексей не понял, приятно ему было или нет, что его так же назвала и Таисия.

— И я так буду тебя именовать! — строптиво сказала Таисия. — Как Оля!

— Ладно, зови хоть горшком, только в печь не суй. — Алексей уже понял, что у девушки действительно крепенький характер.

Андрей Иванович сидел в кресле у стола очень устойчиво, хоть и выпил много. Он посматривал на Алексея из-под густых бровей доброжелательно, давая понять, что решение дочери для него неожиданность, хотя…

Юрась вдруг немного оживился:

— Ты, Алексей, напомнил про то, что я и сам уже стал забывать. Хотел бы я прочитать те протоколы допросов в лагере… Все-таки молодость! А дело было так. Доставили меня по этапу в лагерь. В бараке — больше сотни, условия страшные, беспредел полный. В первую же ночь привели меня на поклон к пахану барака и всей зоны. Сидит в углу, туша — во, морда — во! — Андрей Иванович широко развел руки, показывая, какими были морда и туша у пахана. — Перед ним бутылка водки — невиданная роскошь, вокруг шестерят приближенные. Поставили меня перед паханом, орут: «Руки за спину!», то есть изображают власть. Вижу, хочет он меня опустить, — Андрей Иванович скосил глаз в сторону Таи, я был парнем молодым и, говорят, красивым. И вдруг чувствую, кто-то мне в руки, которые за спиной, вложил заточку. Всем пахан этот до безумия надоел, так как был несправедлив и жесток. Я выждал момент и всадил ему заточку в жирное его брюхо… Весь барак встал на мою сторону, все дали показания, что пахан напился, обкурился, угрожал заточкой и сам на неё напоролся. «Шестерки» тут же скисли. Начальники радешеньки, так как было и им от него беспокойство. И правил я тем бараком пять лет — весь свой срок.

Воспоминания о «боевой» юности привели Андрея Ивановича в очень хорошее настроение, он чувствовал себя за столом у Алексея хорошо, так как — признался позже — всегда мечтал о сыне, но жена после Таи по каким-то своим женским причинам рожать больше не смогла.

Юрась к тому, что рассказал, буднично добавил:

— А вторая ходка прошла без приключений, так как слух по зонам впереди человека ползет.

Он сказал Тае:

— Дай телефон, позвонить надо.

Нажал на кнопки, набрал нужный номер:

— Яков Михайлович, ты? Я сейчас у зятя… Да, да, у него, у Алексея Георгиевича…

Таисия резво вскочила, подбежала к отцу, поцеловала его.

— …Потом поздравишь, а сейчас делай, что скажу. На стоянке у его дома есть охранник, Александр Тимофеевич, стоящий человек, майор бывший, из твоего родного КГБ. В возрасте уже, ему помочь надо… Сговорись с ним, дай ему в помощь двух парней, на нашей зарплате, конечно. И ему пообещай баксов двести в месяц, чтобы взгляд был зорче. Понял? Да не сомневаюсь я, что полковник с майором завсегда сговорятся… Я скоро буду.

Алексей ошарашено пробормотал:

— Лишнее это, Андрей Иванович.

Юрась глянул на него так остро и твердо, что Алексей понял, почему известие о нем проникало в зоны раньше его прибытия.

— Я для чего тебе про свои приключения в лагере рассказал? Чтобы ты понял закон жизни: бить надо всегда первым. А на тебя уже трижды наезжали: пытались взорвать вместе с Ольгой. Ольгу в Турции достали, вчера вот желали тебя с Таей замочить… Два моих парня внизу не ахти какая сила, но первые минуты продержатся и подмогу вызовут. Потому как в четвертый раз могут и влепить тебе свинец в черепушку.

Юрась предупредил Таисию:

— Ты тоже, дочка, не особенно высовывайся, хотя на прицеле он, Алексей.

Андрей Иванович тяжело и надолго задумался и сказал неожиданное:

— Со свадьбой повременим. И расписываться пока погодите.

Заметив обиду и недоумение дочери, неспешно объяснил:

— Если распишетесь — ты станешь законной наследницей, и тебя тоже включат в списочек, напишут тебя сразу за Алексеем. Дайте мне время разобраться, что к чему, вы молодые, у вас вся жизнь впереди.

Алексей хотел подлить, «освежить» его рюмку, но Андрей Иванович накрыл её широкой ладонью:

— Все. Норма.

И спросил с недоумением:

— Скажи, Алексей, на кой ляд тебе эти похоронные дела, «Харон», кладбища? Столько возможностей сейчас, только мозгами шевели и вкалывай. Вот ты, Таська, к примеру, что ты желаешь делать, чем заняться после университета? Никогда тебя о том не спрашивал, давал время подрасти, но раз зятя мне нашла — значит, уже выросла.

Алексей с большим удивлением для себя узнал, что Таисия заканчивает этой весной четвертый курс филологического факультета МГУ, через несколько дней у неё экзамены, потом останется ещё год. Ее специальность — французский язык и литература. Он упрекнул себя за то, что никогда не интересовался, кто она такая — Таисия Юрьева, считал, что одна из тех офисных барышень, которых много развелось в последние годы, и числится в какой-нибудь конторе своего отца.

— Мне ещё год учиться, — напомнила Тая. — А вообще я хотела бы открыть симпатичный парфюмерный магазинчик, иметь дело с недорогими французскими фирмами.

— В Париж желаешь: туда-сюда?

— И в Париж тоже, — не стала открещиваться Тая. — Но я часто думаю о том, что парфюмерный магазинчик с доступными по цене духами, туалетной водой, кремами и прочими штучками, без которых каждой нормальной женщине жизнь кажется черной — дело и выгодное, и, как бы это выразиться, — респектабельное. «Диор», «Л’Ореаль», «Шанель» — все это недоступно большинству… Но у меня пока неясные мысли. Если ты, папочка, согласишься помочь, может, я и не буду ждать окончания университета. Конечно, я могу стать «пивной принцессой» в твоих барах, однако же…

— Угомонись, Тайка, — оборвал её монолог Андрей Иванович, — я ведь пока не возражаю.

«А она не дурочка», — подумал Алексей. Он никак не предполагал, что в этой красивой головке под модной, нарочито «растрепанной» стрижкой роятся такие серьезные мысли. Порывистая, с изящной фигуркой, с резкими перепадами настроения и непредсказуемыми поступками, Таисия на первый взгляд производила впечатление взбалмошной доченьки богатеньких родителей, привыкшей поступать так, как ей самой хочется. Чего стоило её решение остаться ночевать у него, Алексея! Но ведь не сиюминутная прихоть — на следующий день притащила свои чемоданы, словно провозгласила: «Я поселилась здесь всерьез и надолго!» И Андрей Иванович, которого жизнь научила маленьким и большим хитростям, своими вопросами помог Таисии приоткрыться, показать себя с выгодной стороны.

А сейчас, вдруг подумалось Алексею, происходит нечто вроде семейного совета, не хватает лишь Марины Степановны. И в этом совете главный голос принадлежит Андрею Ивановичу.

— Твоя идея с парфюмерным бутиком мне нравится, — сказал Андрей Иванович. — Достойное занятие. Помогу…

Для таких, как он, было важно, чтобы их дети ушли подальше от того, чем они сами занимались. Это для банкира завлекательно увидеть своего сына тоже банкиром, а Юрась будет из кожи вон лезть, чтобы его любимая дочь пивбары видела лишь издали. Но надо было ответить Юрасю, на кой ляд ему, Алексею, «Харон» и кладбища.

— Знаешь, Андрей Иванович, я и сам об этом много думал… И есть для меня в таком вопросе две стороны. Убиты Ставров и Брагин, которых я не знал, но по рассказам Ольги понял, что это были достойные люди. Убита Моя супруга Ольга, беззащитная, безгрешная юная женщина, которой бы жить и жить… Разве можно прощать такое? Я тебе никогда не говорил, из-за чего ушел из прокуратуры… Я доказал, что один из известных банкиров — мошенник и вор…

— Тоже, открыватель Америк, — пробормотал Юрась.

— …Но его вывели из-под удара, зло осталось ненаказанным. Я швырнул им заявление об уходе, потому что не мог ни понять, ни простить такое.

— Хорош, — снова прокомментировал Андрей Иванович.

— А тем, не известным мне пока убийцам Ставрова, Брагина, Ольги я ничего не прощу. И заявление мне писать некому и не о чем. Разве что: «Прошу освободить от собственной совести».

Андрей Иванович согласно покивал головой:

— Возмездие — дело святое и серьезное. Обрати внимание, я сказал: не месть — это ведь мелочное чувство, а возмездие. Продолжай, зять дорогой…

— За эти месяцы я много узнал разного о погостах, кладбищах. На Руси их издавна берегли все: от властей до горожан, до последнего нищего, который кормился подаянием. Опекала церковь, московская городская Дума до революции, в которой были одни коммерсанты и банкиры и ни одного политика…

— В самом деле? — удивился Юрась.

— …Точно. Так вот, та Дума отламывала щедрые куски от городского пирога на благоустройство кладбищ. А уж о криминале и речи быть не могло, наши предки в таких случаях были скоры на суд и расправу. А сейчас? Кладбища облепили, обсели обиралы, мошенники, нечистоплотные дельцы и просто бандиты. Расчет простой: убитые горем люди продадут последнее, лишь бы их покойному хорошо спалось вечным сном. А городским властям, у которых сотни тысяч бездомных, нищих, смертельно больных, не до мертвых…

Алексей замолчал и не удержался, выпил. Таисия смотрела на него восторженно, она впервые увидела, что её Алексей — муж, будущий муж? — может выйти из состояния невозмутимости, сдержанности и заговорить горячо, гневно.

— Кладбища — это богоугодная земля, вроде бы под присмотром Господа и его ангелов. Но присосалась к ним всякая нечисть, а Богу нашему не до них, ему бы с резней в Чечне разобраться да народы от вымирания спасти…

— И ты хочешь сделать ту работу, до которой не дошли руки у Бога? — удивился Юрась.

— Нет! Кто я? Даже не очень-то верующий человек, хотя Оленька и попросила меня носить крестик и подарила простенькое колечко со словами: «Господи, спаси и сохрани мя». Я — просто человек, который должен поступать по совести и оберегать, как и все, жизнь от разрушения.

На Андрея Ивановича длинный монолог Алексея произвел впечатление. Он признал, что Алексей во многом прав, но сделал неожиданный вывод:

— Теперь я понимаю, за что в тебя Таисия по-сумасшедшему втюрилась. Разгадала, рассмотрела тебя, увидела то, что от других скрыто. И я её одобряю… Но в одиночку тебе не справиться. Я лучше тебя знаю тот мир, против которого ты в поход собрался. И как человек православный обещаю тебе помочь. Обещай и ты мне пока одно: не рисковать. Изучай, ищи, смотри, но оглядывайся…

— Хорошо, Андрей Иванович. Я ведь и сам понимаю…

— Намерения твои благородные, но благородных убивают первыми. Закон зоны…

Юрась поднялся — высокий, широкоплечий, сильный. Хотя и одет был в модный, не по возрасту щегольской костюм, но чувствовалась в нем та простонародная жилка, которая внушает доверие.

— Мне пора. А вам, как говорится, мир да любовь…

Таисия выпорхнула из кресла:

— Папочка, я с тобой. Мне надо кое о чем с мамой поговорить, потом пусть твои парни забросят меня на квартиру, я заберу там ещё кое-какие вещи, книги, учебники. Погрузят все в мою машину, я её сюда перегоню, а они пусть за мной поедут, помогут занести.

— Хорошо, Тайка, — согласился Андрей Иванович.

Только они уехали, как пришла «домоправительница», Светлана Евгеньевна. Увидела стол, заставленный грязной посудой и стеклянной «тарой», поджала губки:

— Гуляем, Алексей Георгиевич?

— Гости были… Хорошо, что вы пришли. Хочу сообщить, что у меня поселилась… молодая девушка.

— А как же я? — обидчиво спросила Светлана Евгеньевна. — Если вам, Алексей Георгиевич, нужна была женщина, намекнули бы, я тоже не уродка какая. А то сразу хомут на шею…

Алексей её хорошо понимал: то, что он платил ей, было единственным источником существования её семьи, и она очень боялась остаться без работы. Чего осуждать: стерва-жизнь…

— Поговорим об этом, Светлана Евгеньевна, чуть позже… А пока уберите со стола и на кухне. Оставьте, пожалуйста, две рюмочки, коньяк и ломтики лимона.

«Домоправительница» сноровисто убрала и перемыла посуду, присела к столу, сложив руки на коленях. Алексей считал, что ему повезло, когда эта женщина по рекомендации Александра Тимофеевича, стала присматривать за его квартирой. Она была очень чистоплотной, аккуратной, одевалась так, чтобы подчеркнуть «достоинства» зрелой женщины: крутые бедра, высокую грудь.

— Я хочу, чтобы вы и впредь были у меня хозяйкой, — сказал Алексей. — Но учитывая, что нас теперь двое, немножко увеличу вам… вознаграждение.

— Спасибо, Алексей Георгиевич, — облегченно вздохнула Светлана Евгеньевна, но в глазах у неё было непонятное Алексею разочарование. Он отнес это на счет того, что редко какая женщина добровольно согласится делить кухню с кем бы то ни было.

— Таисия Андреевна очень неопытная хозяйка. Да и времени свободного у неё в обрез — учится, сдает экзамены. Так что вы уж, пожалуйста, не оставляйте меня.

Светлане Евгеньевне понравилось, что он её просит остаться, и она сказала:

— Как вы скажете, Алексей Георгиевич! Надеюсь, и с вашей Таисией Андреевной я полажу. К вам я привыкла.

Они скрепили новый уговор рюмочками коньяка. Светлана Евгеньевна ушла, пообещав, что будет приходить «как всегда». Алексей пошатался по квартире, одному было очень грустно, выпитое настраивало на минорный лад. Он налил ещё коньяку, с рюмкой в руке обратился к двери, за которой была кладовка:

— Вот, старик Харон, я снова не один… Пришла и поселилась… Что же, пусть живет. Ольга тебя боялась, а этой, может, ты и сам испугаешься — очень бойкая. Но ты её не обижай, прошу тебя…

Алексей улегся на диван и тут же уснул, день выпал длинный и наполненный впечатлениями. Проснулся уже поздним вечером от голоса Таисии, шума, шагов. Тая командовала двумя «быками», которые втаскивали в квартиру с лестничной площадки какие-то коробки, стопки книг и предметы непонятного Алексею назначения: «Это сюда… А это — вот туда…» Вещи сносили в спальню, со вчерашнего вечера ставшую «ее», в соседнюю со спальней комнату.

Парни ушли, и Таисия спросила:

— Ничего, если я займу комнату рядом со спальней? Там есть шкафы для книг и письменный столик.

— Давай, подруга, распоряжайся, — вяло согласился Алексей. Два дня «употреблял», это у кого хочешь вызовет пессимизм и уныние.

— Располагайся, а я пока пойду пройдусь, — сказал он, и, не ожидая ответа Таи, выскочил к лифту.

Он бесцельно бродил по близким улицам, размышляя о том, как круто поворачивается его жизнь. После памятного дня рождения Андрея Ивановича Таисия довольно регулярно ему звонила, справлялась о самочувствии, делах. Эти звонки почти прекратились после того, как Алексей женился на Ольге. Таисия одной из первых выразила Алексею сердечные соболезнования в связи с трагической гибелью его супруги, с которой он прожил вместе так недолго. Она осторожно намекала, что не прочь встретиться. Алексей под благовидными предлогами отказывался, но она звонила снова и снова. И была при этом неизменно вежлива и тактична. И вот — выждала время, когда боль улеглась, выбрала святой день, и…

Алексея её настойчивость привела в замешательство. Своей непосредственностью и искренностью она была ему глубоко симпатична. Но память об Ольге не отпускала его. Он не собирался носить вечно траур, это было бы глупо, но и торопливость считал неуместной. И даже готов был признать, что его жизнь после появления Таи потекла энергичнее.

Когда Алексей возвратился домой, Тая уже почти справилась со своими вещами. Но её платья, костюмы, курточки были разложены на кровати, стульях, креслах. Алексей понимал, что она ждет его решения.

— Тая, ты свои чемоданы освободила? — спросил он.

— Да.

— Сложи в них вещи Оли. Пусть в них хранятся.

Опасаясь, что Алексей передумает, Тая быстро убрала вещи Ольги в чемоданы и коробки, и Алексей унес их в кладовую. Сделал он это молча, не выказывая неудовольствия, хотя у него появилось ощущение, что вот теперь навсегда прощается с Ольгой.

Но Таисия удивила его ещё раз. Она привезла киот, попросила Алексея укрепить его и поставила на киот три иконы: Иисуса Христа, Богоматери и… Святой Ольги. Когда Алексей вышел, она тихонько, жалобно стала просить:

— Господь наш, не оставь меня своими заботами… Святая Женщина, Дева Мария, не осуждай меня, но помоги мне… Святая Ольга, патронесса Ольги Ставровой, молю тебя о снисхождении и прощении…

Алексей услышал сквозь приоткрытую дверь её жаркий, жалкий шепот, увидел стоящей на коленях перед иконами. Он поднял её, прижал к себе:

— Кончай глупости, Тая.

— Это не глупости. Это серьезно.

— Ладно-ладно… Кается, ты все уже разложила?.. Пора бы и поужинать. По-семейному.

— Я мигом! — подпрыгнула от восторга Тая и умчалась в ванную, где тут же зашелестел душ.

Она вынырнула из ванной в халатике и быстренько накрыла стол, так как запаслась всем необходимым в супермаркете по пути от своего дома к Алексею.

— Прошу, мой дорогой, — позвала Алексея.

— «Дорогим» меня звала Оля, — ершисто ответил Алексей.

— Тем более я буду тебя так звать, — заявила Тая, как и тогда, когда назвала «Алешенькой».

Таисия сбросила с себя халатик и села за стол в чем-то невесомом и очень укороченном.

— У тебя трусики наружу, — укоризненно заметил Алексей.

— Так задумано, — гордо сообщила Таисия.

Она разлила коньяк.

— Наш первый тихий семейный вечер, — пошутила она. — Вчерашний не в счет — руки тряслись после взрыва. Выпьешь, Алешенька? — Она приучала его к тому, что зовет «как Ольга».

— Что же, этот день мы начали с коньяка, в том же духе и закончим, — отшутился Алексей.

Он с удовольствием смотрел на Таю. Ее присутствие означало, что одиночество завершается, уходит из этой большой квартиры.

— Я тоже выпью. Для смелости. Этой ночью я буду тебя соблазнять.

Она храбро выпила коньяк.

— Давай лучше поговорим… о семейных делах, — насмешливо предложил Алексей.

— Ой, как интересно! — оживилась Тая. — Тогда начну я! Хочу сообщить тебе приятное известие: нам есть на что жить. Папа ежемесячно давал мне пятьсот баксов. Я с ним переговорила, и он теперь выделил на двести больше — семьсот. Не думай, он не жмот, но больше не дал, сказал — пока хватит.

Она проговорила все это деловито и явно гордясь своей сноровкой. Алексей смотрел на неё несколько иронически и вдруг огорошил её вопросом:

— Таисия, ты и в самом деле моя супруга?

— Да! — воскликнула Тая. Но уверенность покинула её, и она стала лепетать невразумительно: — Я думаю… Надеюсь… Через час-два…

Она вдруг осерчала:

— Я скоро стану твоей женой, если ты не импотент и не гомик!

— Ай да девочка! — изумился Алексей.

— Я не девочка! — она застенчиво и в то же время вызывающе сверкнула глазками. — Говорю это для того, чтобы тебя не мучило раскаяние, что совратишь невинную!

Алексей озадаченно спросил:

— А где же девичья стыдливость?

— Была да сплыла ещё в десятом классе! У нас девчонки выдвинули лозунг: «Аттестат зрелости — по заслугам!» Сообщаю это для того, чтобы не возникло недоразумений. Кстати, после десятого класса у меня никого не было.

Алексей без особых волнений переварил эту информацию и даже утешил Таю:

— Прекрати без нужды раздеваться-обнажаться! Ведь важно не то, что было «до», а то, что произойдет «после».

— Спасибо, Алешенька! — она хотела его поцеловать, но засомневалась, хочет ли он тоже этого. — Ты меня спросил, а теперь спрошу я… А ты… ты мой супруг?

Алексей понимал, что от этой юной чертовки ему уже не уйти.

— Ты меня сразила своим разговором с Олей и молитвой, которую я не подслушивал — услышал. Раз Оля разрешила, значит, быть нам вместе.

Он отступал медленно и с достоинством.

Таисия вскочила, подбежала к телефону, торопливо набрала номер:

— Мама! Мамочка! Он меня любит!

— Угомонись, — попросил Алексей. — И сядь за стол.

— Уже села, — смеялась Таисия, пытаясь забраться к нему на колени.

Наконец, она немного успокоилась, возвратилась в свое кресло, взяла рюмку.

— Не многовато ли пьешь, юная супруга? — поинтересовался Алексей.

— В самый раз! Сегодня у меня самый счастливый день!

— Тогда, поскольку мы выяснили, кто мы друг для друга, завтра же откажись от денежных дотаций отца.

— Это с какой стати? Он хочет помочь от чистого сердца!

— Я не бедный родственник. Деньги у нас с тобою есть — хватит.

— Откуда?

— Оставили Тихон Никандрович Ставров и Оля.

— Не спрашиваю, сколько…

— А я и не скажу. Потому что ты обязательно кому-нибудь проболтаешься. Той же Виолетте Благасовой, к примеру.

— А ты чего опасаешься? Ты ведь с нею переспал…

— Что-о-о? — у Алексея вытянулось лицо.

— Она сама мне сказала. И очень тебя хвалила… какой ты в постели. Но ведь это было «до»? — Наивненько проговорила Тая.

Алексей не знал, смеяться ли ему или возмущаться.

— Ладно, Тайка, ты победила, тебя не переговоришь. Иди стели, а я пока открою шампанское, выпьем: я за тебя, ты за меня.

Они, стоя, выпили шампанское, и Алексей нежно поцеловал Таю. Она горячо зашептала: «Будь со мною поласковее, Алешенька, я очень хочу и очень боюсь…»

…Они уснули на рассвете. Когда Алексей открыл глаза, был уже день, ярко светило весеннее солнышко. Тая устроилась у него на плече, но как только Алексей шевельнулся, она тут же проснулась, наклонилась над его лицом, поцеловала, обдав теплым дыханием, тихонько пропела: «Мы с тобой два берега у одной реки!»

— Что за концерты? — удивился Алексей.

— Эту песню часто поет папа маме. Мы можем не торопиться?

— Конечно.

— Тогда…

Она быстренько поднялась с постели, приняла душ, послала в ванную Алексея. Пока он вертелся под горячей и холодной водой, задернула тяжелые шторы, устроила в комнате полумрак. И в постели, обвив его своими руками и длинными ногами, прижавшись к нему всем телом, прошептала:

— Все было прекрасно, Алешенька… И я снова хочу… хочу… хочу…

Там только тени бродят…

Алексей и не пытался сравнивать Таисию с Ольгой. Это было бы кощунственно, так он считал. Каждая женщина — иной, неповторимый мир. Ольга сверкнула в его жизни яркой звездочкой, её сбили налету, безжалостно, выстрелом в упор, девочку, так и не узнавшую, что же это за штука — жизнь.

Таисия лишь характером чуть-чуть походила на Ольгу: такая же порывистая, открытая, непосредственная. Они принадлежали к одному поколению — дочери нового времени, в котором уже не было бдительного ока спецслужб, рухнули все запреты и были разрушены старые идолы. У них одна среда — та, в которой вертелись большие деньги, о происхождении которых можно лишь догадываться. И Ольга, и Таисия стремились вырваться из неё — Ольга надеялась на любовь и поддержку «правильного» человека — Алексея, Таисия — на того же Алексея и… выпестованный в мечтах парфюмерный бутик — чистое, респектабельное дело, но все-таки денежное.

Он быстро привык к Тае. У неё был легкий характер, и она оказалась очень целеустремленной девушкой. Алексей ещё спал, когда она, выпив кофе, садилась за письменный стол, готовилась к экзаменам. А потом весело носилась по квартире, собирая Алексея на работу. И по его неизвестным ей делам. Тая нашла общий язык с «домоправительницей» Светланой Евгеньевной, и две женщины — молоденькая и уже в летах — по вечерам с удовольствием пили на кухне чай.

Алексей чувствовал, что она не обманула его, когда говорила, что после первого «мужчины» в десятом классе у неё не было «повторения». Тая оказалась неопытной, но очень старательной и, как говорили немного циничные барышни из «Преступления и наказания», «выкладывалась по полной программе».

Спокойная, размеренная жизнь убаюкивала, и Алексей даже как-то подумал, не стоит ли отказаться от своих планов. А что? У него есть большие деньги, юная супруга, он может для удовольствия работать в своем еженедельнике, а надоест — придумать новое занятие по душе. И черт с ними, с «Хароном», с Благасовым, с кладбищами — Божьей землей, на которую живые перенесли свои нынешние дикие нравы.

Но Алексей понимал, что не сможет уйти в тихую обывательскую жизнь, ибо это означало бы изменить самому себе и предать Ольгу. Его долго учили, что зло должно быть наказано — и выучили крепко.

К ним с «ревизией» приезжала мама Таи, Марина Степановна. Тая не без гордости показала ей квартиру, Алексей слышал, как она говорила: «А это моя спальня». И поскольку Марина Степановна не сразу откликнулась, поспешно добавила: «Но я в ней сплю редко». Вот теперь Марина Степановна прореагировала смешком. Ей, очевидно, было бы не совсем понятно, как молодые могут спать порознь. «А эту комнатку, видишь, очень симпатичную, Алешенька выделил мне для занятий», — выступала дальше в роли экскурсовода Таисия.

Квартира Марине Степановне понравилась. У неё возник лишь один вопрос: «Когда пойдете расписываться?» Как и каждую мать, её волновала стабильность положения дочери. А Алексей ей нравился, и она была довольна, что её Тайка связала свою судьбу не с длинноногими хлыщами, — так она именовала ровесников дочери, — а с серьезным человеком, к тому же симпатичным и статным — такого не стыдно и людям показать. «Ты уж его береги, — напутствовала она дочь, — ведь знаешь, мужики — они как дети малые».

Напоминанием Алексею о том, что есть у него незавершенные дела, стал звонок господина Шварцмана. Генрих Иосифович сообщил, что все материалы уже в суде, ждут своей очереди, суды, как известно, забиты всевозможными исками и тяжбами, и дело до них дойдет не очень скоро. И ещё после паузы он меланхолично сказал, что были у него двое серьезных мужчин, советовали забрать иски из суда. Обещали за это вполне приличные деньги, и намекали, что не стоит упираться. По их словам, делать такие предложения им поручил господин Благасов, в чем лично он, Шварцман, сильно сомневается.

— Что вы им ответили? — Алексею было любопытно узнать, как поступил Генрих Иосифович.

— Я им посоветовал переговорить по этому вопросу с господином Андреем Ивановичем Юрьевым.

— Вас Андрей Иванович уполномочил делать такие заявления? — удивился Алексей.

— Конечно. Он мне специально звонил, представился вашим тестем, но предупредил, что это только для меня. Я вас-таки поздравляю, хотя Оленьку очень любил.

— Спасибо, Генрих Иосифович… Что они вам ответили?

— Очень удивились. И спросили, кто такой этот чмо, Андрей Иванович.

— А вы?

— Я им объяснил, что Андрея Ивановича они точно знают, потому что это Юрась. Так мне велел говорить Андрей Иванович. А я, простите, Алексей Георгиевич, был бы никудышным юристом, если бы не знал, кто такой Юрась. Серьезный у вас тесть, поздравляю ещё раз. Они растерянно ушли, эти двое.

Алексей понял, что Андрей Иванович, как и обещал, начал «принимать свои меры». И верит Алексею, не сомневается, что тот не «кинет» его любимую дочь.

В один из дней Алексей оделся в старые замызганные джинсы и потертую куртенку, которую напяливал на себя, когда лез под машину.

— Ты куда в таком прикиде? — удивилась Тая.

— На благасовское кладбище, — не стал скрывать Алексей.

— Я с тобой!

— Ни в коем случае. Ты мне, юная леди, будешь мешать.

На рейсовом автобусе Алексей доехал до кладбища и с независимым видом вошел на его территорию. Старый знакомец Кеша как обычно вертелся у входа, скользнул взглядом по Алексею, но не узнал его.

Алексей и сам не очень ясно представлял, к чему этот его кладбищенский «визит». Но с каких-то пор он стал думать, что ключи ко многим тайнам живых находятся именно на погостах — кладбищах.

Был будний день, и народу у могилок было немного. На скамеечках устало и просветленно сидели старики и старушки, в дальний конец прошли могильщики с лопатами. Они весело скалились по какому-то поводу, и их смех неуместно разносился по дорожкам.

На скамеечке за оградкой одной из могил сидел относительно молодой человек в поношенном костюмчике, давно не стираной рубашке. Бородка у него была всклочена, волосы, которых редко касалась расческа, гривой свисали на плечи. У человека в руках была старенькая гитара, и он пел:

Сон мне снится — вот те на:

Гроб среди квартиры.

На мои похорона

Съехались вампиры.

Он заметил, что Алексей остановился, слушает его, и чуть «прибавил» звук:

Стали речи говорить —

Все про долголетье,

Кровь сосать решили погодить

Вкусное — на третье…

Человек с гитарой, словно он был на сцене, объявил: «Владимир Высоцкий. „Мои похорона“ в исполнении Симеона Миусского, а проще — Симы-пономаря». Он доверительно объяснил:

— Миусский потому что раньше был прописан на Миусском кладбище. Но меня оттуда изгнали коллеги-бомжи, завидующие моему таланту. И вот я здесь…

— Любишь Высоцкого? — спросил Алексей.

— Как все нормальные люди. Это вам не нынешние трясуны тупые. Высоцкий — это жизнь, уложенная в песню!

Сима-пономарь снова запел — тихо и задушевно:

Зарыты в нашу память на века

И даты, и события, и лица.

А память, как колодец, глубока,

Попробуй заглянуть — наверняка

Лицо — и то неясно отразится…

— Чувствуешь, какой глубокий смысл? Зарыто все в память, как в землю зарывают. И ничего не отразится… Вчера тут одного хоронили… Богатые были похороны, гроб бронзовый, венки не из проволочек сплетены, а из чего-то сияющего — сверкающего. Землицу запросили у центральной аллеи, других покойников потеснили, чтобы ему, новенькому, значит, угодить… А когда присыпали, пошли к выходу провожавшие, переговариваются тихо: «Туда ему и дорога, допрыгался…» Понял? Жизнь человека, когда он сюда попадает, сразу становится прошлым. И если в нем покопаться — ой-ой-ой, чего наковырять можно!

— Симеон — странное, редко имя, — сказал Алексей.

— Редкое — да. Но не странное, истинно русское. Про святого Симеона слышал? То-то!

У человека на лице явно читалось затяжное страдание.

— Душа требует? — сочувственно спросил Алексей.

— И не говори! Горит, стерва, это ты точно заметил. А залить нечем.

— Сходишь?

— Слетаю! — оживился Сима-пономарь — На крыльях! Здесь недалеко.

Алексей протянул ему несколько десяток, предупредил:

— Никаких «чернил» и «самопала». И на закуску что-нибудь возьми. Хватит?

— Если одну «гранату» взять, то оно конечно, но с другой стороны, если она одна, то в ад ещё не возьмут, а в рай дорогу не найдешь.

Алексей засмеялся, — добавил ещё денежных купюр и предложил:

— Бери две, закуску и бутыль воды какой-нибудь.

— Гуляем! — провозгласил с душевным подъемом Сима и умчался, припевая на ходу: «Уже в дороге, уже в пути…»

Он появился с пакетом в руке, поманил таинственно Алексея:

— Пойдем со мной. Внушаешь доверие. Говоришь, тебя Алехой кличут?

— Да.

Симеон привел его к маленькой недостроенной часовенке, с наглухо заколоченными окнами. Дверь её была на замочке, но у Симеона имелся ключик, он открыл, и они вошли внутрь, оставив дверь приоткрытой, чтобы пробивался свет.

На возвышении в центре часовенки стоял старый диван, явно притащенный с ближайшей свалки, ещё имелись такого же происхождения стол и стулья.

— Мои апартаменты, — объявил Сима. — Осмотрелся? Дверь закрываю от любопытных взоров. Береженого и на погосте Бог бережет.

Он закрыл дверь, зажег огарок свечи, достал с деревянной полки граненые стаканы, чашки, разложил на газете закуску.

— Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда. Все нужное вокруг лежит, надо только нагнуться и поднять.

Сима явно имел в виду если не свалку, то мусорные баки близлежащих жилых домов.

— Ты кто? — спросил кладбищенский человек после того, как они, не торопясь, со вкусом выпили.

— Не знаю, — вполне искренне ответил ему Алексей. — Да и кто что знает о себе — кто он, что он? Ты лучше объясни, где это мы находимся.

Симеон ухмыльнулся:

— Лет пять назад какой-то придурок из новых русских решил при жизни построить себе часовню-склеп, чтобы лежать в ней спокойно и ближе к Богу, поскольку часовенки — Божьи домишки. Начал строить и куда-то сгинул. А часовенку не трогают, поскольку частная собственность, за все уплачено. Вот я и решил: чего ей пустовать? Объявится хозяин, живой или мертвый — освобожу ему эти апартаменты. Ты выпьешь или пропустишь?

— Выпью, — сказал Алексей и незаметно выплеснул содержимое стакана под стол.

— Свой человек, — заметил Сима и хлопнул очередной стакан, чутко прислушиваясь, как разливается по худому, жилистому телу алкоголь.

— Спасибо, брат, спас. Квартиру взял или дачу, или ещё чего? Денежки-то с неба не валятся, их добывать надо.

— Еще чего, — неопределенно ответил Алексей.

— Понятно. — Сима глубокомысленно уставился в темный угол и предложил:

— А хочешь, я тебе свою спою? Хороший ты мужик…

Он тронул струны гитары и тихо не то запел, не то заговорил, растягивая слова:

Здесь только тени бродят

И клены шелестят,

В уютных домовинах

Покойники лежат…

— Домовина — это по-старославянски гроб. Хохлы и сегодня еще гробы домовинами называют, — объяснил Сима. — Нравится мне это слово. Мягкое, от земного «дом».

Он продолжил свою песню:

Отброшены пороки,

Угас пожар страстей,

Святые и пророки

Спят тихо под землей…

Он ожидал одобрения, и Алексей сказал:

— Берет за сердце. Были люди, а стали тени, и жизнь у них на том свете скучная — ни пороков, ни страстей. А нас они видят?

— Конечно. И сразу определяют, какой человек пришел — хороший или плохой. Вот ты им понравился.

— С чего взял? — удивился Алексей.

— Слышишь, какая тишина стоит? Ни потрескиванья-перестука, ни шороха земли… Знают, что ты вреда им не причинишь.

Алексею было немного не по себе. Вот сидит на кладбище, можно считать, под землей, в чьей-то будущей могиле-склепе, при шевелящемся на сквознячке свечного огарка, слушает песни про вампиров и тени. И словно нет там, наверху, другой жизни, отделен он от неё не только тонким слоем земли, но и разделившими живых и мертвых пластами времен.

— Расскажи о том, как ты поселился на кладбище, — попросил он Симу.

— Все очень просто. Я был инженером на маленьком предприятии, производили мы всякую металлическую мелочь для домашнего употребления. День за днем — одно и то же. Жена запилила, вечно ей денег не хватало. Мне приятели говорили, что она погуливает, но я не верил. А потом как-то прихожу с работы пораньше, а она в постели с каким-то лбом. Я взвыл, но они на пару меня быстро успокоили, вышвырнули на лестницу. И пошел я, куда глаза глядят. Забрался на кладбище, слава Богу, лето было, прикорнул у чужой могилки, забылся в беспамятстве. И этой ночью, тихой и бесшумной, понял я, что кладбище — это единственное место, где меня никто не обидит. Гитару на одной могилке нашел, какая-то компания приятеля погибшего проведывала, малость выпили парни и девицы, все позабывали. Вот и живу так… как сегодня. С утра ничего не было, даже кусочка хлеба, а к обеду, видишь, уже пируем. Мир не без добрых людей, а на кладбищах людям особенно хочется быть добрыми, словно откупаются от Бога и покойников добротой. Я не один здесь «прописан», нас несколько таких горемык. Вот скоро Анька прибежит, телка, только я, как говорят, не по этой части — алкоголик…

Сима рассказал о себе искренне и без излишней жалостливости, только все равно Алексей не мог понять, как можно живому поселиться на кладбище. А Сима, желая поразить понравившегося гостя, стал рассказывать, какие бывают здесь драмы и трагедии, когда хоронят.

— Я с этого кладбища скоро съеду, — вдруг сказал он. Так говорят о том, что поменяют квартиру или переедут в другой район.

— Почему?

Сима выпил, уже не предлагая Алексею, рассудив, видно, что ему больше достанется, закусил колбаской.

— Нехорошие дела здесь стали твориться, добром это не кончится.

— Покойники из могил встают? — пошутил Алексей.

— Если бы это…

Он наклонился ближе к Алексею:

— Не продашь?

— Нужно мне…

— Заметил я, что в позднее время приходят сюда странные парни, что-то делают возле некоторых могил. Выследил, проверил, когда никого не было. Тайники… В пакетиках — белый порошок, то есть наркотики.

— Ничего себе! — ошарашено пробормотал Алексей.

— Вот-вот… Понаделали, суки, тайников на кладбище. Но если я проследил, — сказал рассудительно, — то и другие смогут. Нагрянут менты, заметут всех, не станут разбираться, кто злодей, а кто чистенький, как слеза младенца.

— Это уж точно.

Изобразить такого Симу наркокурьером или хранителем тайника — дело простенькое и для милиции выигрышное: нашли, раскрыли, пресекли.

— Что посоветуешь? — спросил Сима.

— Делай ноги, — вполне искренне сказал Алексей.

— Еще чуть присмотрюсь и, пожалуй, смоюсь отсюда. Неспокойно становится. Братва оттяпала кусок кладбища, хоронит своих… И не все из них, заметь, покинули этот мир по своей воле. Сегодня какой день? — вдруг спросил Сима.

— Четверг.

— Жаль, что не суббота. А то бы я тебе показал колоритную пару.

— Не можешь показать — так расскажи.

Сима уже основательно выпил, но держался стойко, «перегрузки» были ему привычны.

— Месяца три назад закопала братва одного своего паренька. Похороны Были пышные — жуть. С иномарками у кладбищенских ворот, священником, венками и цветами, плакальщицами и слезами. Хоронили застреленного в какой-то разборке и очень восхваляли в речах его доблесть — закрыл собою друга. Молодая вдова очень красиво страдала… Так вот сейчас иногда по субботам приезжают проведать покойного его вдова и тот самый близкий друг, которого он заслонил. Колоритная пара… Постоят у могилы, помолчат, цветочки поправят. И кажется мне, Алеха, что у вдовушки при взгляде на дружка убиенного мужа высыхают слезки.

— Живые тянутся к живым, — глубокомысленно изрек Алексей.

— Возражать не могу, — согласился Сима. — И осуждать не смею. Но вот обрати внимание: братва хоронит своих в одном месте, компактно, речи произносят про доблесть, вдовам и родителям на виду у всех толстые пакеты с баксами вручают… Нет, бежать отсюда надо, пока всех подряд не похватали и в ментовку не уволокли.

— А много братанов хоронят?

— Много и часто…

Алексей сделал зарубку в памяти: надо бы посмотреть на того парня, что приезжает сюда по субботам. В его еженедельнике «Преступление и наказание» мелькнула информация о кровавой разборке, которая случилась в лесочке за кольцевой дорогой. Алексей обратил на неё внимание потому, что среди нескольких вероятных участников бандитской разборки упоминались: убитым Олег Шилов, он же Шило, и участником — Марк Пашков, известный под кличкой Паша. Автор возмущался, что Паша опять вышел сухим из воды, так как доказал, что в это время был совсем в другом месте, якобы у своей подруги. Алексей понимал, к чему относится нервный всхлип репортера «опять!» Когда он во время работы в прокуратуре расследовал убийство известного коммерсанта, там в роли подозреваемого проходил Марк Пашков — бывший капитан спецназа. Алексей провел несколько допросов, но доказать ничего не смог. Да и не очень стремился, так как предприниматель был большим мошенником, и Алексей считал, что его отстрел — невелика потеря для общества. Бывший капитан-спецназовец был в этой не такой уж и редкой трагедии мелким стрелочником, а кто заказчик — он знал, но дотянуться до него не мог, ничего накопать против него не удалось. Пашков-Паша произвел на него впечатление решительного, смелого и осторожного человека. Он назвал адрес «подруги», её фамилию, имя и отчество, попросил, пряча глаза: «Можно сделать так, чтобы её муж ничего не узнал? Это моя бывшая супруга, а ныне жена моего друга, мы с ней учились вместе в школе, потом я воевал, она получила похоронку, вышла замуж, ну и… Понимаете?»

Алексей вызвал «подругу» не повесткой, которую мог увидеть её муж, а телефонным звонком. Молодая женщина, учительница музыки, немедленно примчалась, все подтвердила. Она тоже попросила: «Только, умоляю, пусть муж ничего не знает. Он такой… Такой». Какой у неё муж, Алексей так и не узнал, ибо его не волновали переживания молодой дамочки по фамилии Шилова…

И вот — пожалуйста, объявились, не запылились…

Алексей так задумался, вспоминая, что Сима это заметил и спросил участливо:

— Ты че, Алеха? Грусть-тоска, она съедает душу.

— Да нет, это я так…

В часовенку заглянула молодая деваха, вопрошающе уставилась на Симу.

— Вползай, Анька, — пригласил Сима.

Она просунулась в дверь и снова прикрыла её, стрельнула глазками в Алексея.

— Новенький? Пополнение в наших рядах?

Было ей лет двадцать пять, одежда на ней — простенькая, опрятная.

— Живет тут неподалеку, — объяснил Сима. — Прибилась к нам потому, что муж её здесь лежит, зарезали по пьянке.

— Ага, — без печали подтвердила Анька. — Прибегаю к нему и Симу заодно проведываю.

— Господи, Твоя воля, — озадаченно думал Алексей, — кого тут только не встретишь! Судьбы такие, словно придуманы сумасшедшим.

— Мужики, нальете мне? — заискивающе спросила Анька.

Алексей налил ей полстакана, она медленно выпила, оценивая напиток.

— Чистая, магазинная, хорошая. Где разжился, Сима?

— Это он поставил.

— Что обмываешь, красавец?

Она села на стул, широко расставив ноги. Губы у неё были накрашены без меры, но лицо ещё не покрылось синюшным алкогольным цветом.

— Знакомство, — ответил Алексей.

— Тогда будем знакомы. Захочется — приходи ко мне в любое время дня и ночи.

— Так уж и в любое время? — подыгрывая ей, спросил Алексей.

Сима рассмеялся:

— Анька, расскажи хорошему человеку…

Женщина уже по-хозяйски взяла бутылку, налила в свой стакан.

— Я знаю, чего он желает послушать. Хозяин этого кладбища — сдвинутый психопат…

— Благасов?

— Он. Да здесь все знают, что он сумасшедший… Я как-то у Симы до темноты засиделась за бутылкой, выскочила, бегу домой, мне тут недалеко, если через дыру в ограде. Он меня встретил, остановил, дерганый какой-то, нервный. Спросил, кто я и что здесь делаю. Я ему объяснила: мол, Анька я, погрустила на могилке мужа. Он и говорит: «Покажи могилку». Я его узнала, деваться некуда, скажет завтра своим псам, меня вообще сюда не пустят. Привела к могилке, я её в порядке содержу, не стыдно перед людьми. Он меня за руку держал, а у него рука холодная и подрагивает. Молчал, а потом стал бормотать что-то про то, что его здесь все покойники слушаются. Я дрожу от страха, а он не отпускает. И вдруг спрашивает: «Ляжешь на могилку мужа своего?» Я ему и отвечаю, что, мол, за сотенную я и на гвозди лягу…

Анька хихикнула, с удовольствием вспоминая, как ловко ответила она всемогущему Благасову.

— Он сунул мне бумажку и приказал: «Ложись». Быстро со мной управился, а потом стал говорить, что давно мечтал, значит, заполучить вдову на могиле её мужа. Мечтатель тоже! Но страшно мне стало, убежала, а дома смотрю — сто баксов отвалил. Я потом долго переживала: может, это дьявол какой притворился хозяином, чтобы меня, значит, обратать? Любят они, нечистые, земных женщин. Но баксы настоящими оказались, неделю мы на них гуляли…

Алексей не знал, что и думать. Рассказанное Анькой казалось таким невероятным, что действительно на него повеяло промозглым холодом. Но он припомнил, как однажды ночью пригласил его Благасов на ужин среди покойников. «Все-таки он сумасшедший», — решил Алексей и поднялся, чтобы попрощаться. Сима и Анька его не удерживали: пусть уходит хороший человек, самим больше достанется…

…В субботу к обеду Алексей снова приехал на это кладбище. Он стороной обошел часовенку, чтобы не попасться на глаза Симе или Аньке, вышел в дальний угол, где был «бандитский» участок. Он их заметил издали: у одной из могил стояли молодая женщина в трауре и мужчина в черном костюме.

Алексей подошел поближе, присмотрелся. Точно: Елена Шилова и Марк Пашков, он же Паша.

— Пашков! — негромко окликнул его Алексей.

Мужчина быстро сунул руку под пиджак, но Алексей быстро сказал:

— Не надо, Марк. Я не хочу тебе зла.

— Тогда зачем выследил, важняк? — зло спросил Пашков.

— Я уже давно в прокуратуре не работаю. И не выследил я тебя, а случайно встретил, капитан.

— Отойдем в сторонку, не будем мешать Елене грустить.

Они отошли от могилы, бывший капитан закурил. Был он хмур и недоволен тем, что ему помешал Алексей вспоминать что-то свое у могилы друга, и, может быть, каяться.

— Ты тогда по-человечески поступил, важняк, — наконец, произнес Пашков. — Уважаю… Есть дело?

— Пока нет, — ответил Алексей. — Но может быть…

— Тогда и поговорим. Я от должка не отказываюсь.

Пашков что-то прикинул:

— Позвони. Телефон мой у тебя есть — в «деле».

Он не поверил Алексею и проверял его.

— Я же сказал, что в прокуратуре больше не работаю, и доступа у меня к материалам твоего старого дела нет.

— А про новое знаешь?

— Да, — не стал скрывать Алексей. — Читал…

— Ничего не докажут, — с надеждой сказал Пашков.

— Думаю, что не докажут, — подтвердил Алексей.

— Запиши телефон…

Хождение по мукам капитана Пашкова

Бывший капитан спецназа Марк Пашков воевал в первой чеченской войне. При заполнении в более поздние времена своих анкет и биографий для кадровиков слова «первая чеченская» он писал с малых букв, ибо считал её позором для России. Он ещё в школе мечтал стать спецназовцем. До изнеможения «работал» в школьном спортзале, не пропускал ни одно занятие в школе восточных единоборств.

Однажды вечером, уже в десятом классе, он возвращался из школы домой. В переулке он увидел, как двое рослых — маленькие стриженые головки на широких, обтянутых одинаковыми кожаными куртками, плечах — Прижали к стене девушку и уже разорвали в клочья её юбку. Они торопились, пока в переулке пусто: редкие прохожие, заметив насильников, торопливо поворачивали обратно. Лишь какая-то маленькая героическая старушка кружилась рядом с ними, причитала тоненьким голосочком: «Что же вы творите, ироды окаянные?» Один из насильников словно бы нехотя ткнул её кулаком, и она полетела на землю: «Погоди, бабулька, щас и тебе вдуем». Девушка уже откричалась и теперь лишь жалобно всхлипывала.

Марк поставил свою сумку со спортивным костюмом, «адидасами» и прочим снаряжением на асфальт тротуара.

— Отпустите её, — предложил довольно миролюбиво парням.

— Сгинь, сопля! — завопил один из них.

Был Марк высоким и казался нескладным. Через минуту оба парня лежали на тротуаре, уткнувшись головками в стену дома.

Девушка подтянула уже стянутые до колен трусики, прикрылась ладошками и умоляла: «Спаси меня! Спаси!» Она выглядела такой истерзанной и беззащитной, что Марка охватила ярость, как во время боевых поединков. Он по очереди приподнял парней и постучал их головками об асфальт. Мелькнула мысль, что надо бы каждому врезать носками своих, на толстой рифленой подошве ботинок, в пах, но решил, что это уж слишком.

Он присмотрелся к девушке — это была его одноклассница Лена Лозовская, отличница, на школьных концертах игравшая что-то сложное на скрипке. И сейчас рядом с нею валялась в грязи эта скрипка в футляре.

Марк поднял скрипку, взял Лену за руку и увел её в конец переулка, в ближайший открытый подъезд.

— А бабушка? — Лена говорила, все ещё заикаясь от страха.

— Очухается раньше тех и уйдет. Старушки, они выносливые, — успокоил девушку Марк. Он дернул молнию на сумке, достал свои спортивные брюки, протянул Лене.

— Сними лохмотья, одень это, чтобы до дома дойти.

Лена натянула брюки, подкатала их, для пробы сделала несколько шажков и робко улыбнулась, понимая, что выглядит в них нелепо.

— Спасибо тебе, Марк.

Марк отвел её домой и сдал с рук на руки перепуганным родителям, интеллигентным евреям в нескольких поколениях. Мама Роза плакала навзрыд, папа Яков, низенький, с ранним брюшком, все норовил притронуться к дочери. Марк быстренько ушел, потому что чувствовал себя неловко под потоком благодарностей.

На следующий день Лена принесла в школу аккуратно уложенные в пакет брюки и сунула Марку записку: «Пожалуйста, приди в семь часов к музыкальной школе, я боюсь возвращаться одна». Марк её встретил и потом поджидал у музыкальной школы каждый вечер.

Парней-насильников они больше не встречали, очевидно, те были «залетными» и приехали в их район поразвлечься.

Это были необыкновенные весна и лето. Они заканчивали школу, и, как все в таком возрасте, считали себя взрослыми. Елена твердо знала, что она поступит в Институт культуры, станет преподавательницей музыки. Препятствий этому не было никаких — золотая медаль лежала уже у неё в кармане, точнее, в сумочке, родители имели возможность помочь ей получить такое образование, какое она хочет. У Марка дела были иными. Отец из семьи ушел давно и исчез, сын его не интересовал. Мать работала уборщицей, выгуливала собак у объявившихся богатеньких русских, словом, бралась за любую работу, лишь бы дотянуть сына до окончания школы. Он должен был пойти в военное училище — там одевали, кормили и обучали за казенный счет.

Ко времени выпускного бала Елена уже прочно числилась девушкой Марка Пашкова, а когда они оставались наедине, очень охотно целовалась и прижималась к нему высокой грудью. На выпуском балу они сидели вместе, много танцевали, все вокруг пребывали в восторженном состоянии, и кто-то из выпускников истошно завопил: «Горько!» Под бурные, как говорят в таких случаях, аплодисменты они поцеловались. Ни он, ни она не сомневались, что поженятся, как только хоть немножко встанут на ноги. Все лето они провели на даче у родителей Елены. В первый же вечер, когда они остались вдвоем, Елена уставилась на него своими темными, бездонными глазами и спросила, очень волнуясь: «Я все думаю, Марик, чего же ты ждешь?» Она звала его Мариком. Марк пробормотал что-то невразумительное, он, терзаясь по ночам, гнал от себя мысли о близости с Леной. «Мама и папа уверены, — тихо сказала Лена, — что мы уже давно… Ну ты понимаешь… Моя предусмотрительная мама даже пыталась рекомендовать мне какие-то таблетки…»

Марк улыбнулся смущенно: «Мне рассказывали в моей спортивной школе бывалые ребята, что в Германии заботливые мамы, провожая дочерей на свидание, проверяют, не забыли ли они взять эти… резиновые штучки… А ты что сказала Розе Наумовне?» «Я отказалась от… таблеток. Решила, что первый раз все должно быть естественно, как природа определила».

Лена взяла Марка за руку и повела в свою комнату, из которой он вынырнул только утром, стараясь не встретиться с её родителями.

Лена без экзаменов, как медалистка, поступила в институт, Марк — в военное училище. Они постоянно встречались, объявив родителям, что поженятся, как только закончат учебу. Марк в увольнительные оставался ночевать у Лены, и её родители смотрели на это просто и без особых волнений.

Через два года случились важные события. Папа и мама Лены уехали в Израиль, на свою историческую родину. А Лена отказалась, так как не хотела расставаться с Мариком. Марка, который в училище обратил на себя внимание особистов превосходными физическими данными и спокойным характером, перевели в другое училище, со специальной — «варварской», как её вскоре определил Марк — программой занятий. Училище было совершенно закрытым, курсантов редко выпускали «на волю». Лена очень скучала, приезжала несколько раз в училище, но дальше КПП её не пускали, объясняя, что здесь обычная воинская часть и никаких курсантов не имеется.

В редкие встречи, когда Марку удавалось вырваться в город, Лена упрашивала его расписаться. Он написал «по команде» пять рапортов, наконец, на шестом появилась резолюция начальника училища: «Разрешаю». Судя по всему, получить раньше это заветное словечко мешало то, то родители Лены уехали в Израиль на постоянное место жительства. Лену проверили и убедились, что она является достойной гражданкой. К том уже, времена быстро менялись.

Но все-таки начальник училища, молодой генерал, пригласил Марка для беседы:

— Вы знаете, на что обрекаете свою молодую жену?

— Надеюсь. Мы любим друг друга, и наши отношения проверены временем.

— Вскоре вы закончите училище… Вас направят в одну из так называемых «горячих точек», скорее всего в Чечню. Вы будете командиром спецгруппы и действовать вам предстоит в чужой среде, как видите, я избегаю военной терминологии, но все-таки скажу: в ближнем тылу противника…

— Меня этому обучили.

— Вы месяцами не будете видеть свою супругу, а она вас. Ваши письма будут идти к ней кружным путем. Если вас убьют, она будет получать, увы, жалкое пособие.

— Но что же делать? — удивился Пашков. — Отказаться от любви? Оставаться холостяком? — Отслужить положенное, отдать свой офицерский долг Отечеству и — пожалуйста…

— Спасибо, товарищ генерал, за совет, но я очень прошу не препятствовать мне… нам.

— Как знаете… Вы свободны.

Пашков попал в Чечню лейтенантом, через год стал капитаном. Он был бы уже майором, но его группа — он, радист, минер, врач и десять автоматчиков вышла из очередного рейда, в котором гонялась за полевым командиром, а проще — бандитом, и расположилась на отдых в горном селении. Они были полностью автономны в своих действиях, подчинялись лишь своему непосредственному начальству. Группа заняла один из домов, и капитан Пашков по рации доложил своему полковнику, где он и его группа находятся.

— Здесь пьянь идет, — сказал он.

— Сильно? — полковника трудно было удивить. — Без берегов.

— Что за вояки пьют?

— Федералы. Судя по всему — контрактники. Сотня бойцов, три брони.

— Не вмешиваться! — резко приказал полковник. — Высылаю «вертушку»…

Но события разворачивались стремительно. Возле дома притормозил бронетранспортер, на его броне сидел пьяный до невменяемости майор, бережно опекаемый лейтенантиком из прилипал, а оба они крепко держали связанную молодую чеченку. За бронетранспортером бежала вопящая женщина — наверное, мать девушки. Чтобы удержать её на расстоянии, два пьяных солдатика лениво постреливали в воздух и под ноги.

Майор уставился на Пашкова и с удивлением, заикаясь, спросил:

— Ты кто?

Капитан был в камуфляже, без погон.

— Протрезвеешь, тогда поговорим по душам, — мрачно пообещал он.

Майор вдруг весело заорал:

— Айда ко мне на свадьбу! Женюсь на этой «чешке!»

«Чешками» неизвестно почему называли чеченок. Майор скабрезно ухмылялся.

— Отпусти девушку! — все ещё мирно посоветовал Пашков, хотя его окатила лютая злость. Он со своими парнями гоняется по горам за бандитом, а здесь какой-то придурок превращает во врагов целую деревню!

Стрелки-автоматчики Пашкова, привыкшие к разным неожиданностям, уже с оружием в руках окружили бронетранспортер.

— Поделим полюбовно! — веселился пьяный майор. — Сначала я ей брошу пару палок, а потом пришлю тебе!

— Разоружить! Под броню — заряд!

Майора, лейтенанта и солдатиков мгновенно и сноровисто лишили оружия. Девушку-чеченку сняли с брони, Пашков жестом показал ей и матери, чтобы спрятались в доме, под бронетранспортер заложили взрывчатку, чтобы не двигался.

— Пошли вон! — скомандовал Пашков майору и его банде. — Прямо по дороге! Оглянетесь — открываю огонь.

— Ты ответишь за это! — начал приходить в себя майор. — Мой батальон сделает из тебя окрошку…

Он фальцетом затянул: «И никто не узнает, где могилка твоя!»

Пашков сказал:

— Считаю до трех…

И скомандовал своей группе:

— Занять в доме круговую оборону.

Он лег у окна с автоматом, положил под руку гранаты.

— Что будет, Ваня? — К нему по-кошачьи неслышно подошла заплаканная девушка. Для неё все русские были Ванями. Ее мать онемела от страха и удивления.

— Не знаю, — вполне искренне ответил Пашков.

Но ничего особенного не случилось. С неба уже заходили на посадку два вертолета, третий прикрывал их с воздуха. Полковник все правильно понял, на то он и полковник. Из утробы опустившихся на землю вертолетов посыпались солдаты, они перехватили пьяную компанию, бредущую по дороге, и впихнули её в вертолет. В другой стали загружаться люди Пашкова. Сбежалась вся деревня, многие мужчины были с оружием, но военные старательно делали вид, что не видят этого. Да и бесполезно было что-то выяснять — мужчины тут же предъявили бы документы, что они — местная милиция или что-нибудь подобное.

Девушка, плача и смеясь, громко рассказывала всем, что произошло, и темпераментно указывала на Пашкова.

За «геройство» Пашков получил взыскание, и было отозвано представление его к званию майора: своеволие в армии не поощряется. Ему популярно, с матерком, объяснили, что он обязан был ждать, а не занимать круговую оборону.

Но Бог вознаграждает добрые поступки порою самым неожиданным образом. Пашков благополучно воевал, получил орден, командование его ценило, но не особенно доверяло, ибо помнило, как он неожиданно проявил характер. Один из рейдов его группа закончила печально. И не он, командир, был в этом виноват. Они уже возвращались с задания по совершенно, как считалось, безопасной, много раз проверенной тропе. Оставалось пройти совсем немного, когда их расстреляли практически в упор. Полегли все…

Позже Пашков узнал, что, когда он был ранен и валялся на тропе в луже крови без сознания, боевики перед уходом решили его добить. Но один из них вдруг узнал его — этот валяющийся в крови и грязной пыли русский спас от бесчестья и неминуемой смерти его младшую сестру. Боевик горячо объяснил это своему командиру, и тот решил:

— Снимите с него оружие и документы. Оставьте здесь. Выживет — его счастье, сдохнет — такова воля Аллаха.

Горная деревня, в которой когда-то геройствовал Пашков, после перемирия или призрачного мира, подписанного Александром Лебедем, прочно контролировалась боевиками. Ночью к тропе пришла девушка-чеченка, её мать и какая-то дальняя родственница. Женщины выволокли капитана с тропы, затащили в свой дом и спрятали в подвале. Много дней Пашков валялся в беспамятстве, женщины промывали его раны местной самогонкой — злой, как черкес с кинжалом, — прикладывали к ним травы. Девушка, Пашков в полубреду звал её Леной, неотлучно находилась возле него, а когда ему становилось очень плохо, даже спала здесь же, в уголке, на старых одеялах и халатах.

Полевой командир, отряд которого уничтожил группу Пашкова, был убит, И в его полевой сумке нашли документы капитана. Сопоставили факты: вся его группа была уничтожена, тела погибших развезли по родным городам — печальный «Груз-200», — Пашкова на месте скоротечного боя не нашли. Значит, его, раненого, унесли боевики, а потом он или умер от ран, или его добили — вот же они, документы капитана.

Елену Лозовскую, супругу Пашкова, пригласили в военкомат, сообщили о гибели мужа и передали ей орден и его личные вещи. Так Лена стала молодой вдовой…

Между тем другая Лена — чеченка — самоотверженно выхаживала Пашкова. Когда прятать раненого русского в доме стало невозможно, женщины уговорили старика — дедушку Лены, и увезли с его помощью на лошади капитана в глубь гор, к родственникам. Пашков очень медленно возвращался к жизни, он долго никого не узнавал и не понимал, где он и кто эти люди, которые кормят его с ложки, обмывают раны и, глядя на него, сокрушенно покачивают головами. Но пришел и такой день, когда он, собрав все силы, выполз на порог домика, сложенного из горного камня. Тут же к нему прижалась тоненькая девушка, обхватила его голову руками и горячо поцеловала. Она что-то гортанно выкрикивала, и, если бы Пашков знал чеченский язык, он очень удивился бы, услышав, что она выкрикивает:

— Ты — мой! Смерть сжалилась и отдала тебя мне живым!

Девушка, которую он по-прежнему звал Леной и считал, что это её имя, до войны училась в школе, кое-как говорила на русском. Она и рассказала Пашкову, что с ним произошло.

Заканчивалась уже короткая горная осень, надвигались дожди, холодные ветры, а там — и зима. Мама Лены и её сестра ушли вниз, в свою деревню. Лена объяснила, что через неделю-две все тропы с гор будут закрыты, станут непроходимыми. «Пойдем и мы в деревню», — просил Пашков Лену.

— Ты не осилить эту дорогу. И там тебя убьют. Или посадят в яму, как раба. Мы останемся здесь до весны, пока ты не окрепнешь. Здесь тебя не обидят.

Все «население» домишек, прилепившихся к склону горы, составляло несколько стариков и женщин — мужчины воевали. Все лето старики и старухи делали запасы на зиму — жизнь здесь была суровой. Когда у Пашкова прибавилось сил, он стал выполнять мужскую работу — колоть дрова, расчищать от крылечек снежные завалы. Один из стариков с совершенно непроницаемым лицом принес Пашкову автомат с двумя полными рожками. Капитан понял, чего от него ждут, и отправился на охоту.

Горного барана он снял со скалы буквально в трехстах метрах от домишек. Это он умел — убивать, этому его научили. Мясо поделили на всех, и теперь уже на Пашкова смотрели с надеждой — этот неверный, муж пришедшей снизу девушки, поможет им пережить зиму. Что он её муж, никто не сомневался, иначе почему запрятала в горах? А что не спят в одной комнате — тоже понятно: живого места на теле не было от свинца, умная женщина всегда бережет своего мужа.

Край этот был непуганого зверя, даже отголоски жестоких боев сюда не долетали, и Пашков редко возвращался без добычи. «Такой хороший зимы у нас давно не было», — говорили старики, у которых не хватало сил ползать в снегах и по скользким тропам за зверем, но разделывали тушу барана или козла они умело.

Ложились здесь спать рано, с сумерками, керосин очень берегли, в блюдечки наливали растопленный жир, пристраивали фитильки из старых скрученных тряпочек. Это был особый замкнутый мир, здесь не понимали, почему там, далеко внизу, люди убивают друг друга и что это такое — свобода и независимость. Пашкову временами казалось, что он так жил всегда — в домике из черного камня, отрезанном от остального мира горами и снегом. Он пытался расспросить у Лены, где они находятся, но названия горных деревенек были ему неизвестны и, как ни старался, восстановить в памяти карту не мог.

Он называл Лену сестренкой, а она его шутливо во странной улыбочкой — старшим братом. Однажды ночью, когда в его комнате было светло от ослепительно белого снега, который намело по самое окошко, пришла Лена. Она забралась к нему под одеяло и тихо сказала: «Это все равно должно случиться… Ты уже достаточно выздоровел, чтобы сделать меня женщиной». После этой ночи Лена под одобрительные взгляды старух переселилась в его комнатку. Старухи не понимали, как женщина может не выполнять свои обязанности перед мужем, даже если он и неверный…

…А очень далеко отсюда, в Москве к Лене Лозовской-Пашковой однажды пришел неожиданный гость. Это был Олег Шилов, товарищ Марка Пашкова по общевойсковому училищу. Лена знала, что Марк с ним изредка переписывался. После окончания училища Олег тоже служил в «горячей точке», в Таджикистане, но был уволен из армии — Лена так и не поняла, почему. Лишь позже Олег признался ей, что чудом избежал суда, отболтался от обвинений в помощи наркокурьерам.

Он был родом из Ростова, но после армии решил перебраться в Москву. У него здесь были кое-какие связи, и он надеялся на помощь Марка. Но Марк погиб в Чечне, и он нашел только его молодую вдову, очаровательную даже в трауре.

Лена была совершенно одинока, в школе, где преподавала музыку, зарабатывала копейки. Она была беззащитной, беспомощной — раньше о ней заботились родители, потом Марк: прелестный цветок на обочине. Олег окружил её заботой, появлялся часто, давал деньги на жизнь — они у него водились. Чем он занимался, Лену не особенно интересовало, её вполне устроило объяснение, что он, недавний офицер, работает в какой-то охранной фирме. Иногда Олег предупреждал, что будет занят несколько дней, и Лена его терпеливо ждала.

Она была свободной, её «статус» определялся одним горьким словом — вдова. Олег не нахальничал, не лез к ней с нежностями, он просто заботился о ней и ждал своего часа. И когда он однажды сообщил, что купил для них хорошую квартиру, Лена восприняла это спокойно. Олег объяснил:

— Здесь, в твоей квартирке, все тебе и мне будет напоминать о Марке. Пора подводить черту…

Она восприняла это как приглашение посетить ЗАГС… Первое время по примеру жен других офицеров, погибших или пропавших без вести в Чечне, она пыталась выяснить хотя бы то, где похоронен её муж. Увы… Лена вычитала в воспоминаниях какого-то эмигранта, их теперь издавалось много, что на русском кладбище Сен-Женевьев дю Буа под Парижем жены и родители белых офицеров, павших в гражданскую войну на российских просторах, устроили символические могилы для своих потерянных мужей и сыновей. Это были настоящие могилы с крестами, надгробиями, фамилиями и воинскими званиями близких людей. Но под надгробиями были захоронены лишь воспоминания. Эти могилы устраивались для того, чтобы было куда придти помянуть павших на поле брани, помолиться, погрустить.

Православному, павшему в бою рабу Божиему Марку Пашкову следовало «устроить» могилу на православном кладбище. Олег сделал все необходимое: он купил кусок кладбищенской земли, заказал белый крест и белую надгробную плиту, на которой высекли фамилию Марка: такими были ровные, под линейку, ряды могилок в Сен-Женевьев дю Буа, Лена видела это на снимке. Чтобы быть ближе к Марку, она вначале каждую субботу ходила на кладбище. Олег этому не мешал: после посещения кладбища Лена обычно была грустной и нежной.

Первый раз колокольчик тревоги прозвенел, когда Олег пришел домой с оцарапанным пулей плечом. «Хулиганы напали, — кратко объяснил он. — Пришлось разбираться». Царапина быстро зажила, жизнь снова потекла ровно и спокойно, боль от потери Марка стихла. Он не забывался, но Лена постоянно помнила и другое — она теперь жена его друга…

…Марк провел в хижине из камня всю зиму. Лена-чеченка смотрела на него жалобно, взглядом подстреленной зверюшки. Однажды она ему сказала: «Я знаю, что обречена. Такова воля Аллаха». Он догадывался, что она имела в виду. Как только освободятся от зимних оков тропы, они должны будут спуститься с гор, к людям. Он не сможет на ней жениться: между ними лежали веками выпестованные предрассудки, разные религии, дикая ненависть последних лет. Многочисленные родственники Лены-чеченки не примут его, и, чтобы ей стало легче, вероятнее всего, убьют. А он не мог взять её с собой, потому что каждый раз, когда он об этом заговаривал, она отвечала «нет». Она была горянкой, ей не нужны были чужие города. И ещё она знала, что Марк женат, и у той, другой, неизвестной ей женщины, больше прав на него.

— Хотела бы на неё посмотреть, — как-то сказала Лена-чеченка.

Марк понял, кого она имела в виду:

— Ее фотография была вместе с другими документами, которые у меня отобрали, когда лежал без памяти.

Весной, после таяния снегов, пришли мама Лены и её родственница. «Собирайся, — сказала хмурая чеченка дочери, — проси Аллаха, чтобы у тебя не было ребенка от этого мужчины».

Лена просветлела лицом и ответила:

— У меня будет от него сын.

Женщина вышла во двор, села на скамеечке, долго и тяжело о чем-то думала. Возвратилась и сказала:

— Молись тогда, чтобы твой сын не был похож на него, твоего мужчину.

Убийство плода в утробе считалось неискупаемым грехом.

За долгую зиму Марк основательно освоил чеченский язык и понимал, о чем они говорят.

Известие о том, что Лена-горянка беременна, было для него ошеломляющим. Он успел привязаться к этой тоненькой девушке из другого мира и оценить её самоотверженность, преданность.

— Будем вместе, — снова предложил он.

— Нет, — ответила Лена. — Я не хочу, чтобы тебя у нас убили, а в твоем мире погибну я…

Ее мать сурово сообщила:

— Завтра мы уходим. Ты будь здесь, сколько тебе надо. Никто тебя не гонит, мои здешние родственники сказали, что ты хороший человек.

Не следующее утро мама Лены взвалила на себя и родственницу все скопившиеся за зиму вещи, а дочери велела идти налегке…

Еще через день ушел Марк. На прощание старик-сосед подарил ему автомат, сказал: «У мужчины в горах должно быть оружие…» Похоже, чем дальше в горы, тем меньше у людей предрассудков — старика совсем не волновало, против кого хороший охотник Марк-Паша может использовать оружие.

Марк вышел в зону, контролируемую федеральными войсками, и явился в первую же встречную комендатуру. Его рассказ назвали бредом, заявили, что он белый наемник чеченцев, арестовали, препроводили в штаб бригады. Марк назвал свои звание, фамилию, имя и отчество, номер спецгруппы, место последнего боя. Словом, он назвал все, что знал.

Проверка длилась очень долго, а его пока держали на гарнизонной гауптвахте. Относились к нему вполне сносно, поскольку не могли понять, кто он такой — предатель или герой. Его несколько раз фотографировали, в штатском и в камуфляже, очевидно, куда-то отсылали его снимки. Однажды следователь, который им занимался, нехотя сказал, что все было бы гораздо проще, если бы был жив его полковник, но он погиб, а остатки спецподразделений, которыми он командовал, отправили в Россию и расформировали. Наблюдая жизнь гарнизонного городка, Марк понял, что теперь идет другая война — надобность в мелких спецгруппах отпала, в бой шли штурмовики, танки, вертолеты, артиллерия.

Уже близилась осень, когда его выпустили с губы и поселили в маленькой комнате уединенного дома, очевидно, находившегося в распоряжении военной прокуратуры. Ему предоставили относительную свободу передвижения по городку. Это был добрый знак. Наконец, его пригласил следователь и сказал: да, он тот, за кого себя выдает, капитан Пашков. Следователь смотрел на него очень пытливо и, наконец, спросил:

— Что будем делать?

— То есть? — не понял Пашков.

— Мы можем предъявить вам обвинение в дезертирстве — вы ведь исчезли, не служили, не воевали, находились, с ваших же слов, в расположении противника. Вы также проявили преступную беспечность, приведшую к гибели ваших людей… У вас имеются и другие грешки: стычка с федералами, разоружение наших офицеров и солдат. Майор тогда подал рапорт по команде.

«Какая сука!» — подумал Пашков и мрачно сказал:

— Хватит. Хотите судить — судите.

— Вы обращались к медикам по поводу головных болей и галлюцинаций? — спросил следователь. Ему не хотелось топить много перестрадавшего капитана, да и начальство советовало найти компромиссный вариант.

— Так точно.

Он действительно страдал с некоторых пор сильными головными болями. И иногда по ночам, то ли в полубреду, то ли во сне, ему виделись «картинки» из недавнего прошлого: приходила жена Елена, и другая Лена-чеченка виделась ему на «броне» — истерзанная и связанная.

— Вы больны, Пашков, — сказал следователь. — Мы вас комиссуем, выдадим документы под расписку о том, что вы воевали и что с вами произошло.

— И что я буду делать? — удивился Пашков. — Я умею только одно — воевать и убивать.

— Ваши проблемы, — ответил следователь.

Выбора не было, и Пашков согласился написать рапорт об увольнении по состоянию здоровья. Ему выдали небольшое денежное пособие, билет на поезд до Москвы.

Пашков пошел в городок, чтобы купить что-то из штатской одежды, и тут к нему подошел смуглый парень:

— Ты — Марк Пашков?

— Я. Что надо?

— Мне от тебя ничего не надо. Пошел ты… — парень грязно выругался, чеченцы охотно использовали звучную русскую матерщину для эмоциональной разрядки. Он сплюнул в знак презрения:

— Моя двоюродная сестра — твоя чеченская жена перед смертью просила меня найти тебя и сказать, что родила тебе сына. Я не мог нарушить последнюю волю покойной. Но если я тебя встречу ещё раз, я убью тебя, хотя ты и мой родственник по сестре.

— Когда она умерла?

— Сразу после родов. Никто такого не ждал, — «родственник» многозначительно замолчал. Значит, его Лене помогли умереть…

— Где мальчик?

— Он у её матери, сестры моей матери. Тебе его не отдадут.

Парень повернулся и ушел походкой человека, каждую секунду ожидающего удара в спину…

…В Москве Пашков пришел на свою квартиру, долго звонил, ему никто не открыл. В почтовом ящике он увидел письма, которые посылал Елене после выхода к своим.

Соседи сказали, что Елена переехала на другую квартиру и здесь не появляется. Они смотрели на Пашкова с жалостью. Пашков пошел в школу, где она работала, одна из учительниц побежала вызывать её с урока.

— Вы её первый муж? — осторожно спросила директор школы.

— Да. Но почему «первый»?

— Вы ведь погибли, и через некоторое время Елена Яковлевна снова вышла замуж.

Пришла Лена. Она увидела Марка и потеряла сознание…

…Никто из них троих не знал, что надо делать. Марк ни в чем не обвинял ни Елену, ни Олега: вот оно — извещение о его гибели, а вот его орден и скудные «личные вещи»… Их брак был расторгнут по причине его смерти. Лена была законной супругой Олега Шилова.

Лена отдала ему ключи от «их» квартиры, потом они поехали на кладбище, и она подвела его к могиле, на надгробной плите которой было его имя.

Марк ни на что не претендовал, тем более на нее. Он понимал, что его сшибли с поезда, и экспресс ушел дальше без него.

А Лена… У неё вдруг оказалось два мужа, и она не знала, на что решиться. Выбирать между воскресшим и живым, пришедшим ей на помощь в трудные дни, ей казалось кощунственным.

Иногда Пашков думал, что было бы лучше всего ему умереть И тогда к нему являлась его Лена-чеченка и строго говорила: «Не смей! У тебя есть сын».

Лена объявила, что она не желает спать ни с одним из них, пока не разберется в себе. И Марк и Олег согласились с её решением. Действительно, пусть сама решает, кто её муж.

Жить Марку было не на что. Пособие быстро растаяло, на работу нигде не брали. Шилов заметил его трудности и предложил:

— Я порекомендую тебя в охранную фирму, где служу сам. Но это так… для отмазки. «Фирма» даст тебе возможность заработать сразу и много. Если ты не чистоплюй, конечно… Ты какое оружие предпочитаешь?

После проверки «боссы» Шилова решили, что его приятель — надежный, обозленный на все и вся человек. Он и не скрывал, что ненавидит всех, кто его предал — родину-мать, отцов-командиров и тех, кто затеял эту поганую войну в Чечне.

Его трясло от беспомощной, бессильной ярости, когда видел на экранах телевизоров сытеньких хорошо упакованных в модные костюмы политиков, которые вели нескончаемые дискуссии о том, что происходит в Чечне. А что происходит? Там убивают, насилуют, грабят. Туда закачивают миллионы, и оттуда выкачивают большие, очень большие деньги. Он ненавидел их всех, коммунистов и демократов, независимых и очень зависимых, радикалов, правых, левых. Порою он странно думал: вот сформировать бы из этих политиков роту, батальон, бригаду и бросить в котел с кровавой чеченской похлебкой, желательно, под его командой. Он все больше погружался в одиночество, не зная, что ещё древние философы предупреждали, что если человек становится абсолютно одиноким, он превращается или в Бога, или в дикого зверя.

Он был не мальчиком и прекрасно понимал, что «фирма», к Которой пристроил его Олег, вяжет отнюдь не веники. Скорее, она делает гробы…

Лена вела себя странно и непонятно. Марк не пытался уговорить её вернуться к нему. С его точки зрения, Олег ни в чем не провинился перед ним: женился на жене погибшего друга — разве это преступление? И Лена… В чем её вина? Вот даже могилку ему соорудила, фамилию и звание выбила на могильном камне: «Капитан М. К. Пашков». Могилу разрушить он не позволил — пригодится…

Только иногда, когда в бессонные ночи ему удавалось ненадолго сомкнуть тяжелые веки, к нему приходила Лена-чеченка и молча присаживалась на край кровати. Марк знал, что если бы Лена-чеченка была на месте Лены-москвички, она бы на всю жизнь одела мрачный траур женщин-горянок и ни одному мужчине не позволила бы приблизиться к себе…

Лена часто говорила ему, что он болен, и надо дать время, чтобы выздоровел. «Чеченский синдром», — говорила умные слова Лена. В документах Пашкова, с которыми он возвратился из армии, она вычитала, что её первый муж пережил сильнейшие нервные стрессы, склонен к внезапным вспышкам ярости, не контролирует свои поступки. Это было очень серьезно…

Марк иногда бессонными ночами думал: «А чем они занимаются, двое, эти мужчина и женщина, одни в большой квартире?» Это была не ревность — глухое безысходное отчаяние.

«Фирма» посылала Марка в разные города: доставить пухлые конверты, кому-то вручить «подарки». Он одевал камуфляж, цеплял свой орден. И его не особенно досматривали в аэропортах и тем более — на вокзалах. Его «бригадиром» был Олег, и он же вручал «комиссионные». У Олега было много денег, он не скрывал это и удовлетворял любую прихоть Лены. Иногда у Марка мелькала мысль, что одна из причин устойчивости их «треугольника» — деньги, Елене трудно было порвать с сытой жизнью. Романтичная девочка со скрипкой все более становилась тенью прошлого. Из школьных лет он вспомнил, что треугольники могут быть и неравнобедренными.

Иногда ему казалось, что Елена уже приняла решение, только не осмеливается сказать, какое. Однажды она очень странно предложила:

— У нас в школе есть одна учительница — очень одинокая, красивая и сексуальная. Хочешь, познакомлю?

— Как-нибудь, — пробормотал озадаченный Марк.

А Олег за стопкой водки, когда Марк возвратился из очередного благополучно завершившегося «рейса», ни с того ни с сего произнес:

— Все они одинаковы: мы им нужны, пока здоровы и богаты.

Он тоже маялся, Олег. Лена для него, по уши увязшем в каком-то дерьме, была глотком чистого воздуха, окошком в иные, без насилия, миры, якорьком спасения.

И Марк все чаще приходил к мысли, что решать должна не Елена, а он, так как его бывшая жена уже все решила, только не осмеливается сказать.

— Надо убрать одного типа, — однажды буднично и спокойно сказал Олег. — Дрянь, а не человек, предприниматель хреновый, кинул нас на крупные баксы.

Марк «убрал» его по классической схеме — пристрелил в подъезде его дома, спокойно вышел на довольно оживленную улицу и сел в машину, которая его ждала.

— Куда? — спросил братан за рулем.

Марк назвал адрес Олега и Лены. Это был не первый убитый им человек. Но те были чеченцы — враги, а этот русский и ничего плохого ему, Марку, не сделал. Он боялся остаться один, его пугала пустая квартира.

Лена очень удивилась его приходу, сообщила, что Олега нет дома. Она приготовила чай, они устроились на кухне, долго молчали, так как все уже было переговорено.

— Самое нормальное, — жалобно сказала Лена, — это спать с вами по очереди, но так, чтобы об этом вы не знали.

Марк обозлился:

— Самое нормальное — это перестать нам терзать друг друга. Ты — жена Олега, вот и живи с ним. Извини, что я приехал к тебе. Больше не повторится. А меня ты забудь — нас развела смерть. Ни ты, ни я в этом не виноваты.

Лена заплакала.

— Прекрати! — прикрикнул на неё Марк, опасавшийся, что при виде её слез начнет делать глупости. — Кстати, у меня в Чечне была любящая женщина, и она родила мне сына.

Он тут же пожалел, что проговорился, но слова были сказаны.

— Почему же он там, а ты здесь? — удивленно спросила Лена. В ней сработал дремлющий пока материнский инстинкт — она не понимала, Как можно оставить сына в чужом краю. Это подтверждало её мысль о «странностях» Марка после ранений.

— Ты очень хороший человек, Лена, — вздохнул Марк, — если подумала не обо мне, а вначале — о ребенке. Но ты права, сын должен быть с отцом. Буду думать…

За выполнение «заказа» ему отвалили десять тысяч баксов. Теперь деньги у него были, и он намеревался отправиться в Чечню за сыном. Пашков твердо решил, что перебьет всех родственников Лены-чеченки, если ему помешают.

Своими планами он поделился с Шиловым, больше говорить ему об этом было не с кем.

— Погоди несколько дней, — ответил Олег, ничуть не удивленный, что у Марка есть сын в Чечне — господа офицеры там гусарили на полную катушку. — Я посоветуюсь кое с кем. Может есть более простой вариант. Назови деревню, в которой живет твой пацан. И, если помнишь, скажи, к какому тейпу принадлежала твоя чеченская подруга.

Олег принял деятельное участие в решении его проблемы. И Марк понимал, почему: мальчик, появись он здесь, отдалил бы его от Елены.

Не через несколько дней, а недели через три Олег сообщил:

— Все сходится. Твоя подруга умерла, мальчишка находится под присмотром её родственников. Пацана надо вызволять: он там на положении приблудной собачонки.

— Вырастят собачонку, научат убивать неверных собак…

От такой перспективы у Марка поползли мурашки по коже.

— Десять штук баксов найдешь? — спросил Олег.

— Найду. Но зачем?

— Родственники были счастливы, узнав, что кому-то этот мальчик нужен и они могут избавиться от пятна на своей чистой горной биографии. Выкуп назначили — пять тысяч. Еще пять — вознаграждение посредникам и расходы на «транспортировку».

— Как тебе это удалось? — изумленно спросил Олег.

— Не будь придурком, Марк. Ты давно догадался, чем мы занимаемся. И наш товар нужен всем — и бандитам, и федералам.

Еще через неделю Олег позвонил и сказал, чтобы Марк был в семь часов вечера на девятом километре Ярославского шоссе по направлению к Москве, его там найдут.

Марк приехал чуть раньше, он поставил свою машину на обочину. И тут же засек «Ладу», тормознувшую метрах в двадцати от него. Рядом со знакомым братаном сидел Олег.

Ровно в семь впереди машины Марка остановился тяжело груженный многоосный рефрижератор. Его водитель стал озабоченно обстукивать колеса. Через некоторое время из кабины выбрался смуглый, черноволосый парень с беленьким мальчиком на руках. Это был знакомый Марку двоюродный брат Лены-чеченки.

— Возьми, — протянул он мальчика Марку. И озадаченно произнес: — Сказал бы раньше, на каких больших людей работаешь, давно бы сговорились, капитан. Да, вот его свидетельство о рождении.

Марк отвез сына к матери. Он назвал его Олегом — в честь своего друга. В «Свидетельстве о рождении», выданном какой-то «администрацией» на чеченском и русском языках в графе «отец» значилось «Марк Константинович Пашков».

Тоненькая девушка-чеченка была мужественной женщиной, она не отреклась от любимого мужчины. Потому и погибла.

В первый же свободный вечер, когда Марк убедился, что его сын в надежных руках матери, он приехал к Олегу и Елене. Они с Олегом напились до зеленых человечков в углах его уютной, заботливо обставленной Еленой квартиры.

— Спасибо тебе… братан, — растроганно бормотал Марк.

— Я тебе был должен… Теперь долг отдал… — Олег не очень контролировал себя. — Мы с тобой квиты, братан. Ты мне — жену, я тебе — сына…

У Елены на лице не дрогнул ни один мускул. Она сидела за столом — воплощение интеллигентной сдержанности. «Арийская кровь, — лезли в голову Марку обрывки пьяных мыслей. — Недаром её отец, Яков Лазаревич, был интеллигентом в нескольких поколениях… А я — русский Ванька, Иванушка-интернешл, русский дурачок…»

— Лена, — сказал он, — дай мне, как предлагала, телефон твоей подруги… Одинокой и сексуальной…

Марк решил, что если тугой узел не развязывается — его разрубают.

Елена облегченно вздохнула и протянула ему заранее приготовленный листик бумаги с цифрами, именем и отчеством: Маргарита Викторовна.

Загрузка...