Путешествие в окружающие миры животных и людей. Теория значения

1. Носитель значения[53]

Созерцание легкого полета таких насекомых, как пчелы, шмели и стрекозы, роящихся над цветущей поляной, всегда порождает впечатление, будто для этих благословенных созданий нет никаких преград.

Может показаться, что и такие привязанные к земле существа, как лягушки, мыши, улитки и черви, не стеснены в своих передвижениях в природе.

Но это впечатление обманчиво. В действительности всякое свободно перемещающееся животное прикреплено к определенному миру обитания, изучение границ которого относится к задачам эколога.

У нас не может быть никаких сомнений в существовании простирающегося перед нашим взором обширного мира, в котором каждое животное выделяет свой мир обитания. Мы можем наблюдать, как каждое животное сталкивается в пределах своего мира обитания с некоторым количеством предметов, поддерживая с ними более или менее тесные связи. Такое положение дел само собой должно подтолкнуть биолога, занимающегося экспериментами, к тому, чтобы рассмотреть, как разные животные будут вести себя вблизи одного и того же предмета, и исследовать связи между ним и животным, взяв конкретный предмет за точку отсчета в опытах со всеми животными.

Так американские ученые провели тысячи экспериментов, неутомимо предпринимая попытки исследовать поведение в лабиринте самых разных животных, начиная с белых крыс.

Неудовлетворительные результаты этих работ, проводившихся с использованием самых точных методов измерения и кропотливых расчетов, могли быть предсказаны любым, кто осознал ошибочность принимаемого за данность представления, будто бы предмет всегда остается для взаимодействующего с ним животного одним и тем же.

Доказательство этого на первый взгляд неожиданного утверждения можно легко привести, опираясь на простой пример. Допустим, что на меня на улице залаяла разъяренная собака. Чтобы избавиться от нее, я поднимаю камень с дороги и прогоняю нападающую собаку, ловко бросив в нее камень, — и тот, кто наблюдал происходящее, а затем поднял этот камень с земли, никогда не усомнится, что предмет, который вначале лежал на дороге, а потом был брошен в собаку, — один и тот же.

Ни форма, ни вес, ни какие-либо иные физические или химические свойства камня не поменялись. Остались прежними его цвет, твердость, его кристаллическая структура — и всё же он подвергся принципиальному изменению: он поменял свое значение.

До тех пор, пока камень был частью улицы, он служил опорой идущему по ней путнику. Его значение определялось его принадлежностью к дороге и ее функцией. Он обладал, если так можно выразиться, дорожной тональностью.

Но всё коренным образом поменялось, когда я поднял камень, чтобы бросить его в собаку. Он превратился в метательный снаряд — ему было присвоено новое значение. Он приобрел метательную тональность.

Камень, лежащий как отстраненный предмет на ладони наблюдателя, становится носителем значения в тот момент, когда он вступает во взаимодействие с субъектом. Поскольку животное никогда не выступает в роли наблюдателя, мы вправе утверждать, что оно никогда не выстраивает никаких связей с «предметом». Лишь посредством самих связей предмет превращается в носитель значения, которым его наделяет субъект.

Два следующих примера дают ясное представление о влиянии, которое изменение значения оказывает на свойства предмета. Я беру в руку полусферическую стеклянную плошку, которая может восприниматься как обычный предмет, поскольку на данный момент она не служит никаким задачам, связанным с человеческой деятельностью. Но вот я вставляю эту плошку в стену своего дома, и благодаря этому она превращается в окошко, которое пропускает солнечный свет, но ослепляет играющими на ней бликами прохожих. Я также могу поставить плошку на стол, наполнить ее водой и использовать как вазу для цветов.

Свойства предмета при этом не меняются. Но после того как он превратился в носитель значения «окно» или «ваза», становится заметным различие свойств в соответствии с их статусом. «Ведущим» свойством окна является прозрачность, в то время как сферичность представляет собой сопроводительное свойство. У вазы, напротив, сферичность является ведущим свойством, а прозрачность — сопроводительным.

Этот пример позволяет нам понять, почему схоластики подразделяли свойства объектов на essentia и accidentia. При этом они всегда имели в виду лишь носитель значения, в то время как свойства ни с чем не связанных предметов никак не классифицировались. Лишь более или менее крепкая связь носителя значения с субъектом позволяет подразделить свойства на ведущие (существенные = essentia) и сопроводительные (несущественные = accidentia).

В качестве третьего примера мы возьмем предмет, который состоит из двух длинных жердей и множества коротких, скрепляющих обе длинные жерди и приколоченных на одинаковом расстоянии друг от друга. Я могу придать этому предмету тональность лазанья, типичную для лестницы, если прислоню под наклоном длинные жерди к стене. Однако я также могу придать ему целевую тональность изгороди, если горизонтально укреплю одну из длинных жердей на земле.

Вскоре станет очевидно, что для забора расстояние между поперечными жердями играет второстепенную роль, у лестницы же оно должно соответствовать ширине шага. Таким образом, в носителе значения «лестница» можно различить примитивную схему пространственного построения, благодаря которой можно осуществить восхождение или нисхождение.

Используя неточное понятие, мы обобщенно называем все вещи нашего обихода предметами (хотя все они без исключения являются носителями значения для человека), как будто они представляют собой некие отстраненные объекты. Действительно, мы нередко говорим о доме со всеми находящимися в нем вещами как об объективно существующем, совершенно не принимая во внимание людей — жильцов этого дома и владельцев этих вещей.

Насколько искаженной является такая точка зрения, станет очевидным сразу, как только мы поставим на место человека в качестве жильца дома собаку и понаблюдаем за ее отношением к вещам.

Благодаря опытам Эммануила Георга Сарриса[54] мы знаем, что собака, научившаяся по команде «стул» садиться на него, после того как стул убирают, выискивает другие варианты для сидения, и притом подходящие именно для собаки, а не для человека.

Все варианты, подходящие для того, чтобы сесть, являясь носителями значения, связанного с этим действием, окрашены одной и той же тональностью сидения, ибо каждый из них может быть замещен другим, и по команде «стул» собака может одинаково ими воспользоваться.

И потому, если мы будем рассматривать собаку как обитателя дома, мы обнаружим множество предметов, наделенных тональностью сидения. Равным образом мы найдем множество предметов, которые в восприятии собаки окажутся окрашены тональностью еды и питья. Лестница, без сомнения, будет иметь тональность лазанья. Но многие из предметов мебели для собаки имеют лишь тональность препятствия — прежде всего двери и шкафы, будь они книжные или бельевые.

Вся мелкая домашняя утварь, например ложки, вилки, спички и так далее, за ненадобностью теряет всякое значение для собаки.

Никто не станет спорить с тем, что впечатление, остающееся от дома с вещами, которые пригодны лишь для собаки, весьма неполноценно и совершенно точно не соответствует его истинному назначению.

Не следует ли нам заключить на этом основании, что, например, лес, который поэты воспевают как наилучшее местопребывание для человека, никак не может быть воспринят в своем истинном значении, если мы будем ориентироваться лишь на наше собственное видение?

Прежде чем развить эту мысль, поместим здесь фрагмент главы об окружающем мире из книги Вернера Зомбарта[55] «О человеке»: «Не существует леса как объективно и строго определенного окружающего мира, но у каждого: лесничего, охотника, ботаника, путешественника, мечтателя, знатока деревьев, собирателя ягод, — есть свой лес, имеется также и сказочный лес, в котором заблудились Гензель и Гретель».

Значение леса приобретет тысячи оттенков, если мы не будем ограничиваться его связями с человеческими субъектами, а включим сюда и животных.

И всё же бессмысленно упиваться созерцанием великого множества окружающих миров, сокрытого в лесу. Чтобы разобраться в их хитросплетении, гораздо полезнее остановиться на одном типичном случае.

Рассмотрим, например, стебель распустившегося лугового цветка и зададимся вопросом о том, какие роли отведены ему в четырех следующих окружающих мирах: 1. В окружающем мире девушки, срывающей цветы и собирающей пестрый букет, чтобы прикрепить его в качестве украшения к лифу своего платья. 2. В окружающем мире муравья, для которого равномерный узор на поверхности стебля служит идеальной мостовой, позволяющей ему добраться до места своего питания в листьях цветка. 3. В окружающем мире личинки цикады, которая проникает в проводящие пути стебля и использует его как насосную станцию, чтобы построить водянистые стены своего воздушного дома. 4. В окружающем мире коровы, захватывающей своим широким ртом стебли и цветки, чтобы их проглотить и использовать как пищу.

В зависимости от окружающего мира — сцены, на которую он попадает, — один и тот же цветочный стебель играет разные роли: украшения, пути, насосной станции или, наконец, пищи.

Это действительно достойно удивления. Сам по себе цветочный стебель, будучи частью живого растения, состоит из планомерно сочлененных компонентов, образующих вместе механизм более продуманный, чем любая из машин, когда-либо созданных человеком.

Те же компоненты, которые в цветочном стебле подчинены общему строгому плану строения, распределяются, обособляясь друг от друга, по четырем окружающим мирам и там столь же строго вписываются в совершенно иные структуры. Каждый компонент органического или неорганического объекта, после своего выхода на сцену жизни животного субъекта в качестве носителя значения, вступает во взаимодействие со своим, если можно так выразиться, «дополнением» в теле субъекта, служащим для усвоения этого значения.

Этот факт заставляет нас обратить внимание на мнимое расхождение, обнаруживающееся в основополагающих характеристиках живой природы. Две планомерные структуры — строение тела и строение окружающей среды — противостоят друг другу и как будто находятся в противоречии.

Необходимо отчетливо осознавать тот факт, что структура окружающего мира столь же самостоятельна, как и структура строения тела.

Каждый окружающий мир образует замкнутое в себе единство, все части которого обусловливаются их значением для субъекта. В зависимости от своего значения для животного сцена жизни охватывает то широкое, то узкое пространство, состоящее из отдельных мест, количество и величина которых целиком зависят от распознавательных способностей органов чувств конкретного субъекта. Зрительное пространство девушки аналогично нашему, у коровы оно простирается за пределы ее пастбища, в то время как его диаметр в окружающем мире муравья не шире полуметра, а у цикады — не превосходит и нескольких сантиметров.

В каждом пространстве своя картина мест. Прикасаясь к цветочному стеблю, девушка совершенно не ощущает мелкое мощение, которое, напротив, осязает, забираясь на него, муравей, и уж тем более это мощение незаметно для жующей коровы.

Построение структуры цветочного стебля и его химическая природа не играют никакой роли на жизненных сценах девочки и муравья. И напротив, для коровы важно, как ее организм усваивает сено. Цикада выцеживает из тонко организованных проводящих путей стебля необходимые ей соки. Она способна, как это продемонстрировал Фабр, добыть совершенно безвредный сок для своего пенного домика даже из ядовитого молочая.

Абсолютно все объекты, попадающие в сферу окружающего мира, переиначиваются и преобразуются до тех пор, пока не превратятся в носитель полезного значения, в ином случае они совершенно не принимаются в расчет. При этом исходные компоненты нередко грубо отделяются один от другого, без оглядки на структуру, которой они подчинялись прежде.

Насколько многообразны носители значения в разных окружающих мирах по своему содержанию, настолько они схожи по своему строению. Одна часть их свойств постоянно служит для субъекта носителем признаков восприятия, другая — носителем признаков действия.

Окраска цветка служит признаком оптического восприятия в окружающем мире девушки, ребристая поверхность стебля — признаком тактильного восприятия в окружающем мире муравья. Цикада выбирает место для прокалывания стебля, руководствуясь обонятельным признаком. А в окружающем мире коровы сок стебля является источником признака вкусового восприятия. Как правило, признаками действия субъект наделяет другие свойства носителя значения. Когда девушка срывает цветок, она надламывает стебель в самом тонком месте.

Рельеф на поверхности стебля является не только источником осязательного признака для муравьиных усиков, но также носителем признака действия для его лапок.

Цикада прокалывает подходящее для «заправки» место на стебле, определяя его по запаху, и выходящий из него сок служит материалом для строительства ее воздушного домика.

Вкусовой признак стебля побуждает пасущуюся корову вновь и вновь захватывать сено и пережевывать его во рту.

Поскольку в каждом случае признак действия, сообщенный носителю значения, погашает признак восприятия, являющийся причиной действия, каждое из этих действий, какими бы разнообразными они ни были, тем самым обретает свою завершенность.

Собирание цветов в мире девушки претворяет их в красивую вещицу. Движение по стеблю в мире муравья превращает стебель в дорогу, а прокалывание стебля личинкой цикады превращает его в сырье для строительного материала. Срывание цветочных стеблей коровой превращает их в полезный корм для скота.

Таким образом, каждое действие, состоящее из восприятия и проявления действия, наделяет объект значением, отсутствовавшим прежде, и тем самым производит этот объект в носитель значения, связанный с субъектом в соответствующем окружающем мире.

Поскольку всякое действие начинается с возникновения признака восприятия и завершается тем, что наделяет тот же носитель значения признаком действия, мы можем говорить о функциональном круге, который связывает носитель значения с субъектом.

Наиболее важные функциональные круги, которые можно обнаружить в большинстве окружающих миров, — это круги посредника, питания, врага и пола.

Благодаря включению в функциональный круг каждый носитель значения становится дополнением животного субъекта. При этом отдельные свойства, будучи носителями признаков восприятия или действия, играют ведущую роль, а другие, напротив, лишь сопроводительную. Нередко бóльшая часть тела носителя значения служит недифференцированным противовесом, который нужен лишь для того, чтобы соединить между собой части, одна из которых является носителем признаков восприятия, а другая — признаков действия (ср. илл. 3).

2. Окружающий мир (умвельт) и жилая оболочка

И животные и растения строят в своем теле живые дома, обеспечивающие их существование.

И растительные и животные дома имеют в высшей степени планомерную структуру, и всё же они различаются в важных моментах. Жилой дом животного окружен более или менее широким или узким пространством, которое кишит носителями значений, воспринимаемых субъектом. Как бы то ни было, все они при помощи функциональных кругов связаны с относящимся к ним субъектом.

Проводником каждого функционального круга, который осуществляется в теле животного, является нервная система, проводящая поток раздражения от рецепторов (органов чувств) через центральные органы восприятия и действия к эффекторам.

В доме растения нет нервной системы, в нем отсутствуют органы восприятия и действия. Поэтому для растения не существует носителей значения, функциональных кругов, признаков восприятия и действия.

Дом животного подвижен и способен при помощи мускулов повсюду перемещать свои рецепторы.

Дом растения лишен возможности самостоятельного передвижения, поскольку он не имеет ни рецепторных, ни эффекторных органов, при помощи которых растение могло бы выстраивать свой окружающий мир и овладевать им.

У растения нет каких-либо особых органов восприятия окружающего мира, оно непосредственно погружено в мир своего обитания. Связи между растением и местом его обитания в корне отличаются от связей между животным и его окружающим миром. И только в одном аспекте строение растений и животных совпадает. Они способны проводить строгий отбор, исключать или воспринимать те импульсы, что исходят от воздействующего на них внешнего мира.

Лишь определенная доля внешних импульсов воспринимается органами чувств животных и действует на них как раздражители. Раздражение преобразуется в нервное возбуждение, чтобы быть переданным центральным органам восприятия. Затем в органах восприятия возникают соответствующие сигналы восприятия, которые, преобразуясь вовне в перцептивные признаки, становятся свойствами носителей значения.

Сигналы восприятия, полученные в воспринимающем органе, если можно так выразиться, индуцируют в центральном органе действия соответствующие им импульсы, которые становятся источниками потоков возбуждения, направляющихся к эффекторам.

Когда мы говорим о влиянии (индукции) сигналов восприятия на импульсы, то его ни в коем случае не следует представлять себе наподобие электрической индукции между двумя работающими параллельно проводами, но как индукцию, возникающую при переходе мелодии от одного тона к другому.

У растений также есть жизненно важные раздражители, наделенные значением и выделяющиеся среди других факторов влияния, воздействующих на растение со всех сторон.

Растение соприкасается с внешними воздействиями не при помощи рецепторных и эффекторных органов, но оно, оставаясь внутри своей жилой оболочки, способно осуществлять отбор раздражителей благодаря слою живых клеток.

С тех пор как Иоганнес Мюллер провел свои исследования, нам известно об ошибочности представлений о механическом ходе жизненных процессов. Даже элементарный рефлекс смыкания век при приближении инородной частицы к глазу суть не просто следствие цепи физических причин и следствий, но упрощенный функциональный круг, начинающийся с восприятия и оканчивающийся действием. То, что в этом случае функциональный круг не проходит через головной мозг, но прокладывает свой путь сквозь низшие центры, ничего не меняет в его характере. Также и простейший рефлекс по своей природе представляет собой действие, основанное на восприятии и действии, даже если рефлекторная дуга состоит лишь из цепи отдельных клеток.

Об этом мы можем говорить с полной уверенностью с тех пор, как Мюллер продемонстрировал, что всякая живая ткань отличается от неживых механизмов тем, что, наряду с физической энергией, содержит «специфическую» жизненную энергию. Для внесения окончательной ясности сравним живой мускул с колоколом, и мы увидим, что колокол может выполнить свою функцию — зазвенеть, — только если мы будем раскачивать его из стороны в сторону. Всякая попытка заставить колокол звучать другими способами потерпит неудачу: ни нагревание или охлаждение, ни воздействие кислотами или щелочами, ни действия магнитов или электрического тока не возымеют никакого влияния на его функцию — колокол будет молчать. И напротив, живой мускул, жизненной функцией которого является сокращение, будет сокращаться под влиянием всех внешних воздействий до тех пор, пока они не прекратятся. Колокол функционирует как мертвый объект, испытывающий внешние воздействия, живой мускул — как субъект, преобразующий все внешние воздействия в одно и то же раздражение, которое провоцирует его сокращение.

Если бы у нас было несколько живых колоколов, каждый — со своим звучанием, то можно было бы исполнить мелодию, воздействуя на них не только механическими, но также электрическими и химическими средствами, ибо звуки-субъекты (индивидуальные тональности)[56] отдельных колоколов раздавались бы в ответ на любой из таких раздражителей.

Однако значение живых курантов состояло бы не в этом, поскольку в конечном счете, даже если бы они управлялись химическим или электрическим способом, они всё равно остались бы лишь механизмом, пусть и наделенным бесполезными звуками-субъектами.

Куранты, состоящие из живых колоколов, должны были бы обладать способностью издавать мелодию не только в ответ на механическое воздействие, но и сами по себе. При этом каждый звук-субъект должен был бы приводить в действие следующий за ним в соответствии с порядком звуков, обусловленным мелодией.

Именно это и происходит в каждом живом теле. Мы можем, конечно, вспомнить, что во многих случаях — особенно при передаче возбуждения от нервов к мускулам — живая игра звуков-субъектов заменяется механико-химическим сцеплением. Но подобные случаи всегда являются лишь следствием механизации, выступающей в качестве вторичного процесса. Вначале все зародыши живых существ состоят из свободных клеток протоплазмы, которые подчиняются только мелодической индукции своих звуков-субъектов.

Неопровержимое доказательство этого факта привел Арндт[57] в своем фильме, в котором на наших глазах разворачивается возникновение слизевика. Вначале зародыши этого гриба состоят из трех подвижных амеб, которые заняты тем, что поглощают бактериальную флору, будучи совершенно независимыми друг от друга. При этом амебы размножаются делением. Чем больше пищи, тем быстрее умножается их количество. В результате пища в один момент повсеместно истощается.

И тогда происходит нечто необычное: все амебы образуют несколько равномерных групп и в составе этих групп сходятся к общему центру. Добравшись до него, они громоздятся друг над другом, так что прибывшие на место первыми становятся надежными опорными клетками, а следующие за ними служат лестницей. После того как достигнута конечная высота столбика толщиной с волос, клетки, прибывшие последними, превращаются в плодовые тела, семенные капсулы которых содержат живые споры. Ветром семенные капсулы развеиваются и переносятся на новые пажити.

Никто не усомнится в этом случае в том, что тонко выстроенная механика тела этого гриба суть произведение свободно живущих клеток, которые подчиняются лишь мелодии, властвующей над их звуками-субъектами.

Исследования Арндта весьма важны и потому, что здесь идет речь о живом существе, которое на первом этапе своей жизни ведет себя как животное, а на втором становится растением.

Нельзя игнорировать тот факт, что у всех амеб — и грибные амебы не являются здесь исключением — есть свой, пусть и ограниченный, окружающий мир. В нем из окружения в качестве носителей значения выделяются бактерии, их воспринимают и с ними взаимодействуют амебы. Сформировавшийся же гриб уже является растением, не имеющим характерного для животных окружающего мира, но заключенным в жилую оболочку, состоящую из факторов значения.

Фактором значения, который целиком определяет существование взрослого слизевика, является ветер, навстречу которому он разрастается с поразительной последовательностью. Хотя его строение не так совершенно, как шапка одуванчика, его споры легко становятся добычей ветра, который обеспечивает их распространение на большой территории.

3. Усвоение значения

Ареал обитания, который мы видим распростертым вокруг животного, с позиции самого животного представляет собой его окружающий мир, пространство которого наполнено самыми разными носителями значения. Ареал обитания растения, который мы можем очертить вокруг места его произрастания, с позиции растительного субъекта превращается в жилую оболочку, сформированную из различных факторов значения, которые подвержены постоянной смене.

Жизненная задача животного и растения состоит в том, чтобы усваивать носители или факторы значения в согласии со своим субъективным планом.

Нам часто приходится говорить об усвоении пищи. Однако, как правило, мы вкладываем в это понятие слишком узкий смысл. Усвоение пищи — это не только ее измельчение при помощи зубов и химическая переработка в желудке и кишечнике, но также ее распознавание при помощи глаз, носа и нёба.

Нельзя забывать, что в окружающем мире животных всякий носитель значения усваивается посредством восприятия и действия. И в каждом функциональном круге повторяется один и тот же процесс, состоящий из восприятия и действия. Допустимо даже называть функциональные круги кругами значений, поскольку их задача заключается в усвоении носителей значений.

В случае с растениями не может быть и речи о функциональных кругах, и всё же значение их органов, выстроенных из живых клеток, состоит в усвоении факторов значения, наполняющих их жилую оболочку. С этой задачей они справляются благодаря своей форме, приспособленной для таких целей, а также тонко слаженному строению своих тканей.

Когда мы наблюдаем, как ветер играет с облаками, мы приписываем меняющимся формам облаков меняющееся значение. Но это лишь игра нашей фантазии, ибо многообразие форм облаков — лишь порождение смены направления ветра, и оно строго подчинено закону причины и следствия.

Совершенно иная картина открывается перед нами, когда мы следим за грациозным полетом семени одуванчика по ветру или наблюдаем за вращением крыльев, несущих семена клена или легкие плоды липы.

Ветер не является здесь причиной формообразования, как это было в случае с облаками, вместе с тем формы настроены на ветер как на фактор значения, который они различным способом используют для распространения семени.

И всё же есть такие люди, которые склонны приписывать ветру роль первопричины возникновения форм, объясняя это тем, что он воздействовал на растение как на объект на протяжении миллионов лет. Однако, хотя влияние ветра на облака продолжается гораздо дольше, за это время им не было выработано никаких устойчивых форм.

Устойчивая форма, наделенная значением, всегда является продуктом субъекта и никогда не может быть продуктом объекта, каким бы длительным ни было бесцельное воздействие на него.

То, что было сказано о ветре, можно также отнести на счет прочих факторов значения растений. По желобкам на листьях дождевые капли стекают на землю, и вода подходит к тонким кончикам корней растения. Клетки растений, содержащие хлорофилл, удерживают солнечный свет, который необходим для поддержания сложных химических процессов. Хлорофилл настолько же мало является созданием солнца, насколько желобки на листьях — созданием дождя.

Распределение живых тканей и форма у всех органов, как растений, так и животных, обусловлены их значением, то есть усвоением поступающих к ним извне факторов значения.

Таким образом, вопрос значения является первостепенным для всех живых существ. Лишь после его разрешения обретают смысл исследования причинно обусловленных процессов, которые всегда очень ограничены, ибо деятельностью живых клеток руководят их звуки-субъекты.

Правомочно говорить о мелодии роста или же побуждении к росту, которыми управляют звуки-субъекты зародышевых клеток. Это побуждение к росту, как было показано в фильме Арндта, является в первую очередь призывом к образованию форм, организующему зоны, но также призывом к созданию в каждой из этих зон центральных технических пунктов, к которым устремляются все клетки. Дальнейшая судьба отдельных клеток зависит лишь от места, которое они займут в образующейся форме.

Изначальная равнозначность отдельных зародышевых клеток, которая ясно следует из фильма Арндта, была установлена уже Хансом Дришем[58] в ходе его знаменитых опытов с зародышами морского ежа.

Эмбриональные клетки большинства животных имеют форму, вначале напоминающую ягоду шелковицы, затем — полую сферу, которая постепенно становится трехслойной и вдавленной с одной стороны. Так возникает гаструла с тремя ее зародышевыми листками, представляющая собой первоначальную форму почти всех животных. С этой простой последовательности звуков начинается жизнь любого высшего животного.

Существуют такие животные, например пресноводные полипы, которые всю свою жизнь сохраняют простую форму гаструлы. Как и в случае со слизевиком, создается впечатление, что для построения связей, основанных на значении, им достаточно лишь выполнить императив формообразования.

До настоящего момента у нас не было повода наряду с императивом формообразования включить в поле нашего зрения также и императив значения.

Многое открылось нам благодаря опытам Ханса Шпемана[59] и его учеников. В основе экспериментов лежал разработанный Шпеманом метод трансплантации, состоящий в том, что на стадии гаструлы у зародыша отнимается частичка ткани и на это место пересаживается такая же по величине частичка ткани другого зародыша.

Этот эксперимент показал, что развитие пересаженной ткани определяется не ее происхождением, а местонахождением. Так ткань имплантата, перемещенная в область мозга, которая в обычных условиях должна была превратиться в эпидермис, становится мозгом и наоборот.

Императив формообразования регулируется директивами базовой схемы, которая различима уже на стадии гаструлы. На этой стадии возможна пересадка частей ткани зародышей другой расы. Этот необычный эксперимент удается и в том случае, если для пересадки использовать частицы ткани зародышей иного вида.

Особенно нам интересны примеры, когда трансплантация производилась в ротовой области головастиков и личинок тритона.

Шпеман так пишет об этом: «Известно, что во рту личинки тритона имеются настоящие зубки, не отличающиеся ни происхождением, ни строением от зубов всех позвоночных, рот же головастика снабжен роговой челюстью и роговыми зубчиками, возникновение и строение которых совсем иное в сравнении с настоящими зубами».

Итак, часть ткани головастика была трансплантирована в область рта личинки тритона.

«В том случае, — продолжает Х. Шпеман, — когда имплантат покрыл всю ротовую область, на подобающем месте образовался характерный для головастика рот с роговыми челюстями и окружающими их роговыми зубчиками. В другом и, вероятно, более интересном случае половина рта осталась свободной от имплантата и развилась в рот тритона с настоящими зубками».

На основании этих наблюдений Х. Шпеман заключает: «Не вдаваясь в детали, теперь мы с уверенностью можем говорить, что индуцированное раздражение, рассматриваемое с точки зрения результата формообразования, очевидно, имеет совершенно особую природу, и, напротив, — если мы будем рассматривать его с точки зрения того, как рождается эта форма, его природа покажется нам обыкновенной. Всё происходит так, как будто, выражаясь образно, общей задачей было оснастить ротовую полость, и эктодерма обеспечивала это оснащение в соответствии с имеющимися у нее средствами».

Конечно, было бы большой неожиданностью, если бы в театре во время представления «Вильгельма Телля» в величественной сцене в ущелье на дороге в Кюснахт главный герой был бы замещен Гамлетом, который бы начал свой монолог не со слов «И здесь я всё свершу… благоприятен случай», а с фразы «Быть или не быть, вот в чем вопрос».

Такой же большой неожиданностью для плотоядного животного было бы, если вместо острых зубов, предназначенных для того, чтобы впиваться в плоть бьющейся добычи, у него оказалась пасть травоядного животного c роговидным нёбом, способным лишь на то, чтобы отщипывать части растений.

Как возможна такая подмена? Не будем забывать, что имплантированная клеточная ткань представляет собой живой колокольный звон, отдельные звуки-субъекты которого тотчас настроились на мелодию «плотоядной пасти», как только они получили императив значения «пасть».

Таким образом, мы видим, что императив значения неидентичен императиву формообразования.

При нормальном развитии изначально единообразный клеточный материал делится на зачатки, которые получают свои императивы значения в согласии с общим первичным планом, ибо организм складывается из частей, предназначенных для усвоения значений. И лишь после этого начинает звучать особая мелодия зачатков, выстраивая форму усвоителей значений.

Если мы произведем обмен зачатков у животных, относящихся к разным видам, то каждый зачаток на своем новом месте получит императив значения, который соответствует его новому месту в общей структуре: «Стань глазом, ртом, ухом и т. д.».

Пересаженный зачаток подчиняется императиву значения хозяина, даже если в материнском теле он находился в другом месте и получал в соответствии с этим другой императив значения. Однако затем его развитие следует материнской мелодии формообразования. Зачаток становится ртом, но ртом не тритона, а головастика.

Результатом является уродство, ибо плотоядное животное с травоядной пастью нежизнеспособно.

Эти дефекты развития, появляющиеся из-за несогласованности между общим императивом значения и особым императивом формообразования, потому так поражают нас, что такая несогласованность не встречается в нашей повседневной жизни. Никому не придет в голову заказать в столярной мастерской нечто «пригодное для сидения», ибо в этом случае возникла бы опасность получить в свою гостиную табурет для доения или, наоборот, кресло для хлева.

Здесь, однако, мы являемся свидетелями природного явления, при котором гетерогенной клеточной ткани, значение которой еще не определено, сообщается императив самого общего характера — «Возможность питания», а также того, как за этим императивом следуют совершенно неподходящие действия.

Каждый, кто задумается, например, о причинах полного несовпадения принципов строения скатов и камбал — плоских рыб со сходными условиями жизни, признает, что во многих случаях императив значения не согласуется с императивом формообразования. Цель одна, но пути к ее достижению различны. Скаты приплюснуты с двух сторон — брюха и спины. При этом их глаза размещены сверху. Камбалы сдавлены с боков, и потому одна из сторон берет на себя функцию спины. При этом один глаз должен бы был оказаться на нижней стороне, там, где не на что смотреть. Однако он проходит сквозь голову и таким образом всё равно попадает на верхнюю сторону.

Формальные признаки, служащие для того, чтобы разные животные могли взбираться вверх по гладкой стене, крайне разнообразны, хотя все они ведут к одной цели: использовать носитель значения — гладкую стену — в качестве пути.

На кончиках лапок комнатной мухи имеются подушечки, которые распрямляются при передвижении под воздействием веса тела и образуют пустые полости, при помощи которых муха держится на оконном стекле.

Гусеницы пяденицы, подобно пиявкам, перемещаются посредством двух присосок. Улитки продвигаются вперед, приклеиваясь к опоре, какой бы наклон она ни имела. Задача везде одна, но способы ее решения сильно различаются.

Наиболее яркий пример дают нам ядовитые клешни (педицеллярии) короткоиглых морских ежей. Задача, стоящая перед всеми морскими ежами, одинакова: отпугнуть своими ядовитыми иглами носителя «вражеского» значения, будь то морская звезда или голотурия.

Все они распознают врага благодаря тому, что он производит химическое раздражение при приближении, и затем механическое — при соприкосновении. В ответ на химическое раздражение морские ежи всех видов раскрывают свои ядовитые щипчики. При соприкосновении они смыкаются и выпускают свой яд.

Все виды морских ежей, за одним исключением, выполняют эту задачу при помощи рефлекса, простирая навстречу врагу раскрытую клешню, снабженную осязательным органом. Когда осязательный орган соприкасается с врагом, рефлекторно происходит смыкание педицеллярии.

Лишь один вид морских ежей ведет себя иначе. При раскрытии клешни три ее шипа так сильно отодвигаются назад, что они натягиваются, как арбалет. Таким образом, чтобы сомкнуться при малейшем нажатии, им не нужен рефлекс.

Оба метода ведут к одной цели: в обоих случаях нападение на носителя «вражеского» значения и его поражение ядом происходит при помощи органа, предназначенного для усвоения этого значения.

Императив восприятия значения всё время остается прежним, однако императив формообразования в корне меняется.

Прекрасное открытие Х. Шпемана находит себе подтверждение во всех случаях, когда животные выполняют схожие действия при помощи различных средств.

Также этим открытием можно воспользоваться для того, чтобы лучше понять принципиальную разницу в строении механизма и живого существа. Механизм любой машины, например наших карманных часов, всегда имеет центростремительную структуру, то есть вначале должны быть изготовлены отдельные части часов, такие как стрелки, пружины и колесики, и лишь затем они закрепляются в общей основе.

И напротив, развитие животного, например тритона, всегда центробежно, оно идет от зародыша, который вначале преобразуется в гаструлу, а затем оснащается всё новыми зачатками органов.

В обоих случаях в основе преобразований лежит план, но во главе плана формирования часов, как было сказано выше, стоит центростремительный процесс, а плана формирования тритона — центробежный. Нам представляется, что части в этих случаях совмещаются согласно совершенно противоположным принципам.

Однако мы все знаем, хотя и слишком легко забываем, что всякое живое существо, в отличие от любых механизмов, состоит не из частей, а из органов. Орган же всегда представляет собой образование, состоящее из живых клеток, каждая из которых наделена своей индивидуальной тональностью. Собственная тональность есть и у органа как такового, которая одновременно является тональностью его значения. Именно тональность органа, как мы можем заключить из опытов Х. Шпемана, руководит звуками-субъектами составляющих его клеток, подобно плану значения слизевика из фильма Арндта, побуждающему амеб образовать тело гриба. Внезапно вступает в действие тональность значения и пробуждает императив формообразования в индивидуальных тональностях клеточных элементов, которые оставались доселе одинаковыми, однако теперь делятся на обособленные друг от друга тональности и инициируют развитие в соответствии с изначально заданной мелодией.

Опыт Х. Шпемана дает нам понять, что органы живых существ, в противоположность частям машин, имеют предзаданную тональность значения и потому процесс их образования может быть только центробежным и никаким иным. Перед началом формирования зачатков должны быть пройдены три ступени формирования зародыша, а каждый зачаток, перед тем как его клетки начнут разделяться и преобразовываться, должен сначала получить свою тональность, свойственную тому или иному органу.

Из тональностей органов в конце концов складывается тональность жизни животного как такового. Живое существо — это всегда нечто большее, чем механизм его тела, который был построен клетками органов в согласии с императивом формообразования.

Когда тональность жизни иссякает, животное умирает. Хотя иногда благодаря отдельным не отмершим сразу органам телесный механизм некоторое время продолжает функционировать.

Само собой разумеется, что целостное учение о природе, построенное на идее значения, требует подробного исследования. Ибо мы еще почти ничего не знаем о тональности мышления, которая должна быть у мозга. Однако и здесь значение возводит мост между телесными и нетелесными процессами, подобно тому как оно соединяет партитуру и мелодию.

4. Паутина и ее толкование

Если мне нужно заказать себе новый костюм, я отправляюсь к портному. Он снимает мерку, замеряя в сантиметрах наиболее важные параметры моего тела. После этого он переносит размеры на бумагу или, если действительно хорошо знает свое дело, сразу на ткань, которую он надрезает, ориентируясь на нанесенные метки. Затем он сшивает части, вырезанные из ткани. Потом он проводит первую примерку и, наконец, привозит костюм, представляющий собой более или менее точный портрет форм моего тела.

Я был бы весьма удивлен, если б портной изготовил подходящий мне костюм без замеров и примерки. И всё же можно допустить, что он мог бы подобрать правильные размеры, ориентируясь на себя, поскольку все людские тела выглядят приблизительно одинаково.

Поэтому мы можем носить сшитую не на заказ одежду, различные размеры которой соответствуют усредненным человеческим пропорциям. Так любая швейная мастерская представляет собой галерею полых форм человеческого тела.

У паука нет подобных возможностей подготовиться — и всё же ему прекрасно удается отобразить в своей паутине полую форму мухи. Это форму он использует не в интересах мухи, а для ее уничтожения. В окружающем мире паука паутина — это усвоитель значения[60] добычи (носителя значения).

Этот усвоитель значения столь точно настроен на носитель значения, что мы можем назвать паутину точной копией мухи.

У паука-портного, создающего эту точную копию мухи, нет никаких средств, которые имеются в распоряжении у портного-человека. Он не может опираться на мерки своего тела, имеющего в сравнении с телом мухи совершенно иные формы. И всё же он согласует величину петель с размером ее тела. Он соизмеряет прочность сотканных нитей с живой силой тела летящей мухи. Радиальные нити паутины он делает прочнее круговых, чтобы при столкновении с сетью муха оказалась охвачена сетью и запуталась, прилипнув к ее клейким капелькам. Радиальные нити нелипкие и служат пауку кратчайшим путем к пойманной добыче, которую он опутывает и обездвиживает.

Как правило, паутины находятся в таких местах, которыми мухи пользуются для перелетов.

Но наиболее удивителен тот факт, что нити паутины сотканы так тонко, что глаза мухи с их примитивными оптическими элементами не способны увидеть сеть, и муха беспечно летит навстречу своей гибели. Точно так же, совсем ни о чем не подозревая, мы пьем воду, содержащую невидимые для нас бациллы холеры.

Так паук чертит на паутине изысканный портрет мухи.

Но ведь паук занят совсем не этим! Он плетет сеть, ни разу не встретившись с настоящей мухой. И потому паутина не может быть отображением тела мухи, но представляет собой абрис ее архетипа, отсутствующего в реальности.

Однако я уже слышу, как раздаются манихейские возгласы приверженцев механистической теории: «Вот оно, разоблачение науки об окружающем мире. Это метафизика! Ибо тот, кто ищет действенные факторы по ту сторону реального мира, является метафизиком».

Пусть так. Но в таком случае чистейшей метафизикой является и родственная теологии современная физика.

Артур Эддингтон[61] совершенно откровенно писал о том, что у него есть два письменных стола, первый — это тот, которым он обыкновенно пользуется и который находится в его чувственном мире. Кроме того, существует физический письменный стол, материя которого не составляет и одной миллиардной части стола, воспринимаемого нашими чувствами, так как он состоит не из дерева, а из несчетного числа мельчайших элементов, о которых нельзя сказать точно, являются ли они телами или движением, и которые вращаются одна вокруг другой с невообразимой скоростью. Эти элементарные частицы еще не являются материей, но их влияние в чувственном мире заставляет нас думать, что существуют вещества. Их призрачное существование протекает в четырехмерном пространственно-временном объеме, который должен искривляться и который является одновременно ограниченным и бесконечным.

Биология не претендует на такую далеко идущую метафизику. Она лишь хочет указать на факторы, которые наличествуют в субъекте по эту сторону воспринимаемой им действительности и позволяют нам лучше понять структуру чувственно воспринимаемого мира. Однако, в отличие от новейшей физики, она совершенно не стремится переворачивать этот мир с ног на голову.

Биология исходит из факта планомерного развития зародыша, которое у всех многоклеточных животных начинается с трех тактов простой мелодии: морулы, бластулы и гаструлы. После этого, как нам известно, начинается образование зачатков органов, заранее заданное для каждого вида.

Это доказывает, что у процесса образования формы есть партитура, которая хотя и не доступна восприятию, но определяет чувственно воспринимаемый мир. Эта партитура довлеет над пространственным и временным распространением своего клеточного материала, а также над его свойствами.

Таким образом, и у мухи и у паука существуют партитуры-архетипы. И теперь я утверждаю, что характер влияния партитуры-архетипа мухи (которую можно также назвать ее прообразом) на партитуру-архетип паука позволяет назвать сотканную им сеть «мушиной».

Скрытая за завесой внешних явлений, в соответствии со всеобъемлющим планом значения осуществляется связь между разными прообразами или мелодиями-архетипами.

В отдельных случаях для того, чтобы заглянуть в хитросплетения окружающего мира, достаточно определить усвоители значения, относящиеся к его носителям.

Путеводной звездой, за которой должна отправиться биология, является значение, а вовсе не жалкое правило причинности, позволяющее видеть лишь на один шаг вперед и назад, но совершено не дающее общей взаимосвязанной картины.

Предлагая естествоиспытателям следовать новому путеводному плану, необходимо не только убедить их в том, что новый план открывает новые пути, ведущие наше познание дальше, чем уже существующие. Еще нужно суметь указать на неразрешенные до сих пор проблемы, которые могут быть решены исключительно при помощи нового путеводного плана.

Великий энтомолог Жан-Анри Фабр обратил внимание на одну из таких проблем. Самка гороховой зерновки делает кладку яиц на стручках молодого гороха. Вылупившиеся личинки пробивают стручки насквозь и проникают в еще мягкие горошины. Быстрее всего вырастает та личинка, которая пробралась ближе к центру горошины. Другие личинки, проникнувшие в горошину вместе с ней, вскоре уступают в борьбе за существование, перестают принимать пищу и умирают. Единственная оставшаяся личинка вначале выгрызает сердцевину горошины, затем прокладывает себе ход к поверхности горошины и в конце хода по кругу процарапывает ее кожицу так, что появляется отверстие. После этого личинка отправляется обратно в полость горошины и растет дальше до тех пор, когда горошина, достигнув своего предельного размера, не затвердевает. Это отвердение было бы губительным для появившегося из личинки молодого жука, ибо, хотя горошина, ставшая твердой, и образует вокруг него защитную оболочку, в то же время она может стать для него могилой, из которой жук был бы не в силах выбраться, если бы личинка не позаботилась заранее о туннеле и выходе.

В этом случае опыт, полученный методом проб и ошибок, не играет никакой роли. Любая попытка выбраться из затвердевшей горошины окончилась бы неудачей. Очевидно, что сооружение туннеля и выхода должно быть изначально заложено в плане развития каждой подросшей личинки гороховой зерновки. Таким образом, для возникновения созвучия горошины и жука должен произойти перенос значения архетипа горошка на архетип жука гороховой зерновки.

Однако создание личинкой туннеля и выхода, что жизненно важно для будущего жука, в некоторых случаях ведет и к его гибели. Ибо существует маленькая оса-наездник, которая с беспощадной точностью находит отверстие и тонким смертоносным жалом откладывает свое яйцо в беззащитную личинку гороховой зерновки. Из этого яйца вылупляется маленькая личинка осы, которая изнутри поедает своего упитанного хозяина, затем превращается в осу-наездника и выбирается на свободу путем, проложенным ее жертвой.

В рассмотренном случае мы можем говорить о тройственном сочетании значений этих партитур-архетипов.

5. Правило развития формы и правило значения

Приведенные выше метафизические представления будет непросто донести до сознания современных биологов.

Наиболее сильное влияние на новейшую биологию оказало учение Жака Лёба[62] о тропизмах[63].

Лёб был подлинным физиком, который признавал лишь воздействие объектов друг на друга, но не имел представления о влиянии субъекта на природные явления. Согласно ему, существует лишь мир действий, в котором протекают все физические и химические процессы. Один объект воздействует на другой, как молот на наковальню или искра на пороховую бочку. Реакция зависит от сообщенной актуальной энергии воздействующего объекта и накопленной потенциальной энергии объекта, подвергающегося воздействию.

У растений реакция обусловлена формой и расположением тканей в органах. Достаточно вспомнить о проводящих жилках листьев и о крахмальном зерне в семени пшеницы, которые можно подвести под общее понятие потенциальной энергии. При этом, однако, не учитывается общий облик растения, которое обязано своим строением планомерному воздействию импульсов живых клеток-субъектов.

И всё же у растений нет органов чувств и нервов, из-за чего создается впечатление, будто всё их бытие протекает в мире действий.

Теория Лёба состояла в том, что она и у животных признавала лишь мир действий, но совершенно не учитывала мир восприятия. Это представление стало результатом очевидной подмены.

Какое бы запутанное действие ни совершало животное, в конечном счете оно либо приблизится к объекту воздействия, либо отдалится от него. Лёб отождествлял эту простую пространственную составляющую всякого действия с самим действием и делил согласно этому все действия на направленные к объекту или отталкивающиеся от него.

Тропизмы заменили собой действия. Тем самым все животные субъекты были превращены Лёбом в мертвые машины, которые, согласно его представлениям, сталкиваются друг с другом в пространстве. Но даже простой магнит, притягивающий железо, проявляет позитивную ферротропность, а магнитная игла — респективную позитивную или негативную полотропность.

Для целого поколения биологов это учение определяло всю картину мира.

Когда мы стоим перед цветущей поляной, где жужжат пчелы, порхают бабочки, проносятся стрекозы, по травинкам которой высоко прыгают кузнечики, где снуют мыши и медленно проползают улитки, мы непроизвольно задаемся вопросом: «Видят ли все эти разнообразные существа поляну такой же, как ее видим мы?»

На этот вопрос простой человек, недолго думая, ответит: «Конечно, ведь они смотрят на ту же самую поляну».

Совсем иначе звучит ответ убежденного приверженца Лёба.

Поскольку все животные — это лишь механизмы, движимые то в одном, то в другом направлении под воздействием физических или химических факторов, то поляна состоит из хитросплетений световых волн и колебаний воздуха, из тонких рассеянных облаков химических веществ и механических импульсов, передаваемых от предмета к предмету.

Учение об окружающем мире направлено против обеих этих трактовок поляны, ибо — остановимся на одном примере — пчела, собирающая на лугу мед, видит мир иначе, чем человек, и в то же время отличается от машины, так как может чувствовать.

Цвета — это чувственно воспринимаемые световые волны, то есть они являются не электрическим возбуждением клеток нашего головного мозга, а индивидуальными тональностями самих этих клеток.

Доказательство этому дает физиология чувств. Благодаря Гёте и Эвальду Герингу[64] нам известно, что цвета имеют свои закономерности, которые в корне отличаются от физических законов световых волн.

Световые волны, проходящие сквозь призму, распределяющиеся в соответствии с их длиной, образуют подобие лестницы, ступеньки которой постепенно становятся всё ниже. Самые низкие размещаются на одном конце лестницы, наиболее длинные — на противоположном.

От этой лестницы наш взгляд падает на короткий отрезок, который преобразуется клетками нашего головного мозга в спектр, состоящий из цветовых ощущений, которые мы переносим вовне. В этом спектре один за другим расположены основные цвета, красный — желтый — зеленый, чередующиеся со смешанными.

В противоположность линеарно построенной шкале световых волн цветовой спектр образует замкнутый круг, ибо смешанный цвет между красным и синим, а именно фиолетовый, соединяет один конец спектра с другим.

У цветового спектра есть и другие примечательные закономерности, которых нет у шкалы световых волн. Так противоположные цвета спектра не смешиваются, а дают белый цвет.

Дополняющие цвета усиливают друг друга, что часто бывает с противоположными ощущениями, но противоречит всем механическим опытам. Можно сказать, что в случае с цветами речь идет не о телесном воздействии клеток головного мозга друг на друга, а о связи ощущений их индивидуальных тональностей, которые, однако, также обусловлены определенными закономерностями.

Подобно тому как цвета являются специфическими энергиями (индивидуальными тональностями) клеток головного мозга, находящихся под влиянием глаз, сортирующих световые волны и передающих их в виде нервных возбуждений мозгу, звуки являются специфическими энергиями тех клеток мозга, которые находятся под влиянием уха, улавливающего определенные воздушные колебания.

Законы звука изложены в теории музыки. Консонансы, диссонансы, октавы, кварты, квинты и т. д. обязаны своим существованием восприятию звука и лишены телесности. Последовательность звуков какой-нибудь мелодии невозможно объяснить при помощи закона причинности, который господствует во всех телесных процессах.

Органы наших чувств: глаза, уши, нёбо и кожа — построены по принципу шведской спичечной коробки, спички которой реагируют лишь на избранные влияния внешнего мира. Благодаря им в нервных волокнах возникают волны возбуждения, которые передаются головному мозгу. До этого момента весь процесс развивается механически, в соответствии с законом причинно-следственной связи. Однако здесь пролегает внутренний рубеж органов чувств, сопоставимый с живым колокольным звоном, в котором раздаются звуки-субъекты отдельных клеточных колоколов.

Однако можно ли встретить такое строение органов чувств у животных? Никто не сомневается в том, что механическая составляющая органов чувств животных аналогична нашей. Именно поэтому их называют органами восприятия. Но как обстоит дело с внутренним рубежом?

Хотя нам неизвестны чувственные ощущения других людей, мы всё же уверены, что все люди получают визуальные сигналы, которые принято называть цветами, посредством своего зрения. Также мы убеждены и в том, что посредством своего слуха другие воспринимают акустические сигналы, которые мы называем звуками. Точно так же мы приписываем носу любого человека способность получать обонятельные сигналы, его нёбу — способность принимать вкусовые сигналы, а его коже — фиксировать тактильные сигналы, которые все без исключения состоят из индивидуальных тональностей.

Все эти разнообразные по своему качеству чувственные сигналы мы объединяем под названием «сигналы восприятия», которые, будучи спроецированы на внешний мир, становятся признаками вещей.

Однако встает вопрос: образуются ли также и у животных в ответ на раздражение их органов чувств сигналы восприятия, которые соответствуют специфическим чувственным энергиям клеток их головного мозга и которые также проецируются ими вовне и используются как признаки для конструирования свойств всех вещей, встречающихся на их жизненной сцене?

Последовательные приверженцы механистической теории отрицают это и утверждают, будто бы у органов чувств животных совершенно отсутствует внутренний рубеж, а предназначение самих органов восприятия заключается лишь в том, чтобы классифицировать различные раздражители внешнего мира согласно их свойствам и соединять их с соответствующими областями мозга.

Являются ли органы чувств выражением различных функциональных кругов, или же, будучи рецепторными органами, они представляют собой лишь выражение различных типов физико-химического воздействия внешнего мира? Чем определено строение глаза — световыми волнами или цветами? Чем определено строение уха — колебаниями воздуха или звуками? Чем обусловлено строение носа — воздухом, насыщенным газами и пахучими веществами, или сигналами обоняния животного субъекта? Чему обязан своим появлением орган вкуса — растворенным ли в воде химическим веществам или вкусовым сигналам субъекта?

Являются ли рецепторные органы животных продуктами их внешнего телесного рубежа или внутреннего нетелесного рубежа их восприятия?

Поскольку у человека за соединение внешнего рубежа с внутренним отвечают именно органы чувств, можно допустить, что они должны выполнять такую же задачу и у животных и потому обязаны своим строением как внешнему, так и внутреннему рубежу.

Рецепторные органы нельзя рассматривать лишь как продукт внешнего рубежа, убедительное доказательство чему мы можем найти у рыб, которые, хотя и соприкасаются лишь с растворимыми в воде веществами, имеют тем не менее, наряду с органом вкуса, ярко выраженный орган обоняния. И напротив, птицы лишены органа обоняния, в то время как условия их существования, казалось бы, более благоприятны для формирования обоих органов.

Мы лишь тогда сможем понять строение всего организма, когда нам станет ясна задача органов чувств. По отношению ко внешнему рубежу они служат фильтром, сквозь который проходят химико-физические воздействия внешнего мира. В нервное возбуждение преобразуются лишь те воздействия, которые имеют значение для животного субъекта. В свою очередь, благодаря нервным импульсам в мозгу пробуждаются сигналы восприятия внутреннего рубежа. Таким образом, внешний рубеж также влияет на внутренний и определяет, какое количество сигналов зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса может быть допущено в функциональные круги того или иного животного субъекта.

От этого зависит и структура окружающих миров, ибо каждый субъект может преобразовать в воспринимаемые признаки своего окружающего мира лишь те сигналы восприятия, которые доступны для него.

При рассмотрении большого количества картин одного художника принято говорить о его «палитре», то есть о наборе красок, которые были в его распоряжении, когда он писал свои полотна.

Эти связи, вероятно, станут еще яснее, если мы представим себе, что каждая воспринимающая клетка мозга благодаря своей индивидуальной тональности заставляет звучать определенный сигнал восприятия. Язык каждого из этих живых колоколов связан с внешним рубежом лишь при помощи нити нервов, и именно здесь решается, какие внешние раздражители будут преобразованы в звук, а какие — нет.

Звуки-субъекты живых клеточных колоколов связаны друг с другом ритмами и мелодиями, которые и обеспечивают их звучание в окружающем мире.

Благодаря наблюдениям Матильды Герц[65] мы можем предположить, что пестрый пучок сигналов хроматического восприятия у пчел, связанный с той же шкалой световых волн, что и у человека, смещен на одну позицию в сторону фиолетового. Внешний рубеж пчелиного глаза не совпадает со внешним рубежом человеческого глаза, в то время как их внутренние рубежи представляются аналогичными. У нас до сих пор нет ясного представления о значении этого смещения.

И напротив, у мотыльков значение палитры сигналов восприятия твердо определено. Фридрих Эггерс[66] продемонстрировал, что в органе слуха этих животных роль резонаторов выполняют две натянутые перегородки. Благодаря этим средствам им удается реагировать на колебания воздуха, представляющие для человеческого уха верхнюю границу слуха. Эти звуки соответствуют писку летучей мыши, которая является главным врагом мотылька. Мотыльки воспринимают только те звуки, которые издают их персональные враги. Весь остальной мир для них беззвучен.

В окружающем мире летучих мышей писк позволяет различить в темноте себе подобных.

В одном случае этот звук достигает уха летучей мыши, в другом — органа слуха мотылька. В обоих случаях пищащая летучая мышь выступает как носитель значения — то «дружеского», то «вражеского», — в зависимости от усвоителя значения, с которым она взаимодействует.

Поскольку палитра сигналов восприятия летучей мыши обширна, помимо этого высокого звука, она может уловить и множество других. Палитра же сигналов восприятия мотылька очень скудная, и в его окружающем мире существует лишь один-единственный звук — звук врага. Писк — это весьма простое произведение летучей мыши, паутина паука — это произведение искусное. Однако между ними есть одно сходство: оба произведения настроены не на конкретный телесно явленный субъект, а на всех животных одинакового строения.

Но каким образом аппарат в строении мотылька улавливает звук летучей мыши? В правиле развития мотылька изначально предусмотрено формирование слухового органа, настроенного на писк летучей мыши. Нет никаких сомнений в том, что здесь мы имеем дело с правилом значения, которое воздействует на правило развития с той целью, чтобы носитель значения соединился с усвоителем значения и наоборот.

Как мы уже видели, правило развития наделяет травоядного головастика роговым клювиком, а плотоядного тритона — пастью с настоящими зубами. И здесь и там с самого начала закон значения решающим образом воздействует на формирование зародыша и обеспечивает возникновение на правильном месте органа для усвоения правильной, растительной или животной пищи, представляющей собой соответствующий носитель значения. Но если правило развития сбивается с верного пути из-за имплантации, правило значения уже не может вернуть его в прежнее русло.

Таким образом, от правила значения зависит не само активное развитие, испытывающее воздействие значения, а лишь правило развития в его целостности.

6. Правило значения как связующее звено между двумя элементарными правилами

Когда, прогуливаясь по лесу, мы поднимаем с земли желудь, упавший с могучего дуба и, быть может, сорванный и принесенный сюда белкой, мы понимаем, что из этого растительного зародыша впоследствии образуются клетки различных тканей, часть из которых в соответствии с правилом развития, характерным для дуба, станет основой для формирования подземной корневой системы, а часть — надземного ствола с его кроной.

Мы также осознаем, что уже в желуде сокрыты зачатки органов, которые позволят дубу вести борьбу за существование, противостоя тысячам типов воздействия внешнего мира. Мы можем вообразить себе, как в будущем дуб будет противостоять дождям, бурям и палящему солнцу. Мы видим, как он будет переносить грядущие зимы и лета.

Чтобы выдержать все воздействия внешнего мира (Außenwelt), разрастающиеся тканевые клетки желудя должны образовать органы — корни, ствол и улавливающую солнечные лучи крону, листья которой развеваются на ветру, как легкие флажки, тогда как узловатые ветви противостоят ему. Крона служит для дерева и своего рода зонтом, благодаря которому ценная небесная влага поступает под землю, питая тонкие кончики его корней. В листьях содержится чудесное вещество — хлорофилл, который использует солнечные лучи, чтобы превратить энергию в материю.

Зимой, когда промерзшая земля препятствует притоку к кроне жидкости, насыщенной почвенными минералами, листва опадает.

Все эти будущие влияния окружающей среды на будущий дуб никак не могут оказать каузального воздействия на его развитие. На это в равной степени не способны и влияния внешнего мира, некогда коснувшиеся дуба, на котором вырос желудь, поскольку в период их действия желудя еще не существовало.

Так в связи с желудем мы оказываемся перед той же загадкой, что и при рассмотрении любого зародыша у растений или яйца у животных. Мы не вправе говорить ни о каком каузальном влиянии внешних факторов на объект в его пред- и постсуществовании. Каузальная закономерность вступает в силу лишь тогда, когда причина и следствие сходятся в одной точке времени и в одном месте.

Совершенно невозможно найти решение проблемы, если искать ее в далеком прошлом. Желудь, существовавший миллион лет назад, так же труден для нашего понимания, как и желудь, который вырастет спустя сотни тысяч лет.

Из этого следует, что нас завела в тупик сама постановка вопроса, ибо мы рассчитывали на то, чтобы выстроить звенья причинной связи между желудем-зародышем и физико-химическими воздействиями внешней среды, прибегая к искусственным построениям. Перед нами проблема, которую нельзя решить механическим способом, опираясь на историю происхождения видов.

Нам необходимо попробовать подойти к этой проблеме с другой стороны.

Если мы попытаемся взглянуть на воздействия окружающего мира с точки зрения самого дуба, то вскоре обнаружим, что они подчинены общему природному правилу.

Над дубом совершают свой незыблемый небесный ход солнце, луна и звезды. Им подчинена смена времен года. В соответствии с временами года чередуются безветрие, грозы, дожди и снег. Воздух наполняется то ароматами весны, то терпкими запахами осени. Каждую весну в лесу раздается пение птиц. В листве и коре самого дуба находят себе кров на любой вкус сотни пернатых и бесперых, зимних и летних гостей.

С этим правилом природы, известным испокон веков, связан и дуб, хотя многие из очевидных для нас природных факторов не достигают его жилой оболочки. Ни луну, ни звезды, ни солнечный круг нельзя причислить к значимым факторам, образующим жилую оболочку дуба, и напротив, хлорофилл, содержащийся в листьях, вступает в реакцию с химически активными лучами света, а разнообразные виды теплового излучения способствуют росту молодых побегов. На пользу дереву служит и падение дождевых капель, стекающих по листве, оно эффективно противостоит грозам. Между тем на дуб не влияют ни запахи, ни звуковые волны.

Здесь мы имеем дело с одним и тем же правилом значения, которое сегодня, как и миллионы лет назад, осуществляет отбор элементарных природных факторов, претворяется в особую мелодию живого колокольного звона и в конечном счете приводит к возникновению органов дуба из протоплазменных клеток зачатка.

Благодаря фильму Арндта мы понимаем, что это не просто предположения. Мы можем наблюдать, как в ходе деления первой зародышевой клетки образуются многочисленные самостоятельные амебы — субъекты, усваивающие, подобно своим свободно живущим сестрам, предложенную им пищу.

Лишь после того, как пища поглощена, начинается образование нового субъекта. Амебы, объединяющиеся в новый целостный субъект, теперь настроены не на пищу как на носитель значения, а на ветер как на фактор значения, в зависимости от которого меняется направление их совместного роста. Колокольный звон амебной стадии — неупорядоченная игра клеток-колокольчиков — внезапно оказывается в подчинении единой мелодии, новому правилу значения, в котором преодолеваются оба элементарных правила — и правило ветра, и правило свободного образования клеток — и которое ведет к новому субъектному единству.

Нам никогда не удастся создать слизевик, непосредственно воздействуя строго дозированным напором ветра на подвижные, свободные амебы.

Слизевик, который объединяет свои подвижные клетки с их протоплазмой в единственный зачаток, становится по завершении развития индивидуумом, состоящим из одного-единственного органа-субъекта. В отличие от него, желудь образует множество зачатков, каждый из которых является основой для развития соответствующих органов-субъектов, настроенных на один или несколько факторов значения, — так дубовый лист служит не только водостоком для дождя, но и приемником для солнечных лучей благодаря содержащимся в нем клеткам хлорофилла.

Все органы-субъекты с мелодиями их органов объединяются в симфонию дубового организма, которую также можно назвать архетипом дуба.

Процесс усиления субъективизации — от звучания клеток к мелодии органов и далее к симфонии организма — в корне противоположен любому механическому процессу, представляющему собой воздействие одного объекта на другой.

И наоборот, этот процесс находится в той же плоскости, что и любая музыкальная композиция. Особенно наглядно это демонстрирует соотношение факторов значения у растений и носителей значения у животных с усвоителями (адресатами) их значений. Подобно тому как в композиции дуэта оба голоса должны быть композиционно пригнаны друг к другу, нота к ноте, точка к точке, так и в природе факторы значения находятся в контрапунктном соотношении с усвоителями значения. Мы лишь тогда сумеем приблизиться к пониманию развития живого существа, когда нам удастся вывести из него учение о композиции в природе.

7. Учение о композиции в природе

Выражение «учение о композиции в природе» может быть понято превратно, ибо сама природа не создает никаких учений. Под «учением» следует понимать лишь обобщение тех законов, которые были открыты нами при исследовании композиции в природе.

И потому будет правильным взять за исходную точку отдельные примеры, изучение их закономерностей, чтобы постепенно прийти и к учению о композиции в природе.

Образцом для нас будет служить теория музыкальной композиции, основанная на том, что для музыкальной гармонии необходимы по крайней мере два звука. В композиции дуэта оба голоса, которые должны слиться в единую гармонию, должны быть согласованы друг с другом — нота с нотой, точка с точкой. На этом зиждется теория музыкального контрапункта.

Во всех примерах из мира природы мы также должны искать два фактора, вместе образующих единство. И потому мы всегда исходим от субъекта, находящегося в своем окружающем мире, и изучаем его гармонические связи с отдельными объектами, выступающими для субъекта в роли носителей значения.

Организм субъекта представляет собой усвоитель или, по крайней мере, адресат значения. Если оба эти фактора объединяются в одном значении, то природа создала из них общую композицию. Обнаруживающиеся при этом закономерности составляют содержание учения о композиции в природе.

Если два живых существа вступили друг с другом в гармоничные отношения, основой которых является значение, необходимо вначале решить, какой из двух организмов следует считать субъектом и усвоителем значения, а какому из них следует отводить роль носителя значения. Затем нужно заняться поиском обоюдных качеств, которые соотносятся друг с другом как точка и контрапункт. Если мы при этом обладаем достаточными сведениями о функциональных кругах, связывающих данный субъект с его носителем значения, которые могут считаться также кругами значения, то тогда мы вправе заняться поиском контрапунктов как в сфере восприятия, так и в сфере действий, чтобы в конце концов узнать, какое специальное правило значения лежит в основе композиции.

В продолжение разговора об уже знакомом нам примере — примере дуба — мы построили схему, в которой раскрывается проблема композиции, которую дуб образует вместе с одним из своих факторов значения — дождем.

Листва дуба оказывает механическое воздействие на распределение дождевых капель, в то время как правило образования дождевых капель вторгается в композицию мелодии живого колокольного звона, который исполняют клетки дуба.

Если мы обратимся к животным и попытаемся исследовать отдельные круги значений, то в круге, связанном со средой, мы увидим те же отношения, с которыми мы уже сталкивались при рассмотрении дуба и дождя.

В качестве первого примера возьмем осьминога как субъект в его отношении к морской воде как носителю значения, и мы сразу натолкнемся на контрапунктные связи. Несжимаемость воды является предпосылкой для образования мышц мантийной полости, обеспечивающих передвижение осьминога. Ее сокращение оказывает механическое влияние на несжимаемую воду, и животное плывет назад. Особенности строения морской воды композиционно вмешиваются в живую колокольную игру протоплазменных клеток осьминога, навязывая мелодии развития контрапункта, которые соответствуют свойствам воды; речь идет в первую очередь о появлении органа, мускульные стенки которого вбирают и выталкивают несжимаемую воду. Осьминог плывет благодаря правилу значения, соединяющему точку и контрапункт.

Такое же правило значения в многочисленных вариациях господствует над развитием всех плавающих животных. Как бы они ни плавали — вперед, назад или в стороны, как бы ни перемещались в воде — благодаря волнообразным движениям хвоста, или плавникам, или лапам, — соотношение свойств организма со свойствами воды останется аналогичным соотношению точки и контрапункта. Повсюду мы обнаружим композицию, нацеленную на общее значение.

То же самое мы можем сказать и о всем разнообразии функциональных кругов, связанных со средой, и при этом неважно, где обитают животные — в воде, на земле или в воздухе. Повсюду эффекторные органы для бега, прыжков, карабканья, порхания, полета или плавания контрапунктно подстроены под свойства той или иной среды. Действительно, мы можем наблюдать, как у многих насекомых, проводящих ранний период в воде, а зрелость — в воздухе, во второй личиночной стадии структурное правило новой среды с легкостью устраняет прежние органы и формирует новые.

О том же говорит и исследование рецепторных отношений между субъектом и средой. Препятствию, которое может помешать субъекту, всегда соответствует контрапунктно устроенный орган чувств. На свету это глаза, в темноте — органы осязания или слуха.

Вспомогательные средства летучей мыши, которые изначально позволяют ей воспринимать препятствия на траектории своего полета, отличаются от тех, что имеются у ласточки.

Нам могут возразить, что всё это просто банально. Конечно же, это обыденные наблюдения, которые можно сделать где угодно. Однако почему мы должны упускать шанс сделать на основе этих наблюдений единственный возможный вывод о том, что в природе ничего не оставлено на волю случая, напротив, между животным и его средой всегда существует тонкая связь, которую обеспечивает правило значения, объединяющее их в дуэт, где благодаря контрапункту свойства обоих партнеров образуют общую композицию?

Лишь тот, кто упорствует в отрицании такого природного фактора, как значение, никогда не признает, что в половом функциональном круге композицию, в которой участвуют самец и самка, определяет именно значение, и будет доказывать, что в основе возникновения брачного дуэта, который в тысячах вариаций пронизывает весь живой мир, нет никакого плана.

У людей и животных в брачном дуэте друг другу противостоят два равноценных партнера, каждый из которых доминирует в своем окружающем мире как субъект и адресат значений, в то время как другому в нем отводится роль носителя значения.

И органы восприятия, и органы действия обоих партнеров соединены друг с другом по принципу контрапункта.

Первое условие, которое указывает на удачно сложившуюся природную композицию, состоит в том, что носитель значения должен отчетливо выделяться в окружающем мире адресата значения. Чтобы это произошло, в силу могут вступать самые разные признаки.

Согласно описаниям Фабра, самка ночного павлиньего глаза (сатурния) делает пружинящие движения своим брюшком, прижимая к земле свою пахучую железу. Запах, поднимающийся вверх от земли, имеет такое мощное воздействие в окружающем мире самцов, что они слетаются отовсюду на его источник, и на пути к нему их не могут отвлечь никакие иные запахи — все они остаются за порогом восприятия самцов павлиноглазки.

Притягательность этого обонятельного признака столь велика, что даже вид самки, находящейся под стеклянным колпаком таким образом, что ее запах не слышен вовне, не препятствует стремлению самцов достигнуть места, отмеченного запахом и служащего носителем значения.

К сожалению, пока еще не были проведены аналогичные опыты с суками в период течки. Можно лишь предположить, что кобели будут вести себя так же, как и самцы сатурнии.

Вильгельм Вундер[67] рассказал о еще одном интересном примере, в котором половой партнер не является непосредственным носителем значения, так как в половой функциональный круг вводится второй носитель значения.

Самец горчака — маленькой пресноводной рыбки — на время спаривания обзаводится сияющим свадебным нарядом. Но это происходит не при встрече с самкой, а при встрече с пресноводным моллюском, а точнее, при контакте рыбки со струйками воды, которые проходят сквозь раковину моллюска, когда он дышит.

Этот же раздражитель побуждает самку выпустить свой длинный яйцеклад. Самец выпускает свою сперму в воду, а в это время самка откладывает оплодотворенное яйцо на мантийной полости раковины, где маленькие личинки смогут спокойно вырасти посреди изобилия пищи, защищенные от всех опасностей. Значение свадебного наряда самца адресовано, конечно же, не моллюску, но заключается в том, чтобы отпугивать других самцов горчака.

О том, что именно значение дает нам правильный ключ для понимания брачных композиций в природе, свидетельствуют такие примеры, когда носитель значения ничуть не меняется и, несмотря на это, попадает в поле активности субъекта, так как тот перестроился на восприятие другого значения.

Из описания Фабра нам известны подробности образа жизни коричневой жужелицы. Вначале самец и самка вместе выходят на охоту, но потом у них возникает половая связь. После того как произошло спаривание, поведение самца по отношению к самке не меняется, самки же жадно набрасываются на самцов и пожирают их, причем самцы почти не сопротивляются. Носитель значения «партнер» в окружающем мире самки заменяется на носитель значения «пища», хотя строение самца никак не поменялось. Подобным образом, не изменяясь, теряет свое значение элемента дороги и булыжник, когда он по воле человека становится метательным снарядом, будучи наделен субъектом новым значением.

Загадочное поведение молодого серого гуся, о котором рассказал К. Лоренц, также находит объяснение в наделении значением. Птенец серого гуся, как выразился исследователь, избирает своим «материнским спутником» то существо, которое он увидит первым, вылупившись из яйца, и долго остается привязан к нему.

При таких обстоятельствах для серого гуся значением «матери» может быть наделен даже человек. «Каким видит серый гусь человека, ставшего его материнским спутником?» — вот вопрос, который в особенности занимал Лоренца.

По моему мнению, здесь нам не следует забывать о том, что даже в окружающем мире щенка, который живет в нашем доме, мы выступаем не только в «материнской» роли, но и в роли «доставщика молока», хотя при этом щенок не облекает человека внешним видом собаки.

Карл фон Корф изложил свои наблюдения об одном филине, который высидел два утиных яйца и обращался с утятами как со своим потомством, безуспешно пытаясь кормить их сырым мясом, и весь день наблюдал за ними, сидя на ветке над утиным прудом. По вечерам филин возвращался вместе с ними в свою клетку. Когда к утятам присоединялись другие молодые уточки, филин тотчас их убивал и съедал. При этом воспитанники филина отличались от своих сородичей лишь значением, которым он их наделил. В то время как все прочие молодые уточки становились в окружающем мире филина «добычей», две утки, которых он высидел, были для него «филинятами».

Охват правила значения, которое должно преодолевать дистанцию между носителем и адресатом значения, невелик, если мы говорим о половых и родительских функциональных кругах, ибо в этих случаях речь идет об особях одного вида. И напротив, наблюдения над функциональными кругами врага и пищи свидетельствуют о том, что этот охват не имеет пределов и свойства самых отдаленных вещей могут образовывать контрапунктные взаимные связи.

Выше мной было уже рассказано о связи между правилом строения летучей мыши и правилом строения мотылька, осуществляющейся благодаря правилу значения.

С одной стороны, мы видим летучую мышь — носителя значения, способного издавать лишь один звук, с другой стороны — мотылька, который может улавливать лишь один звук благодаря очень своеобразному органу слуха. Этот звук — один и тот же для обоих животных. Основа правила значения, которое породило это соответствие, — отношение между нападением врага и защитой жертвы от него. Звук, который предназначен для того, чтобы летучие мыши могли узнавать друг друга, одновременно служит сигналом опасности для мотыльков. В окружающем мире летучей мыши это звук приветствия, в окружающем мире мотылька — звук врага. В соответствии с разнообразием своих значений один и тот же звук формирует два совершенно разных органа слуха. Так как летучая мышь способна слышать множество звуков, орган ее слуха настроен на широкий акустический диапазон. Но издавать она может лишь этот единственный звук.

Не менее интересно и рассмотрение связи между клещом и млекопитающим, осуществляющейся за счет правила значения.

Клещ неподвижно сидит на конце ветки до тех пор, пока под ней не появится бегущее млекопитающее, тогда он пробуждается от запаха масляной кислоты и падает вниз. Он падает на шерсть своей жертвы, сквозь которую он должен пробиться, чтобы добраться до теплой кожи, в которую он вонзает свое жало и всасывает кровяную жидкость. Орган вкуса у него отсутствует.

Воплощение этого простого правила значения охватывает почти всю жизнь клеща.

Строение клеща, который слеп и глух, композиционно настроено лишь на то, чтобы в его окружающем мире любое млекопитающее выступало в качестве одного и того же носителя значения. Мы можем определить этот носитель значения как в высшей степени обобщенное млекопитающее, не имеющее ни видимых, ни слышимых свойств, благодаря которым виды млекопитающих различаются друг от друга. Для клеща этот носитель значения имеет лишь один-единственный запах, который источает пот млекопитающих и который является для всех них общим. Кроме того, этот носитель значения осязаемый и теплый, и из него можно высасывать кровь. Таким образом, всех млекопитающих, столь различных в нашем окружающем мире по форме, цвету, издаваемым звукам и источаемым запахам, можно привести к одному знаменателю, свойства которого работают как контрапункт при приближении любого млекопитающего, будь то человек, собака, олень или мышь, и запускают в действие правило жизни клеща.

В нашем человеческом окружающем мире не существует млекопитающего самого по себе в качестве наглядного объекта, оно существует лишь как мысленная абстракция, понятие, которое мы используем как средство классификации, но которое никогда не встретится нам в нашей жизни.

У клеща всё совсем по-другому. В его окружающем мире существует лишь одно скомпонованное из немногих свойств, но вполне наглядное млекопитающее, которое точно отвечает потребностям клеща, поскольку эти немногие свойства служат контрапунктами для его способностей.

До тех пор, пока нас будет занимать поиск механических основ, в особенности загадочным нам будет казаться союз рака-отшельника с домиком улитки, что отнюдь нельзя объяснить постепенным приспособлением в ходе анатомических преобразований.

Но как только мы оставим такие бесплодные попытки и просто констатируем, что хвост рака-отшельника сформировался не как плавательный орган других длиннохвостых раков, а как орган для захвата раковин улиток, то хватательный хвост отшельника окажется не более загадочным, чем хвостовой плавник речного рака. Хватательный хвост рака-отшельника так же контрапунктно скомпонован с раковиной улитки, как и хвостовой плавник — с водой.

Матильда Герц сделала интересное открытие, согласно которому медоносные пчелы способны распознавать только две формы: раскрытую и закрытую. Пчел привлекают всевозможные лучевые формы и многоугольники, в то время как замкнутые формы наподобие кругов и квадратов отталкивают их. Морфологи объясняют это тем, что раскрытая форма обладает большей притягательностью. Возможно, так оно и есть. Но что это означает? Ответ на этот вопрос лежит на поверхности: все недоступные бутоны, на которые пчелы не реагируют, имеют закрытую форму. И напротив, распустившиеся цветки, которые предлагают пчелам свой нектар, имеют раскрытую форму.

Морфологическое правило пчел включает две схемы пространственного восприятия — для цветков и бутонов, что обусловлено правилом значения, которому подчиняется сбор меда. Таким образом, обе схемы контрапунктно увязаны с двумя основными формами цветков.

Однако как природе удается подсказать необходимые для различения форм действия животному субъекту, если его центральная нервная система совершенно примитивна и не способна создавать схемы для распознания форм?

Так дождевой червь, втаскивающий в свою узкую норку листья липы или вишни (служащие ему одновременно пищей и защитой), должен захватывать их со стороны кончика, чтобы они могли свободно пройти в отверстие. Если бы дождевой червь попытался ухватить листья за черешок, то они бы упирались и застревали на поверхности. Из-за особенностей своего строения дождевой червь не в состоянии образовывать формальные схемы, но зато он обладает очень тонким органом вкуса.

Благодаря Отто Мангольду[68] мы знаем, что дождевой червь может различать части листа, относящиеся к черешку и к вершине, даже в том случае, когда лист порезан на мелкие кусочки. Для червей верхушки листьев имеют иной вкус в сравнении с черешками. И этого достаточно, чтобы соотнести их с разными действиями. Так вместо формальных схем в действие вступают вкусовые признаки, чтобы обеспечить столь важное для жизни дождевого червя действие — затаскивание листьев в норку.

Мы вправе говорить здесь о тонко организованной природной композиции.

Опыт научил человека, что при ловле хищной рыбы не обязательно иметь на конце крючка точную копию ее добычи, но достаточно предложить щуке в качестве наживки обыкновенную серебристую пластинку, то есть очень приблизительный образ уклейки.

У природы нет нужды в подобном опыте. Lophius piscatorius, или европейский удильщик, или европейский морской черт, — это рыба с широкой пастью, у которой рядом с верхней губой имеется длинная подвижная косточка, на конце которой болтается серебристая ленточка.

Этого достаточно, чтобы приманить менее крупных хищных рыб. Пытаясь ухватить наживку, они внезапно оказываются в водовороте, который увлекает их в широкую пасть удильщика.

Здесь охват правила значения еще более широк, ибо оно связывает морфологическое правило удильщика не с образом добычи, на которую охотится хищная рыба, а с весьма упрощенным отображением этой добычи в окружающем мире хищной рыбы, ловлей которой занимается морской черт.

Схожий пример дают нам бабочки, украшенные пятнами в виде глаз, которые прогоняют взмахами своих крыльев охотящихся на них маленьких птичек, поскольку те сразу улетают, лишь только заприметят неожиданно появившиеся глаза небольших хищников.

Морской черт не знает, как выглядит добыча в окружающем мире хищной рыбы, на которую он охотится, равным образом и бабочка не знает о том, что воробья пугают кошачьи глаза. Но это должно быть известно композитору, создавшему такие композиции окружающих миров.

Это не человеческое знание, которое можно приобрести благодаря опыту. Об этом свидетельствует уже рассмотренное нами создание туннеля личинкой гороховой зерновки, которая осуществляет действие, предопределенное сверхчувственным знанием, не связанным с определенным временным моментом. Опираясь на это знание, композитор может сделать будущую жизненную потребность еще не существующего жука причиной действия его личинки.

8. Подверженность влиянию значения

В рассмотренном нами примере с изменениями цветочного стебля в четырех окружающих мирах — девочки, муравья, личинки цикады и коровы — цветок как носитель значения всякий раз противостоял новому адресату значения. Адресата мы также можем назвать усвоителем значения, ибо он использовал цветок то как украшение, то как путь, то как поставщика материалов для строительства дома, то как кусок пищи.

У этого примера есть и другая сторона, которую можно увидеть, если в качестве субъекта мы возьмем вместо цветка всё растение целиком, к которому этот цветок относится, и присовокупим к нему четыре фактора значения, прежде фигурировавшие в качестве субъектов.

В этом случае мы уже не вправе говорить о том, что растение усваивает значение. Восприятие значения можно сравнить лишь с подверженностью его влиянию. Эта подверженность имеет разные градации. Стебель легко переносит превращение в муравьиную дорожку. Также и выкачивание сока для строительства домика личинки цикады наносит растению лишь незначительный ущерб. И напротив, срывание цветов девушкой или их поедание коровой могут погубить растение.

Ни в одном из четырех случаев мы не можем обнаружить такое правило значения, которое действовало бы в интересах растения.

Также и значимая роль, которую играет паутина в жизни мухи, очевидно, не служит интересам последней, а, наоборот, противоречит им. Муха, попавшая в паутину, никак не может усвоить в своем окружающем мире этот носитель значения, она способна лишь испытать его воздействие.

Также и личинка гороховой зерновки, которая вовремя с заботой о будущем проложила туннель сквозь горошину, прежде чем та затвердеет, беззащитна перед лицом такого носителя значения, как оса-наездник, и может лишь принять смерть от ее жала.

Значение этих мнимых противоречий между значениями становится нам сразу понятным, когда мы отвращаем взор от отдельного индивидуума и сосредоточиваем свое внимание на высшей общности вида.

В основе всей жизни лежит вписанность особей с короткой продолжительностью жизни в рамки длительного существования видов. Особи каждого поколения соединяются попарно, чтобы произвести новое поколение. Численность детенышей всегда больше, чем численность родителей. Чтобы популяция вида сохранилась, избыточные особи должны погибнуть. Затем и из молодого поколения для продолжения рода выделяется такое же количество родителей. Уничтожение избытка особей ведется очень разными путями. У большинства видов продолжительность жизни особей определяется сменой времен года. Очевидно, что все особи-однолетки каждый год освобождают место для нового поколения.

Так каждую осень полностью вымирают осиные государства с их многотысячным населением и выживают лишь несколько самок, чтобы в следующем году основать такое же количество новых государств.

Из наших комнатных мух столь многие погибают осенью, что можно было бы счесть их полностью вымершими, однако следующей весной их численность восстанавливается. Число мух, которые находят свою безвременную кончину в сети своего врага — паука, почти никак не влияет на общий уклад жизни вида.

Год за годом во время перелета птиц гибнет бесчисленное количество особей, которые не в силах вынести это чудовищное напряжение.

Для вида важно не только количество особей, но также их выносливость. Здесь, как мы видим, большое значение имеет способность выносить негативное воздействие, которое снова и снова отстраняет более слабые особи от производства слабого потомства.

Ястребы и лисы, отлавливая слабую добычу, оказывают благодеяние тем видам, которые они преследуют. Там, где истреблены лисы, зайцы погибают от эпидемий, поскольку не происходит своевременного устранения больных особей.

Заболевшие животные, которые ограничены в своих движениях, особенно привлекательны для своих врагов. Некоторые птицы пользуются этим. Так, чибис, потревоженный приближением врага к своей кладке, не просто улетает, но притворяется больным, начинает хромать, привлекает хищника своей мнимой неспособностью взлететь, а когда враг отойдет на достаточное расстояние от гнезда, уверенно взмывает ввысь.

Оса-наездник, охотящаяся на личинку гороховой зерновки, — это защитница гороха, который иначе бы погиб от нашествия полчищ своих врагов.

Насколько важно наличие подобных частных врагов для сохранения жизни видов животных и растений, может продемонстрировать один любопытный австралийский пример.

Сто лет назад одна крестьянка переселилась в Австралию из Южной Америки и привезла с собой росток опунции, которая превосходно прижилась на новой родине. Вскоре выяснилось, что это колючее растение прекрасно подходит для того, чтобы огораживать сады и дворы. По этой причине опунцию развели повсюду.

Однако это полезное растение стало настоящим бедствием. Оно заполонило сады и поля, которые должно было защищать. Опунция перекинулась и на леса, и где бы она ни появлялась, душила всю растительность.

Когда опустошению подверглись большие пространства, вмешались власти. На нового врага пошли с топором и огнем. Когда это не помогло, над лесами, поросшими кактусами, с самолетов стали распылять яд. В результате совершенно вымерли все прочие растения, но кактус процветал и дальше.

Тогда власти в отчаянии обратились в университетские ботанические институты. И те отправили нескольких прилежных исследователей в Южную Америку, на исконную родину опунции. Опытным наблюдателям удалось найти маленькую гусеницу из семейства огневки, питающуюся исключительно плотью опунции.

После многолетних опытов были выращены миллионы яиц этого врага кактуса и рассеяны над его зарослями. И тогда через пару лет кактусовые леса удалось уничтожить и заново отвоевать почву для культурных растений.

В высшей степени увлекательно следовать за композициями в природе и определять, какое значение соответствует той или иной форме подверженности его влиянию. Здесь следует учитывать две точки зрения; согласно одной из них, благодаря подверженности влиянию значения избыток особей искореняется в интересах самого вида, и при этом отчуждаются все больные и не способные к сопротивлению особи. Согласно другой, избавление от избыточных особей отвечает интересам уклада природы.

Так, по мнению Карла Эрнста фон Бэра, излишек личинок комаров предназначается для питания рыб, очевидно, то же самое можно сказать и об избытке головастиков.

Фундаментальной ошибкой Герберта Спенсера[69] было истолкование уничтожения избытка потомства как «выживания сильнейших» и построение на этом основании теории прогресса в развитии живых существ. Речь здесь идет совсем не о выживании сильнейших, а о выживании обычных особей в интересах дальнейшего неизменного существования вида.

9. Техника природы

В моей памяти живо восхитительное выступление в амстердамском Консертгебау, во время которого под руководством Виллема Менгельберга была исполнена одна из симфоний Густава Малера. Захватывающее и блистательное звучание большого оркестра, усиленного смешанным хором, ошеломляло.

Рядом со мной сидел молодой человек, который был полностью погружен в чтение партитуры и закрыл ноты со вздохом удовлетворения, когда раздался последний аккорд.

Будучи малосведущим в вопросах музыки, я поинтересовался у него, в чем заключается удовольствие следовать взглядом за нотами, которые его слух мог непосредственно воспринимать в звуках. Он стал с горячностью уверять меня в том, что полное представление о музыкальном произведении он получает именно тогда, когда следит за партитурой. Он пояснил, что голос каждого человека или инструмента имеет индивидуальный характер, сливающийся с другими голосами посредством точек и контрапункта в единую форму высшего порядка, которая, со своей стороны, также разрастается, прибавляя в богатстве и красоте, так что целое доносит до нас душу композитора.

Юноша уверял, что при чтении партитуры можно проследить рост и разветвление отдельных голосов, которые, подобно столпам, поддерживают всеохватывающий свод здания. И лишь в этом случае можно заглянуть в многочастную структуру исполняемого произведения.

Эта убедительная и страстная речь заставила меня задуматься о том, не является ли задачей биологии написание партитуры природы.

В то время мне уже были известны контрапунктные связи между окружающими мирами, и я решил вновь обратиться к примеру с цветком в его связи с четырьмя окружающими мирами.

Девушка подарила своему возлюбленному букет, служивший ей украшением, и цветок стал одним из мотивов любовного дуэта. Муравей, использовавший стебель как дорогу, спешил по нему к цветочной завязи, чтобы там подоить тлю — свою молочную корову, в то время как настоящая корова сама превращала в молоко зеленый корм вместе с нашим цветочным стеблем. В пенном домике, сделанном из сока стебля, подросла личинка цикады, и вскоре луг наполнился ее тихим любовным стрекотанием.

Сюда же вплетались и другие окружающие миры. Пчелы, контрапунктно связанные с запахом, цветом и формой цветка, устремлялись к нему и, насытившись нектаром, оповещали своих товарищей о новой находке при помощи выразительного танца, как об этом подробно рассказал Карл фон Фриш[70].

Хотя пчелы и воспринимают цвет отличным от человека образом, тем не менее окраска цветов служит для них точным ориентиром, поскольку вместе цветок и пчела образуют контрапунктную композицию.

Эти наблюдения, несмотря на их скромность, представляют собой исходную точку для решения задачи, которую ставит перед нами природная партитура.

Все музыкальные инструменты можно привести к одному знаменателю, если разложить издаваемые ими звуки наподобие колокольного звона. В этом случае скрипку можно представить как очень богатую игру колоколов, состоящую исключительно из звуков скрипки; звуки арфы можно заменить другой и более простой игрой колоколов, которая становится совсем слабой в звуках треугольника.

Перед каждой музыкальной композицией стоит задача найти в колокольной игре звуков каждого инструмента те звуки, которые образуют мелодическую последовательность, и одновременно связать их гармонически со звуками колокольной игры других инструментов.

Это происходит в соответствии с теорией контрапункта, определяющей правила, согласно которым в одной партитуре могут быть объединены звуки разных голосов. Однако композитор волен контрапунктно соединять звуки каждого инструмента со звуками любого другого.

Чтобы привести животных к одному знаменателю с музыкальными инструментами, достаточно взглянуть на их нервную систему как на колокольный звон, на сигналы восприятия его живых клеток, становящиеся во внешнем мире признаками, — как на «звуки восприятия», а импульсы, отвечающие за выполнение движений, отождествить со «звуками действия».

Как и каждый инструмент, каждое животное наделено определенным количеством звуков, которые вступают в контрапунктные связи со звуками других животных.

Взгляд на музыкальные инструменты просто как на средство извлечения воздушных волн, присущий сторонникам механистической теории, недостаточен. Никто не может создать из воздушных волн ни мелодии, ни гармонии или написать с их помощью партитуру. Лишь связи между воздушными волнами и органом слуха человека, где они становятся звуками, являются условием создания мелодий и гармоний и написания партитур.

Также неправильным будет видеть в качестве единственной задачи животных и растений на лугу распространение ими в пространстве своих красок, звуков и запахов. Важно, что они должны быть также восприняты в окружающих мирах других животных и превращены в сигналы восприятия.

В этом случае мы сможем взглянуть на связи между живыми существами сквозь призму музыкальных образов и рассуждать о звучании восприятия и действия разных животных субъектов, имеющих контрапунктное соотношение. И лишь после этого можно говорить о партитуре природы.

В природе воспринимаемые звуки разных животных могут использоваться контрапунктно. Так звук, привлекающий в окружающем мире летучей мыши другую летучую мышь, одновременно является сигналом об опасности в окружающем мире мотылька.

Домик, который несет улитка, имеет для нее тональность жилища, но после смерти улитки домик опустеет и обретет тональность другого жилища, соответствующую восприятию рака-отшельника. Это созвучие составляет основу композиции из улитки и рака-отшельника.

Подобно тому как сочиняющий симфонию композитор не ограничен в выборе инструментов, которые он хочет использовать для ее композиции, так и природа совершенно свободна в отборе животных, между которыми она хочет воздвигнуть контрапунктные связи. Удочка морского черта контрапунктно пристроена к тональности приманки, которая должна привлекать его добычу. Обозначения «тональность приманки» и «тональность жилища» доказывают, что, применив музыкальную аналогию к животным, мы сразу покинули чистую теорию музыки, поскольку, согласно ей, мы можем говорить о звучании скрипки или арфы, но никогда — о тональности охоты на жертву или о тональности жилища, и уж тем более о питьевой тональности чашки или тональности стула, указывающей на его пригодность для сидения. И тем не менее именно в расширении понятия тональности от простого звука, который мы слышим, до тональности значения объектов, которые выступают в окружающем мире субъекта в качестве носителей значения, кроется возможность широкого применения сравнения с музыкой в сфере биологии.

Когда мы говорим о том, что тональность жилища в окружающем мире улитки может быть контрапунктно замещена тональностью жилища в окружающем мире рака-отшельника, то тем самым имеется в виду, что каждая из обеих тональностей, не будучи идентичной другой, может быть перенята из одной природной композиции в другую, так как обе они имеют одинаковое значение.

То место, которое в музыкальной партитуре занимает гармония, в природной партитуре приобретает значение, служащее связующим звеном или, лучше сказать, мостом для соединения двух природных факторов.

Ибо подобно тому, как любой мост имеет устои на обоих берегах реки, которые он сводит вместе как точку и контрапункт, так в музыке они скрепляются посредством гармонии, а в природе — посредством одинакового значения.

На основании многочисленных примеров, которые я приводил, утомляя читателя, мной было доказано, что речь при этом идет не просто о логических понятиях, а о подлинных природных факторах.

Теперь мы приблизились к тому, что можем называть партитуру значения описанием природы, сопоставимым с описанием музыки при помощи партитуры, записанной нотами.

Если теперь мы бросим взгляд на оркестр, то увидим, что на отдельных нотных пультах лежат ноты с голосоведением для соответствующего инструмента, в то время как общая партитура находится на нотном пульте дирижера. Однако мы видим и сами инструменты и спрашиваем себя, как они сочетаются друг с другом — только ли на уровне соответствующего звукоизвлечения или также благодаря всему своему строению, иными словами, образуют ли они, кроме сугубо музыкального, также и техническое единство.

На этот вопрос трудно ответить с ходу, поскольку большинство инструментов, составляющих оркестр, могут производить музыку сами по себе.

Однако тот, кто слышал музыку, исполняемую клоунами, играющими на инструментах, ничего не производящих, кроме шума, — расческах, коровьих колокольчиках и т. д., — может убедиться в том, что такой оркестр может создать какофонию, но никогда не сыграет симфонию.

Инструменты настоящего оркестра при ближайшем рассмотрении обнаруживают контрапунктное соотношение уже в своем строении.

Еще отчетливее это видно в природном оркестре, например, в таком, который представляет собой луг. Достаточно лишь вспомнить здесь о цветке в четырех окружающих мирах. Наиболее ярко раскрывается перед нами согласие между строением цветка и строением пчелы, о котором можно сказать:

Здесь мы выразили основной постулат всей техники природы. В нем мы узнаём гётевскую мудрость:

Но теперь мы можем завершить изречение Гёте и сказать:

Солнце — небесное светило. При этом небо — порождение глаза, который воздвигает здесь самую далекую плоскость, замыкающую пространство окружающего мира. Безглазые существа не знают ни неба, ни солнца.

10. Контрапункт как мотив формообразования

Основное техническое правило, которое получает выражение в цветочности пчелы и пчелиности цветка, мы можем теперь приложить и к другим рассмотренным нами примерам.

Очевидно, что паутина устроена по-мушиному, поскольку мушиным является сам паук. Говоря о мушиности паука, мы имеем в виду, что строение паука вобрало в себя определенные мушиные элементы. Они были заимствованы не у какой-то определенной мухи, а у ее архетипа. Проще говоря, мушиность паука означает, что композиция ее тела вобрала в себя определенные мотивы из мушиной мелодии.

Весьма отчетливо выражено проникновение отдельных мотивов млекопитающих в строение тела клеща. Еще более заметным является воздействие мотива летучей мыши на то, как устроен орган слуха мотылька.

Повсюду в качестве мотива формообразования выступает именно контрапункт. Об этом нам должно быть известно благодаря строению предметов обихода человека.

Кофейная чашка с ручной ясно указывает на контрапунктные связи между кофе, с одной стороны, и рукой человека — с другой. Эти контрапункты в первую очередь влияют на мотивы, которыми необходимо руководствоваться при создании чашки. Они даже важнее, чем материал, из которого сделана чашка.

Тезис о том, что кофейная чашка устроена по-кофейному, звучит как сама собой разумеющаяся банальность. Между тем в нем заключено нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Он говорит не только о назначении чашки, которое состоит в том, чтобы вмещать в себя кофе, но также и о том, что это назначение одновременно должно быть мотивом при ее изготовлении.

Учение о значении достигает своей кульминации в выявлении данных обстоятельств. Значение, которое имеет для нас предмет нашего обихода, заключено в его функции, и эту функцию всегда можно возвести к контрапунктному сцеплению между предметом и человеком, которое в то же время служит мотивом для осуществления этого сцепления.

По своему значению стул как возвышающаяся над уровнем земли или пола потенциальная возможность сидения состоит лишь из соединений с различными контрапунктами. Горизонтальные поверхности, спинки сидений и подлокотники находят свои контрапункты в теле человека, образуя с ними соединения, тогда как ножки стула явно соединены с контрапунктом пола. Для столяра все эти контрапункты служат мотивами при изготовлении стула.

Было бы излишним останавливаться и на других очевидных примерах. На наш взгляд, достаточно указать на все предметы нашего обихода, при помощи которых мы выстроили связи между собой и природой, при этом, однако, не приблизившись к ней, а еще более отдалившись от нее. Затем в ускоряющемся темпе мы стали выстраивать дополнительные связи к уже созданным, так что они являются необозримыми уже в простейших машинах, используемых живущим в согласии с природой человеком. В больших городах нас окружают лишь искусственные предметы, ибо даже деревья и цветы в наших садах, которые мы выкапываем и пересаживаем по нашей прихоти, вырваны нами из целостной естественной среды и сделаны предметами человеческого обихода.

Столь высоко восхваляемая техника, служащая человеку, совершенно утратила чувство природы, хотя она и заявляет о том, будто может решить глубочайшие вопросы, такие как соотношение человека и божественной природы, при помощи своей весьма ограниченной математики.

Но всё это несущественно. Гораздо важнее составить представление о том, какие пути прокладывает себе природа, чтобы из недифференцированного зародыша могли развиться ее существа (которые она не собирает, подобно нам, из отдельных деталей).

В фильме Арндта о возникновении слизевика в качестве первой фазы жизни был показан ускоряющийся прирост свободных амеб, которые образуют контрапунктное построение с бактериями, являющимися их пищей. Как только пища поглощена, в силу сразу же вступает в качестве мотива новый контрапункт и превращает громоздящиеся друг над другом амебы в клетки тканей растения, стоящего на ветру.

Если мы заглянем в жилой мирок слизевика, легким нитяным комком возвышающегося на куче старого конского навоза, то наряду с семеносным грибом мы обнаружим в качестве единственного действенного природного фактора лишь ветер, распространяющий семена.

Носитель и разносчик семян слиты в единый дуэт. Вначале своими равномерными индивидуальными звуками живой колокольный звон создают именно самостоятельные амебы.

Природа играет на этих колокольчиках, превращает их в согласии с новым мотивом в клетки тканей и выстраивает из них форму, приспособленную для перенесения семени при помощи ветра.

Для нас этот процесс столь же непостижим, как и смена мотивов в сонате Бетховена. Однако наша задача состоит не в том, чтобы сочинить природную сонату, а лишь в том, чтобы записать ее партитуру.

Мы еще находимся в самом начале исследования беспозвоночных в том, что касается технических вопросов. Образование органов, занимающих свое место в простейшей общей схеме, из зачатков можно связать с тем, что значение каждого зачатка закрепляется его позицией в отношении целого, и тем самым исключается выпадение значения или его удвоение.

Эта фиксация столь надежна, что, как было продемонстрировано Шпеманом, имплантат из эпидермиса головастика, пересаженный зародышу тритона на то место, где должен развиться его рот, становится ртом головастика, поскольку вместе с клетками лягушки была трансплантирована и партитура образования ее рта.

Такое же несоответствие мы бы получили, если бы вырвали лист из партии первой скрипки и поставили бы его на соответствующее место в ноты для виолончели. Для партитур развития формы показательным является создание туннеля личинкой гороховой зерновки. В данном случае контрапункт, который становится мотивом создания туннеля, — это образ самого жука, который возникнет только в будущем и который бы погиб, если бы личинка не создала для него выход из горошины. Как мы видим, будущий образ организма может играть в его развитии роль мотива.

Эти наблюдения открывают новые перспективы. Если будущий образ, представляющий собой цель развития, сам может стать мотивом, то в этом случае прав К. Е. фон Бэр, когда он говорит о целеполагании при возникновении живых существ. Однако его исследование не отражает всего положения дел.

Когда паук плетет свою сеть, то мы можем видеть в разных этапах создания паутины — рамы, имеющей лучевое строение, — одновременно цель и мотив создания рамы. В качестве цели создания сети должна быть названа сама сеть, но никак не муха. Однако очевидно, что при создании сети муха служит и контрапунктом и мотивом.

Ярким свидетельством того, сколько загадок таит в себе техника природы, являются способности березового трубковерта. Жучок-долгоносик с хоботком, который может быть использован как лобзик, и крупный лист березы, который ему необходимо надрезать, противостоят друг другу как контрапунктно соединенные партнеры. Траектория надреза должна идти так, чтобы впоследствии жук без труда смог свернуть нижнюю часть листа в трубочку, в которую он отложит свои яйца.

Очертание этого пути, имеющего характерный изгиб, представляет собой постоянную величину для всех трубковертов, хотя на березовом листе нет никаких указаний для его построения. Является ли сам «постоянный путь» мотивом для своего возникновения?

Ответ на этот вопрос остается одной из тайн, с которыми мы сталкиваемся на каждом шагу, исследуя технику природы.

Вероятно, первым исследователем, который занялся проблемами техники природы, был Жан-Батист Ламарк[72]. Во всяком случае, предпринятая им попытка связать возникновение у жирафа длинной шеи с высокими стволами пальм можно рассматривать как первое указание на существование контрапунктной согласованности.

Затем интерес к технике природы полностью угас, и его место, в первую очередь благодаря Эрнсту Геккелю[73], заняли рассуждения о влиянии предков. Никто не станет усматривать в том, что амфибии произошли от рыб, техническое достижение. От подлинных вопросов техники нас в особенности отвлекало иллюзорное представление о так называемых рудиментарных органах.

И лишь после того, как Ханс Дриш доказал, что из разрезанного надвое зародыша морского ежа получаются не две половины, а два морских ежа в половину нормальной величины, стало возможным более глубокое проникновение в тайны техники природы. Ножом можно разрезать на две части любое тело, но не мелодию. Мелодия песни, которая слагается благодаря свободной игре живых колоколов, остается прежней, даже если ее исполняет лишь половина колоколов.

11. Прогресс

В другой раз у меня возникли ассоциации с биологией, когда я слушал «Страсти по Матфею» в прекрасной церкви Святого Михаила в Гамбурге. Это величественное произведение, сотканное из прекраснейших песнопений, устремлялось вперед, словно стальная поступь судьбы. Очевидно, что это течение музыки не имело никакого отношения к прогрессу, который ученые склонны приписывать временному ходу событий в природе.

Мы должны спросить себя, не является ли, подобно «Страстям по Матфею», единой композицией и та великая драма, что разворачивается в природе с момента появления жизни на нашей планете, в глубинах и на вершинах?

Быть может, и пресловутый прогресс, согласно которому живые существа должны были развиваться от первоначального несовершенства к всё большему совершенству, — по существу являлся не чем иным, как мелкобуржуазной спекуляцией в пользу растущих запросов предпринимательства?

Во всяком случае, даже при изучении простейших животных мне никогда не встречалось и тени несовершенства. По моим наблюдениям, всякий раз отпущенный на строительство организма материал использовался наилучшим образом. В жизненном театре каждого животного присутствовали все те предметы и «партнеры», которые имели значение для его существования.

Повсюду я мог видеть, как свойства животного и свойства его партнеров, подобно точкам и контрапунктам многоголосного хора, безошибочно соединялись в гармоничном звучании.

Создавалось впечатление, будто по клавишам жизни испокон веков скользит рука одного мастера. Композиции — легкие и сложные, великолепные и ужасающие — следовали одна за другой бесконечной вереницей.

В безднах праокеана обитали простые, но совершенные по своему строению крабы. Прошло много веков, и настала эпоха господства цефалоподов, конец которой положили акулы. Из теплых болот материка вышли динозавры, и благодаря этим великанам жизнь достигла гротескного выражения.

Однако рука мастера не замирала. Из древнего корня новыми жизненными мелодиями разрослись новые формы, порождая сотни вариаций, но никогда не обнаруживая переход от менее совершенного к более совершенному.

Определенно, в начале мировой драмы окружающие миры были проще, чем позднее. Однако в них каждому носителю значения всегда противостоял адресат. Над всеми ними господствовало значение. Оно связывало меняющиеся органы с меняющимся посредником. Значение связывало пищу и ее потребителя, врага и жертву и, прежде всего, самца и самку невероятно разнообразными способами. Повсюду — движение вперед, и нигде нет прогресса, понимаемого как выживание сильнейшего в неистовой неупорядоченной борьбе за существование. Вместо него — торжество жизни — мелодии, охватывающей смерть.

С вопросом о существовании прогресса в истории человечества я решил обратиться к нашему самому знаменитому историку.

В своем труде «Об эпохах новой истории» Леопольд фон Ранке[74] пишет: «Если же <…> видеть прогресс в том, что будто бы в каждую эпоху жизнь человеческая достигает более высокой ступени, что, следовательно, всякое поколение во всех отношениях превосходит предыдущее и, значит, последнее поколение всякий раз имеет преимущество перед прежними, и предшествовавшие являются лишь носителями последующих, — то это было бы несправедливо со стороны Божества. Такое как бы посредствующее поколение не имело бы само по себе значения; оно что-нибудь значило бы лишь постольку, поскольку оно являлось бы ступенью для последующих поколений и не стояло бы в непосредственном отношении к Богу. Я же утверждаю: каждая эпоха стоит в непосредственном отношении к Богу, и ее ценность основана вовсе не на том, что из нее выйдет, а на ее существовании, на ее собственном „я“»[75].

Ранке отвергает прогресс в истории человечества, так как все эпохи берут свое начало непосредственно в Боге и посему ни одна из них не может быть совершеннее другой.

Можно ли, опираясь на воззрения Ранке, понимать эпоху иначе, нежели как группу соотносящихся между собой человеческих окружающих миров в пределах ограниченного отрезка времени?

Из этого можно заключить, что каждый окружающий мир этой группы укоренен непосредственно в Боге, поскольку все окружающие миры принадлежат одной и той же композиции, композитором которой Ранке называет Бога.

Хотя всякий материалист реагирует на слово «Бог» как на красную тряпку, он охотно признает композиции, которые возникали случайно на протяжении гигантских временных периодов, если потрудиться объяснить ему, что сила и материя остались прежними от начала мира, а закон сохранения энергии имеет непреходящее и всеобщее значение.

Начиная свои рассуждения, я указал на то, что исследование окружающих миров в первую очередь доказывает непостоянство объектов, облик которых изменяется в каждом окружающем мире вместе со значением. В четырех окружающих мирах один и тот же цветок становился четырьмя разными предметами.

Основываясь на приведенных выше примерах, нам остается продемонстрировать, что иллюзией является также и постоянство материи. Материальные свойства предмета зависят от диапазона чувств того субъекта, окружающий мир которого мы изучаем.

Так, в частности, исследовав желтизну цветка, на который садится пчела, мы можем с уверенностью сказать, что в окружающем мире пчелы цветок не желтый (он, скорее всего, красный), поскольку цветовая шкала пчелиного глаза соответствует другим световым волнам, нежели цветовая шкала нашего глаза. Нам также известно, что звуковая шкала мотылька, обонятельная шкала клеща, вкусовая шкала дождевого червя и осязательные шкалы большинства беспозвоночных совершенно иные в сравнении с человеческими. Даже шкала твердости у тех ос-наездниц, которые прокалывают наитвердейшее еловое дерево, словно масло, должна быть совершенно иной.

Ни одно из свойств материи не остается постоянным, когда мы проходим сквозь различные окружающие миры. Каждый из наблюдаемых нами предметов, перемещаясь из одного окружающего мира в другой, меняет не просто тональность своего значения, но и строение всех своих свойств, как материальных, так и формальных.

В человеческом окружающем мире материя воспринимается как твердыня (rocher de bronze), на которой, как нам представляется, зиждется всё мироздание, но именно она улетучивается при переходе из одного окружающего мира в другой.

Нет, постоянство материи, на котором настаивают материалисты, не является прочным основанием для всеобъемлющего мировоззрения.

Постоянство субъектов обосновывается гораздо лучше, чем постоянство объектов. Однако материалисты могут на это возразить, что субъекты тоже состоят из материи. Это верно, но материя тел, присущая субъектам, из поколения в поколение должна выстраиваться заново.

Отдельный индивид получает от своих родителей крайне ничтожную частицу материи, а именно — способные к делению зародышевые клетки и клавиатуру частиц, так называемых генов, которые переходят обеим дочерним клеткам при каждом делении. Ибо формообразующие мелодии могут исполняться на этой клавиатуре, словно на клавишах рояля, инициируя таким образом развитие организма. Каждая приведенная в действие частица, будучи дифференцированным импульсом, как организующее начало вторгается в протоплазму своих клеток.

Формообразующие мелодии, приобретающие структуру в ходе такого процесса, заимствуют свои мотивы у формообразующих мелодий других субъектов, которые встретятся им на их жизненном пути.

Эти мотивы заимствуются из разных функциональных кругов: пищевого, вражеского или полового. Бо́льшую часть своих мотивов формообразующая мелодия заимствует из круга посредника, и потому строение нашего глаза солнцевидно, а строение кленового листа с его желобками дождевидно.

Благодаря заимствованию чужих мотивов тело каждого отдельно взятого субъекта становится реципиентом того носителя значения, созидательные мелодии которого в качестве мотивов обрели воплощение в его теле.

Цветок воздействует на пчелу, как пучок контрапунктов, по той причине, что его богатая мотивами мелодия развития сыграла свою роль в формировании облика пчелы, и наоборот.

Солнце светит на меня с моего неба лишь по той причине, что оно, будучи важнейшим компонентом нашей природы, как главный мотив вошло в композицию моего глаза.

Степень влияния солнца на формирование глаз животного определяется тем, насколько великим и светозарным являет оно себя на небе его окружающего мира или, напротив, малым и незначительным — как, например, в восприятии глаз крота, в развитии которых роль солнца была весьма скромной.

Если мы возьмем вместо солнца луну, то и здесь мы увидим, что ее значение распространяется на зрение животного в той степени, в какой оно в качестве мотива оказывает влияние на развитие строения его глаз.

От того, насколько глубоко проникновение в окружающий мир клеща значения млекопитающих, зависит степень вовлеченности в развитие клеща в качестве его мотива мелодии формообразования. В качестве мотива здесь выступает запах масляной кислоты, сопротивление шерсти, тепла и проницаемости кожи.

Клещу совершенно безразлично, что у млекопитающих есть тысячи других свойств. Мотивами в развитии клеща, и это касается как его органов восприятия, так и органов действия, становятся лишь те качества, которые являются общими для всех млекопитающих.

Мы никогда не доберемся до истины, если будем использовать мерки нашего мира в рассуждениях о животных мирах. Однако я мог бы утверждать, что в формирование моей личности, как тела, так и духа, в целом в качестве мотива вовлечена вся природа, — если бы это было иначе, у меня не было бы органов для ее познания. Это можно выразить проще и сказать: я причастен природе настолько, насколько она приняла меня в одну из своих композиций. В таком случае я — порождение не всей природы, но только природы человеческой, и мое познание ограничено ее пределами. Подобно клещу, являющемуся лишь порождением своей природы, человек остается привязан к своей человеческой природе, из которой каждый новый индивидуум происходит заново.

Наше преимущество перед животными состоит в том, что мы способны расширить границы нашей врожденной человеческой природы. Хотя мы не можем создать новые органы, мы способны снабдить имеющиеся у нас органы вспомогательными средствами. Мы создали как инструменты восприятия, так и инструменты труда, предоставляющие каждому, кто умеет ими пользоваться, возможность углубить и расширить свой окружающий мир. Но они не способны вывести нас за его пределы.

Лишь понимание того, что в природе всё создано в соответствии со своим значением и все окружающие миры суть голоса, занимающие каждый свое место во вселенской партитуре, открывает нам путь, который выводит нас за границы собственного окружающего мира.

Мы способны возвыситься над собой не посредством расширения пространства нашего окружающего мира на миллионы световых лет, но посредством знания того, что некий всеохватный план скрывает существование вне нашего личного окружающего мира окружающих миров наших собратьев — животных и других людей.

12. Выводы и заключение

Если мы сравним тело животного с домом, то можно считать, что до настоящего момента анатомы подробно исследовали его конструкцию, а физиологи — находящиеся в нем инженерные коммуникации. Кроме того, экологи очертили границы сада, в котором находится этот дом, и изучили его.

Однако сад было принято представлять таким, каким он видится нашему человеческому глазу, не задаваясь вопросом о том, как выглядит сад, если смотреть на него глазами субъекта, обитающего в доме.

И этот вид поражает воображение. Сад дома не отгорожен, как может нам показаться, от обширного мира, малой частью которого он является, но ограничен окружностью горизонта, в центре которой размещается дом. Над каждым домом простирается свой небесный свод, по которому ходят солнце, луна и звезды, относящиеся непосредственно к дому.

У каждого дома несколько окон, обращенных в сад: световое, звуковое, обонятельное, вкусовое и множество осязательных.

Сад, который виден из дома, меняет свой облик в зависимости от устройства его окон. Его ни в коем случае нельзя понимать как часть некоего более обширного мира, он суть единственный мир, относящийся к дому, — его окружающий мир.

Сад, открывающийся нашему взору, в корне отличен от того сада, который видят обитатели дома, особенно это касается тех вещей, что его наполняют.

В то время как мы обнаруживаем в саду тысячи разных камней, растений и животных, взгляд обитателя дома воспринимает в своем саду лишь весьма ограниченное количество вещей, а именно только те, что имеют значение для живущего в доме субъекта. Количество таких вещей может быть сведено к минимуму, как в окружающем мире клеща, где всегда фигурирует одно и то же млекопитающее с весьма ограниченным количеством свойств. В окружающий мир клеща не попадает ни один из всех тех предметов — душистых и ярких цветов, шумящей листвы, поющих птиц, — которые может обнаружить в его окружении человек.

Мной было продемонстрировано, как один и тот же предмет, перенесенный в четыре разных окружающих мира, обретает четыре разных значения и всякий раз в корне меняет свои свойства.

Это можно объяснить лишь тем, что некоторые свойства предметов, в сущности, являются не чем иным, как воспринимаемыми признаками, которыми их наделяет субъект, вступающий в связь с этими предметами.

Чтобы это понять, необходимо вспомнить, что тело каждого живого существа состоит из живых клеток, образующих вместе игру живых колоколов. Живая клетка обладает специфической энергией, благодаря которой в ответ на любое коснувшееся ее внешнее воздействие клетка издает свой «индивидуальный звук». Индивидуальные звуки могут соединяться между собой при помощи мелодий и не нуждаются для воздействия друг на друга в механических связях между телами их клеток.

В целом тела большинства животных схожи тем, что их основой являются органы, служащие для обмена веществ и использующие энергию, полученную из пищи, для обеспечения жизнедеятельности. Жизнедеятельность животного субъекта как реципиента значения состоит в восприятии и действии.

Восприятие происходит посредством органов чувств, служащих для того, чтобы сортировать приходящие отовсюду раздражители, отклонять ненужные и преобразовывать те, что требуются телу, в нервное возбуждение, которое, достигнув центра, заставляет звучать живой колокольный звон мозговых клеток. Раздающиеся при этом индивидуальные звуки служат перцептивными признаками внешних событий. В зависимости от того, что это за признаки — слуховые, зрительные, обонятельные и т. д., — они оформляются в соответствующие свойства наличествующего источника раздражения.

В то же время клеточные колокола, звучащие в органе восприятия, приводят в действие колокола в центральном эффекторном органе, посылающие вовне в качестве импульсов свои индивидуальные звуки, чтобы запустить движения мускулов эффекторов и управлять ими. Таким образом, это своего рода музыкальный процесс, который, отталкиваясь от свойств носителя значения, вновь возвращается к нему. Поэтому допустимо рассматривать как рецепторные, так и эффекторные органы реципиента значения, с одной стороны, и соответствующие свойства носителя значения, с другой, в качестве контрапунктов.

Мы вновь и вновь убеждаемся в том, что у большинства животных сложное строение тела является условием, которое обеспечивает беспрепятственную связь субъекта с его носителем значения.

Строение тела никогда не является изначальной данностью, напротив, образование каждого тела начинается с одной-единственной клетки-колокола, которая делится и присоединяется к звучащему колокольному звону в согласии с определенной мелодией развития.

Как объяснить, что два столь разных по своему происхождению объекта, как, например, шмель и цветок львиного зева, устроены таким образом, что они идеально подходят друг другу? Причина, очевидно, в том, что их мелодии развития обоюдно влияют друг на друга — мелодия львиного зева вторгается в качестве мотива в мелодию шмеля и наоборот. То, что было сказано о пчеле, относится и к шмелю: «Если б тело его не было цветочным, ему б никак развитье не далось».

Признание этого важнейшего положения техники природы означает, что мы уже отрицательно ответили на вопрос о существовании прогресса от менее к более совершенному. Ибо если в формирование строения животных со всех сторон вторгаются чуждые мотивы значения, то трудно себе представить, что смогла бы здесь изменить череда поколений, какой бы длинной она ни была.

Если мы отрешимся от спекуляций вокруг предков, мы вступим на твердую почву техники природы. Однако здесь нас ждет большое разочарование. Успехи техники природы предстают перед нами со всей очевидностью, но образование ее мелодий совершенно недоступно для нашего исследования.

В этом отношении техника природы напоминает возникновение любого произведения искусства. Мы можем наблюдать, как художник своей рукой одно за другим наносит на холст красочные пятна, пока перед нами не предстанет завершенное полотно, однако мелодия формообразования, водившая его рукой, остается для нас совершенно непостижимой.

Мы способны понять, откуда берется мелодия курантов, однако мы никогда не поймем, как мелодия формирует свои куранты.

Именно это и происходит при возникновении любого живого существа. В каждой зародышевой клетке уже наличествует материал, а в генах уже имеются клавиши. Для того чтобы запустить развитие, не хватает лишь мелодии. Но откуда она берется?

В каждых курантах есть цилиндр, который покрыт штырьками. При вращении цилиндра штырьки задевают металлические хвостики разной длины и вызывают колебания воздуха, воспринимаемые нашим слухом как звуки.

Любой музыкант с легкостью распознает партитуру мелодии, которую исполняют куранты, по тому, как размещаются на цилиндре штырьки.

Если мы на время забудем о людях, создающих куранты, и представим себе, что их творцом является природа, то допустимо будет сказать, что здесь мы имеем дело с телесной, трехмерной партитурой, которая, очевидно, возникла из мелодии сама по себе, ибо мелодия представляет собой зародыш значения курантов, из которого происходят все их части — при условии, если нет недостатка в подходящем материале.

В Национальном музее Стокгольма есть небольшая картина Ивара Аросениуса[76], которая называется «Йоль» («Рождество»). На ней изображена нежная молодая мать с младенцем, сидящим у нее на коленях. Над матерью реет тонкий легкий нимб. Эта трогательная маленькая Мадонна находится в простом хлеву. Всё, что ее окружает, совершенно обыденно, но все предметы перед ней на столе — лампа, полог, комод с посудой — играют роль мотивов, которые усиливают трогательное впечатление, производимое камерной благочестивой сценой.

Композиция картины настолько совершенна, что мы забываем о художнике и нам кажется, что перед нами — маленькое чудо природы. Образ Мадонны представляет собой ядро ее значения. Из него, как при кристаллизации мелодии, сами по себе проистекают все прочие предметы. В то же время нам чудится, будто мы заглядываем в обособленный окружающий мир, в котором нет чужеродных дополнений. Здесь всё взаимосвязано как точка и контрапункт.

Для того чтобы смогло выкристаллизоваться это небольшое произведение искусства, нужно было лишь немного пригодного материала — отрез холста и несколько приглушенных красок. Количество материала здесь совершенно неважно. Располагая им в большем или меньшем количестве, художник мог бы достичь того же результата, работая над крупным или маленьким холстом.

Однако другой художник, избрав то же ядро значения — Мадонну, используя такой же материал, создал бы совершенно другой образ Мадонны.

Этот пример — возникновение произведения искусства — нужен нам для того, чтобы показать, насколько близок ему процесс возникновения живого существа.

Нет никаких сомнений, что мы вправе называть желудь зародышем значения дуба, а яйцо — зародышем зачатка курицы. Материал в обоих случаях самый подходящий из того, что имеется в природе, а именно — живая протоплазма, которая принимает любой облик, продиктованный звукам-субъектам, и которая способна сохранять любую форму.

Образование дуба из желудя — зачатка его значения — так же непреложно, как и образование курицы из яйца, однако как это происходит?

Как было описано выше, между собой скрепляются всё новые зачатки органов, формирующихся совершенно независимо друг от друга. В каждом зачатке органа находится ядро значения, которое обеспечивает образование полноценного органа из наличествующего материала. Если устранить часть строительного материала, то орган, хотя и сформируется правильным и цельным, будет меньшего размера в сравнении с нормальным. Герман Браус[77] продемонстрировал, что сустав плечевой кости не впишется в суставную впадину, если она из-за недостатка формирующей ее ткани не достигнет нормальной величины.

И как мы видели, Шпеман доказал, что зачаток органа, пересаженный от животного другого вида, хотя и содержит ядро значения, соответствующее положению в новом теле, тем не менее оно дает рост совсем другому органу, который пригоден для животного-донора, но не для нового хозяина, поскольку два животных совершенно по-разному выполняют одну и ту же функцию. В обоих случаях ядром значения являлась функция питания, однако лягушка и тритон едят разную пищу.

Так и две картины с изображением Мадонны, если они написаны двумя разными художниками, хотя и имеют одинаковое ядро значения, но всё же не схожи между собой.

Г. Браус установил, что дефекты развития, вызванные нехваткой строительного материала, больше не встречаются после того, как сложится совместная работа органов для выполнения общих функций тела. Карлу Вессели[78] удалось показать, что у молодых кроликов, хрусталики глаз которых регенерируются то в большем, то в меньшем масштабе, все обеспечивающие зрение органы увеличиваются или уменьшаются соответственным образом, благодаря чему беспрепятственно, несмотря ни на что, продолжает выполняться функция зрения. Здесь переустройством также руководит значение.

То, что регенерацией действительно руководит значение, хорошо видно из одного опыта Франца Ниссля[79]. Черепная крышка млекопитающих несомненно имеет значение прочного защитного покрова для находящегося под ней головного мозга. У молодых кроликов до тех пор, пока головной мозг остается неповрежденным, беспрепятственно регенерируется также и черепная крышка. Но если провести операцию по удалению половины головного мозга, то формирование черепной крышки над ним прекратится. Она потеряла свое значение. В этом случае достаточно простого рубцевания.

Как мы видим, значение везде выступает как решающий природный фактор, всегда в новых и поразительных формах.

Если мы будем перебирать в нашем уме окружающие миры, то обнаружим в садах, расположенных окрест телесных домов субъектов, самые причудливые создания, служащие носителями значений, понимание которых нередко представляет большие трудности. Из-за этого создается впечатление, что носители значения являют собой тайные знаки или символы, которые понятны только индивидам одного вида, оставаясь совершенно непонятными для представителей чужих видов.

Строение раковины перловицы и прохождение сквозь нее воды для горчака составляют любовный символ. Различие на вкус верхушки и черешка листьев становится символом формы для дождевого червя. Один и тот же звук становится символом друга для летучей мыши и символом врага для мотылька, и подобные примеры можно приводить до бесконечности.

Внушительное множество примеров наконец убедило нас в том, что каждый окружающий мир, в сущности, наполнен лишь символами, указывающими на значение, и теперь мы должны также признать второй, еще более поразительный факт, гласящий, что каждый указывающий на значение символ субъекта одновременно является наделенным значением мотивом для развития тела субъекта.

С одной стороны, телесный дом — это производитель указывающих на значение символов, которые наполняют его сад, а с другой — произведение этих же символов, которые в качестве мотивов вмешиваются в процесс строительства дома.

Глазам — окнам дома — солнце обязано своим сиянием и тем обликом, который оно принимает высоко в небе, осеняющем сад. Однако одновременно солнце — мотив для формирования глаз-окон.

Это относится и к животным, и к людям и может быть объяснено лишь тем, что в обоих случаях проявляется один и тот же природный фактор.

Предположим, что вследствие какого-то события в природе вымерли мотыльки, и перед нами была бы поставлена задача восполнить эту утрату в клавиатуре жизни при помощи техники природы. Как бы мы действовали при этом?

Вероятно, мы бы взяли дневную бабочку и приучили бы ее реагировать на цветы, которые распускаются ночью, причем развитию обонятельных усиков должно было бы быть уделено большее внимание, чем развитию глаз.

Но поскольку новые мотыльки оказались бы беззащитны перед проворными летучими мышами, было бы необходимо создать распознавательный знак для этого врага, который позволит большинству мотыльков своевременно ускользнуть от врага.

Лучше всего в качестве вражеского символа использовать писк летучей мыши, поскольку она постоянно использует его как символ друга.

Чтобы бабочка была способна воспринимать этот писк, необходимо изменить ее строение, снабдив его органом слуха, способным обеспечивать связь между бабочкой и символом врага.

Можно даже подумать, что и клещ появился для того, чтобы восполнить пробел в клавиатуре природы. В этом случае носитель значения, который состоит из общих для всех млекопитающих свойств, одновременно являлся бы символом, обозначающим жертву, и мотивом в организации строения клеща.

В заключение предпримем попытку рассмотреть извне наш собственный телесный дом с принадлежащим ему садом. Теперь мы знаем, что наше солнце на нашем небе вместе с садом, наполненным растениями, животными и людьми, — это лишь символы всеобъемлющей композиции природы, которая упорядочивает всё согласно рангу и значению.

Благодаря этому обзору мы получаем знание о границах нашего мира. Хотя мы можем при помощи постоянно совершенствующихся аппаратов постигать все вещи, при этом мы не получаем нового органа чувств, и все свойства вещей, даже если мы разлагаем их на мельчайшие частицы — атомы и электроны, — всегда остаются лишь воспринимаемыми признаками наших чувств и представлениями.

Мы знаем, что это солнце, это небо и эта земля исчезнут с нашей смертью, продолжив свое существование в схожих формах в окружающих мирах грядущих поколений.

Существует не только две множественности — пространства и времени, где могут простираться вещи. Есть также множественность окружающих миров, в которой вещи приобретают всё новые и новые формы.

В третьей множественности все эти бесчисленные окружающие миры предоставляют собой клавиатуру, на которой природа играет свою вневременную и внепространственную наполненную значениями симфонию.

В том и заключается задача нашей жизни, чтобы сделать наш окружающий мир клавишей на огромной клавиатуре, по которой, играя, скользит невидимая рука.

Литература

Clark A. Being There. Putting Brain, Body, and World Together Again. Cambridge, MA; London, 1996.

Dewey J. The Reflex Arc Concept in Psychology [1896] // The Essential Dewey / ed. by L. A. Hickman & T. M. Alexander. Bd. 2: Ethics, Logic, Psychology. Bloomington; Indianapolis, 1998. P. 3–10.

Gibson J. J. The Ecological Approach to Visual Perception. New York; London, 2014.

Kull K. Jakob von Uexküll: An Introduction // Semiotica. 2001. Vol. 134. No. 1/4. P. 1–59.

Nagel T. What Is It Like to Be a Bat? // The Philosophical Review. 1974. Vol. 83. No. 4. P. 435–450.

Schnödl G., Sprenger F. Uexkülls Umgebungen. Umweltlehre und rechtes Denken. Lüneburg, 2021.

Uexküll J. J. Umwelt und Innenwelt der Tiere / neu hrsg., kommentiert und mit einem Nachwort versehen von Florian Mildenberger und Bernd Herrmann. Berlin; Heidelberg, 2014.