Путешествие в окружающие миры животных и людей. Теория значения

Предисловие

Настоящая книжка не претендует на роль проводника в новую науку. Ее содержание можно было бы скорее назвать описанием путешествия в неизвестные миры. Миры эти не просто неизвестны, они также незримы, и, более того, многие зоологи и физиологи отказывают им даже в самом праве на существование.

Такое утверждение, которое может показаться странным всякому знатоку этих миров, становится понятным благодаря тому, что доступ к ним открыт не для каждого, и, кроме того, некоторые убеждения способны столь плотно замуровать вход в них, что ни один луч грандиозного сияния, исходящего от этих миров, порой не может пробиться сквозь запертые двери.

Желающий и впредь придерживаться убеждения, что все живые существа — лишь механизмы, утрачивает надежду когда-либо увидеть их окружающие миры (умвельты)[37].

Не разделяющий же механическую теорию живых существ пусть задумается над тем, что будет сказано ниже. Все предметы нашего обихода и машины — это не что иное, как вспомогательные средства человека. Те из них, что нужны для работы, принято называть орудиями действия, к которым относятся все большие машины, служащие на наших фабриках для переработки природных материалов, а также железные дороги, автомобили и самолеты. Наряду с ними известны и вспомогательные средства восприятия или, иными словами, инструменты восприятия, например телескопы, очки, микрофоны, радиоаппараты и т. д.

Следуя этим умозаключениям, мы можем предположить, что животное — это не что иное, как набор необходимых орудий действия и восприятия, соединенных посредством аппарата управления в нечто целое, которое, хотя и остается механизмом, способно выполнять жизненную функцию животного. В сущности, это и есть позиция всех приверженцев механистической теории — и тех, кто сравнивает животных с неподвижными механизмами, и тех, кто прибегает к их сравнению с пластическими динамизмами. Такие теоретики склонны видеть в животных лишь объекты. При этом они не обращают внимания на то, что берут за основу искаженное представление о самом главном, а именно о субъекте, который использует вспомогательные средства, воспринимает и действует благодаря им.

Посредством ирреальной конструкции комбинированного орудия восприятия и действия была предпринята попытка не только сочетать органы чувства и органы движения животных подобно частям некоей машины (не принимая во внимание их восприятие и действие), но даже более того — попытка «машинизировать» человека. С точки зрения сторонников теории поведения (бихевиористов), наши ощущения и воля — лишь видимость, в лучшем случае их предлагается рассматривать как отвлекающие посторонние шумы.

Но если мы будем придерживаться того мнения, что наши органы чувств стоят на службе нашего восприятия, а органы движения — нашей деятельности, мы будем смотреть на животных не просто как на механическую (машинальную) структуру, но обнаружим и машиниста, который встроен в эти органы так же, как мы сами в свое тело. И тогда мы станем говорить о животных не как об объектах, а как о субъектах, активность которых почти целиком состоит из восприятия и действий.

Таким образом, мы приоткрыли врата, ведущие в окружающие миры, ибо всё, что воспринимает субъект, становится его миром восприятия, а всё, что он делает, становится его миром действия. Мир восприятия и мир действия вместе образуют замкнутое единство — окружающий мир.

Окружающие миры, столь же разнообразные, как и сами животные, открывают каждому любителю природы новые земли такого богатства и такой красоты, что путешествие по ним стоит того, даже если они откроются не телесным очам, а лишь его духовному взору.

Подобное путешествие лучше всего начать в ясный день у цветущей поляны, наполненной жужжащими жуками и порхающими бабочками, и мы начнем его с того, что поместим каждого ее обитателя в умозрительный мыльный пузырь, который представляет собой их окружающий мир и наполнен всеми теми воспринимаемыми признаками[38], что доступны для субъекта. Как только мы сами попадаем в такой мыльный пузырь, окружение, простиравшееся прежде вокруг субъекта, целиком преображается. Многие свойства пестрого луга полностью исчезают, другие утрачивают свою взаимосвязь, создаются новые сочетания. В каждом мыльном пузыре возникает новый мир.

Мы предлагаем читателю настоящего путевого дневника вместе совершить странствие по этим мирам. Авторы книги так распределили работу над ней, что один (Икскюль) трудился над текстом, а другой (Крисцат) занимался иллюстрациями.

Мы надеемся, что благодаря нашим путевым заметкам удастся значительно продвинуться вперед, убедить многих читателей в реальном существовании окружающих миров и открыть новую, бесконечно богатую сферу для исследования. Также эта книга должна служить свидетельством о той творческой и дружеской атмосфере, которая объединяет сотрудников Института исследований окружающей среды в Гамбурге[39].

Наш долг мы видим в том, чтобы выразить особую благодарность доктору К. Лоренцу, приславшему нам изображения, которые поясняют его глубокие наблюдения над галками и скворцами и очень помогли нам в работе. Профессор Эггерс любезно поделился с нами текстом обстоятельного доклада о своих опытах над мотыльками. Известный акварелист Франц Хут по нашей просьбе набросал изображения комнаты и дуба. Иллюстрации 46 и 59 были исполнены Т. фон Икскюлем. Еще раз выражаю всем перечисленным мной свою глубокую благодарность.

Якоб фон Икскюль

Гамбург, декабрь 1933

Введение

Всякому сельскому жителю, часто прогуливающемуся со своей собакой по лесу и зарослям, известно крошечное существо, которое, вися на ветвях кустов, караулит свою добычу, будь то человек или зверь. После того как это существо, величина которого не достигает и двух миллиметров, низринется на жертву и напьется ее крови, оно набухает до размера горошины (илл. 1).

Хотя клещ, или иксод, не опасен, всё же для млекопитающих и людей он — нежеланный гость. Мельчайшие подробности течения его жизни так хорошо описаны в новейших работах, что в ней почти не осталось белых пятен.

Из яйца вылупляется ещё не до конца оформившееся маленькое существо, у которого пока не хватает пары лапок и половых органов. В этом состоянии клещ уже способен нападать на хладнокровных животных, например ящериц, которых он поджидает, притаившись наверху травинки. После многократных линек клещ обзаводится недостающими органами и теперь отправляется охотиться на теплокровных.

Илл. 1. Клещ

После оплодотворения при помощи всех своих восьми лапок самка взбирается на вершину ближайшей ветки любого кустарника. Этой высоты ей должно хватить, чтобы броситься на небольшое млекопитающее, которое будет пробегать под кустом. Если животное более крупное, оно может захватить клеща с собой, задев ветку.

Существо, лишенное глаз, находит путь к своей сторожевой башне при помощи общей светочувствительности наружного покрова. Слепой и глухой разбойник узнает о приближении добычи благодаря обонянию. Запах масляной кислоты, который источают кожные железы всех млекопитающих, служит клещу сигналом к тому, чтобы покинуть свою засаду и броситься вниз. Если при этом он упадет на что-то теплое, о чем ему сообщит его тонкая чувствительность к температуре, значит он настиг свою добычу — теплокровное животное и ему остается, руководствуясь своим чувством осязания, лишь найти место, где будет поменьше шерсти, чтобы вонзиться с головой в кожную ткань жертвы. После этого он медленно вбирает в себя струю теплой крови.

Опыты с искусственными мембранами и другими жидкостями, заменяющими кровь, показали, что у клеща нет вкусовых ощущений, ибо он, пронзив мембрану, поглощает любую жидкость, лишь бы она имела правильную температуру.

Если, среагировав на масляную кислоту, клещ падает на что-то холодное, это означает, что он упустил добычу и должен вновь взобраться на свой наблюдательный пункт.

Изобильная кровяная трапеза клеща в то же время является предсмертной, ибо теперь ему только и остается, что упасть на землю, отложить свои яйца и умереть.

Ясная картина того, как протекает жизнь клеща, может послужить для нас пробным камнем для подтверждения правильности биологического подхода в сравнении с принятым на настоящий момент физиологическим способом рассмотрения.

Для физиолога всякое живое существо — это объект, находящийся в его мире, то есть в мире человека. Он исследует органы живых существ и их взаимодействие подобно тому, как инженер изучал бы неизвестную ему машину. Биолог же отдает себе отчет в том, что каждое живое существо — это субъект, живущий в собственном мире и являющийся его центром. И потому его следует сравнивать не с машиной, а с управляющим ею машинистом.

Иными словами, всё сводится к вопросу: является ли клещ машиной или машинистом, просто объектом или субъектом?

Физиология провозглашает клеща машиной и заявляет: у клеща различимы рецепторы, то есть органы чувств, и эффекторы, то есть органы действия, которые связаны воедино аппаратом управления в центральной нервной системе. Всё в целом — это машина, а самого машиниста мы совсем не видим.

«В этом-то и состоит заблуждение, — ответит биолог, — ни одна из частей тела клеща не носит характера машины, всюду действуют машинисты».

Физиолог возразит на это: «Как раз на примере клеща хорошо видно, что все действия опираются исключительно на рефлексы[40], а рефлекторная дуга образует основу каждой животной машины (илл. 2). Рефлекторная дуга берет начало в рецепторе, то есть в аппарате, пропускающем лишь определенные внешние влияния, такие как масляная кислота и тепло, отбрасывая все прочие. Ее окончанием служит мускул, приводящий в движение эффектор, будь то аппарат передвижения или аппарат, позволяющий клещу вонзиться в тело.

Илл. 2. Рефлекторная дуга

Условные обозначения: R. — рецептор; S. C. — сенсорные клетки; M. C. — моторные клетки; E. — эффектор.

Сенсорные клетки, вызывающие возбуждение чувств, и моторные клетки, вызывающие двигательный импульс, служат лишь связующими элементами для передачи мускулам, запускающим эффектор, волн телесного возбуждения, которые рецептор производит в нервах под внешним воздействием. В рефлекторной дуге передача движения работает так же, как в любой машине. Субъективный фактор, который можно было бы списать на счет одного или нескольких машинистов, нигде не проявляется».

«Всё с точностью до наоборот, — возразит биолог, — здесь мы повсюду имеем дело с машинистами, а не с частями механизма. Ибо каждая клетка рефлекторной дуги работает на передачу не движения, а возбуждения. Возбуждение же должно быть воспринято субъектом и никогда не происходит у объекта».

Каждая часть механизма, например язык колокола, лишь в том случае работает подобно механизму, когда ее определенным способом раскачивают из стороны в сторону. На другие вмешательства — на воздействие холода, тепла, кислот, щелочей, электричества — колокол реагирует подобно любому другому куску металла. Однако благодаря И. Мюллеру[41] нам стало известно, что мышца ведет себя совершенно иначе. На все внешние воздействия у нее один ответ — она сокращается. Мышца преобразует любое внешнее вмешательство в одинаковое возбуждение и отвечает на него одним и тем же импульсом, провоцирующим сокращение ее клеточного тела.

Кроме того, Мюллер показал, что все внешние воздействия, касающиеся наших зрительных нервов, будь то эфирные волны, давление или поток электричества, вызывают светочувствительность, иными словами, наши зрительные клетки отвечают на эти воздействия одинаковым «признаком восприятия».

Из этого мы могли бы заключить, что каждая живая клетка суть машинист, который воспринимает и действует и потому обладает характерными для него (специфическими) признаками восприятия, а также импульсами, или «признаками действия». Таким образом, многогранное восприятие и действие целостного животного субъекта базируется на совместной работе малых клеточных машинистов, у каждого из которых имеется по одному признаку восприятия и одному признаку действия.

Чтобы обеспечить скоординированную совместную работу, организм использует клетки мозга (которые также являются элементарными машинистами) и в части мозга, воспринимающей возбуждение («орган восприятия»), группирует половину из них («клетки восприятия») в малые и большие соединения. Эти соединения соответствуют внешним группам возбуждения, которые доходят до животного субъекта в виде вопросов. Другую половину клеток мозга организм использует как «клетки действия», или импульсные клетки, группирует их в соединения и при помощи их руководит движениями эффекторов, сообщающих ответы животного субъекта внешнему миру.

Связи клеток восприятия заполняют «органы восприятия» мозга, а связи клеток действия составляют содержание его «органов действия».

Хотя мы представляем себе орган восприятия как место меняющихся связей клеточных машинистов, которые являются носителями специфических признаков восприятия, эти клетки остаются отдельными существами, обособленными в пространстве. Изолированными остались бы и их признаки восприятия, если бы у них не было возможности претвориться в новые целокупности за пределами пространственно ограниченного органа восприятия. И такая возможность действительно существует. Признаки восприятия одной группы клеток восприятия образуют вне органа восприятия и даже за пределами тела животного объединения, которые становятся свойствами объектов, внеположных по отношению к животному субъекту. Этот факт всем нам хорошо известен. Все ощущения, доступные человеческим чувствам и представляющие собой наши специфические признаки восприятия, соединяясь, становятся свойствами предметов внешнего мира, которые служат ориентирами для нашей деятельности. Ощущение «синего» превращается в «синеву» неба, ощущение «зеленого» — в «зелень» лужайки и так далее. По признаку синевы мы распознаем небо, а зеленый цвет воспринимаем как признак луга.

То же самое происходит и в органе действия. Клетки действия выполняют здесь роль простейших машинистов, которые в данном случае распределены в стройные группы в соответствии с их признаками восприятия или импульсами. Здесь также существует возможность связать изолированные признаки действия в объединения, которые воздействуют на подведомственные им мышцы как замкнутые в себе импульсы движения или ритмически расчлененные импульсные мелодии. Вслед за этим приведенные мышцами в движение эффекторы наделяют «признаком действия» объекты, внеположные субъектам.

Признак действия, который эффекторы субъекта сообщают объекту, можно сразу распознать — как рану, которую клещ наносит своим хоботком на кожу млекопитающего, ставшего его жертвой. Однако представление о деятельности клеща в его окружающем мире получает завершенность лишь при учете кропотливых усилий этого насекомого в поиске признаков масляной кислоты и тепла.

Образно говоря, инструмент нападения каждого животного субъекта на объект состоит из двух элементов — элемента восприятия и элемента действия. При помощи первого из них субъект наделяет объект признаком восприятия, при помощи второго — признаком действия. Так определенные свойства объекта становятся носителями примет восприятия, а другие — действия. Поскольку все свойства объекта связаны друг с другом благодаря его строению, те из них, что были затронуты признаком действия, посредством объекта оказывают свое влияние на свойства, являющиеся носителями признака восприятия и, в свою очередь, измененные, уже иначе воздействуют на последний. Можно наиболее точно выразить это следующим образом: признак действия погашает признак восприятия.

Наряду с разнообразием видов возбуждения, проходящих сквозь рецепторы, и положением мышц, определяющим возможности деятельности эффекторов, в процессе всякого движения всех животных субъектов решающим является прежде всего количество и расположение клеток восприятия, которые при помощи своих сигналов восприятия наделяют перцептивными признаками объекты окружающей среды, а также количество и расположение клеток действия, которые своими сигналами действия наделяют те же объекты признаками действия.

Объект вовлечен в действие лишь в том случае, если он обладает необходимыми свойствами, которые могут служить, с одной стороны, носителями признаков восприятия, с другой — носителями признаков действия, которые должны быть соединены друг с другом, будучи частями общей структуры.

Связи между субъектом и объектом наиболее наглядно можно пояснить при помощи схемы функционального круга (илл. 3). Она демонстрирует, как субъект и объект встроены друг в друга, как они образуют закономерную целокупность. Далее, если мы представим себе, что субъект связан несколькими функциональными кругами с одним объектом или несколькими разными объектами, то получим первый фундаментальный тезис учения об окружающем мире: все животные субъекты, самые простые и самые сложные, в равной степени совершенно приспособлены каждый к своему окружающему миру. Простому животному соответствует простой окружающий мир, сложному — окружающий мир столь же богато разветвленный.

Илл. 3. Функциональный круг

Поместим теперь в схему функционального круга клеща в качестве субъекта, а млекопитающее — в качестве его объекта. И мы увидим планомерную и последовательную работу трех функциональных кругов. Кожные железы млекопитающего образуют носитель признаков восприятия первого круга, ибо раздражение от масляной кислоты вызывает в органе восприятия специфический перцептивный признак, который переносится вовне как обонятельный признак. Процессы в органе восприятия благодаря индукции (о которой нам ничего не известно) вызывают в органе действия соответствующие импульсы, следствием которых является то, что клещ отрывается от своей опоры и падает вниз. Клещ сообщает шерсти млекопитающего, на которую он упал, признак действия — удар, в свою очередь запускающий у клеща осязательный признак, при помощи которого погашается обонятельный признак масляной кислоты. Новый признак восприятия приводит к тому, что клещ начинает бегать и перемещается до тех пор, пока этот признак не погашается на первом свободном от шерсти месте кожи другим перцептивным признаком — теплом, вслед за чем следует укус.

Без сомнения, в данном случае речь идет о трех рефлексах, сменяющих друг друга, которые всякий раз вызываются объективно данным физическим или химическим воздействием. Однако довольствоваться этим утверждением, посчитав, что проблема уже решена, может только тот, кто изначально не видел саму ее суть. Для нас имеет значение не химическое раздражение, которое вызывает масляная кислота, не механическое (спровоцированное шерстью) или тепловое раздражение кожи, но только тот факт, что из тысячи воздействий, источником которых являются свойства тела млекопитающего, лишь три становятся носителями признаков перцепции для клеща. Почему именно эти три, а не какие-либо иные?

Мы имеем дело не с обменом энергией между двумя объектами, но речь здесь идет о связях между живым субъектом и его объектом, и эти связи осуществляются в совсем иной плоскости, а именно между перцептивным признаком субъекта и раздражением объекта.

Клещ неподвижно висит на конце ветки над лесной поляной. Его расположение позволяет ему упасть на млекопитающее, пробегающее мимо. Никакой раздражитель из его окружения не достигает до него. И вот приближается млекопитающее, кровь которого нужна клещу для продолжения потомства.

И происходит нечто удивительное: из всех воздействий, исходящих от тела млекопитающего, раздражителями становятся лишь три, и притом в определенной последовательности. Во тьме огромного мира, простирающегося вокруг клеща, три раздражителя светят словно сигнальные огни и служат клещу указателями, которые твердо ведут его к цели. Чтобы ориентироваться таким образом, у клеща вне его тела с рецепторами и эффекторами имеются три перцептивных признака, которые он может использовать как ориентиры. Эти признаки восприятия так строго предписывают порядок его действий, что клещ может проявлять только совершенно определенные признаки действия.

Весь богатейший мир, окружающий клеща, съеживается и превращается в нечто скудное, состоящее главным образом из трех признаков восприятия и трех признаков действия, — это и есть его окружающий мир (умвельт). Однако именно скудность этого окружающего мира обеспечивает надежность действий, а надежность важнее, чем богатство.

Как мы видим, на примере клеща можно вывести основы построения окружающих миров, которые применимы ко всем животным. Но клещ обладает еще одной очень примечательной способностью, позволяющей нам глубже взглянуть на проблему окружающих миров.

Очевидно, что такой счастливый случай, когда млекопитающее приходит под ветку, на которой сидит клещ, выпадает крайне редко. И даже если в кустарнике таится множество клещей, это невыгодное обстоятельство всё равно остается неблагоприятным условием для продолжения вида. Для повышения вероятности того, что на пути добычи окажется клещ, необходимо, чтобы он также обладал способностью долгое время оставаться без пищи. И действительно, клещ обладает исключительной способностью такого рода. Согласно наблюдениям, проводившимся в Зоологическом институте в Ростоке, клещи, совсем не принимающие пищи, оставались живыми на протяжении восемнадцати лет[42]. Клещ может ждать восемнадцать лет — мы, люди, на это не способны. Наше человеческое время состоит из ряда моментов, то есть очень кратких временных отрезков, на протяжении которых мир остается неизменным. Пока длится один момент, мир замирает. У человека такой момент охватывает одну восьмую секунды[43]. Позже мы увидим, что длительность моментов у разных животных разнится, но как бы мы ни определяли эту длительность для клеща, его способность переносить неизменную окружающую среду в течение восемнадцати лет находится за пределами возможного. Потому нам следует предположить, что клещ в период ожидания находится в подобном сну состоянии, которое прерывает на несколько часов и наше время. Только в окружающем мире клеща в период ожидания время покоится не на протяжении часов, а многие годы и приводится в движение, когда сигнал масляной кислоты пробуждает клеща к новой деятельности.

Что дает нам это открытие? Нечто очень значимое. Время, обрамляющее все события, представляется нам единственной объективной данностью по отношению к пестрой изменчивости его содержимого, и теперь же мы видим, что над временем своего окружающего мира господствует субъект. Прежде мы говорили: без времени не может быть живого субъекта; теперь мы вынуждены сказать: без живого субъекта не может быть времени.

В следующей главе мы увидим, что то же самое относится и к пространству: без живого субъекта не может быть ни пространства, ни времени. Тем самым, указав на решающее значение субъектов, биология окончательно примкнула к учению Канта, которое она намеревается использовать с позиций естественных наук в учении об окружающей среде.

1. Пространства окружающих миров

2. Самый дальний план

В отличие от пространства действия и пространства осязания, зрительное пространство со всех сторон ограничено непроницаемой стеной, которую мы называем горизонтом или самым дальним планом.

Солнце, луна и звезды, в равной степени отдаленные от нас, блуждают на самой дальней плоскости, замыкающей собой всё зримое. Положение самого дальнего плана не является неизменным. Когда я, тяжело переболев тифом, впервые решил прогуляться, самая дальняя плоскость оказалась передо мной на расстоянии около двадцати метров и была подобна пестрой драпировке, на которой были отображены все видимые предметы. За ней уже не существовало более или менее отдаленных предметов, но лишь предметы меньшего или большего размера. И даже повозки, проезжавшие мимо меня, достигнув самой дальней плоскости, становились не отдаленнее, а попросту меньше.

Хрусталик нашего глаза выполняет ту же задачу, что и объектив фотокамеры, а именно: четко отображает на сетчатке, соответствующей светочувствительной панели, находящиеся перед глазом предметы. Хрусталик человеческого глаза эластичен и благодаря особенным мышцам может искривляться (такой же результат получается при передвижении объектива фотоаппарата).

При сокращении мышц хрусталиков сигналы ориентации направляются вперед. Когда расслабленные мышцы растягиваются эластичным хрусталиком, начинают действовать сигналы ориентации, которые задают направление назад.

Если мышцы расслаблены полностью, глаз настраивается на расстояние от десяти метров до бесконечности.

Благодаря движениям мышц предметы окружающего мира в радиусе десяти метров идентифицируются как близкие или дальние. За пределами этого радиуса младенец может распознать лишь увеличение или уменьшение предметов. Здесь положена граница его зрительного пространства, замкнутая охватом самой далекой плоскости. Лишь постепенно при помощи сигналов отдаления мы научаемся отодвигать самую далекую плоскость всё дальше, и у взрослого человека она оканчивается на отдалении в шесть или восемь километров, там, где начинается горизонт.

Илл. 12. Самая далекая плоскость у взрослого человека (внизу) и у ребенка (вверху)

Разницу между зрительным пространством ребенка и взрослого поясняет илл. 12, наглядно демонстрирующая наблюдения, изложенные Г. Гельмгольцем[46]. Он рассказал, как, будучи маленьким мальчиком, проходил мимо Потсдамской гарнизонной церкви и заметил на ее колокольне нескольких рабочих. Тогда он спросил у своей матери, не может ли она достать ему этих маленьких куколок. Церковь и рабочие находились как раз на самой дальней для него плоскости и потому были не далекими, а маленькими. Вследствие этого он имел все основания предполагать, что мать своей длинной рукой может снять куколок с колокольни. Он не знал, что в окружающем мире его матери у церкви совсем иные размеры, а на колокольне находятся не маленькие, а отдаленные от нас люди. Нам трудно представить себе положение самой дальней плоскости в окружающих мирах животных, поскольку в большинстве случаев непросто установить экспериментально, когда предмет, находящийся в окружении субъекта и приближающийся к нему, становится в его окружении не просто больше, но ближе. Если мы попытаемся поймать комнатную муху, то увидим, что она улетает лишь тогда, когда приближающаяся рука человека оказывается в полуметре от нее. Из этого можно было бы заключить, что самую дальнюю плоскость мухи следует искать на таком расстоянии.

Между тем другие наблюдения над домашней мухой позволяют допустить, что в ее окружающем мире самая дальняя плоскость проявляет себя еще одним способом. Известно, что мухи не просто кружат вокруг висящей лампы или люстры, но всегда совершают разворот в тот момент, когда отдаляются от источника света на полметра, чтобы затем пролететь под ним или мимо него в обратную сторону. При этом они ведут себя как боцман, который, управляя парусником, не хочет потерять из виду остров.

Глаз мухи (илл. 13) устроен так, что его зрительные элементы (рабдомы) представляют собой длинные нервные структуры, которые на различной глубине должны улавливать фиксируемое их линзами изображение в соответствии с расстоянием до видимого предмета. З. Экснер[47] высказал предположение, что здесь речь может идти о подобии мышечного линзового аппарата нашего глаза.

Илл. 13. Схема строения сложного глаза мухи (а – глаз с вырезанной справа частью (по Гессе); b — два омматидия)

Условные обозначения: Cor — роговичные фасетки; К — ядро; Kr — кристаллический конус; Krz — клетка хрустального конуса; Nf — нервное волокно; P — пигмент; Pz — пигментные клетки; Retl — ретинула; Rh — рабдом; Sz — зрительная клетка.

Если мы предположим, что оптический аппарат зрительных элементов действует как насадочная линза, то на определенном отдалении люстра должна исчезать и тем самым обуславливать возвращение мухи. В пользу такой гипотезы говорит сравнение илл. 14 и 15, где показаны снимки люстры, сделанные с насадочной линзой и без нее.

Илл. 14. Люстра в восприятии человека

Каким бы образом ни ограничивала самая дальняя плоскость зрительное пространство — она всегда существует. Поэтому мы можем себе представить, что каждое животное, населяющее окружающую нас природу, например жуки, бабочки, мухи, комары или стрекозы на поляне, будто заключено в мыльный пузырь, стенками которого положен предел его зрительного пространства и который заключает в себе всё, что доступно его зрению. В каждом мыльном пузыре содержатся другие места, а также находятся плоскости ориентации для действия, служащие прочным каркасом для пространства. Порхающие кругом птицы, перепрыгивающие с ветки на ветку белки или пасущиеся на лугу коровы — все они постоянно пребывают в своем мыльном пузыре, замыкающем их пространство.

Илл. 15. Люстра в восприятии мухи

Лишь после того, как мы живо вообразим это положение вещей, мы станем распознавать мыльный пузырь вокруг каждого из нас и в нашем мире. И тогда мы увидим, что мыльные пузыри окружают всякого человека, их границы беспрепятственно пересекаются, поскольку они выстроены из субъективных сигналов восприятия. Пространства, не зависящего от субъектов, попросту не существует. Если мы всё-таки, несмотря ни на что, продолжаем придерживаться фиктивного представления о всеохватной вселенной, то лишь по той причине, что эта принятая всеми иллюзия позволяет нам легче условиться друг с другом.

3. Воспринимаемое время

Время — порождение субъекта, и убедительным тому доказательствам мы обязаны Карлу Эрнсту фон Бэру[48]. Время как последовательность мгновений разнится от умвельта к умвельту и зависит от того количества мгновений, которые субъекты могут пережить за один и тот же временной отрезок. Мгновения — это мельчайшие неделимые ячейки времени, ибо они суть выражение неделимых элементарных ощущений, так называемых временных сигналов. Как уже было отмечено, у человека длительность одного мгновения составляет 1/18 секунды. Примечательно, что момент остается неизменным для всех областей чувств, так как ощущениям сопутствуют одни и те же временные сигналы.

Мы не различаем восемнадцать колебаний воздуха, воспринимая их как один звук.

Было установлено, что восемнадцать прикосновений к своей коже человек воспринимает как одно единовременное нажатие.

Кинематограф дает нам возможность спроецировать на экран движения внешнего мира в привычном для нас темпе. При этом отдельные изображения следуют одно за другим с небольшим интервалом, равным 1/18 секунды.

Если у нас возникает необходимость проследить за движениями, скорость которых слишком высока для нашего глаза, мы используем высокочастотное воспроизведение.

Так мы называем процедуру фиксации большего числа изображений, сделанных за одну секунду, с последующей их демонстрацией в нормальном темпе. Используя ее, мы растягиваем ход движения во времени и благодаря этому получаем возможность сделать наглядными процессы, слишком быстрые для нашего человеческого темпа времени (1/18 секунды), например взмах крыльев птицы или насекомого. При более частотной съемке процессы движения затормаживаются, при замедленной съемке они, напротив, ускоряются. Если мы будет делать один кадр в час, а затем покажем отснятое в темпе 1/18 секунды, зафиксированный процесс спрессуется в короткий отрезок времени, вследствие чего мы получим возможность увидеть слишком медленные для нашего темпа процессы, например, то, как распускается цветок.

Илл. 16. Мгновение с точки зрения улитки (В — шар, Е — эксцентрик, N — перекладина, S — улитка)

Напрашивается вопрос о том, существуют ли такие животные, воспринимаемое время которых состоит из более коротких или более длительных мгновений, чем у нас, вследствие чего в их окружающем мире процессы движения протекают медленнее или быстрее, чем в нашем окружающем мире.

Первые опыты в этой области провел один молодой немецкий ученый. Позже вместе с еще одним исследователем он изучал реакцию бойцовых рыбок на свое отражение в зеркале. Если зеркальное изображение демонстрируется восемнадцать раз в секунду, то бойцовая рыбка не распознает его. Необходимо, чтобы частотность показа достигала по крайней мере тридцати раз в секунду.

Третий исследователь приучал бойцовых рыбок хватать пищу в тот момент, когда позади нее поворачивался серый диск. И напротив, медленное движение диска с черными и белыми секторами должно было служить предупреждением об опасности, ибо тогда рыбы, приближаясь к корму, получали легкий удар. Когда скорость вращения поделенного на секторы диска увеличивалась, в определенный момент реакции сначала становились неуверенными, а затем и противоположными. Это происходило, лишь когда черные секторы сменяли друг друга каждую 1/50 секунды. Черно-белый «предупреждающий знак» в этом случае превращался в серый.

Таким образом, мы можем уверенно заключить, что в окружающем мире этих рыб, добыча которых двигается очень быстро, все движения замедлены, как при высокочастотной съемке.

Пример замедленной съемки представлен на илл. 16, заимствованной нами из упомянутой работы. Виноградную улитку сажают на резиновый мяч, который находится на воде и поэтому может незаметно поворачиваться под ней. Раковину улитки фиксируют зажимом. Улитка может беспрепятственно ползти, но остается на одном и том же месте. Если к ее подошве поднести палочку, улитка взбирается на нее. Если этой палочкой касаться улитки один-три раза в секунду, она разворачивается. Если же касания повторять с периодичностью четыре раза в секунду и более, улитка начинает взбираться на перекладину. В окружающем мире улитки палочка, совершающая четыре движения в секунду, воспринимается как неподвижная. Из этого мы можем заключить, что время, воспринимаемое улиткой, протекает в темпе от трех до четырех моментов в секунду. Следовательно, в ее окружающем мире все процессы движения протекают гораздо быстрее, чем в нашем. Так же и движения самой улитки кажутся ей не более замедленными, чем наши движения для нас.

4. Простые окружающие миры

Пространство и время сами по себе не представляют никакой пользы для субъекта. Они обретают значение лишь тогда, когда необходимо распознать многочисленные признаки, которые бы исчезли, если бы у окружающего мира не было пространственно-временного каркаса. Однако в наиболее простых окружающих мирах, наделенных лишь одним-единственным признаком, такой каркас не нужен.

На илл. 17 рядом показаны среда и окружающий мир инфузории-туфельки (paramaecium). Она покрыта густыми рядами ресничек, быстро передвигается в воде за счет их ударов и при этом постоянно вращается вокруг своей продольной оси.

Из всех многообразных вещей, находящихся близ нее, ее окружающий мир восприимчив лишь к одному незыблемому признаку, обращающему инфузорию в бегство, если что-либо каким-либо образом вызывает ее раздражение. Один и тот же признак препятствия постоянно влечет за собой одно и то же действие — бегство. Оно заключается в движении назад и следующем затем огибании препятствия, после чего опять возобновляется движение вперед. Препятствие в результате остается в стороне. Можно сказать, что в этом случае восприятие одного признака переходит в одно и то же движение. Лишь когда это крошечное животное добирается до своей пищи, бактерий гниения, которые единственные из всех окружающих вещей не вызывают в ней раздражения, оно успокаивается. Эти факты демонстрируют нам умение природы строить жизнь со всеми ее закономерностями на одном функциональном цикле.

Некоторые многоклеточные животные, например глубоководная медуза (ризостома), также обходятся единственным функциональным циклом. Весь их организм состоит из одного плавающего насоса, без фильтрации вбирающего в себя наполненную мелким планктоном морскую воду, которую он, отфильтровав, выталкивает из себя. Всё проявление жизни сводится к ритмичному раскрытию и закрытию эластичного желеобразного зонта. Повторяющееся непрерывное биение позволяет животному удерживаться на поверхности моря. В то же время стенки его желудка попеременно расширяются и сжимаются, выпуская и всасывая сквозь мелкие поры морскую воду. Жидкое содержимое желудка пропускается через весьма разветвленный пищеварительный тракт, стенки которого вбирают пищу и поступающий вместе с ней кислород. Перемещение в воде, питание и дыхание происходят за счет ритмичного сокращения мускул, находящихся на краю зонтика. Для обеспечения непрерывности этого движения по краю зонтика расположены восемь колоколообразных органов (они условно представлены на илл. 18), при пульсации которых их языки ударяют по нервной подушечке. Возникающее при этом раздражение вызывает следующее сокращение зонтика. Таким образом, медуза сама производит признак действия, который провоцирует один и тот же признак восприятия, в свою очередь активирующий неизменный признак действия, — и так до бесконечности.

В окружающем мире медузы раздается один и тот же удар колокола, определяющий весь ее жизненный ритм. Других раздражителей просто не существует.

Когда мы имеем дело с одним функциональным циклом, как в случае с ризостомой, уместно говорить о животном-рефлексе, ибо от каждого колоколообразного органа к связке мышц на краю зонта вновь и вновь проходит один и тот же рефлекс. Однако мы вправе говорить о животном-рефлексе и при наличии нескольких рефлекторных дуг, как это бывает у других медуз, при том условии, если они совершенно самостоятельны. Существуют, например, медузы с щупальцами, заключающими в себе замкнутые рефлекторные дуги. Многие медузы имеют также подвижный ротовой хоботок с собственной мускулатурой, соединенной с находящимися на краю зонта рецепторами. Все эти рефлекторные дуги функционируют совершенно независимо друг от друга и не подчиняются какому-либо управляющему центру.

Илл. 18. Глубоководная медуза с краевыми телами

Для внешних органов, имеющих самостоятельную рефлекторную дугу, было найдено соответственное название — «рефлекторная фигура». Множество таких рефлекторных фигур, из которых каждая выполняет свою функцию сама по себе, без центрального управления, имеется у морских ежей. Чтобы пояснить разницу между имеющими такое строение животными и высшими видами, можно прибегнуть к следующему сравнению: когда бежит собака, она двигает своими конечностями; когда бежит морской еж, конечности двигают его.

Подобно обычным ежам, морские ежи сверху покрыты большим количеством игл, каждая из которых устроена как независимая «рефлекторная фигура».

Кроме твердых и острых игл, соединенных с известковым панцирем при помощи суставов и служащих для того, чтобы выставить лес копий перед любым приближающимся к нему предметом-раздражителем, у морского ежа есть мягкие, длинные иглы-присоски, снабженные мускулами и предназначенные для передвижения. Кроме того, некоторые морские ежи имеют четыре вида клешней, распределенных по всей поверхности панциря, каждый — с собственным назначением (клешни для чистки, приема пищи, захвата и поражения ядом).

Хотя некоторые «рефлекторные фигуры» действуют в связке, работа каждой из них совершенно самостоятельна. Так, реагируя на одно и то же химическое раздражение, исходящее от врага морского ежа — морской звезды, — иглы складываются, и вместо них в ход идут ядовитые клешни, вцепляющиеся в щупальца врага.

Таким образом, мы вправе говорить о «республике рефлексов», в которой, несмотря на полную независимость всех рефлекторных фигур, всё же царит абсолютный «гражданский мир». Это подтверждает тот факт, что для нападения на нежные щупальца звезды никогда не используются клешни захвата, применяющиеся, однако, при приближении любого другого предмета.

Во главе этого «гражданского мира» нет единого центра, как в человеческом организме, где даже острые зубы представляют собой опасность для языка, избежать которую позволяет включение в центральном органе признака восприятия — боли. Боль препятствует действию, которое может ее вызвать.

В республике рефлексов морского ежа, у которого нет надстроенного центра, «гражданский мир» оберегается иным способом. Это происходит благодаря наличию специального вещества — «аутодермина». В концентрированном виде он подавляет рецепторы рефлекторных фигур. В целом же его присутствие в коже ежа настолько ничтожно, что при легком соприкосновении с инородным предметом это вещество не оказывает никакого действия. Но если прикосновение охватывает два участка кожного покрова, его действие вступает в силу и препятствует проявлению рефлекса.

Очевидно, что окружающий мир республики рефлексов, которую представляет собой каждый морской еж, содержит множество воспринимаемых признаков, поскольку в ней много рефлекторных фигур. На основании того, что функциональные циклы работают совершенно обособленно друг от друга, можно утверждать, что эти признаки сохраняют полную изолированность.

Даже клещ, жизненные проявления которого, как было показано, в сущности, сводятся к трем рефлексам, стоит в этом отношении выше, так как его функциональные циклы не основаны на изолированных рефлекторных дугах, а имеют общий орган восприятия. И потому жертва в окружающем мире клеща, пусть даже и состоящая лишь из раздражений от масляной кислоты, осязания и тепла, может быть воспринята как некое единство.

Морской еж не обладает такой способностью. Воспринимаемые им признаки, состоящие из чередующихся тактильных и химических раздражений, образуют полностью изолированные величины.

Некоторые морские ежи, как показано на илл. 19а и 19b, одинаково реагируют движением шипов на любое затемнение горизонта, чем бы оно ни было вызвано — облаком, кораблем или настоящим врагом, то есть рыбой. Однако эти изображения недостаточно ясно передают окружающий мир морского ежа. У него нет зрительного пространства, и потому речь идет не о том, что внешнее затемнение служит для животного перцептивным признаком, а скорее о том, что тень действует на его светочувствительный покров как слабое прикосновение ватным тампоном. Изобразить это невозможно технически.

а

b

Илл. 19: а — cреда морского ежа; b — окружающий мир морского ежа

5. Форма и движение как воспринимаемые признаки

Даже если допустить, что у морского ежа все признаки, на которые реагируют разные рефлекторные фигуры, снабжены одним локальным знаком и потому каждый из них имеет разное местоположение, у нас не будет возможности связать эти места друг с другом. Из этого закономерно вытекает, что в таком окружающем мире отсутствуют признаки формы и движения, для которых требуется восприятие сразу нескольких точек в пространстве, — и это в действительности так.

Форма и движение появляются лишь в высших мирах восприятия. Мы, однако, исходя из собственного опыта в нашем мире, привыкли думать, что форма — это признак, присущий предмету изначально, а движение прилагается к нему как побочное явление, вторичный признак. Между тем в окружающих мирах многих животных это не так. В них покоящаяся и движущаяся формы не просто разделяются как два вполне не зависимых друг от друга признака, но движение может выступать в качестве самостоятельного признака и без формы.

На илл. 20 мы видим галку, которая охотится на кузнечиков. Галка совершенно не способна увидеть неподвижно сидящего кузнечика и хватает его лишь тогда, когда он прыгает. Предварительно мы можем предположить, что галке хорошо известна форма неподвижного кузнечика, но она не распознается как некая целостность из-за пересекающихся травинок, подобно тому как мы в ребусе лишь с трудом различаем знакомые очертания. Согласно такой гипотезе, лишь во время прыжка форма освобождается от заслоняющих ее смежных образов.

Однако при дальнейших наблюдениях выясняется, что галке совершенно неизвестна форма неподвижного кузнечика и что она приноровлена лишь к распознанию движущейся формы. Этим объясняется «замирание», которое наблюдается у многих насекомых. Поскольку их неподвижность никак не отражается в мире восприятия преследующего врага, «притворившись мертвыми», они выпадают из него и не могут быть обнаружены даже прицельным поиском.

Я изготовил нахлыстовую удочку, состоящую из палочки с висящей на тонкой нити горошиной, смазанной клеем для мух.

Если медленно размахивать горошиной перед освещенным подоконником, немного раскачивая палочку, то на нее непременно слетится некоторое количество мух, часть из которых приклеится к ней. Впоследствии можно будет убедиться в том, что все пойманные мухи — самцы.

Весь процесс представляет собой неудавшийся брачный полет. Также и мухи, кружащиеся вокруг люстры, — это самцы, готовые броситься на пролетающую между ними самку.

Илл. 20. Галка и кузнечик

Раскачивающаяся горошина имитирует признак самки, и в неподвижном состоянии горошина никогда не будет принята за нее, из чего можно заключить, что существует два разных рецептивных признака — неподвижная самка и летящая самка.

То, что движение может служить признаком независимо от формы, демонстрирует илл. 21, на которой сопоставлены среда и окружающий мир странствующего моллюска.

В окружении моллюска, в поле зрения сотни его глаз, находится его злейший враг — морская звезда астериас. Пока морская звезда неподвижна, моллюск никак на нее не реагирует. Ее характерная форма не является воспринимаемым признаком. Но стоит только звезде прийти в движение, как в ответ моллюск пускает в ход свои длинные щупальца, выполняющие роль органов обоняния. Они приближаются к звезде, что вызывает новое раздражение. После этого моллюск поднимается с места и уплывает.

Илл. 21. Среда и окружающий мир странствующего моллюска

Опыты показали, что форма и цвет двигающегося объекта не имеют никакого значения. Этот объект входит в окружающий мир моллюска лишь в том случае, когда у него есть воспринимаемый признак — если его движения столь же неторопливы, как движения морской звезды. Глаза странствующего моллюска настроены не на форму, не на цвет, а исключительно на определенную скорость движения, а именно на ту, что соответствует темпу перемещения врага. Однако этим характеристики врага не исчерпываются — к ним следует также отнести признак обоняния, чтобы у нас появился второй функциональный цикл, отвечающий за бегство моллюска от приближающегося врага, — признак действия, который окончательно нивелирует воспринимаемые вражеские признаки.

Долгое время считалось, что в окружающем мире морского червя есть восприятие признака формы. Уже Дарвин отмечал, что дождевые черви по-разному, в зависимости от формы, обходятся с листьями и с сосновыми иголками (илл. 22).

Илл. 22. Дождевой червь распознает объекты на вкус

И листья и иголки дождевой червь тащит в свою узкую нору. Они служат ему одновременно защитой и пищей. Как правило, при попытке затащить лист в узкий ход черешком вперед тот застревает. И напротив, если взять его за кончик, он легко сворачивается и беспрепятственно входит в отверстие. Между тем, чтобы избежать трудностей при протаскивании в ход, опавшие иголки сосны, которые всегда бывают парными, нужно брать не со стороны кончика, а со стороны основы.

Дождевые черви правильно и без всяких затруднений обращаются с листьями и иголками, из чего был сделан вывод, что форма этих объектов, играющая важную роль в оперативном мире дождевого червя, должна фигурировать как признак и в его рецептивном мире.

Это предположение оказалось ошибочным. Опыты с маленькими однотипными палочками, которые обмакивались в желатин, показали, что дождевые черви тащили их в свою нору, не различая, то за один, то за другой конец. Но как только на одну из сторон наносился порошок из сушеных кончиков вишневых листьев, а на другую — из их черешков, черви начинали различать концы палочки как черешок и вершину листа.

Хотя дождевые черви обращаются с листьями в соответствии с их формой, ориентиром для червей служит не форма, а вкус. Причина такого устроения, очевидно, сокрыта в том, что органы восприятия дождевых червей недостаточно развиты для образования рецептивных признаков формы. Этот пример показывает нам, как природа справляется с трудностями, которые нам кажутся совершенно непреодолимыми.

Итак, мы выяснили, что дождевые черви не воспринимают форму. Тем важнее для нас было выявить животное, которое бы ориентировалось в окружающем мире, в первую очередь опираясь на форму как воспринимаемый признак.

Этот вопрос позднее был разрешен. Было доказано, что пчелы садятся преимущественно на те фигуры, что имеют раскрытую форму звезд и крестов, и, наоборот, избегают таких закрытых форм, как круги и квадраты.

На илл. 23 в соответствии с этим сопоставлены среда и окружающий мир пчелы.

Илл. 23. Среда и окружающий мир пчелы

Мы видим пчелу посреди цветущего луга, на котором чередуются бутоны и распустившиеся цветы.

Если же мы поместим пчелу в ее окружающий мир и превратим цветки в соответствии с их формой в звезды или кресты, то бутоны примут замкнутую форму круга.

На этом основании нетрудно сделать вывод о биологическом значении этого неизвестного ранее свойства пчел. Для пчел значение имеют только цветки, а не бутоны.

Между тем, как это уже было продемонстрировано на примере клеща, единственным ориентиром в исследовании окружающих миров служат именно основанные на значении связи. И при этом совершенно неважно, является ли физиологическое воздействие раскрытых форм более эффективным.

Благодаря подобным исследованиям проблема формы сводится к простейшей формуле. Достаточно предположить, что в воспринимающем органе клетки восприятия локальных знаков подразделяются на две группы, одна из которых реагирует на «раскрытую» схему, а другая — на «замкнутую». Прочих различий не существует. Когда эти схемы проецируются на внешний мир, на их основе возникают общие «картины восприятия», которые, согласно последним успешным исследованиям, у пчел дополнены цветом и запахами.

Подобными схемами не располагают ни дождевые черви, ни странствующие моллюски, ни клещи. По этой причине в их окружающих мирах нет никаких настоящих картин восприятия.

6. Цель и план

Поскольку человек привык измерять свое бытие движением от одной цели к другой, мы убеждены, что нечто подобное свойственно и животным. Эта коренная ошибка по сей день постоянно наводит исследователей на ложный след.

Конечно же, никто не станет приписывать морскому ежу или дождевому червю способность ставить цели. Однако при описании жизни клеща мы уже говорили о том, что он подкарауливает свою жертву. Этим выражением мы, пусть и ненамеренно, произвольно приписали клещу, руководимому лишь природным планом, мелкие повседневные человеческие заботы.

Таким образом, первая задача, стоящая перед нами при исследовании окружающих миров, заключается в том, чтобы развеять ложное представление о цели. Этого можно достичь, лишь систематизируя жизненные проявления животных с точки зрения плана. Возможно, позднее будет установлено, что высшие млекопитающие в некоторых действиях руководствуются целью, однако они всегда будут подчиняться общему природному плану.

Все прочие животные вообще никогда не производят действий, направленных на достижение цели. Чтобы развеять все сомнения и удостовериться в справедливости данного тезиса, читателю достаточно заглянуть в некоторые окружающие миры. Илл. 24 обязана своим происхождением сведениям о том, как мотыльки воспринимают звук, которыми со мной поделился один знакомый исследователь. Она демонстрирует, что источник звука, на который настроены эти животные, не имеет никакого значения: воздействие звука, издаваемого летучей мышью, и трения притертой пробки будет одинаковым. Те ночные мотыльки, которые хорошо видны благодаря своей светлой окраске, улетают от источника высокого звука, в то время как имеющие защитную окраску виды при таком же звуке стараются приземлиться. Один и тот же признак порождает противоположные действия. Бросается в глаза высокая степень планомерности обеих полярных поведенческих реакций. Здесь не может быть и речи ни о распознавании, ни о целеполагании, поскольку ни один мотылек никогда не видел окраски своего покрова. Наше удивление в связи с наблюдаемой здесь планомерностью возрастет, как только мы узнаем, что искусное микроскопическое строение органа слуха ночного мотылька существует только ради восприятия этого единственного высокого звука — звука летучей мыши. Ко всему прочему мотыльки совершенно глухи.

Илл. 24. Воздействие на мотылька высокочастотными звуками

Вывод о различии между целью и планом можно сделать на основе показательных наблюдений Жана-Анри Фабра[49]. Он помещал самку павлиноглазки на лист белой бумаги, сидя на котором она некоторое время двигала своим брюшком. После этого он сажал самку под стеклянный колпак рядом с листом бумаги. Ночью через окно влетал целый рой самцов этого весьма редкого вида бабочек, и все они собирались на белом листе. Ни один из них не обращал внимания на самку, находящуюся под колпаком. Фабр не смог прокомментировать, какое физическое или химическое воздействие исходило от бумаги.

В этой связи более плодотворными оказались опыты, которые ставились над кузнечиками и сверчками. Эти опыты показаны на илл. 25. В одной комнате перед микрофоном, представляющим собой приемник, сидит оживленно стрекочущая особь. В соседней комнате перед вторым транслирующим аппаратом собрались ее брачные партнеры, которых нисколько не заботит, что рядом с ними под стеклянным колпаком сидит еще одна особь: ее пение напрасно, поскольку купол колпака не пропускает звук. Никто из партнеров не приближается к ней. Оптический образ не имеет никакого воздействия.

Оба эксперимента говорят об одном. В этих случаях нигде не идет речи о преследовании цели. Поведение самцов, которое может показаться странным, легко объяснить, если подходить к нему с точки зрения планомерности. В обоих случаях признак запускает действие функционального цикла, но из-за отсутствия подобающего объекта процесс не завершается появлением правильного признака действия, необходимого для погашения первого признака. При нормальных условиях признак действия должен быть сменен другим признаком восприятия и запустить следующий функциональный цикл. В обоих случаях необходимо подробнее исследовать природу этого второго признака. Как бы то ни было, он является неотъемлемым звеном в цепи функциональных циклов, служащих для спаривания.

Итак, можно сказать, что у насекомых нет целевых действий. Они руководствуются непосредственно природным планом, который определяет признаки, подлежащие восприятию, что мы и видели на примере клеща. Однако тот, кто когда-либо наблюдал на птичьем дворе за наседкой, спешащей на помощь своим птенцам, вряд ли сомневался, что он созерцает подлинное целевое действие. Как раз такой пример был всесторонне изучен на основании успешных опытов.

Результаты этих опытов отображены на илл. 26. Если мы привяжем цыпленка за лапку, он станет громко пищать, и наседка со взъерошенными перьями сразу поспешит на этот звук, даже не видя птенца. Как только она найдет его, она начнет яростно защищать его клювом от воображаемого врага.

Илл. 25. Кузнечик перед микрофоном

Если же мы поместим привязанного цыпленка под стеклянный колпак, так, чтобы наседка его видела, но не слышала, то его вид нисколько ее не встревожит.

Но и здесь речь идет еще не о целевом действии, а о прерванной цепи функционального цикла. Такой признак, как писк, как правило, косвенным образом связан с нападением на цыпленка некоего врага. Этот признак восприятия подавляется признаком действия — отгоняющими врага ударами клюва. Если цыпленок трепыхается, но не пищит — это еще не перцептивный признак, который повлечет за собой определенные действия. Впрочем, даже если бы такие действия последовали, они были бы совершенно бесполезны, поскольку курица не способна развязать петлю.

Не менее странно и бесцельно поведение курицы, показанной на илл. 27. В одном выводке у наседки среди желтых оказался черный цыпленок. По отношению к нему, являющемуся ее плотью и кровью, она вела себя исключительно противоречиво. Курица прибегала на его писк, однако, завидев черного цыпленка среди светлых птенцов, гнала его же прочь. Акустические и оптические признаки одного и того же объекта пробуждали в ней два разных функциональных цикла. Очевидно, что в окружающем мире курицы два перцептивных признака цыпленка не складывались в одно целое.

Илл. 26. Курица и цыплята

Илл. 27 Курица и черный цыпленок

7. Воспринимаемый образ и образ действия

В связи с противопоставлением цели субъекта плану природы перед нами встает вопрос и об инстинкте, о котором до сих пор нет ясного представления в науке.

Нужен ли желудю инстинкт, чтобы стать дубом, инстинкт ли руководит работой сонма костеобразующих клеток над формированием кости? Если мы ответим на эти вопросы отрицательно и поставим природный план на место инстинкта в качестве организующего фактора, то мы узрим господство природного плана и в том, как паук прядет паутину, и в том, как птица вьет гнездо, поскольку в обоих случаях мы не имеем дела с индивидуальной целью.

Инстинкт — это лишь порождение нашей нерешительности, о нем говорят в том случае, когда не признают надындивидуальных природных планов. А не признают их потому, что не могут сформулировать верное представление о сущности плана, ибо он не является ни материей, ни силой.

И всё же получить представление о плане не так сложно, если держаться наглядного примера.

Если у нас нет молотка, то даже самого хорошего плана недостаточно, чтобы вбить в стену гвоздь. Также совершенно бесполезным окажется и самый лучший молоток, если действовать без плана, полагаясь на случай. Так можно отбить себе пальцы.

Без планов, то есть без повсеместно господствующих правил, структурирующих природу, в ней царил бы не стройный порядок, а хаос. Каждый кристалл — это продукт природного плана, и когда физики наглядно демонстрируют стройную боровскую модель атома, тем самым они заявляют, что раскрыли планы неодушевленной природы.

В одушевленной же природе господство таких планов можно наблюдать при исследовании окружающих миров. Погружаться в них — одно из самых увлекательных занятий. И поэтому мы не будем сбиваться с пути и спокойно продолжим наше путешествие по окружающим мирам.

На илл. 28 отображены основные результаты, полученные в ходе исследований рака-отшельника. Было доказано, что его картина восприятия представляет собой очень упрощенную пространственную схему. Значимым для него может стать каждый предмет определенного размера, имеющий цилиндрические или конусообразные очертания.

Илл. 28. Кувшинка и рак-отшельник

На иллюстрациях хорошо видно, как меняется значение конкретного предмета в виде цилиндра — в данном случае кувшинки — в окружающем мире рака в зависимости от состояния, в котором находится особь.

На всех этих иллюстрациях показаны один и тот же рак-отшельник и одна и та же кувшинка. Вначале мы видим, как у рака отняли кувшинку, которую он нес на своем панцире. Во втором случае его лишили и раковины, а в третьем рака-отшельника, прежде несшего на себе и раковину и кувшинку, подвергли длительному голоданию. Этого достаточно, чтобы рак испытал три разных состояния.

В соответствии с разными состояниями значение кувшинки для рака также меняется. В первом случае, когда его раковина лишается защитного покрова кувшинки, необходимого для обороны от кальмаров, воспринимаемый образ кувшинки получает защитную тональность[50]. Это выражается в действиях рака, стремящегося притянуть ее к своей раковине. Если у рака отобрать и раковину, то воспринимаемый образ кувшинки приобретает тональность жилища, которая выражается в том, что рак, пусть и тщетно, пытается в нее заползти. В третьем случае, с голодающим раком, воспринимаемый образ кувшинки получает тональность пищи, ибо в таких условиях рак начинает ее поглощать.

Подобные эксперименты имеют исключительную важность, так как они показывают, что в окружающих мирах членистоногих воспринимаемый образ, формирующийся благодаря органам чувств, уже может дополняться и изменяться под влиянием «образа действия», зависимого от внешних факторов.

Чтобы понять эти необычные факты, был поставлен ряд опытов над собаками. Задания были очень простыми, а реакция собак вполне определенной. Собаку приучали по команде «Стул» запрыгивать на стоящий перед ней стул. Затем стул убирали и вновь произносили команду. При этом выяснилось, что собака использовала вместо стула любые предметы, на которые можно было усесться, и запрыгивала на них. Иными словами, целая группа предметов: ящики, этажерки, перевернутые табуретки — облекалась тональностью сиденья, являющегося таковым именно в восприятии собаки, а не людей. Ибо многие из этих сидений были совершенно непригодны для человека.

Аналогичным образом можно продемонстрировать, что также «стол» и «корзина» имеют для собаки особую тональность, полностью зависящую от действий, которые собака выполняет с этими предметами.

Однако наиболее остро эта проблема проявляется тогда, когда мы исследуем человека. Откуда берется не заданное в чувственном опыте знание о том, что стул предназначен для того, чтобы сидеть, чашка — чтобы пить, а лестница — чтобы взбираться по ней? Мы отчетливо видим не только форму и цвет всех предметов, которые научились использовать, но также и возможность действий, осуществимых с их помощью.

Однажды я взял с собой из Центральной Африки в Дар-эс-Салам молодого, очень умного и воспитанного негра. Единственным, чего ему недоставало, было знание предметов европейского обихода. Когда я попросил его залезть на невысокую лестницу, он спросил меня: «Как это делается? Я вижу лишь перекладины и проемы». После того как другой негр продемонстрировал ему порядок действия, он легко вскарабкался на лестницу. С этого момента наличествующие в чувственном опыте «перекладины и проемы» возымели для него значение карабканья и уже воспринимались им как лестница. Воспринимаемый образ перекладин и проемов обогатился за счет опробованного им самим образа действия, приобретя за счет этого новое значение, которое проявилось как новое свойство, то есть как сигнал к активности или тональность действия.

Этот пример с лестницей заставляет нас обратить внимание на то, что для всех наших манипуляций с предметами из окружающего мира человек выработал образ действия, который всякий раз так тесно сливается с воспринимаемым образом, данным нам органами чувств, что предметы обретают вследствие этого новое свойство, которое возвещает нам об их значении и для которого мы предлагаем лаконичное определение — тональность действия.

У одного и того же предмета, если он служит для различных целей, может быть несколько тональностей действия: в разных случаях они придают одному и тому же воспринимаемому образу новое значение. В некоторых ситуациях стул может быть использован как оружие, тогда его применение (образ действия) становится непривычным, наделяется тональностью драки. Подобно тому как это было у рака-отшельника, в этом сугубо человеческом случае тональность, которую образ действия придает воспринимаемому образу, определяется состоянием субъекта. Образы действия встречаются лишь там, где присутствуют центральные органы, отвечающие за внешнюю активность животных. Здесь следует исключить всех животных, действия которых обусловлены лишь рефлексами, например морских ежей. Но в остальном влияние образа действия глубоко укоренено в царстве животных, как это было видно на примере рака-отшельника.

Если мы хотим прибегнуть к образам действия при описании окружающих миров тех видов, которые сильно отличаются от человека, необходимо всегда иметь в виду, что эти образы представляют собой спроецированные на окружающие миры способности животных, и именно эти способности посредством тональности действия наделяют воспринимаемые образы значением. Следовательно, чтобы лучше понять объекты, имеющие жизненно важное значение в окружающем мире какого-либо животного, мы должны наделить воспринимаемый образ тональностью действия. Даже в тех случаях, когда мы еще не вправе говорить о восприятии пространственно-структурированного образа, как это наблюдается, в частности, у клеща, допустимо утверждать, что значение трех единственных воспринимаемых клещом раздражителей, исходящих от жертвы, определяется (связанными с раздражителями) тональностями действия: падением, поиском места для укуса и погружением хоботка в кожу. Ведущую роль в данном случае, несомненно, играет избирательная деятельность рецепторов, являющихся проводниками раздражений, однако именно тональность действия, связанная с раздражителями, надежно обеспечивает безошибочность этих преобразований.

Об образах действия мы можем судить по доступному для наших наблюдений поведению животных, и потому нам нетрудно получить представление о предметах в окружающем мире другого субъекта.

Если стрекоза летит к ветке, чтобы сесть на нее, это значит, что ветка не просто присутствует в ее окружающем мире как воспринимаемый образ, но также наделена тональностью места для приземления, выделяющей эту ветку среди всех прочих.

Лишь когда мы принимаем во внимание тональности действия, обретают стройность явления тех окружающих миров, которые вызывают у нас удивление. Мы можем утверждать, что количество объектов, которые животное способно распознавать в своем окружающем мире, соответствует количеству действий, которые оно может выполнить. Если же для него характерно небольшое количество действий и образов активности, то и объектов в его окружающем мире будет немного. По мере обеднения окружающего мира возрастает его надежность, поскольку среди нескольких объектов легче ориентироваться, чем среди их изобилия. Если бы действия инфузории-туфельки обладали образом действия, то весь ее окружающий мир состоял бы из однотипных объектов, каждый из которых являлся бы носителем тональности препятствия. Как бы то ни было, более надежный окружающий мир трудно себе представить.

По мере возрастания количества действий, которые способно выполнить животное, возрастает и количество предметов в его окружающем мире. Оно увеличивается в течение индивидуальной жизни каждого животного, способного накапливать опыт. Ибо всякий неизвестный ранее опыт порождает новое отношение к новым впечатлениям. При этом создаются новые воспринимаемые образы и вместе с ними — новые тональности действия.

В особенности наглядно это проявляется у собак, которые учатся обращаться с некоторыми предметами обихода человека, делая их предметами своего обихода.

Несмотря на это, в целом у собак таких предметов гораздо меньше, чем у людей.

Такое положение дел поясняют три взаимосвязанные иллюстрации: 29, 30 и 31. На каждой из них показана одна и та же комната. Однако предметы, находящиеся в ней, окрашены в разные тона, соответствующие количеству тональностей действия, которые связывают с ними соответственно человек, собака и комнатная муха.

Илл. 29. Комната в восприятии человека

Илл. 30. Комната в восприятии собаки

В окружающем мире человека при помощи тонировок переданы следующие тональности действия предметов, находящихся в комнате: соответствующий тон на стуле обозначает сидение, на столе — питание, стаканы и тарелки отмечены иным образом (указывая на тональности питья и еды). По-разному обозначены предметы и части интерьера: тон пола указывает на хождение, книжной полки — на чтение, бюро — на письмо, стены — на препятствие, лампы — на свечение.

В окружающем мире собаки схожие и повторяющиеся тональности действия переданы однотипными тонировками. Их совсем немного, мы можем выделить тонировки для питания и сидения, все прочие тона обозначают препятствие. И даже винтовой табурет не обладает в восприятии собаки тональностью сидения по той причине, что его поверхность слишком гладкая.

Наконец, как это видно на следующей иллюстрации, для мухи всё окрашивается тональностью полета или бега, включая лампу, на значение которой мы уже указывали, и предметы на столе.

На илл. 32 ясно показано, насколько хорошо муха ориентируется в среде, которую представляет собой наша комната. Мухи прилетают сразу, как только на столе оказывается чашка с горячим кофе, поскольку они реагируют на тепло. Они начинают бегать по столешнице, которая имеет для них тональность бега. И поскольку у мух на лапках имеются вкусовые органы, раздражение которых вызывает выдвижение хоботка, они останавливаются, когда находят пищу, в то время как соприкосновение со всеми прочими объектами побуждает их к дальнейшему движению. В рассматриваемом случае мы можем особенно легко отделить окружающий мир мухи от ее среды.

Илл. 31. Комната в восприятии мухи

Илл. 32. Предметы в окружающем мире мухи

8. Знакомый путь

В разнообразии окружающих миров у людей проще всего убедиться, если мы, не имея представления о местности, доверимся провожатому. Он уверенно находит путь, который мы не видим. В своем окружающем мире среди всех гор и деревьев провожатый различит именно те, что формируют единую цепь и служат вехами, тогда как не знающий пути не увидит в них ориентира.

Знакомый путь зависит лишь от конкретного субъекта и потому является типичной проблемой окружающего мира. Знакомый путь — это проблема пространства, связанная вместе с тем со зрительным пространством и пространством действия субъекта. Это можно понять по тому, как мы описываем знакомый путь, к примеру: за красным домом повернуть направо, затем пройти сто шагов прямо, потом свернуть налево. Для описания пути мы оперируем тремя типами признаков: 1) оптическими признаками; 2) плоскостями, заданными системой координат; 3) шагами ориентации. В таких случаях используется не элементарный шаг ориентации, то есть не наименьшая единица движения, а привычное для нас сочетание элементарных импульсов, которое требуется нам для осуществления шагов при хождении.

Шаг во время хождения, определяемый равномерным движением ног вперед и назад, у каждого человека строго фиксирован, а его размер у многих людей приблизительно одинаков. По этой причине вплоть до Нового времени он служил общепринятой мерой длины.

Если я прошу кого-либо пройти сто шагов, то я имею в виду, что он должен сто раз «сообщить своим ногам» один и тот же импульс движения. Результатом при этом неизменно будет прохождение приблизительно одинакового расстояния.

Когда мы повторно проходим один и тот же путь, импульсы, полученные нами при хождении, остаются у нас в памяти как знаки ориентации, так что мы непроизвольно окончим наш путь на том же месте, даже если и не принимали в расчет оптические признаки. Из этого можно сделать вывод, что знаки ориентации имеют исключительное значение для построения знакомого пути.

Весьма интересно было бы выяснить, какое отражение находит проблема знакомого пути в окружающих мирах различных животных. Ясно, что в них при построении знакомого пути решающую роль играют признаки обоняния и осязания.

В течение нескольких десятилетий многие американские ученые ставили тысячи опытов, чтобы выяснить, как самые разные животные ориентируются в лабиринте, насколько быстро каждое из них может освоить определенный путь. Для этих ученых не существовало проблемы знакомого пути, о которой здесь идет речь. Они не исследовали признаки зрения, осязания и обоняния, не задумывались они и о применении животным системы координат, в частности, им никогда не приходило в голову, что даже распределение сторон на «правую» и «левую» уже является отдельной проблемой. Они никогда не поднимали и проблему количества шагов, поскольку они не допускали, что у животных шаг также может служить для определения степени отдаленности.

Итак, мы видим, что, несмотря на значительные материалы, накопленные в ходе наблюдений, проблема знакомого пути требует совершенно нового подхода. Определение знакомого пути в окружающем мире собаки, наряду с теоретическим интересом, имеет серьезное практическое значение, поскольку мы можем получить сведения о тех задачах, которые должна решать собака-поводырь.

Илл. 33. Слепой и его собака

На илл. 33 представлен слепой, которого ведет его собака. Окружающий мир слепого очень ограничен: собственный путь он знает лишь постольку, поскольку может осязать его ногами и палкой. Улица, по которой он идет, для него всегда погружена во тьму. Однако собака должна довести его до дома по определенному маршруту. Вся сложность дрессировки состоит в том, чтобы ввести в окружающий мир собаки определенные признаки, которые служат не интересам собаки, а интересам слепого. Путь, по которому собака ведет слепого, должен быть проложен в обход препятствий, на которые может натолкнуться слепой. В особенности трудно приучить собаку распознавать признаки почтового ящика или открытого окна, под которыми она привыкла свободно пробегать. Нелегко внедрить в окружающий мир собаки и такой признак, как поребрик, о который слепой может споткнуться, в то время как свободно бегущая собака обыкновенно даже не замечает его.

На илл. 34 представлены наблюдения над молодой галкой. Мы видим, что галка облетает весь дом, но потом возвращается и использует для обратного полета знакомый путь, чтобы вернуться к месту, откуда она вылетела и которое она бы не узнала, прилетев с другой стороны.

Недавно было установлено, что крысы длительное время продолжают использовать обходной путь, к которому они привыкли, даже в том случае, если в какой-то момент преграды на прямой дороге оказываются устранены.

Проблема знакомого пути исследовалась и на примере бойцовых рыбок, и вот результаты этих новейших опытов.

Прежде всего обнаружилось, что всё неизвестное производит на этих рыбок отталкивающее воздействие. Мы погрузили в аквариум стеклянную пластину, имеющую два круглых отверстия, сквозь которые рыбки могли свободно проплывать.

Рыбка долго медлила перед тем, как нерешительно прошмыгнуть в одно из отверстий, чтобы схватить корм, располагавшийся непосредственно за ним. Затем корм перемещали чуть в сторону от отверстия, и рыбка вскоре устремлялась к нему. Наконец, корм помещали позади второго отверстия. Несмотря на это, рыбка во всех трех случаях проплывала сквозь известное ей отверстие и избегала использовать незнакомое.

Наконец, как это можно видеть на илл. 35, с той стороны аквариума, где рыбке предлагался корм, была установлена перегородка, и рыбка огибала ее в поисках пищи.

Если же корм размещали за перегородкой, на отдаленной стороне, рыбка, несмотря ни на что, плыла по известному ей пути, хотя перегородка располагалась таким образом, что рыбка могла бы достать корм, проплывая перед ней. При формировании знакомого пути в расчет принимаются оптические признаки, признаки ориентации и, возможно, шаги ориентации.

В целом мы можем сказать, что знакомый путь работает как полоса текучей среды внутри вязкой массы.

Илл. 34. Знакомый путь галки

Илл. 35. Знакомый путь бойцовой рыбки

9. Дом и территория

С проблемой знакомого пути тесно связана проблема дома и территории.

В качестве отправной точки в данном случае лучше всего подойдут опыты над трехиглой колюшкой. При строительстве входа в гнездо самец часто использует яркую нить, которая, возможно, служит для потомства оптическим указателем дома. В гнезде мальки подрастают под охраной отца. Гнездо является его домом. Но его территория простирается и за пределами дома. На илл. 36 показан аквариум, в противоположных углах которого построили свои гнезда два самца колюшки. Сквозь аквариум тянется невидимая граница, которая разделяет его на две области, относящиеся к соответствующим гнездам. Эта относящаяся к гнезду область является территорией колюшки, которую она энергично и с успехом защищает даже от колюшек большего размера. На своей территории колюшка всегда побеждает.

По существу, проблема территории — это проблема окружающего мира, поскольку она представляет собой сугубо субъективный продукт, который нельзя исследовать, обладая даже самыми точными сведениями о среде.

Илл. 36. Дом и территория колюшки

Следует теперь задаться вопросом о том, у каких животных есть территория, а у каких — нет. То, что комнатная муха летает вокруг люстры туда и обратно, снова и снова очерчивая один и тот же отрезок пути, еще не значит, что у нее есть территория.

Илл. 37. Дом и территория крота

С другой стороны, у паука, строящего себе гнездо, длительное время находясь в нем, дом является одновременно его территорией.

То же самое можно сказать и о кроте (илл. 37). Он тоже сам строит свой дом и свою территорию. Регулярная система подземных ходов распростерта наподобие сети паука. Однако область его владений — это не только отдельные ходы, но весь охваченный ими участок земли. Будучи невольником искусственных стен, охватывающих эти ходы, он прокладывает их таким образом, что они напоминают паутину. Мы смогли убедиться в том, что благодаря своему высокоразвитому органу обоняния крот внутри хода не только прекрасно находит себе пищу, но также способен учуять объекты питания в твердой почве за его пределами на расстоянии приблизительно от пяти до шести сантиметров. В тесной системе ходов, которую он строит в заточении, участки земли между ходами также подвластны его восприятию, в то время как в природе, где его тоннели простираются шире, обоняние крота в определенном радиусе охватывает пространство земли вокруг хода. Подобно пауку крот постоянно передвигается по этой системе ходов и собирает всю заблудившуюся в них добычу. В центре этой системы тоннелей крот обустраивает для себя пещеру, выстланную сухими листьями, — свой непосредственный дом, где он отдыхает. Все подземные ходы являются для него знакомыми путями, по которым он с одинаковой резвостью и легкостью может ходить в прямом и обратном направлениях. Его охотничьи угодья охватывают все ходы, являясь одновременно его территорией, за которую он будет биться не на жизнь, а на смерть с любым кротом, обитающим по соседству.

Достойно удивления то, как крот, будучи слепым существом, безошибочно ориентируется в среде, которая кажется нам совершенно однообразной. Если его приучить приползать в определенное место, где он получает свою пищу, то он найдет его даже в случае полного разрушения ведущих к нему ходов. При этом очевидно, что он не может руководствоваться признаками, распознаваемыми при помощи обоняния.

Его пространство — это пространство действия в чистом виде. Можно предположить, что крот способен вновь найти однажды пройденный им путь, воспроизводя шаги ориентации. При этом, как и у всех слепых животных, важную роль играют связанные с шагами ориентации признаки осязания. Можно предположить, что признаки ориентации и шаги ориентации вместе составляют основу пространственной схемы. Если разрушается система ходов или ее часть, крот, материализуя эту схему, способен создать новую систему, подобную прежней.

Пчелы тоже сами строят свой дом, но пространство вокруг улья, где они ищут свою пищу, является их промысловыми угодьями, но не территорией, которую нужно защищать от проникновения чужаков. И наоборот, в случае с сороками мы можем говорить и о доме, и о территории, поскольку они строят свое гнездо в пределах границ, внутри которых они не потерпят других сорок.

Мы можем предположить, что очень многие животные защищают свой охотничий ареал от себе подобных, определяя таким образом границы своей территории. Любая местность, если мы попытаемся наметить на ней территориальные зоны для каждого вида животных, будет походить на политическую карту, границы которой определяют результаты нападения и обороны. Во многих случаях также выяснится, что незанятой земли не существует, а повсюду одна территория граничит с другой.

Следует обратить внимание на то, что у многих хищных птиц между гнездом и местом охоты расположена нейтральная зона, где они вообще не охотятся. Орнитологи справедливо полагают, что такое разделение окружающего мира предусмотрено природой, чтобы хищные птицы не истребляли свое потомство. Если птенец, как принято выражаться, уже оперился и проводит свои дни вблизи родного гнезда, перескакивая с ветки на ветку, он подвергается серьезной угрозе по ошибке быть убитым собственными родителями. И он коротает время в безопасности в нейтральной зоне заповедника. В этой заповедной области предпочитают гнездоваться и выводить потомство также и многие певчие птицы, поскольку здесь они могут в безопасности растить птенцов под защитой крупного хищника.

Особенного внимания заслуживает способ, который используют собаки для того, чтобы их сородичам были ясны пределы их территории. На илл. 38 показана карта зоологического сада в Гамбурге, и на его дорожках обозначены места, которые во время ежедневных выгулов метят два кобеля.

Все места, где они оставляли свои пахучие метки, хорошо заметны с точки зрения человека. Если собак выводили одновременно, можно было наблюдать, как они наперегонки помечали выбранные места.

Темпераментная собака после каждой встречи с незнакомой собакой всегда стремится оставить свою визитную карточку на первом же попавшем в поле ее зрения предмете. Также, если по пахучей метке другой собаки она поймет, что вторглась на чужую территорию, она отыщет все чужие метки и добросовестно их перекрасит. И напротив, собака, не наделенная темпераментом, будет робко проходить мимо меток на чужой территории, не выдавая своего появления при помощи пахучих знаков.

Обычай метить территорию в ходу и у больших медведей Северной Америки, как это видно на илл. 39. Выпрямившись во весь рост, медведь натирает спиной и мордой кору одиноко стоящей сосны, хорошо видимой отовсюду. Для других медведей это сигнал далеко обходить сосну и не вступать в пределы той местности, где столь крупный медведь охраняет свою территорию.

Илл. 38. Карта зоологического сада

Илл. 39. Медведь обозначает свою территорию

10. Спутник

В моей памяти до сих пор жив образ облезлого утенка, высиженного вместе с индюшатами и так прочно прижившегося в семье индюшек, что он никогда не заходил в воду и старательно избегал других уточек, которые свежими и чистыми выходили из воды.

Вскоре после того, как я наблюдал эту картину, мне принесли совсем молодую дикую утку, которая повсюду следовала за мной. Когда я садился, она клала свою голову мне на ногу. Мне казалось, что ее привлекают мои сапоги, поскольку иногда она увязывалась и за черной таксой. На этом основании я заключил, что для замещения образа матери достаточно лишь черного движущегося предмета, и выпустил ее вблизи материнского гнезда, чтобы она снова примкнула к своему семейству.

Моя уверенность в том, что это возвращение состоялось, испарилась с тех пор, как я узнал следующий факт. Чтобы птенцы серого гуся смогли без затруднений примкнуть к своим сородичам, необходимо, перенося их из инкубатора в гусиное семейство, быстро посадить гусят в сумку. Если птенцы какое-то время задержатся в обществе человека, они навсегда отвергнут связь с себе подобными.

Во всех этих случаях речь идет о путанице в восприятии образов, которая особенно часто наблюдается в окружающем мире птиц. Того, что нам известно об образах, воспринимаемых птицами, недостаточно, чтобы на этом основании сделать твердые выводы. На илл. 20 мы уже видели, как галка охотится на кузнечиков, и могли заключить, что у галки нет воспринимаемого образа кузнечика и потому в ее окружающем мире его не существует.

Дальнейшие наблюдения над образами, воспринимаемыми галками, продемонстрированы на илл. 40 (а и b). Здесь представлена галка, находящаяся в атакующей позе перед кошкой, которая несет в своей пасти другую галку. Галка никогда не нападет на кошку, не имеющую добычи в зубах. Кошка становится для нее объектом нападения лишь в том случае, когда ее челюсти, представляющие для галки опасность, сомкнутся, захватив жертву.

Илл. 40а. Галка принимает боевую позу перед кошкой

Илл. 40b. Галка принимает боевую позу перед тряпкой

Может показаться, что эти действия галки целенаправленны. Однако в действительности речь идет лишь о планомерной реакции, происходящей совершенно независимо от каких-либо намерений галки. Об этом говорит тот факт, что галка принимала точно такую же атакующую позу, когда перед ней оказывалась черная тряпка. Между тем кошка, которая несла мимо нее белую галку, не подвергалась нападению. Воспринимаемый образ проносимого мимо черного предмета тотчас провоцирует атакующую позу.

Такой неконкретизированный характер воспринимаемого образа может стать постоянным источником путаницы, как мы могли в этом удостовериться на примере морского ежа, в окружающем мире которого облако или корабль то и дело бывают приняты за настоящего врага — рыбу, так как морской еж одинаковым образом реагирует на любое затемнение горизонта.

Однако в случае с птицами такое простое объяснение оказывается недостаточным.

Полученные в результате опытов многочисленные сведения о процессах, связанных с путаницей воспринимаемых образов у птиц, живущих в обществе себе подобных, весьма противоречивы. Лишь недавно нам удалось определить опорные моменты, обратившись к показательному примеру — ручной галке по имени Чок.

Рядом с каждой стайной галкой на протяжении всей жизни находится «спутник», с которым она сообща выполняет самые разные действия. Даже если она растет вне стаи, она ни в коем случае не отказывается от него и при отсутствии себе подобных находит «замещающих напарников» и даже может менять их в зависимости от новых обстоятельств. К. Лоренц[51] был так любезен, что прислал мне илл. 41 (а и b), которая дает нам ясное представление о напарнических отношениях.

Илл. 41 (а и b). Галка Чок и четыре ее напарника

Когда галка по имени Чок была молодой, ее материнским напарником был сам К. Лоренц. Она следовала за ним повсюду, звала его, чтобы тот ее покормил. После того как она научилась добывать себе пищу самостоятельно, она избрала себе в пару горничную, исполняя для нее характерные брачные танцы. Потом она нашла себе молодую галку, ставшую для нее напарницей-приемышем, которого она кормила уже сама. Когда Чок готовилась к длительным перелетам, она на галочий манер пыталась подвигнуть Лоренца лететь с ней, порхая прямо у него за спиной. Когда это не удалось, Чок примкнула к летящим воронам, которые на этот раз стали ее напарниками в полете.

Как мы видим, в окружающем мире галок отсутствует единый образ восприятия напарника. Его и не может быть, так как роль напарника постоянно меняется.

Судя по всему, в большинстве случаев в том, что касается формы и цвета, перцептивный образ матери не бывает предустановлен от рождения. Наоборот, в качестве такового зачастую выступает материнский голос.

К. Лоренц пишет: «На конкретном примере материнского напарника следовало выяснить, какие материнские признаки являются врожденными, а какие — приобретенными, выработанными. Необычным является как раз то, что через считаные дни и даже часы (серый гусь, буревестник) приобретенные материнские признаки настолько укореняются, что мы могли бы поклясться в их врожденности, если на этой стадии развития забрать птенца от матери».

То же самое происходит и при выборе брачной пары. И в этом случае приобретенные признаки напарника-заместителя так прочно закрепляются, что его четкий перцептивный образ возникает вскоре после замены первого напарника вторым. В результате животное не примет в качестве брачной пары даже представителя одного с ним вида.

Один восхитительный пример прекрасно иллюстрирует этот факт. В Амстердамском зоопарке жила парочка молодых выпей, и самец «влюбился» в директора зоопарка. Чтобы не препятствовать спариванию, тот на протяжении долгого времени старался не показываться самцу на глаза. Благодаря этому самец смог привыкнуть к своей самке. Семейный союз счастливо состоялся, и когда самка уже высиживала яйца, директор решился показаться вновь. И что же произошло? Лишь только самец увидел своего бывшего брачного напарника, он выгнал самку из гнезда и, вновь и вновь совершая поклоны, будто бы стремился показать, что брачный напарник может занять причитающееся ему место и продолжить высиживать яйца.

Представляется, что перцептивный образ детеныша-напарника обыкновенно имеет более определенные формы. Вероятно, здесь ведущую роль играет раскрытая глотка малыша. Но и в этом случае мы видим, что у таких отборных пород кур, как Орпингтон, наседки нянчат и котят и крольчат.

Пример Чок также говорит и об отсутствии узких рамок в выборе замещающего напарника для свободных полетов.

Если учесть, что тряпка, которую проносят мимо галки, становится для нее врагом, на которого нужно напасть, то есть приобретает тональность действия «враг», то мы можем говорить, что в данном случае речь идет о замещении врага. Поскольку в окружающем мире галок много врагов, появление подмены, особенно если оно однократное, не влияет на перцептивные образы подлинных врагов. С напарником дело обстоит иначе. В окружающем мире галки он неповторим, и перенесение тональности действия на напарника-заместителя делает невозможным возвращение подлинного напарника. После того как перцептивный образ горничной в окружающем мире Чок приобрел тональность «возлюбленная», все прочие перцептивные образы утратили свое воздействие.

Если мы представим себе (и здесь уместно привести в качестве аналогии примитивного человека), что все живые существа, то есть движущиеся объекты, в окружающем мире галок подразделяются на галок и негалок, а впоследствии очертания этой разграничительной линии изменяются в соответствии с индивидуальным опытом, то мы, вероятно, сумеем понять, как возникают такие гротескные искажения, которые были нами только что описаны. Решающим здесь оказывается не только перцептивный признак, позволяющий отличить галок от прочих существ, но образ действия, присущий отдельной особи. Только он определяет, с каким перцептивным признаком будет соотнесен новый напарник.

11. Искомый образ и схема поиска

Вначале я вновь расскажу о двух своих личных наблюдениях, которые смогут наилучшим образом пояснить, что следует понимать под таким важным для окружающего мира фактором, как искомый образ. Когда я на протяжении длительного времени гостил у одного из своих друзей, за обедом мне каждый день подавали глиняный кувшин с водой. Однажды слуга разбил кувшин и поставил передо мной вместо него стеклянный графин. Когда я во время еды стал искать кувшин, мой взгляд скользил мимо графина. И лишь после того, как мой друг заверил меня, что вода стоит на своем обычном месте, отблески света, рассыпанные на поверхностях ножей и тарелок, собрались воедино и образовали стеклянный сосуд. Об этом опыте дает представление илл. 42. Искомый образ разрушает воспринимаемый.

Илл. 42. Разрушение воспринимаемого образа искомым

Второй опыт был следующим: однажды я зашел в магазин, где мне требовалось оплатить большой счет, и достал банкноту в сто марок. Купюра была совсем новая и немного коробилась, она не легла на прилавок, а встала на ребро. Я попросил продавщицу дать мне сдачу. Она возразила, что я еще не заплатил. Я тщетно пытался убедить ее в том, что деньги находятся прямо перед ней. Она рассердилась и настаивала, чтобы я немедленно расплатился. Тогда я указательным пальцем коснулся банкноты, чтобы она перевернулась и легла как следует. Девушка вскрикнула, взяла купюру и стала ощупывать, будто проверяя, не растворится ли она в воздухе. Очевидно, что и в этом случае воспринимаемый образ был вытеснен искомым.

Наверняка у каждого из читателей был подобный опыт, который произвел на него впечатление колдовства.

В своей «Биологии» («Lebenslehre») я опубликовал воспроизведенную здесь иллюстрацию, где обозначены разные связанные друг с другом составляющие процесса восприятия человека. Если мы поставим перед человеком звенящий колокольчик, то последний будет служить в его окружении источником раздражения, уха будут достигать исходящие от него воздушные волны (физические процессы). В ухе воздушные волны превращаются в нервное возбуждение, которое передается органу восприятия, то есть мозгу (физиологические процессы). После этого в ход вступают перцептивные клетки с их сигналами восприятия и проецируют перцептивный признак на окружающий мир (психоидальный процесс).

Если к воздушным волнам, достигающим слуха, прибавятся и световые волны, воздействующие на глаз, который также передает раздражение органу восприятия, то их перцептивные сигналы, звуки и цвета, преобразуются посредством определенной схемы в единство, которое, будучи спроецированным во внешний мир, становится воспринимаемым образом.

Это же графическое изображение можно использовать и для комментариев к искомому образу. Для этого необходимо, чтобы колокольчик находился вне зоны видимости. Звуковые перцептивные признаки легко проецируются на окружающий мир. Однако с ними связан невидимый оптический воспринимаемый образ, выступающий в качестве искомого образа. И если в ходе поиска колокольчик попадает в поле зрения, то появившийся воспринимаемый образ объединяется с искомым. Если же они сильно отличаются друг от друга, может так случиться, что воспринимаемый образ будет заблокирован искомым, как это явствует из примеров, только что приведенных нами.

Искомые образы совершенно точно существуют в окружающем мире собаки. Когда хозяин дает своей собаке команду принести палку, у собаки, как это показано на илл. 44 (а и b), есть совершенно определенный образ палки для поиска. Здесь нам также предоставляется возможность исследовать, насколько полно искомый образ соответствует воспринимаемому.

Илл. 44 (а и b). Собака и искомый образ

На основании наблюдений установлено, что если жаба долгое время голодала, а затем съела червя, то вслед за этим она готова наброситься и на спичку, по форме в известной степени схожую с ним. Из этого можно заключить, что проглоченный червь выступает в качестве искомого образа, как это демонстрирует илл. 45.

Если же жаба впервые утолит свой голод, съев паука, то искомый образ будет иным, и следующим, что она схватит, будет росток мха или муравей, совершенно непригодный для ее питания.

Илл. 45. Искомый образ жабы

Очевидно, что мы далеко не всегда ищем определенный предмет, имеющий неповторимый воспринимаемый образ, гораздо чаще мы ищем предмет, соответствующий определенному образу действия. Так мы, как правило, не оглядываемся в поисках конкретного стула, но ищем возможность присесть, то есть предмет, который мы можем соотнести с требующимся в данный момент действием. В этом случае мы можем говорить не об искомом образе, но лишь о схеме поиска.

Насколько велика роль, которая отводится схеме поиска в окружающем мире животных, явствует из приведенного выше примера с раком-отшельником и кувшинкой. То, что мы прежде именовали различными состояниями рака, теперь может быть названо нами гораздо точнее — разными схемами поиска, сквозь призму которых рак воспринимал один и тот же образ, наделяя его разными тональностями — защиты, жилища или пищи.

Вначале голодная жаба пускается на поиски пищи, руководствуясь лишь общей тональностью утоления голода, и только после того, как она проглотит дождевого червя или паука, к этой тональности присовокупляется определенный искомый образ.

12. Магические окружающие миры

Не подлежит сомнению существование принципиального различия между средой, которую мы, люди, видим простирающейся вокруг животных, и окружающими мирами, которые воздвигнуты самими животными и наполнены воспринимаемыми ими объектами. Как правило, прежде мы рассматривали окружающие миры, являвшиеся продуктом сигналов восприятия, пробужденных внешними раздражителями. Искомый образ, а также разметка знакомого пути и определение границ территории уже не вписываются в эту картину, они не восходят ни к каким внешним раздражителям, но представляют собой продукты свободного субъективного выбора.

Эти продукты субъективного выбора оформились в результате личного опыта, накопленного субъектом.

Если мы продолжим наше путешествие, то перед нами откроются окружающие миры, где нам встретятся весьма значимые явления, которые, однако, видны лишь самому субъекту, и эти явления либо вовсе не связаны с каким-либо опытом, либо сопряжены с неким однократным переживанием. Такие окружающие миры мы предлагаем называть магическими.

Насколько глубоко многие дети погружены в магические окружающие миры (умвельты), может показать следующий пример.

В своей книге «Пайдеума» Лео Фробениус[52] рассказывает о маленькой девочке, которая спокойно играла, представляя при помощи трех спичек и спичечного коробка историю о пряничном домике, Гензеле, Гретель и злой ведьме, и внезапно воскликнула: «Уберите от меня ведьму, я не могу больше видеть ее страшное лицо!»

Это типично магическое переживание показано на илл. 46. Очевидно, что в окружающем мире маленькой девочки произошло явление настоящей ведьмы.

Исследователи-путешественники нередко сталкиваются с подобными случаями у примитивных народов. Утверждают, что находящиеся на примитивном уровне развития люди живут в магическом мире, в котором фантастические явления примешиваются к чувственно воспринимаемым предметам их мира.

Илл. 46. Магическое явление ведьмы

От внимательного наблюдателя не скроется, что подобные же магические формы встречаются и в окружающем мире некоторых высокоразвитых европейцев.

Теперь нам предстоит разобраться в том, являются ли магическими также и окружающие миры животных. Известно множество сведений о проявлениях такого рода у собак. Между тем сведения об этом до сих пор не были подвергнуты необходимому анализу. И всё-таки в целом следует признать, что способ, при помощи которого собаки соединяют результаты своего опыта, носит скорее магический, чем логический характер. Роль хозяина в окружающем мире собаки имеет скорее магическое содержание, а не распадается на причины и следствия.

Один знакомый исследователь рассказал мне о бесспорно магическом явлении в окружающем мире одной птицы. У него в доме рос молодой скворец. У птицы не было возможности видеть мух, а тем более ловить их. И он заметил (илл. 47), как скворец внезапно бросился на какой-то невидимый предмет, схватил его в воздухе, вернулся с ним на свое место, после чего стал его расклевывать, как это обычно делают все скворцы с пойманными мухами, и, наконец, поглотил незримое существо.

Илл. 47. Скворец и воображаемая муха

Не было никаких сомнений, что в окружающем мире этого скворца произошло явление воображаемой мухи. Весь его окружающий мир был, очевидно, настолько нагружен пищевой тональностью, что даже в отсутствие чувственного стимула насущность такого образа действия, как ловля мухи, спровоцировала вторжение воспринимаемого образа с дальнейшим развертыванием всей последовательности событий.

Это наблюдение открывает перед нами возможность для объяснения в качестве магических тех действий у различных животных, которые до сих пор представлялись совершенно непонятными.

Илл. 48 поясняет изученное Фабром поведение личинки гороховой зерновки, которая своевременно проделывает сквозной ход в еще мягкой плоти молодой горошины и использует его, лишь когда превратится в сформировавшегося жука, чтобы выбраться из затвердевшей к тому моменту горошины. Совершенно ясно, что здесь мы имеем дело с хотя и планомерным, однако совершенно бессмысленным с точки зрения личинки жука занятием, ибо раздражение органов чувств будущего жука никак не может быть передано его личинке. Нет ни одного перцептивного признака, который бы указал личинке путь, который она еще никогда не совершала, но тем не менее должна пройти, чтобы после своего превращения в жука не оказаться в безнадежном положении. Магический же контур этого пути для нее ясен и предначертан. Место знакомого пути, который формируется в процессе опыта, здесь занял врожденный путь.

Илл. 48. Магический путь личинки гороховой зерновки

На илл. 49 и 50 мы видим еще два примера врожденного пути. Самка черного березового трубковерта начинает вырезать в определенном месте березового листа (которое она определяет, вероятно, по вкусу) волнистую линию заранее заданной формы, которая позволит ей впоследствии свернуть этот лист в трубочку, где она отложит свои личинки. Путь, который жук никогда не проходил и для которого не содержит никаких указаний березовый лист, совершенно предельно отчетливо виден трубковерту как магическое явление.

Илл. 49. Магический путь черного березового трубковерта

Илл. 50. Магический путь перелетной птицы

Это относится и к маршрутам перелетных птиц. На континентах начертан врожденный путь, который видят только птицы. Это непосредственно касается тех молодых птиц, что отправляются в дорогу без сопровождения своих родителей, тогда как для других особей не исключена возможность усвоения знакомого пути.

Подобно знакомому пути, обстоятельно рассмотренному нами, врожденный путь также пролегает и в зрительном пространстве, и в пространстве действия.

Единственное различие между ними заключается в том, что в случае со знакомым путем речь идет о ряде сменяющих друг друга перцептивных и оперативных признаков, основа которых заложена предшествующим опытом, в то время как в случае с врожденным путем такой же ряд признаков дан непосредственно — как магическое явление.

Врожденный путь, так же как и известный, в чужом окружающем мире сокрыт от стороннего наблюдателя. И если мы допускаем, что для иного субъекта знакомый путь представляется чем-то реально существующим в его окружающем мире — а это именно так, — то у нас нет никаких оснований отрицать существование врожденного пути, поскольку он состоит из тех же элементов, то есть из спроецированных вовне перцептивных и оперативных признаков. В первом случае они бывают вызваны раздражением органов чувств, во втором они складываются в единую последовательность подобно некоей врожденной внутренней мелодии.

Если бы у человека был определенный врожденный путь, его можно было бы описать по аналогии с известным: сто шагов по направлению к красному дому, потом направо и т. д.

Если мы хотим считать осмысленным только то, что дано субъекту в чувственном опыте, то осмысленным, конечно же, может быть назван лишь знакомый путь. Врожденный путь нельзя назвать осмысленным, и именно поэтому он остается в высшей степени планомерным.

Илл. 51. Магическая тень

О том, что магические явления играют в мире животных гораздо бóльшую роль, чем мы предполагаем, говорит примечательный опыт, описанный одним современным исследователем. Он постоянно давал одной курице корм в определенном месте и однажды, когда она клевала зерно, запустил в хлев морскую свинку. Курица забеспокоилась и стала метаться по хлеву. С тех пор ее уже нельзя было заставить питаться на прежнем месте. Она бы умерла от голода, даже если вокруг нее было бы разбросано самое лучшее зерно. Очевидно, что произошедшее нависло над хлевом подобно магической тени, как это показано на илл. 51. И, вероятно, если наседка накидывается на пищащего цыпленка, прогоняя сильными ударами клюва воображаемого врага, это можно трактовать как реакцию на вторжение магического явления в ее окружающий мир.

Чем дальше мы углубляемся в изучение окружающих миров, тем больше нам приходится убеждаться в том, что в них действуют факторы, не находящие соответствия в объективной реальности. Взять хотя бы пространственную мозаику, которую глаз наносит на предметы и которой не существует во внешней среде, как не существует и координат, служащих каркасом всего окружающего пространства. Равным образом невозможно отыскать в окружении фактор, который бы соответствовал знакомому пути субъекта. Во внешней среде не существует разделения между домом и территорией охоты. Нет во внешней среде и следа искомого образа, важного в окружающем мире. И вот наконец мы вплотную подошли к проблеме магического явления врожденного пути, пренебрегающего всякой объективностью и всё же составляющего планомерную часть окружающего мира.

Итак, в окружающих мирах существуют сугубо субъективные реалии. Но и объективные реалии внешней среды никогда не выступают в окружающих мирах как таковые. Они постоянно преобразуются в перцептивные признаки или образы и наделяются тональностью действия, и лишь благодаря этому предметы обретают статус реально существующих, хотя в самих раздражителях нет и тени тональности действия.

Наконец, простой функциональный круг учит нас тому, что и перцептивные и оперативные признаки являются порождением субъекта, а свойства объекта, включенные в функциональный круг, могут рассматриваться лишь как их носители.

В итоге мы приходим к выводу, что всякий субъект живет в мире, где существуют лишь субъективные реалии, а сами окружающие миры представляют собой лишь субъективные действительности.

Кто отрицает существование субъективных реальностей, тот не признает основ своего собственного окружающего мира (умвельта).

13. Один и тот же субъект как объект в разных окружающих мирах

В предыдущих главах было описано несколько путешествий в разные области умвельта (окружающего мира) — этой неведомой земли. Каждую из них мы посвятили отдельной проблеме, всякий раз стремясь добиться целостности теоретического взгляда.

Хотя при этом и были затронуты некоторые ключевые проблемы, мы отнюдь не ставили перед собой задачи осветить их во всей полноте. Многие вопросы требуют дополнительного осмысления, другие были лишь недавно поставлены. Так, нам до сих пор ничего не известно о том, насколько тело самого субъекта входит в его окружающий мир. Еще никогда не проводились эксперименты, которые могли бы прояснить значение собственной тени в зрительном пространстве.

Решение отдельных проблем в изучении окружающего мира исключительно важно, однако его далеко не достаточно для того, чтобы получить общую картину взаимодействия окружающих миров.

Тем не менее мы можем приблизиться к этой цели, ограничив область исследования и задавшись следующим вопросом: «Как проявляет себя один и тот же субъект, становясь объектом в разных окружающих мирах, в которых он играет значимую роль?»

Возьмем в качестве примера дуб. Его населяет множество животных субъектов, и в каждом из окружающих миров он призван к тому, чтобы играть разную роль. Поскольку дуб фигурирует и в разных человеческих окружающих мирах, я начну именно с них.

На илл. 52 и 53 воспроизведены два рисунка, появлением которых мы обязаны художнику Францу Хуту.

Илл. 52. Лесник и дуб

Илл. 53. Девочка и дуб

В насквозь рациональном окружающем мире старого лесника (илл. 52), который должен определить, какие деревья в его лесу подлежат вырубке, дуб, который надо повалить, представляет собой не что иное, как несколько кубов леса, точное количество которых лесник пытается вычислить при помощи расчетов. При этом он не придает значения причудливым складкам коры дуба, имеющим случайное сходство с человеческим лицом. На следующей иллюстрации (илл. 53) тот же самый дуб показан как часть магического окружающего мира маленькой девочки, в котором лес еще населен гномами и кобольдами. Девочку очень пугает злое лицо дуба, который глядит на нее. Весь дуб превратился в страшное чудище.

Илл. 54. Лиса и дуб

Илл. 55. Сова и дуб

В усадьбе моего кузена в Эстляндии была старая яблоня. На ней вырос большой древесный гриб, отдаленно напоминавший лицо клоуна, что до определенного момента никто не замечал. Однажды мой кузен нанял дюжину русских работников, которые увидели это дерево и стали каждый день приходить к нему на поклонение, при этом они нашептывали молитвы и крестились.

Они объяснили, что считают гриб чудотворным изображением, потому что он не создан руками человека. Магические явления в природе казались им чем-то вполне обыкновенным.

Вернемся, однако, к дубу и его обитателям. Для лисицы (илл. 54), устроившей себе нору между корней дуба, он стал прочным укрытием, защищающим ее и ее семейство от опасностей и непогоды. В данном случае он не обладает ни тональностью пользы, как это было в окружающем мире лесника, ни тональностью опасности, как в окружающем мире девочки, но имеет лишь тональность защиты. То, как дуб устроен в целом, не имеет в окружающем мире лисицы никакого значения.

В окружающем мире совы дуб также наделяется тональностью защиты (илл. 55). Однако на этот раз роль защитной стены берут на себя не его корни, полностью находящиеся за пределами окружающего мира совы, а могучие ветви.

Благодаря множеству ветвей для белки, использующей их наподобие удобных трамплинов, дуб приобретает тональность прыжка, а для певчих птиц, которые строят гнезда в его широкой кроне, — важную тональность опоры.

Илл. 56. Муравей и дуб

В соответствии с различными тональностями действия у многочисленных обитателей дуба по-разному организованы и перцептивные образы. В окружающий мир каждого из этих существ вписывается лишь определенная часть дуба, свойства которой подходят для того, чтобы стать носителями как признаков восприятия, так и признаков действия его функциональных кругов. В окружающем мире муравья (илл. 56) весь дуб как таковой исчезает за своей мощной корой, впадины и выступы которой становятся для муравья местом охоты.

Проникая под кору, ищет свою пищу короед (илл. 57). Здесь он откладывает свои яйца. Личинки короеда проделывают свои ходы под корой и питаются ею, находясь в безопасности от внешних угроз. Однако их защита несовершенна. Поскольку ее легко преодолевает не только дятел, раскалывающий кору мощными ударами своего клюва, но и оса-наездник (илл. 58), которая пронзает твердую (во всех прочих окружающих мирах) древесину, как масло, своим тонким жалом-яйцекладом и уничтожает личинки короеда, вводя в них свои яйца. Из этих яиц вылупляются личинки, питающиеся плотью своих жертв.

Роль дуба, те или иные части которого являются объектами в сотнях различных окружающих миров его жильцов, в высшей степени непостоянна. Одни и те же его части становятся то большими, то маленькими. Его древесина оказывается то твердой, то мягкой. Сам он служит то укрытием, то местом охоты.

Если бы мы попытались сложить воедино все противоречивые свойства, которые дуб обнаруживает как объект, получился бы хаос. И тем не менее все они — лишь части стройной структуры одного субъекта, являющегося надежной опорой для всех окружающих миров, субъекты которых не знают и никогда не узнают о его существовании.

Илл. 57. Жук-короед и дуб

Илл. 58. Оса-наездник и дуб

14. Заключение

В том, что мы узнали, исследуя дуб, как в капле воды отражается образ всего жизненного древа природы.

Из миллионов окружающих миров, многочисленность которых могла бы сбить нас с толку, мы выберем лишь те, которые посвящены изучению природы, — окружающие миры естествоиспытателей.

Илл. 59. Окружающий мир астронома

На илл. 59 показан окружающий мир астронома, который нам легче всего представить. На высокой башне, на максимальном расстоянии от поверхности земли, сидит человеческая особь, взгляд которой настолько изменился благодаря огромным оптическим устройствам, что она стала способна прозревать Вселенную насквозь, вплоть до самых отдаленных ее звезд. В окружающем мире астронома совершают свое парадное шествие светила и планеты. Стремительно движущемуся свету требуются миллионы лет, чтобы преодолеть пространство этого окружающего мира.

И тем не менее весь этот окружающий мир представляет собой лишь малую частичку природы, выделенную в соответствии с возможностями человеческого субъекта.

С незначительными изменениями образ астронома может быть использован для того, чтобы получить представление об окружающем мире исследователя морских глубин. Однако вокруг него кружат не созвездия, а обитатели глубоководья фантастических форм, с их огромными пастями, длинными щупальцами и лучевидными светящимися органами. В этом случае перед нами также открывается реальный мир, охватывающий лишь небольшой фрагмент природы.

Нам трудно наглядно изобразить окружающий мир химика, который пытается прочитать и записать при помощи химических элементов, подобных 92 буквам, загадочные сплетения словес, составленных из природных веществ.

Гораздо проще представить себе окружающий мир физика-атомщика: вокруг него, как созвездия вокруг астронома, вращаются электроны. Но здесь царит не вселенский покой, а неистовое движение мельчайших частиц, которые физик обстреливает крошечными снарядами, добиваясь их распада.

Когда другой физик исследует в своем окружающем мире электромагнитные волны, он использует совершенно иные вспомогательные средства, чтобы составить представление об этих волнах. И он может убедиться в том, что световые волны, воспринимаемые нашим зрением, примыкают к прочим волнам, ничем не отличаясь от них. Это обычные волны, и ничего больше.

Совсем другую роль играют световые волны в окружающем мире нейрофизиолога. Здесь они становятся цветами, имеющими собственные законы. Красный и зеленый объединяются в белый, а тени, спроецированные на желтый экран, становятся синими. Это совсем не волновые явления, и тем не менее цвета так же реальны, как и электромагнитные волны.

Схожее противоречие можно обнаружить в окружающих мирах исследователя звуковых волн и исследователя музыки. В первом из них существуют только волны, во втором — только звуки. Однако и те и другие одинаково реальны.

Этот ряд можно продолжить. В природе в окружающем мире (умвельте) бихевиориста тело формирует дух, а в мире психолога дух созидает тело.

Таким образом, роль, которую играет природа как объект в разных окружающих мирах естествоиспытателей, глубоко противоречива. Если мы попытаемся охарактеризовать ее объективные свойства, получится хаос. И всё же общей опорой всех этих многочисленных окружающих миров служит нечто, вечно сокрытое от каждого из них. За всеми этими мирами, порожденными им, скрывается один и тот же вечно сущий субъект — природа.