Путь

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Наступила весна, и хотя утрами все еще ветрено и морозно, днем по речному льду текут рыжие ручьи; клочья тумана, зацепившиеся за голые ветви, кажутся прозрачными цветами. Невдалеке от берега, густо заросшего кустарником, на зимнем стойбище стоят четыре юрты. Из открытых тоно{1} поднимается чуть заметный, бледно-голубой дымок. За речною долиной, совсем близко, уходят в небо высокие, покрытые лесом горы. Следы старых стойбищ встречаются на этом берегу часто. Место, где стоят четыре юрты, уже давно зовется хотоном{2} старого Ульдзия. Ульдзию за пятьдесят. Это крупный мужчина с суровым взглядом. Волосы на затылке собраны в короткую косичку, широкие плечи заметно сутулятся. Здесь он родился, вырос и состарился. В семье было много детей, но все братья и сестры как-то неприметно исчезли из жизни Ульдзия: кто умер в детстве, кто ушел искать счастья в чужих краях, да так и не вернулся назад. Хранить родной очаг выпало на долю Ульдзия. Жил он со стариками родителями и средства к существованию добывал охотой. Потом старики умерли, и Ульдзий остался один на свете. За ним утвердилась слава необыкновенно удачливого охотника; впрочем, и отец его в свое время слыл хорошим охотником. Похоронив родителей, Ульдзий несколько лет прожил бобылем и вдруг бесследно исчез. Сперва думали, что он охотится где-то в таежной глуши, но миновала зима, подошла к концу весна, а он все не возвращался. Юрта Ульдзия покосилась, едва не падала; и соседи задумались, а не сложить ли ее, не пожертвовать ли монастырю? Но если Ульдзий вернется — что тогда? Без крова останется! После долгих споров сошлись на том, чтобы юрту разобрать и сложить подле другой какой-нибудь юрты. Бежало время; Ульдзия и вспоминать перестали, считали, что он давно погиб. Но спустя пять лет он внезапно вернулся, и вдобавок не один, а с крошечным ребенком на руках. Глаза охотника глядели угрюмо, вдоль щек залегли глубокие морщины. Никому не рассказал Ульдзий, где пропадал так долго. Он поселился в шалаше и принялся выкармливать сына козьим молоком.

Нелюдимом вернулся Ульдзий: к соседям не ходил и к себе не звал. Стали поговаривать, что это, дескать, и не Ульдзий вовсе — Ульдзий, мол, давно умер, — а тут злой дух в его обличии. А еще говорили, что Ульдзий спутался с ведьмой; всякий знает, что мальчик, рожденный ведьмою, вырастает человеком, а девочка — тоже ведьмой, — вот кое-кто и полагал, будто Ульдзий сумел отнять у ведьмы сына и вернуться к людям.

Ульдзий купил коз, но в общее стадо их не пустил, а держал возле своей юрты. Когда все соседи, с переменою времени года, откочевывали в иные места, он оставался на прежнем месте. Так прошло несколько лет. К странностям Ульдзия привыкли, и разговоры о нем постепенно прекратились. Между тем мальчик подрос. У него были живые глаза, так же крепко сбитое, как у отца, тело. За бойкий нрав все ребятишки в аиле{3} звали его атаманом. Заново сблизился с людьми и сам Ульдзий. Мастер он был песни петь, и его часто приглашали на разные празднества — на пиры, на свадьбы. Он никому не отказывал, но непременно брал с собой сынишку. Как-то раз на торжестве у одного богача по случаю первого острижения волос его дочери{4} Ульдзий, захмелев, начал рассказывать, сколько горя пришлось ему вынести на чужбине. С того дня Ульдзия перестали бояться вовсе, и он крепко подружился с земляками. Вот о чем рассказывал он тогда.

В ту зиму, когда он не вернулся на родное стойбище, Ульдзий и правда охотился в тайге и, неприметно для себя, забрел во владения вана Дурэгча. Там он и остался на зиму. А зимою повстречал и полюбил красивую девушку, дочь тайджи{5}, и вошел зятем в богатую семью. Работы он не боялся — любое дело было ему по силам в ту пору. Любовь жены с лихвою вознаграждала его за все. Но счастье оказалось недолгим: молодая жена умерла родами, оставив после себя здорового сына. Жестокая судьба, погубившая жену, была не слишком благосклонна и к мужу: в смерти дочери теща винила Ульдзия — охотника, бродягу… Не в силах терпеть незаслуженные укоры, Ульдзий в один прекрасный день подхватил на руки ребенка и, бросив все, направился в родные края.

Когда сын подрос еще немного, Ульдзий стал оставлять на него нехитрое хозяйство и уходил в лес на охоту. В одиночестве мальчик скучал, а когда возвращался отец, становился своеволен и упрям. Тогда забросил Ульдзий охоту, выменял дорогие шкурки на скот и пустил скот в общее стадо. Только несколько лет спустя стал он снова наведываться в лес, но теперь уже вместе с Дугаром.

Сын взрослел, и такой ладный вырос молодец, что мысленно Ульдзий уже нянчил внуков. А Дугар часто повторял, что всю жизнь будет жить с отцом и заботиться о нем. Соседи говорили Ульдзию:

— Это бог послал тебе такого сына — в награду за все земные горести.

И сам отец не мог теперь нарадоваться на Дугара. Юноша вырос смелым, прямым и на редкость добрым. У него было красивое смуглое лицо, сильные руки и ноги. Казалось, выйди он один на медведя — одолеет зверя. В каждой семье, где были дочери, охотно назвали бы Дугара зятем. Но Ульдзий считал, что придет время, и сын сам выберет себе подругу.

Однажды невдалеке от юрт залаяли псы. Все население маленького аила высыпало наружу: времена были тревожные, малейший шум приводил аратов{6} в волнение. По долине во весь опор, не щадя лошади, мчался всадник. Не подобает такое рачительному хозяину в весеннюю пору, когда кони и прочий скот, отощав и ослабев за зиму, нуждаются в заботе и уходе. Копыта коня скользили по льду, но и угроза падения, по-видимому, не смущала конника.

Он был уже совсем близко; араты узнали Санжа. Подскакав вплотную, он туго натянул поводья, но в первый миг не смог вымолвить ни слова от волненья.

Наконец он сбивчиво заговорил, показав рукою на горы:

— Там!.. Если бы вы знали, что там делается!.. Боже, спаси нас!

Санж сильно закашлялся и умолк. К нему подошел старый Ульдзий. Взяв коня под уздцы, он спокойно посоветовал:

— Не спеши, Санж, переведи дух. — Санж хотел было пришпорить коня, но Ульдзий не выпустил узды. — Сперва расскажи, в чем дело.

— Спасайтесь… Все спасайтесь… Беда… — выдохнул Санж.

— Будь так добр, Санж, — настаивал Ульдзий, — объясни ты нам толком, что за беда стряслась?

— Два чудища какие-то, вроде как бегущие юрты, с диким ревом промчались сейчас по дороге прямо в монастырь гэгэна{7}! Конец света настал, помяните мое слово!

Ульдзий отпустил повод, и Санж поскакал дальше, щедро потчуя псов ударами плети. Араты выжидающе смотрели на Ульдзия.

— А ну-ка, сынок, вынеси наши берданки, — сказал он Дугару. И, обращаясь к аратам, добавил: — На всякий случай спрячемся пока в ивняке на берегу.

Все поспешно оседлали коней и двинулись следом за Ульдзием. Ульдзий отыскал в ивняке местечко посуше. Дугар залез на самое высокое дерево и внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного, однако, он не заметил, и отец велел ему спуститься. Наказавши всем сидеть тихо, Ульдзий набрал сухих веток и разжег небольшой костер. Прятаться от неведомой опасности им не впервой… Тревожной весной года Белой Курицы{8} гамины{9}, русские белогвардейцы, — кого только не было на монгольской земле! Спасая жизнь, часто приходилось аратам скрываться в дебрях, в глуши. Дней десять назад наехал на их аил белый разъезд и устроил настоящий погром. Жизни, правда, никто не лишился, но скольких овец и коз не досчитались пастухи в своих отарах! С тех пор начали прятать скот в падях и оврагах. Ульдзий теперь с самого утра загонял коров в Западную падь, а овец — в излучину речной долины, густо заросшую травой. По его совету все съестное араты стали держать в сарайчиках: вырыли там погреба и набили льдом — чтобы припасы сохранялись подольше. Так что остерегаться оставалось только за собственную жизнь.

Дугар снова забрался на дерево. Ребятишки беспечно шумели в зарослях, и парень сердито на них покрикивал. Они унимались на время, но вскоре вновь затевали возню.

В полдень заворчали собаки, и из-за деревьев появился все тот же Санж. Собственного пристанища он не имел и без конца разъезжал от аила к аилу. Пожалуй, не нашлось бы во всей округе такого места, где бы Санж не побывал по нескольку раз. Был он наслышан обо всем на свете, и потому в любой юрте его принимали как желанного гостя. Санж спешился и сел к костру.

— Скажите, Санж-гуай{10}, как они выглядят, эти чудовища, которых вы видели? — спросил Дугар, свешиваясь с дерева.

— А, это ты! Караулишь, паренек? — поднял голову Санж. Он вытащил трубку с деревянным чубуком, набил ее табаком и раскурил от уголька. — Утром собрался я в монастырь. Выехал на дорогу, вдруг мой конь заржал и словно чего-то испугался. Насилу я его успокоил, и только поехал дальше, как загремел гром. Весной в эту пору всегда гром грохочет. Я еще подумал: ну, гремит, значит, лето не за горами. Тут снова загремело. Конь вздрогнул и на дыбы — я едва в седле удержался. Тут я и поглядел на небо, а там — ни облачка! А грохот все ближе и словно по дороге надвигается. Свернул я в сторону, оглядываюсь и вижу: с восточного перевала спускаются два чудища, Огромные, сперва я их чуть было за сарлыков{11} не принял. Присмотрелся — нет, не сарлыки. И как будто за мною гонятся. У меня душа в пятки ушла. Закрыл я глаза и думаю: будь что будет. Да только они промчались мимо и повернули к монастырю. Никогда еще не видывал таких зверей, клянусь! Грохочут, рычат, фыркают, а до чего резвые — никакому скакуну не угнаться! В один миг пронеслись, и след простыл. Что им нужно в монастыре? Уж не темная ли сила какая-нибудь их наслала? Что теперь будет?

Санж умолк. Араты испуганно переглядывались.

— Ну и времена настали! — снова заговорил Санж. — Китайские войска заняли Ургу{12}, нашего богдо-гэгэна{13} в тюрьму посадили. Потом, правда, пришел с севера слуга белого царя, барон Унгерн, прогнал китайцев и освободил богдо. А гамины отступили в Кяхту{14}.

— Скажите, Санж-гуай, — подал голос какой-то юноша, — вот иногда слышишь: «Белые, белые!» — а кто такие эти белые, никто толком не знает…

— Я тоже не знаю. Говорят, еще красные есть. Красные — русские. Большевики. Безбожники, наверно. Наши монголы — всего десяток-другой, не больше, — объединились вместе, Народной партией себя называют. Вот они и послали к этим красным — помочь просят. Э-э, да что говорить! Всё в мире вверх дном перевернулось! Разве это жизнь, когда человек не может ночью спокойно спать в своем доме! — Санж выбил трубку и поднялся. — Ну, мне пора. Знакомый гэлэн{15} из Восточного хотона ездил в монастырь. Наверняка он разузнал, что там произошло.

Санж вскочил в седло и уехал так же внезапно, как появился.

Дугар спрыгнул на землю. Уже спускались сумерки, и Ульдзий сказал:

— Давайте вернемся домой. Эти чудища скорей всего привиделись нашему Санжу, а на самом деле их и нет вовсе. Иначе за целый день мы бы непременно услыхали про них что-нибудь новое.

Араты покинули заросли ивняка и направились домой. Едва они выехали на дорогу, как навстречу попался гэлэн Гэндэн.

— Вы уже возвращаетесь? А я к вам с новостями.

Араты окружили Гэндэна.

— Из Урги к нашему гэгэну приехали двое русских на каких-то невиданных повозках. В монастырском поселке все перепугались насмерть, а русские стали нас успокаивать, и сам гэгэн сказал, что эти удивительные повозки сделали люди — нарочно, чтобы на них ездить.

Араты облегченно вздохнули. Только теперь каждый почувствовал, как он проголодался, и заспешил к себе в юрту.

«Интересно, что это за повозка, которую ни лошадь, ни корова не тянет? Вот бы на нее взглянуть!» — всю дорогу размышлял Дугар.

Ослепительно сверкали на солнце золотые ганжиры{16} в монастыре Джалханзы-гэгэна{17}, тихо позвякивали на ветру бесчисленные колокольчики.

Лама{18}, наставник старого Ульдзия, занемог, и Ульдзий послал к нему Дугара отвезти свежей баранины. Дугар поехал с большой охотой: он надеялся посмотреть на удивительные повозки. У ламы он не мог спокойно напиться чаю — не терпелось побродить по монастырскому поселку и отыскать «чудища». Ведя коня в поводу, он пошел прямо к двору гэгэна. Настал час богослужения, на улице было безлюдно. У ворот Дугар остановился, прильнул к забору и сквозь щелку увидел: стоят два прямоугольных ящика, у каждого по четыре колеса. До чего интересно! Но как же они передвигаются? Послышался скрип массивных ворот. Дугар испуганно отпрянул. Толстый лама в коричневом дэле{19} недовольно покосился на Дугара.

— Ты что это здесь выглядываешь?

— Ничего. Просто смотрю на повозки, — растерянно пробормотал Дугар и хотел было идти, но лама знаком велел ему подождать.

Он внимательно осмотрел юношу с головы до ног, и сердитое выражение его лица смягчилось.

— Откуда ты, паренек?

— С Северной реки.

— Чей ты сын?

— Охотника Ульдзия.

— Ах, вот как! Я знаю твоего отца. Хороший сын у него вырос, как я погляжу. Ну что же, если тебя интересуют эти повозки, идем со мной, я покажу их тебе поближе.

Дугар поспешно привязал лошадь, с замирающим сердцем последовал за ламою. Первое, что бросилось в глаза на дворе, была огромная белая юрта с красной отделкою, — по-видимому, жилище самого гэгэна. Чуть поодаль стояли еще три юрты, поменьше (в одной из них, объяснил лама, готовили пищу), а в левом углу двора теснилось несколько деревянных флигелей. Лама повел Дугара в юрту. Сладкий запах можжевельника и курительных свечей поплыл навстречу Дугару, кружа ему голову. Лама подал Дугару пиалу с чаем.

— Давай познакомимся. Я — домоправитель у гэгэна. Из Урги приехали белые офицеры, привезли гэгэну приглашение вернуться в столицу. Их повозки так и манят к себе любопытных — прямо отбою нет. Ты парень, как видно, здоровый, крепкий. Хочешь, я возьму тебя в сторожа к этим возкам? Сторожить будешь не задаром: плату положу — останешься доволен. Доху тебе дам — не замерзнешь.

Дугар был не в силах отказаться. Лошадь он отправил назад с попутчиками, которые возвращались домой, а отцу просил передать, что пока побудет в монастыре.

Ночью Дугару предстояло караулить повозки, а днем — пилить и колоть дрова для русских офицеров. Видеть русских ему уже случалось и прежде: как-то раз в тайге на охоте они с отцом встретили русского охотника. Может быть, именно поэтому Дугар без страха переступил порог деревянного флигелька и опустил на пол охапку дров. Двое людей о чем-то горячо толковали на непонятном языке. На Дугара они не обратили никакого внимания. Дугар набил печку дровами и затопил, исподтишка поглядывая на русских. Одеты они были совсем не так, как тот охотник в тайге. Один, высокий, с револьвером на боку, человек уже в летах, показался Дугару очень сердитым. Другой, приземистый, светловолосый и совсем молодой, то и дело приглаживал рукою вьющийся чуб. В комнате было так накурено, что у Дугара даже слезы выступили на глазах. Подле окна стоял мужчина со скуластым лицом. Дугар заметил его, когда тот спросил с легким бурятским акцентом:

— Ты, парень, здешний?

Дугар кивнул и вышел из дома. «Это, конечно, бурят», — подумал он.

Работа у Дугара была нехитрая — заготовить дров, подмести двор, истопить во флигеле у русских печку, принести воды из колодца. Но за этими несложными делами проходил целый день. Вечером, после ужина, домоправитель гэгэна вручал ему толстую дубинку и ставил в воротах на караул.

— Смотри, не усни, — наказывал он, — и никого не впускай. Если будет что неотложное, буди меня.

На дворе быстро темнело, на черном небе зажигались яркие искры звезд. Ветер крепчал, под дэл прокрадывался холод. Очертания флигелей и юрт медленно расплывались в темноте. О чем только не думалось в это время Дугару!.. Не один раз за ночь подходил он к диковинным повозкам, чтобы получше их разглядеть. Да много ли во тьме увидишь? Вплотную подойти боязно, а чтобы рукою дотронуться — об этом он и думать не смел. Но вот однажды, косясь на слабо освещенное окно русского флигеля, он преодолел свой страх, протянул руку и тотчас отдернул. Как ни коротко было это прикосновение, Дугар ощутил под пальцами холодок металла. Так это просто холодное железо! Как же оно оживает, приходит в движение? Мало-помалу Дугар осмелел и стал ощупывать повозки все чаще. Теперь ночи проходили почти незаметно. Едва начинало светать, он возвращался к воротам. Слабая полоска розового света разгоралась на востоке, возвещая наступление дня. Как-то ранним утром двери флигеля распахнулись, и на крыльце появился маленький русский. Увидев Дугара, он удивился и двинулся прямо на него. Парень попятился. Что он задумал, этот русский? Вдруг возьмет да застрелит Дугара из револьвера? Но в лице русского не было и намека на угрозу. Наоборот, подойдя ближе, он улыбнулся и приветливо сказал по-монгольски:

— Сайн байна уу? Здравствуй!

— Здравствуйте! Почему вы встали так рано? — спросил Дугар, мигом забыв все свои страхи. — Вы говорите по-монгольски?

Но русский не понял; он покачал головой, снова улыбнулся, подмигнул Дугару и вдруг с губ его сорвался свист — настоящая песнь жаворонка. Вышел из своей юрты лама-домоправитель и позвал Дугара. Дугар оставил подле юрты свою колотушку и доху и, еще раз оглянувшись на русского, пошел на зов.

— Ну как, сон не сморил тебя ночью? — спросил лама, щуря и без того узкие глаза. — Выпей чаю да ложись.

До чего же вкусен чай с молоком и салом! И лепешка недурна. После завтрака Дугар лег, не раздеваясь, на войлочный коврик у двери. Проснулся он оттого, что лама тянул его за полу дэла.

— Проснись, парень, не то всю жизнь проспишь.

Дугар вскочил и вышел из юрты. И впрямь он спал долго — уже настал малый полдень{20}. Лама подвел Дугара к сваленным на земле бревнам и велел распилить их и наколоть дров. Пила и топор лежали рядом.

Дугар принялся за работу. Припекало солнышко, снега на дворе почти не было, только на поленьях наросла толстая ледяная корка. Пила с визгом скользила по льду, а если наталкивалась на сучок, то и вовсе срывалась, и Дугар едва успевал отдернуть руку. Время шло, а дело почти не подвигалось. Дугар приуныл, но работы не бросал, Пронзительно визжала пила, белые опилки оседали на лице и одежде.

— Сынок, поди-ка сюда, — раздался из юрты голос домоправителя. Дугар бросил пилу, вошел в юрту, и сердце у него радостно забилось — он увидел отца. Дугар считал себя совсем взрослым, а потому не бросился к отцу, а степенно поздоровался и сел рядом.

— Хороший сын у тебя растет, Ульдзий, — принялся расхваливать Дугара лама, — вот уже у самого гэгэна ворота караулит.

— Да, — соглашался Ульдзий, — повезло Дугару… Смотри, сынок, исправно неси службу, и бог не оставит тебя своими милостями.

Отец пробыл недолго, вдруг заторопился домой. Лама дал Ульдзию гостинцев — лепешку гавжи{21}, немного печенья. Отец смиренно благодарил, низко кланялся, едва не расшибая лоб об пол. Дугару наказал напоследок:

— Слушайся, сынок, благодетеля: в такое смутное время всего надежнее быть поближе к богу.

Дугар проводил отца до коновязи и вернулся к своему занятию. Но едва он взялся за пилу, появился домоправитель.

— Знаешь что, сынок, брось пилить для русских. По мне, пусть они все от холода околеют. Снеси им во флигель охапку да ступай наколи дровец для меня.

Ночью лужи замерзли, и Дугар скользил на ногах по крошечным ледяным озерцам — все-таки веселее время бежит, — но с рассветом чинно вытягивался у ворот. Так прошло дней десять. Кругом все было спокойно, и юноша, окончательно освоившись на новом месте, забирался ночью в повозку и дремал. Тогда днем ему не так хотелось спать за работой. Он приносил дрова во флигель и, если видел там высокого зеленоглазого офицера, быстро растапливал печку и уходил. Но чаще в доме бывал другой, тот, что пониже, и у него с Дугаром завязывался разговор. Русский знал несколько монгольских слов и, объясняясь, усердно помогал себе жестами. Бородатый бурят-переводчик обычно курил в дальнем углу или храпел на своей кровати. Кто были эти люди, приехавшие издалека в глухой монастырь, Дугар не знал. Да и, сказать по правде, не это занимало тогда его мысли. Повозка — или машина, как называли ее русские, — владела всеми думами Дугара. Он уже знал о машинах немало. У каждой впереди два выпуклых стеклянных глаза, внутри слева — какая-то круглая черная штука. А где прячется волшебная сила, которая движет машиною? Ему так хотелось увидеть, как машина побежит! Но, увы, русские на своих машинах не ездили; только подходили к ним время от времени и, подняв спереди крышку вроде железной дверцы, долго копались внутри. Дугар издали молча наблюдал за каждым движением русских.

Светловолосый просыпался раньше других и выбегал во двор, чтобы поразмяться. Всякий раз он подходил к Дугару и брал его за плечи, словно приглашая побороться: но Дугар стеснялся. Русский показывал пальцем на какой-нибудь предмет, и Дугар называл его по-монгольски, а тот старательно повторял. Иногда, подойдя к Дугару, он выговаривал целую короткую фразу: видимо, его учил переводчик. Если Дугар понимал, русский удовлетворенно смеялся. Однажды русский спросил у Дугара, как его зовут.

— Дугар, — повторил русский. — Хорошее имя. Он указал на себя: — А я Егор.

— Егор — хорошее имя, — повторил Дугар, в свою очередь, и оба громко расхохотались. Егор даже в ладоши захлопал. Теперь они могли называть друг друга по имени. Иногда Егор называл предметы по-русски, и Дугар запоминал непокорные русские слова. Так тянулись дни, оживляемые лишь этими недолгими беседами.

Дугар колол дрова. Он загнал топор так глубоко, что долго не мог вытащить. Пока он бился над поленом, кто-то тихонько его окликнул:

— Дугар!

Он поднял голову. У машины стоял Егор и жестами приглашал его подойти. Дугар забыл про топор и стремглав бросился к Егору. А тот творил чудеса. В нос машины он вставил длинный стержень и несколько раз рывком его повернул. В ответ машина громко фыркнула и мелко, с глухим ворчанием, задрожала. Дугар замер на месте. А Егор открыл дверцу сбоку и сел на мягкую подушку. Машина громко рычала, запахло чем-то острым. Егор поманил Дугара к себе, но ноги у парня словно приросли к земле. Дугар даже зажмурился от страха. На шум из юрт повыскакивали люди и следили за Егором на расстоянии. Дугар приоткрыл один глаз — машины не было! Она исчезла. Дугар только и заметил, как что-то мелькнуло в воротах. Он бросился следом — а машина уже тут как тут, возвращается! На этот раз Дугар успел рассмотреть, что Егор крутит круглую черную штуку. Описав по двору круг, машина остановилась, и грозное рычание смолкло. Егор выскочил и погладил машину по боку: «Вот и отлично!» Дугар облегченно засмеялся, подошел ближе.

Егор похлопал его по плечу, вынул портсигар и закурил длинную русскую папиросу. Потом присел на плоский камень, задумался… «Пусть еще кое-где в падях лежит снег, а все-таки уже весна. Как хорошо сейчас там, на родине. Прилетели с юга первые птицы, вот-вот тронется лед на Ангаре. Ах, Сибирь, Сибирь, незабвенный край!..» Увидел Дугар, что охватила Егора грусть. Каким-то чутьем парень угадал, отчего вдруг так помрачнело улыбчивое лицо его приятеля, мучительно поискал знакомые русские слова, не нашел и сказал по-монгольски:

— Егор, у вас дома тоже хорошо!

Он поднял кверху большой палец в точности так, как это всегда делал Егор.

Егор улыбнулся. Выходит, парнишка разгадал его тоску. Он показал на лес, на траву, на небо, и Дугар называл их по-монгольски. А потом, в свою очередь, Егор повел Дугара к машине и заставил повторять за собой: колесо, руль…

— Ваша родина от нас далеко? — спросил Дугар.

Он повторил свой вопрос много раз, Егор не понимал. Он только беспомощно улыбался и качал головой. Дугар подумал: как жаль, что они еще так плохо понимают друг друга. Егор отстегнул револьвер. Дугар испуганно отпрянул.

— Да не бойся; ты, Дугар, друг! Я хочу научить тебя стрелять. Целиться надо вот так. — Он вскинул руку. — Теперь попробуй ты!

Как ни был испуган Дугар, в нем заговорил охотник, и он, хотя и с опаской, взял револьвер. Оружие оказалось неожиданно тяжелым.

— Смотри, заряжают его вот так, а чтобы выстрелить, надо нажать на этот крючок. Ну и хорошо, ну и отлично, — приговаривал Егор, замечая, что Дугар забыл свой страх и уже безбоязненно поднимает револьвер на уровень глаз и целится в макушку дерева.

Оба до того увлеклись, что не заметили, как их окружили любопытные.

— Покатать тебя на машине, Дугар?

С замиранием сердца последовал Дугар за Егором. Хлопнула дверца, Егор с силой рванул на себя какую-то металлическую палку, и машина двинулась с места. В первое мгновение Дугар от испуга зажмурился, но тут же открыл глаза. Необыкновенная радость наполнила все его существо, вытеснив всякую робость. Дугар впился глазами в руки Егора, которые выделывали какие-то странные, непонятные движения. И, видимо, покоряясь этим движениям, машина то плавно поворачивала, то объезжала рытвины и глубокие ухабы на дороге. Дугар и не заметил, как они вернулись назад и въехали в ворота. Егор остановил машину, и Дугар неохотно вылез. Потом Егор открыл какой-то ящик в задке машины. Дугар увидел мотки провода и мелкие железки, неизвестно для чего предназначенные. Но вот Егор поднял переднюю крышку, и из-под нее вырвался горячий пар. Дугар весело засмеялся: выходит, машина похожа на живого человека — тоже не может обойтись без горячего чая.

— Дугар, а Дугар! — раздался позади сердитый голос домоправителя. — А ну, ступай сюда!

Чувствуя за собой вину, — он не успел наколоть дрова, — ожидая выговора, Дугар нехотя подошел.

— Ты жив? Я уже думал, конец нашему Дугару! Разве можно так пугать старика! Мы все перепугались, даже сам гэгэн. Я запрещаю тебе водиться с этими безбожниками-русскими. Ничего хорошего у них на уме нет! Как бы еще и тебя на грех не навели.

Дугар смолчал, но в душе с ламой не согласился: ничего дурного в поступках Егора он не видел.

Вечером он принес во флигель дрова: бурята-переводчика не было, а русские разговаривали очень громко, почти кричали друг на друга. Дугар возился у печки, наблюдая за спорящими краешком глаза. Глаза Егора ярко блестели, а его долговязый товарищ смотрел угрюмо. «Наверное, бранит Егора из-за меня», — подумал Дугар и пожалел друга.

Стояла середина апреля, но по ночам все еще лютовал мороз. Однажды среди ночи повалил густой снег. Он слепил глаза, набивался за воротник, и Дугар, спасаясь от ненастья, забрался в Егорову машину. Ну и метель! Такая и юрту сдуть, и ограду повалить может! На мгновенье пришло ему в голову, что как раз такая погода для воров самое раздолье, но он поспешил прогнать эту мысль: кто в этакую метель решится высунуть нос наружу?

Дугар натянул доху на голову и крепко уснул под завывания ветра.

Вдруг его рванули за руку. Голова словно обо что-то ударилась. Солнце ослепило Дугара. Что это, сон? Ведь только что мела метель! Он хотел поднять голову — и не мог; так сильно она кружилась.

Ему чудилось, будто он падает с высокой горы, будто ему запорошило глаза и он плохо видит. Он попытался протереть глаза рукавом, и только тут проснулся. Дугар выскочил из машины и сразу увидел и ламу, и двоих русских, и бородатого переводчика, и послушника гэгэна. Лица у одних были растерянные, у других сердитые.

Дугар почувствовал на щеке что-то горячее, схватился за щеку — кровь… Снова, как перед пробуждением, закружилась голова: Дугар с трудом удержался на ногах. Высокий русский что-то кричал, размахивая маузером.

— Что ты натворил, Дугар! — сказал домоправитель гэгэна. — Покуда ты спал, в другую машину забрался вор, утащил сапоги да еще и бумаги какие-то.

Дугар отчаянно перепугался, умоляющим взором смотрел на разгневанного офицера. Пощечина обожгла другую щеку. Дугар пошатнулся, сжался, готовясь к самому худшему. И вдруг он вспомнил: ведь его всегда считали таким сильным, что хоть и на медведя выходи! Нет, он не даст забить себя насмерть, хотя вина его и в самом деле велика. Когда офицер замахнулся для нового удара, Дугар неуловимым движением перехватил его руку, с силою рванул на себя и в сторону. Долговязый едва на ногах удержался.

— Опомнись, сынок! — пронзительно закричал лама.

Дугар разжал руки, и в тот же миг офицер выхватил маузер. Но Егор успел предупредить неминуемое: пуля ушла в землю, никого не задев. Толпа кинулась врассыпную. Долговязый подмял Егора под себя, и, увидев это, Дугар бросился на помощь. Он вцепился в своего обидчика, пытаясь оттащить его от Егора.

— Что здесь происходит? Остановитесь немедленно, — раздался рядом голос.

Дугар оглянулся и обомлел — перед ним стоял сам Джалханза-гэгэн. Парень мгновенно упал ниц; оба русских тоже прекратили драку, поднялись на ноги и почтительно поклонились гэгэну. Джалханза недовольно посмотрел на них.

— Почему звучат выстрелы? Кровь пролить надумали?

Все молчали.

— Если кругом смута, это не значит, что надо устраивать смуту в моем монастыре. Я не желаю, чтобы рядом с моим жилищем проливалась человеческая кровь.

Бурят перевел.

— Караул усилим. Вполне понятно: парень не может бодрствовать ночь за ночью. Мы дадим ему сменщика. Слышишь? — повернулся он к своему эконому. — Нынешним вечером поставь нового караульщика. — И, снова обращаясь к русским, гэгэн продолжал: — Очень сожалею, что в моем доме произошел такой прискорбный случай. Мы распорядимся отыскать вора. А не найдем — постараемся возместить ущерб. Я кончил.

Неторопливо, величественно гэгэн двинулся прочь. Русские поклонились ему вслед, а простертые на земле монголы шептали молитвы: гэгэну воздавались божеские почести. Егор подошел к Дугару, вытер ему кровь со щеки. Указывая пальцем на удаляющегося офицера с маузером, сказал гневно:

— Дрянь, а не человек!

Да, Дугар и сам понял, что это за птица. Не подоспей вовремя гэгэн, неизвестно, как бы все обернулось. Долговязый ни за что не простит Дугару! Может, бросить монастырь и вернуться к отцу? Егор пошел к себе во флигель, а Дугар продолжал стоять на месте как вкопанный. Из флигеля доносились громкие крики спорящих. Если бы не Егор, лежать бы сейчас Дугару с пулей в сердце. Нет, нельзя уходить, бросив Егора одного!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Нет в Монголии времени прекраснее весны. Снег еще лежит на северных склонах гор, держится по оврагам и распадкам, но в степи уже пробивается свежая травка; туман, что ползет из ущелий, пахнет свежестью; отощавший за зиму скот снова нагуливает жир. Но в этот год, год Белой Курицы, «прекраснейшее из времен года», как называют весну в одном старинном сказании, не принесло людям радости. Слишком силен был запах пороха — он перекрыл и заглушил все дивные запахи весны. Штык, приставленный к груди народа, грозил смертью, и жить становилось все тяжелее, Не в силах дольше терпеть, народ встрепенулся, сбросил временное оцепенение, расправил плечи и поднялся на борьбу за свое счастье, свободу и независимость.

Отголоски бури докатились и до монастыря Джалханзы-гэгэна. Время от времени в окрестностях поселка появлялись вооруженные солдаты, мирную землю тревожили выстрелы, в лесу, в прибрежных камышах вспыхивали пожары. Развелось множество бродяг, и — как видно, неспроста — зачастили в монастырь гонцы, злые, растерянные; они привозили гэгэну письма с изображением конского копыта или птицы на всех четырех углах листа. Это означало: сверхсрочно! Почти во всех письмах говорилось об одном: о поголовном наборе аратов в армию и о заготовке провианта. А позже вооруженные отряды начали объезжать аил за аилом и уводили всех здоровых мужчин, коней, верблюдов. От соседа к соседу, от аила к аилу поползли слухи о беззакониях, грабежах и убийствах. Толковали, что в Хубсугуле, на границе с Тувой, в Кяхте, Урге, Кобдо, Улясутае идут бои. Народная партия собрала под своими знаменами войско и повела его против белогвардейцев и гаминов. Доходили вести, что на севере стоит русская Красная Армия. Отыскать истину в этом ворохе слухов было очень непросто. А все неясное, непонятное внушает тревогу. Откуда ждать беды?

Гэгэн Джалханза не слишком хорошо знал, что происходит на монгольской земле, но не переставал думать о будущем: сегодняшний день был хуже вчерашнего, будет ли завтрашний хуже сегодняшнего? Немало повидал гэгэн на своем веку, приходили и проходили смутные времена, менялись правительства. Но такого беспорядка видеть еще не доводилось. Минувшею зимой гэгэн, в составе войска барона Унгерна, принимал участие в освобождении Урги от гаминов и даже получил пост премьер-министра. Но уже тогда он знал, что на севере копит силы Народная партия. А события в красной России развивались столь стремительно, что от искр гражданской войны на Дальнем Востоке, того и гляди, мог заполыхать пожар и в Монголии, и тогда правлению барона Унгерна — конец. Взвесив все это, гэгэн счел за лучшее схитрить. Под каким-то благовидным предлогом он отправился на север в свой монастырь, да и остался там, хотя перед отъездом уверял, что отлучка его будет самой непродолжительной. Проницательный взор гэгэна различил, как скудеет родная земля под иноземным гнетом, а независимость страны, интересы нации старый лама ставил выше всего. Правда, о таких его взглядах почти никто не подозревал. Он знал, что на севере армия Сухэ-Батора{22} неизбежно столкнется с гаминами, но на чьей стороне будет перевес, кому достанется победа, решить было трудно. И он твердо положил дожидаться исхода войны у себя в монастыре. Когда барон Унгерн, от имени богдо-гэгэна, прислал за ним две машины с русскими офицерами, он категорически возразил, что время для поездки неблагоприятное — еще холодно, а он не совсем здоров. И велел русским остаться в его резиденции.

Глухими ночами он принимал посланцев из Урги, Кяхты, Улясутая, сопоставлял донесения, оценивал обстановку.

Верность тем или иным взглядам с особой отчетливостью обнаруживается в трудное время. Одни, подобно Джалханзе-гэгэну, присматривались к обстановке и выжидали, другие были в растерянности, не зная, на чью сторону встать, третьи просто надеялись на перемены к лучшему, четвертые только негодовали и возмущались… Мелькали тревожные весенние дни, но ничто не менялось в жизни юного Дугара. Он только перестал выходить в караул каждую ночь, а главное — крепче прежнего подружился с Егором.

— Вашей стране необходим транспорт, машины. Ты уже взрослый, Дугар, я научу тебя водить автомобиль, — сказал однажды Егор через переводчика.

Дугар был смышленым парнем, машины он теперь нисколько не боялся, смело включал зажигание. До сих пор он и не представлял себе иных средств передвижения, кроме лошади да верблюда, а теперь сам сел за руль. Это было похоже на чудесный сон! Сперва дело не ладилось, часто мешал домоправитель гэгэна, недовольный общением Дугара с русским. Но что он мог поделать? Дугара влекло к Егору неудержимо. Как ни странно, у гэгэна учение Дугара ни малейшего неудовольствия не вызывало. Напротив, он одобрял дружбу с русским.

— Монголу представился счастливый случай выучиться править машиною, — объяснил он как-то раз своему эконому. — Скажи русскому: пусть обучает мальчишку по-настоящему, не ради баловства.

С тех пор Дугара невозможно было оторвать от машины. Заведя мотор, они с Егором кружили на ней вокруг поселка. Однажды забрались далеко — к старому Ульдзию. Старик перепугался, но и обрадовался безмерно: шутка сказать — сын таким чудищем править учится! Стало быть, умный вырос у него сын. Проводя много времени с Дугаром, Егор начал понимать и говорить по-монгольски…

Егор Степанович Дорогомилов родился в Сибири. Не оттого ли он так быстро почувствовал искреннюю симпатию к здешним краям? А тот, другой офицер, Степан Тимофеевич, провел юность в Петербурге; Монголия казалась ему страной ледяного холода, и потому выходить наружу он не любил и все больше отсиживался в четырех стенах флигеля. Да и нрав у него был вздорный, подозрительный. Очень скоро он сошелся накоротке с пьяницею-бурятом. Самданом его звали. Часто они коротали время вдвоем за бутылкой водки. В последние дни ссоры между Степаном и Егором повторялись все чаще. Степан долго приглядывался к Егору и в конце концов решил, что это красный шпион, и возненавидел его смертельно. Они были полной противоположностью друг другу. Отец Егора, крестьянин, одетый против своей воли в солдатскую шинель, погиб в русско-японскую войну. Он оставил сыну клочок земли, на котором тот гнул спину с утра до ночи, перебиваясь, как говорят русские, с хлеба на квас. Земля держала его цепко: надо было кормить старуху мать.

В 1915 году его взяли в армию и отправили далеко на запад, на Украину. Он дрожал в холодных, мокрых окопах, дышал кислым пороховым дымом да спускал по команде курок. В бою с австрийцами он был тяжело ранен в ногу и долго провалялся в госпитале. Потом попал на краткосрочные шоферские курсы и под грохот немецких пушек возил снаряды и патроны по белорусским и украинским лесам. Тут грянула Октябрьская революция. Как раз в эту пору Егор был снова ранен. Едва рана зарубцевалась, он подался в тыл, на родину; часто брел пешком, потому что сесть в поезд было почти невозможно. Казалось, войне настал конец; но не успел Егор вернуться домой, как угодил в объятья Колчака. С остатками колчаковцев и очутился он в Монголии, не успев как следует разобраться, где же искать правду — у красных или у белых. Больше всего на свете хотелось бы Егору жить где-нибудь в дремучей глуши, где не слышны ни взрывы, ни выстрелы. Войну он ненавидел всей душой и неосторожно, еще по дороге в монастырь, открыл свои чувства Степану. С того момента и пролегло между ними глубокое взаимное отчуждение, переросшее вскоре в открытую вражду.

Иначе и не могло случиться. Степан смолоду и цель свою и долг видел в царской службе. Революция была ему ненавистна. Он искренне верил, что России без государя никак нельзя. «Бедная матушка-Россия, — часто сокрушался он спьяну, — сколько тебе еще страдать, до коих пор мучиться? Осиротела родина, осиротела! — И после очередной чарки добавлял: — Я твой верный сын, Россия, и отдам за тебя всю свою кровь до последней капли». После подобного монолога он, по обыкновению, плакал тяжелыми пьяными слезами. Ход его мыслей был несложен: царская армия распалась у него на глазах, — большинство солдат прямо и безоговорочно приняло революцию, — и виновны в этом большевики, красные. Они-то и должны ответить за все беды — за свергнутого царя, за «опозоренную» родину. Россия обезглавлена, это верно, и однако ж, потеряно еще не все. Нужно крепко держать в руках оружие — и тогда, с божьей помощью, все вернется на прежние места. Большевики, которые отобрали завод у его отца, будут болтаться в петле у ворот этого завода. Будут! Непременно!

Так утешал и обманывал себя Степан. Кто же это украл его сапоги? Ведь в сапогах спрятаны все бумаги! Может статься, какой-нибудь проходимец назовется его именем и присвоит его наследство — отцовский завод.

Сухие дрова, громко треща, пылали в печи — от нее волнами расходился жар. Степан угрюмо шагал из угла в угол; вдруг он застонал, словно от боли. Егор — он сидел у огня, не отрывая глаз от бойко пляшущих языков пламени, — вздрогнул и с удивлением посмотрел на Степана. Глаза Степана блестели, щеки покрылись красными пятнами.

— Сидишь в проклятой глуши, будто в тюрьме! Давай-ка затолкнем этого ламу в машину, да и вернемся в Ургу! Чего мы здесь дожидаемся?..

— Ты же сам знаешь, Степан: ничего у нас не выйдет. Попробуй-ка действовать силой, так эти безобидные на вид ламы придушат нас, как щенят! И барон велел нам обходиться с гэгэном как можно почтительнее.

— Всё к черту! А ты, видно, и рад греть брюхо у печки! Раскуси я тебя раньше, ни за что бы с тобой не поехал!

— Это еще почему?

— Ты трус, ты позоришь русского царя, — с презрением отвечал Степан.

— Вон оно как… — без тени удивления протянул Егор.

— Да, именно так! — подтвердил Степан, останавливаясь перед Егором и засовывая руки в карманы брюк. — Знаю я, чем ты здесь занимаешься.

— Чем же? — улыбнулся Егор.

Его спокойствие взбесило Степана окончательно.

— Провалиться мне на этом месте, коли я ошибаюсь! Ты здесь снюхался со всяким сбродом и ждешь не дождешься прихода своих красных!

Егор онемел от изумления: он никогда не считал себя красным.

— Хорошо же ты меня знаешь, — возразил он наконец, криво усмехаясь.

— Тогда надо действовать. Негоже царскому воину сидеть сложа руки и только беды свои считать — ровно бабе какой-то!

— Я хочу вернуться на родину, разве это бабья причуда?

— Родина! Что ты в ней смыслишь? За родину надо бороться, а не ждать, пока большевики сожгут твой дом.

— Но кто довел Россию до беды? Ты знаешь?

— Кто? Это у тебя надо спросить!

— Что же, я отвечу: войну, например, развязали любители наживы…

Он не договорил: Степан его перебил.

— Я, что ли, гонюсь за наживой? Я, который с оружием в руках сражается за царя и родину?

Увесистый кулак Степана очутился перед носом Егора.

— Погоди, Степан, — отвел его руку Егор, — давай поговорим спокойно, как разумные люди. Что, собственно, произошло в России? Народ пришел к власти…

— Попридержи язык, — рявкнул Степан. — Мне твоя большевистская пропаганда не по нутру! Сам ее жри! И вообще убирался бы ты отсюда, пока жив, красная сволочь!

Егор вскочил на ноги. Лицо Степана перекосилось, почернело от ярости; он надвигался на Егора с маузером в трясущейся руке.

— Что же ты не стреляешь? Стреляй!

— Да, предателей надо расстреливать! Это священный долг царского солдата!

— Кого я предал?

— Царя и отечество.

— Какого царя? О чем ты толкуешь? Царя давно нет.

Степан продолжал целиться, но спустить курок, по-видимому, не решался.

— Вот оно как обернулось, Степан. Не думал я, что здесь, на чужбине, свой на своего руку поднимет.

С этими словами Егор направился к двери и вышел, не оглянувшись. Степан принимает его за красного! Коли так, то рано или поздно, а пули Егору не миновать. Бежать бы!.. Но в Монголии все дороги кишат белыми, а станешь переходить границу, того и гляди, угодишь туда, откуда и не выберешься. У кого бы спросить совета?.. Он услыхал шаги, оглянулся:

— Дугар!

Увидя огорченное и встревоженное лицо друга, Дугар спросил:

— Вы здоровы, Егор?

— Совершенно здоров, приятель!

Ему очень хотелось рассказать Дугару о своей стычке со Степаном, но слишком мал был еще его запас монгольских слов. Он показал на флигель, потом на себя и щелкнул пальцами. Дугар понял: Егора хотели убить. Он испуганно схватил Егора за руку, потянул к машине.

— Уезжайте отсюда, Егор!

Лицо Егора просветлело: он не ошибся, Дугар — отличный товарищ! Быстрым движением он распахнул дверцу, посадил Дугара рядом с собой. Машина взревела и понеслась к воротам. В окне флигеля мелькнуло искаженное злобой лицо Степана. Он выскочил на крыльцо и что-то закричал вслед, размахивая длинными руками. Но машины уже и след простыл. Степан бросился к домоправителю. Тот разыскал переводчика и отправил его в погоню. Колеса оставили ясные отпечатки на влажной земле, и Самдан погнал коня по следу. Ему повезло: мотор заглох, и машина остановилась на западной окраине поселка. Увидав русского, склонившегося над мотором, Самдан на полном скаку осадил коня.

— Что вы тут делаете? — закричал он.

Егор поднял голову, улыбнулся, вздохнул и что-то стал быстро объяснять, что именно — Дугар не понимал. Потом Самдан взглянул на Дугара:

— Старайся, паренек, старайся. Повезло тебе — станешь шофером.

Дугар промолчал. «Малым ковшом море не вычерпать, жалкими словами мужчину не одолеть», — подумал он и снова припал к мотору. Самдан еще раз внимательно посмотрел на Егора и Дугара. Нет, какое же это бегство? Едва ли! Напрасно Степан так взвился. Даже если Егор и красный, куда он денется? Сбежит — погибнет где-нибудь дорогою от шальной пули. Неожиданно он указал кнутовищем на запад.

— Заедете далеко — в тамошнем аиле у меня друзья, можете остановиться.

Он подмигнул Егору и повернул коня. Егор задумчиво посмотрел ему вслед, покачал головой. Потом сказал Дугару:

— Ну, друг, садись теперь ты за руль.

Дугар нажал на педаль, машина мягко тронулась с места и покатила по привычному, изъезженному уже много раз пути — вокруг поселка. Егор бежал рядом и командовал: прибавить газ, убавить газ, затормозить, остановиться…

Солнце лениво выползло на небо из-за Восточных гор, ощетинившихся густым лесом; наступило утро. Внезапно тишину нарушили выстрелы. Тотчас из юрт и домов поселка высыпали перепуганные жители, поднялся громкий, нестройный гомон. Наказав Дугару и его напарнику хорошенько охранять ворота, домоправитель гэгэна поспешил к юрте своего господина. Гэгэн уже стоял в дверях, а русские офицеры — наготове около машин.

Снова воздух взорвали резкие хлопки выстрелов. На полном скаку подлетел прислужник гэгэна, торопливо спешился, низко поклонился.

— Кто стрелял? Что за пальба? — спросил гэгэн.

Прислужник молитвенно сложил ладони.

— О наставник! Человек десять, все вооруженные, грабят лавочку на окраине поселка.

— Что он говорит? — спросил Степан у Самдана.

Бурят перевел.

— Ура! Это наши! — радостно воскликнул Степан, бросая торжествующий взгляд на Егора.

Егор отвернулся. Степан побежал к выходу. В воротах от отшвырнул плечом Дугара, прокладывая себе дорогу.

Гэгэн нахмурился. Грабеж среди бела дня! Этого еще не хватало!

— Позвать ко мне этих людей.

Послушник снова вскочил в седло.

«Если это белые, то быть беде», — подумал Дугар. Он посмотрел на гэгэна. Лицо старика было спокойно; защищая ладонью глаза от солнца, он молча поджидал «гостей». Спокойствие гэгэна передалось и Дугару: рядом с живым богом, пожалуй, ничто не страшно. Поплыли гулкие удары гонга — час утренней службы настал. Мимо двора гэгэна потянулись ламы в желтых и красных одеждах. Проходя мимо ворот, все кланялись. Вдруг дробно застучали конские копыта. Для надежности Дугар приналег было плечом на плотно запертые ворота, но тут же услышал резкий окрик домоправителя:

— Отвори, Дугар!

Парень повиновался. Тотчас во двор хлынули вооруженные до зубов всадники. Все были в белых смушковых шапках и коротких полушубках. Среди незнакомых лиц Дугар сразу высмотрел одно хорошо знакомое; только теперь Степан не хмурился, а улыбался во весь рот. Прибывшие низко поклонились гэгэну, и тот даровал им свое благословение.

— Господа военные, что же вы пугаете беззащитную паству божью? — сурово спросил гэгэн. Дугар заметил, что, слушая Самдана, переводчика, русский офицер, видимо, старший по чину, болезненно сморщился, однако почтительности не утратил.

— Паству уважаемого гэгэна и министра мы и пальцем не тронули. По приказу полковника белой гвардии Казангранди{23} мы явились провести мобилизацию аратов в армию барона Унгерна, а попутно получили сведения, что в китайской лавчонке скрывается шпион гаминов. Пришлось проверить. А вообще разве мы, офицеры белой гвардии, способны запятнать себя грабежом или разбоем? Тут явно какое-то недоразумение! Надеюсь, вы нам верите?

— Я болен и заниматься делами не могу, — устало произнес гэгэн. — Пусть господа военные едут в хошунное{24} управление и договариваются обо всем сами.

Выслушав перевод, офицер отвесил низкий поклон.

— Слушаюсь.

Он уже готовился прыгнуть в седло, когда стоявший тут же Степан сделал чуть заметное движение головой в сторону Егора. Офицер снова обратился к гэгэну:

— Достопочтенный лама, нам доподлинно известно, что в вашем монастыре нашел прибежище большевик и красный шпион. Позвольте арестовать его.

— Кто этот человек? — спросил гэгэн, тряся головою.

Офицер указал прямо на Егора. Егор побледнел, схватился за рукоять пистолета. Степан рванул из кобуры маузер.

— Погодите, господа, надо разобраться, — властно остановил их гэгэн, поднимая вверх руку. — Господа, по всей вероятности, введены в заблуждение. Человек, которого вы обвиняете в измене, прибыл ко мне как собственный посланец барона Унгерна.

Офицеры переглянулись.

— Это верно, но теперь стало ясно, что он изменил барону. А скорей всего проник в наши ряды по заданию красных.

Дугар, который незаметно подошел совсем близко, вдруг упал гэгэну в ноги.

— О наставник, спасите Егора! Он ни в чем не виновен, клянусь вам.

Дугар кусал губы, плечи его содрогались. Егор замер, весь напрягся, словно готовясь к прыжку. Гэгэн переводил внимательный взгляд с лежавшего перед ним послушника, широкоплечего, здорового юноши, на Егора, на его исказившееся лицо и напрягшееся, как пружина, тело. Вид Степана был нарочито равнодушным, только налившиеся кровью глаза выдавали спрятанную глубоко ненависть. За высоким лбом гэгэна мысли текли стремительно и четко. Русские, которых называют красными, входят ныне в силу. Судя по событиям на севере, их помощь Народной партии очень велика. Того и гляди, перевес окажется на их стороне. А эти разбойники учинили в монастыре погром и теперь не знают, как оправдаться. Если выдать им красного, они расправятся с ним тут же, на месте. И гэгэн принял серединное решение.

— Если этот человек действительно красный, как вы утверждаете, я, по праву премьер-министра, решу его судьбу сам. Но прежде снесусь лично с его превосходительством бароном Унгерном: как бы то ни было, а этот человек — его посланец. Пока же он останется под моим надзором.

Офицер недовольно молчал. Но гэгэн, не замечая этого, повернулся к домоправителю:

— Запри этого человека в западном флигеле.

Дугар вздохнул облегченно. Лама жестом приказал Егору следовать за собой и повел его во флигель. Проходя мимо, Егор неприметно кивнул Дугару. На двери западного флигеля навесили огромный амбарный замок.

— А теперь зови гостей в юрту и хорошенько их попотчуй, — снова распорядился гэгэн.

Офицеры и солдаты охотно приняли приглашение. Степан пошел вместе со всеми. Сперва из юрты домоправителя, где угощались белые, доносились громкий говор и песни; но веселье продолжалось недолго — всадники уехали, и во дворе все стихло. Тогда Дугар украдкою пробрался к флигелю, тихонько стукнул в заднюю, северную, дверь. Егор услышал, вышел в сени, приник к щели в стене.

— Слышишь меня, Егор? — горячо зашептал Дугар. — Ночью ты бежишь, понял?

— Слышу, понял, — тихо откликнулся узник. — Надо только дождаться темноты.

— Жди, я приду, — пообещал Дугар и исчез.

Егор вернулся в комнату. «Бежать, непременно надо бежать, — размышлял он. — Во дворе тихо, значит, белые уехали. Скорее бы ночь!»

Стоя у ворот на карауле, Дугар с таким нетерпением поглядывал на солнце, которое не спешило скатиться за горизонт, что проходивший мимо домоправитель недовольно спросил:

— Ты что, Дугар, не знаешь, как время убить?

Пугаясь собственной смелости, Дугар выпалил:

— Почтенный лама, отпустите меня вечером к наставнику моего отца. Ему нужен послушник на эту ночь.

Лама задумался: он слышал, что богатый гавжи прихворнул.

— Что же, ступай, пожалуй, — сказал он наконец. — Поможешь гавжи по хозяйству, проведешь ночь в его юрте, а на рассвете заступишь в караул.

Дугар бросился разыскивать своего напарника.

— Слушай, друг, у меня к тебе дело.

— Какое?

— Можно на тебя положиться?

— Попытайся — узнаешь.

Дугар вздохнул, иного выхода не было — приходилось рискнуть.

— Сегодня ночью ты заступишь в караул вместо меня. Я приду в полночь. Ты откроешь мне ворота?

— Открою, Дугар.

Напарник сдержал слово.

— Мы должны помочь русскому бежать, иначе будет беда. Я убегу с ним вместе. Одного только боюсь: как бы тебе из-за нас не досталось.

— Делай как знаешь, Дугар. А за меня не тревожься: авось гэгэн не даст в обиду, заступится. Ну, чего стоишь?

Дугар кинулся к западному флигелю. Гэгэн и все остальные спали, наверное, крепким сном: вокруг была полная тишина. Оглянувшись, Дугар принялся бесшумно вынимать болты из ставней. Егор вылез на подоконник, спрыгнул на землю и, знаком велев Дугару ждать, нырнул в кусты молочая. Дугар догадался: Егор пошел к машине. Вскоре он вернулся, держа в руках вещевой мешок.

— Идем, Дугар!

Караульный в воротах сказал:

— Вы свяжите меня и заткните рот, а я скажу, что на меня напали внезапно, я, дескать, и пискнуть не успел.

Егор крепко его обнял. Затем он связал караульщика поясом, засунул в рот кляп, — но не глубоко, чтобы не мешал дышать, и потянул Дугара за рукав:

— Скорее! Надо уйти подальше!

Они побежали узкой, кривой улочкой, почти прижимаясь к частоколу. То тут, то там коротко взлаивали собаки.

— Надо идти к моему отцу, — сказал Дугар. — Он нам поможет.

Ночь выдалась темная, словно по заказу. Ни луны, ни единой звездочки на небе. Мало-помалу глаза привыкли к темноте. Дул пронизывающий весенний ветер; сперва он доносил из поселка редкий собачий лай, потом стало совсем тихо — монастырь остался далеко позади. Дугар осмотрелся, безошибочно отыскал тропинку, ведущую с большой дороги в степь. Путники почти не нарушали молчания. Они обогнули холм, миновали глубокую падь и направились к горам. Опасаясь погони, Дугар путал следы.

В лесу Егор сказал:

— Здесь нас не найдут, — и опустился на землю.

«Устал, бедняга, не привык пешком ходить», — подумал Дугар, садясь рядом. Егор достал кисет, свернул самокрутку; накрывшись с головой шинелью, жадно затянулся. Дугар вдыхал горький табачный запах и думал о Егоре. Его называли красным. Что это значит, Дугар не знал, но догадывался: если Егор красный, стало быть, все красные — справедливые и добрые. А белые — наоборот, это ясно!

— Егор, белые — негодяи!

— Верно. — Голос Егора звучал глухо. — Белые не люди, волки.

Дугар радовался: он спас хорошего человека, друга, от волков.

Немного передохнув, пошли дальше. Выполз из-за туч припозднившийся месяц. Стало светлее. Вот и перевал, теперь вниз, а там до отцовского аила рукой подать. Камни сыпались из-под ног на спуске. Вдалеке смутно обозначились очертания юрт. Почуяв человека, забрехали собаки, но Дугар окликнул их, и они тотчас успокоились. Сможет ли отец дать лошадь? Если нет, придется просить у соседей. Вот о чем думал Дугар, переступая порог родной юрты.

— Отец! — тихо позвал Дугар. Ульдзий, внезапно разбуженный, вскрикнул негромко, но, узнав сына, радостно вскочил, высек огня. Дугар опустился на отцовскую постель. Кивком головы указал на Егора.

— Ты его знаешь, отец. Помнишь, мы приезжали вместе на машине?

Ульдзий радушно приветствовал Егора, но на сердце мигом легла тревога: что привело этого русского сюда среди ночи? Да еще оба пешие — и сын и русский! Не иначе, стряслась беда.

— Отец, его хотят убить белые. Я помог ему бежать. Сейчас вся надежда на тебя.

Ульдзий так и замер: вот она какая беда!

— Что же делать? Куда мне вас спрятать?

— Был бы у тебя конь, Егора можно переправить на родину. Он очень хороший человек, помоги ему, отец.

— И ты думаешь, он один доберется до границы?

— Он храбрый, отец.

Егор напряженно вслушивался в гортанные звуки чужого языка. Он не понимал и третьей доли из того, что говорилось, но одно сознавал ясно: здесь оставаться нельзя. Утром его хватятся, и Степан наверняка угадает, где его искать.

Закипел чай в котелке.

— Пей, Егор, — сказал Дугар, приняв из отцовских рук пиалу с молочным чаем и передавая другу.

— Есть у тебя конь, отец?

— Да, белый стоит на привязи. И еще одного я на днях прикупил. Тоже добрая лошадка.

— Так я провожу Егора.

— Конечно, сынок! Как же иначе! Разве можно отпустить его одного? Он ни языка нашего, ни мест толком не знает. Да и тебе лучше исчезнуть на время, а не то как бы не забрали. Да, да, отправляйтесь вместе. Ты помнишь нашу охотничью тропу? По ней и выведешь Егора к самой границе. А на обратном пути остановись у друзей в охотничьем аиле — пережди грозу.

— А как же ты останешься без коня, отец?

— Обо мне не тревожься, найду себе коня, — сказал Ульдзий, ласково глядя на сына.

— Едем, Егор, — сказал Дугар, поднимаясь с места.

Поняв, что Дугар едет с ним, Егор обрадовался.

— Хороший у вас сын, — сказал он Ульдзию.

— Да и друг у него неплох, — ответил старик.

Взяв седла и уздечки, Ульдзий вышел из юрты. Кони были неподалеку. Ульдзий ловко их растреножил, оседлал. Потом сложил в переметные сумы все припасы, какие нашлись в юрте: вареное мясо, сушеный творог, немного масла.

— Держи ружье, сынок!

Ульдзий протянул Дугару кремневку.

Егор улыбнулся.

— Не надо, отец! — сказал он, снимая с плеча свою винтовку. — Это тебе, Дугар.

— Мне?

— Да, Дугар. Это мой подарок.

Дугар оглянулся на отца.

— Можешь взять, Дугар. От хорошего человека можно принять такой подарок. Но ведь и ему нельзя оставаться без оружия.

Егор понял.

— У меня есть. — Он показал на кобуру с револьвером. Потом, развязав вещевой мешок, достал горсть колотого сахара и протянул старику.

— Тебе самому пригодится, сынок, — покачал головой старик.

— Нет, — ответил Егор и положил сахар на сундук, где стояли бурханы{25}.

Дугар взял с сундука маленькую деревянную лошадку, которую сам вырезал когда-то из березы, и спрятал за пазуху. Ульдзий достал длинный хадак{26}.

— Сын мой, — произнес он, обращаясь к Егору, — доброго тебе пути.

Егор с поклоном принял подношение.

— Спасибо, отец, я никогда вас не забуду.

Ульдзий не понял, но догадался; лицо его просияло улыбкой.

— А теперь — в дорогу!

Уже светало.

— Кто бы нас ни спрашивал, отец, скажи, не приезжали.

— Ну, об этом ты мог бы и не предупреждать!

Они по очереди обняли старика. Егор коснулся губами мягкой щеки Ульдзия. Старый арат смахнул слезу и сказал:

— Езжайте без остановок, кони сытые, застоялись. Счастливо тебе добраться до родных мест, сынок, храни тебя бог.

Отъезжая, Егор с Дугаром часто оглядывались на аил, на фигуру Ульдзия, окутанную белесой предутренней мглой. Оставив стойбище позади, они подстегнули коней и пустили их вскачь.

Когда солнце взобралось на небо, беглецов отделяло от монастыря Джалханзы-гэгэна расстояние с добрый уртон{27}. Дугар отлично знал местность. Стараясь не попадаться на глаза людям, они ехали к границе окольным путем — по правому берегу озера Хубсугула{28}. Часто пытались они завязать беседу, но столь же часто не понимали друг друга. Поглядывая на едущего с ним бок о бок Дугара, Егор испытывал беспредельную благодарность к этому крепкому, смуглому парню.

Лес и горы они миновали беспрепятственно. Время от времени Егор поглядывал на солнце и наконец в полдень туго натянул поводья.

— Дугар, тебе пора поворачивать назад.

— Нет, — возразил Дугар, — я поеду с тобой до самой границы. Я ничего не боюсь. — Он соскочил с коня, опустился на корточки, веткой провел линию на влажной земле. — Вот до этой черты — до самой границы я провожу тебя, Егор!

Егор крепко обнял Дугара.

Кони шли резво. Белый конь, на котором ехал Дугар, за зиму хорошо откормился; копыта у него были целы, не сбиты, — как видно, отец жалел его, берег. Лошадь под Егором была послабее, и Дугар, щадя ее, время от времени пускал своего коня шагом. Вскоре впереди показались контуры высокой горы; к ее подножью, однако, они приблизились лишь на закате дня. Вверх вела крутая тропа, с обеих сторон стиснутая лесом. Начало смеркаться, ехать стало трудно.

— Придется обождать до утра, — сказал Дугар.

Егор согласился, Дугар расседлал коней, стреножил, пустил пастись. Егор набрал хвороста, развел огонь; они зажарили на костре мясо, которое Дугар достал из мешка. Егор все время что-то напевал, иногда принимался говорить, безбожно мешая русские и монгольские слова. После еды захотелось пить. Долго искали в лесу остатки снега, наконец нашли. Егор набрал снега в полу шинели и принес к костру. Они набили жестяную Егорову кружку, вскипятили воду, пили по очереди. Было совсем темно, и Дугар привязал лошадей к деревьям.

— Давай спать, Егор, — предложил он, заворачиваясь в дэл с головой и ложась возле затухающего огня.

Егор не заставил себя упрашивать, но пока он укладывался, Дугар уже уснул, убаюканный шумом леса над головой, одурманенный наплывшим ароматом хвои и свежей травы, обессиленный напряжением последних суток.

А к Егору сон не шел. Он лежал с открытыми глазами и смотрел на звезды, которые, казалось, цеплялись за макушки елок, и все думал, думал, то погружаясь в воспоминания, то обращаясь мыслями к будущему. Дугар сладко посапывал. Совсем еще, в сущности, мальчишка, а какой смелый и преданный друг! Сколько у них разного — и язык и вера, — а все-таки эти различия не могут их разъединить. Монгольский юноша, не задумываясь, пришел ему на помощь, рискуя собственной жизнью, и сейчас скитается с ним вместе по лесу. Как отблагодарить его? Чем? Да и вообще, сойдутся ли еще когда-нибудь их пути? Егору нравятся монголы; славный народ, дружелюбный, искренний, добрый. Многие из них вошли в его судьбу. Даже гэгэн. Что там у него на душе, у этого гэгэна? Иногда Егору кажется, что он вовсе и не держит сторону Унгерна. Во всяком случае, от поездки в Ургу он явно уклонился. Что он скажет теперь, когда узнает о его побеге?.. А Дугар? Он обучил его водить машину, объясняясь одними жестами. Это просто чудо! Если бы не предательство Степана, он выучил бы парня всему, что знает сам.

В кронах деревьев над головой посвистывал ветер, тихо позвякивали конские уздечки. Где-то вдалеке выли волки, кричали ночные птицы, и в душу Егора закралась тревога. Когда же конец этой долгой ночи? Он закрыл глаза, попытался прогнать прочь тревожные мысли, но уснуть не смог — холод пробрался под шинель. Хоть лето и на носу, а ночи стоят холодные. До чего же интересна и сложна человеческая жизнь! Прежде Егор и представить себе не мог, что судьба будет так мотать его по белу свету!.. А вдруг дома его сразу арестуют? Ведь он — солдат белой армии. Ну, с матерью-то он все равно свидится, а там — будь что будет. Он своих братьев не убивал: его с грабителями и убийцами не спутаешь. А к белым он ни за что не вернется. Встретятся они на его пути — будет биться до последнего патрона.

Тысячи дум успел передумать Егор, покуда рассвело. Наконец сквозь еловые лапы начал сочиться рассвет. Дугар открыл глаза.

— Егор!

Егор сделал вид, будто только что проснулся: потянулся, зевнул, вскочил на ноги. Зачем Дугару знать о его бессоннице — только будет тревожиться о нем еще больше. Они разожгли костер, позавтракали остатками мяса и, не дожидаясь восхода солнца, двинулись дальше на север. Снова тайга, снова горные перевалы. С высокой горы открылась перед ними красивая лесная падь. Они решили передохнуть и стали спускаться по узкой тропе. Вдруг что-то треснуло. Не конь ли наступил на сухую ветку? Нет, это был выстрел. Друзья придержали коней. Еще выстрел — пуля просвистела совсем рядом. На тропу, один за другим, выскочили справа четверо всадников.

— Долой с коня! — не своим голосом закричал Егор, скатываясь наземь: он узнал белых.

Дугар с испугом смотрел на товарища.

— Проклятые! — выдавил Егор сквозь зубы, нажимая на спусковой крючок.

Целился он метко — первый из всадников упал с коня. Остальные, сообразив, что попали под обстрел, повернули назад. Егор пустил пулю им вслед, но она не догнала бегущих, Егор осмотрел убитого, забрал документы: будет свидетельство, что сражался против белых. Захватил и винтовку с патронами.

Теперь они взяли левее, с трудом пробираясь через колючий кустарник. Выехали в долину, переправились через реку, устроили короткий привал: лошадям нужен был отдых.

— Дугар, когда вернешься, в монастыре не показывайся, — наказывал Егор.

Он отсыпал Дугару патронов, вытряхнул из мешка какие-то металлические детали, назначение которых было неизвестно Дугару.

— Бери — пригодится: когда-нибудь непременно будешь водить автомобиль.

Он пытался объяснить еще что-то, но Дугар не понял и половины. Впрочем, главное он понял: Егор дает ему вещи, нужные для машины. Он собрал детали, бережно завязал их в пояс.

— Будешь хорошим шофером, Дугар! — Егор хлопнул его по плечу. — И стрелять учись хорошенько!

Егор вскинул винтовку, сбил выстрелом тонкую ветку и передал оружие Дугару. Тот прицелился, нажал спуск, и на землю неожиданно упала белка.

— Молодец, — похвалил Егор. — Бери уж и револьвер заодно, — мне он теперь ни к чему.

Дугар хотел показать еще, как он метко стреляет, но выстрелы могли привлечь внимание врагов, и Егор сказал:

— Будет. Как бы белые не налетели. Поедем дальше, Дугар.

И снова путь, снова ночевка в лесу, — на этот раз без костра, — снова подъем на рассвете. В полдень остановились на вершине холма. Спешившись, Дугар показал кнутовищем на север.

— Там твой дом, Егор.

Егор засмеялся, принялся тормошить Дугара. Потом они пообедали. Все остатки припасов Дугар сложил в мешок, отдал Егору. Достал из-за пазухи деревянного конька.

— Сам вырезал, когда был маленький. Возьми на память, больше у меня ничего нет.

Егор взял, прикоснулся к игрушке губами, спрятал в боковой карман.

— А теперь ступай, Егор. Там, внизу, русские огороды, сам увидишь.

Дугар вздохнул — вот и пришла пора расставаться. Егор порывисто обнял его, крепко расцеловал в обе щеки. Никто еще не ласкал Дугара, кроме отца. Слезы ручьем хлынули у него из глаз.

— Прощай, Дугар, прощай, друг!

Егор стиснул руку Дугара и пошел прочь.

— Что ты, Егор? Почему коня не берешь?

— Нет, не возьму! — покачал головою Егор. — Лошадь вам самим нужна.

— Погоди! Это ведь твой конь. Отец отдал тебе насовсем. А пешком тебе никак нельзя.

Они постояли еще немного, потом разом вскочили в седла.

— До свидания, Дугар!

— Счастливого пути, Егор!

Они начали спускаться, только теперь уже порознь, в противоположные стороны: их разделила граница. И оба, повинуясь внезапному наплыву чувств, еще раз оглянулись друг на друга.

Дугар запел высоким, ломающимся голосом. Но тут же умолк: не на праздник едет. Он стегнул коня. Куда теперь? Где провести хоть эту неделю? Отец говорил о знакомых аилах к югу от Хубсугула. Да, там живут охотники, кое-кого из них Дугар хорошо помнил. И он повернул коня на юг, ехал до сумерек, избегая больших дорог, переночевал в лесу. Но еды не было вовсе, и голод гнал его к людям. До полудня он терпел, а затем решился завернуть в первый же попавшийся аил. Дорога вывела его к лесистому перевалу. Дугар привязал коня, сел под дерево и не заметил, как уснул. Проснулся он с ощущением острого голода. Не беда, подумал он, жилье должно быть где-то поблизости: ему даже послышалось блеяние овец. И вдруг за перевалом прямо на него выскочили из лесу десятка два вооруженных всадников. Дугар стремительно повернул назад. Вслед ему что-то крикнули. Над головой свистнула пуля. Он выстрелил, не оборачиваясь. Засада! Хоть бы уцелеть! Топот погони приближался. Дугар все нахлестывал коня, и животное, насмерть перепуганное пальбой, храпело и неслось как ветер. Дугар был уже на опушке, когда конь под ним споткнулся и упал. «Убили коня!» — подумал он, высвобождая ноги, и привалился к поваленному дереву. Вылетели на опушку и всадники. Дугар выстрелил в высокого человека, скакавшего впереди всех на крупном рыжем коне. Человек упал. Остальные спешились, прижались к земле, поползли. Дугар выстрелил еще несколько раз, а потом, сколько ни давил на спусковой крючок, в ответ раздавался лишь сухой щелк: Дугар так и не понял, что патроны кончились. Вдруг кто-то камнем навалился сзади; Дугар вскрикнул и потерял сознание.

Первое, что он ощутил, очнувшись, была нестерпимая жажда. В горле пересохло, во рту жгло так, словно внутри полыхал пожар. Он уловил запах махорки, мигом напомнивший о Егоре. Дугар лежал на спине, прямо в глаза ослепительно било солнце. Он попробовал шевельнуться — и не смог: его связали по рукам и ногам. Дугар понял: он в плену. Рядом разговаривали: он повернул голову и увидел несколько человек.

— А! Он, кажется, опомнился, — сказал кто-то по-монгольски и вдруг закричал: — А ну, встать!

Дугара грубо подняли за плечи, поставили на ноги. У костра кружком сидели человек двадцать. Поодаль паслись на привязи кони. Слышалась смешанная, русская и монгольская, речь. «Наверно, белые стакнулись с монголами», — мелькнуло в голове у Дугара. Все замолчали и сурово уставились на пленника. Дугара подвели к огню. Вкусно пахло только что зажаренным мясом. Дугар судорожно сглотнул слюну. От слабости кружилась голова. Молодой монгол, высокий, с узким, продолговатым подбородком, спросил зло и грубо:

— Отвечай, белый выродок, из какой ты части? Где стоят ваши?

Дугар растерялся.

— Ну! — крикнул тот, кто первым заметил, что Дугар пришел в себя. — Говори, белый лазутчик!

Дугар растерялся окончательно.

— Я не белый, — произнес он тихо.

— Ах вот как, «не белый»? Отчего же тогда палил как бешеный?

— Так вы же гнались за мною!

— А почему ты бежал? Почему пустился наутек?

— Я спасался.

— От кого?

— От вас, белых.

Кругом засмеялись. Дугар закусил губу.

— Разве вы люди? Вы волки!

— Ну это еще не известно, кто из нас волк. Не хитри! Отвечай, из какой ты части?

— Что такое «часть»?

— Не валяй дурака! Не хочешь говорить — заставим! Чем скорее скажешь правду, тем лучше для тебя. Кто тебя подослал? Какое у тебя задание?

Дугар подумал: «Это белые хитрят — хотят разузнать про Егора». Он крепко стиснул зубы.

— Так куда же ты ехал, парень?

— Домой.

— Где твой дом?

— Около монастыря Джалханзы-гэгэна.

— Здесь зачем очутился?

— Хотел завернуть к знакомым, к охотникам Хатхыльского караула, к Дамдину, Мэндбаяру.

— А винтовку откуда взял?

Кровь бросилась в лицо Дугара — к его ногам положили винтовку, которую Егор забрал у убитого белого. Он сказал дерзко:

— У белого отнял.

— Так, может, ты красный?

Это спросил монгол, одетый в русское платье.

— Я не белый и не красный, — сердито ответил Дугар.

Страх его рассеялся, голос звучал твердо. Люди у костра заговорили между собой. Одни утверждали, что он глупый мальчишка, другие — что отчаянный хитрец, третьи называли сумасшедшим. Монгол, начавший допрос, подошел ближе.

— Что у тебя в поясе?

Дугар развязал пояс; на землю посыпались металлические детали.

— Что это?

— Это мое!

— Кто дал?

— Один друг, просил сберечь.

— Кто он, твой друг?

— Вы его все равно не знаете.

— А все-таки?

— Я позабыл, как его звать.

— Будет дурить! Скажи лучше, за что ты нашего цирика{29} чуть не изрешетил?

— Я метился не в красного цирика, а в белого.

— Да как же ты узнал, что мы белые?

— Русские — значит белые!

— Не все русские — белые! Ты едва не убил красного солдата, из тех, что помогают нам, монголам.

— А как я мог догадаться, кто вы такие? Лица у всех одинаковые — белые.

— Ну, так слушай: мы не белые. Мы боремся за свободу Монголии. Ты находишься в воинской части западного направления. Мы входим в состав армии Монгольской Народной партии. Эти русские — наши друзья.

Дугар недоверчиво смотрел на монгольского командира. Что же получается? Неужели это и в самом деле красные и цирики Народной партии? Тогда они должны быть такими же хорошими людьми, как Егор.

— А почему вы за мною гнались?

— Мы и не думали за тобою гнаться, ты сам ударился бежать. Так как, ты сказал, зовут твоего друга?

— Егор, — ответил Дугар и прикусил язык.

— Где же он теперь, твой Егор?

Дугар подумал: русский друг уже далеко, можно открыть правду — беды не будет.

— Егор, наверно, уже дома.

— Где он живет?

— В России.

— Он белый?

— Что вы! Красный!

— Ладно, парень. Кажется, ты не лжешь. Садись к огню, напейся чаю.

Дугара не пришлось уговаривать. Он поклонился старшим и сел на лапник. Он глотал горячий, крепкий чай, и огонь внутри затихал. Да, конечно, это красные, иначе едва ли бы они его пожалели. И он рассказал обо всем, что произошло в монастыре.

Когда он кончил, пожилой монгол, сидевший позади, сказал:

— А не сын ли ты охотника Ульдзия?

Все обернулись к нему.

— Вы знаете этого парня? — спросил монгольский командир.

— Он сказал, что едет в Хатхыльский караул, и назвал охотников Дамдина и Мэндбаяра. А Дамдин — мой младший брат. Несколько лет назад этот самый парень — тогда он был еще совсем малец — приехал с отцом к нам. А теперь глядите как вырос.

— Так куда ты все-таки держал путь?

— Я думал переждать несколько дней у охотников, а потом вернуться домой.

— Не врешь?

— Охотник и сын охотника никогда не врет!

— Тогда оставайся с нами. Хочешь сражаться против белогвардейцев, врагов твоего Егора?

— Хочу! Только сперва верните мне оружие и вот эти железные штуки. Мне подарил их друг.

После короткого совещания командиры вынесли решение: парень говорит правду, надо вернуть ему оружие.

— Но смотри: если соврал, не сносить тебе головы!

Дугар получил назад свою винтовку и гайки. Рад он был бесконечно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Разгромленные отряды полковника Казангранди рассеялись к востоку и западу от озера Хубсугул до самой русской границы. Они грабили аратов, насильно сгоняли их под ружье. Армия Народной партии вместе с красными бойцами под начальством прославленного партизана Щетинкина{30} готовилась к решительному удару. Многого не знал до сих пор Дугар! Ни того, что отважный командир Сухэ-Батор выбил из Кяхты гаминов, ни того, что уже создано Временное народное правительство. Товарищи охотно просвещали Дугара. Во взводе, куда он попал, было немало участников сражения за Кяхту, которым довелось понюхать пороху в больших боях.

В тот вечер взвод Дугара заночевал в дремучем лесу. Дугару, по-видимому, еще не вполне доверяли: рядом с ним расположился на ночлег самый сильный в отряде боец. Дугар не мог уснуть. Он без конца задавал себе один и тот же вопрос: верно ли он поступил, оставшись с этими бойцами? Ладно, поглядим, чем они занимаются на самом деле. Не понравится — он сбежит.

Поднялись на рассвете. После завтрака быстро собрались и тронулись в путь. Дорога шла на восток. Дугар был одет в дэл из коричневой далембы, в нем было тепло ночью и не жарко днем; на голове четырехугольная шапка с беличьими хвостами, ноги обуты в монгольские гутулы{31} на толстой подошве. Новый цирик выглядел несколько необычно среди бойцов, зато оказался очень любезным и толковым. Он все схватывал с полуслова и в то же время сохранял чисто ребяческое любопытство ко всему в мире. В первой же вылазке товарищи раздобыли ему коня. Беда только, что лошадка оказалась не из резвых: как ни работал Дугар плетью, она едва переставляла ноги. Поэтому Дугар часто отставал, и остальные терпеливо его поджидали.

В лесу стояла тишина; только изредка вспорхнет куропатка или заржет конь. Но покой казался обманчивым. Отряд часто останавливался, высылал вперед дозорных. Вскоре после восхода послышалось журчание реки. Отряд был уже готов углубиться в заросли прибрежного ивняка, как вдруг оттуда грянули частые выстрелы. Командир взвода приказал спешиться. Дугар спрыгнул с коня и пополз. Рядом полз командир и следил за ним уголком глаза; Дугар это заметил. Притаившись за бугорком, Дугар замер и принялся наблюдать. Вдруг он увидел остроконечную шапку, которая мелькала за кустами. Он старательно прицелился и спустил курок. Раздался пронзительный крик и сразу оборвался. Дугар понял, что убил человека. Ему стало не по себе. Но тут же он вспомнил: белые — не люди, они звери, а коли так, и убивать их не совестно! Снова в кустах показался враг, и Дугар снова выстрелил. Белый упал: сперва ткнулась штыком в землю его винтовка, затем и он сам медленно опустился на траву. Свистели пули, понизу стлался пороховой дым. Скоро Дугару наскучило лежать неподвижно; он добежал до края кустарника, пересек его и присоединился к товарищам. Они залегли в песчаной лощине и палили без перерыва. Враг уже отходил в беспорядке, а Дугар все стрелял и стрелял — сперва куда попало, потом тщательно выбирая цель. Застучали копыта. Как? Неужели все товарищи успели сесть в седло? Дугар бросился искать своего коня. Он вернулся на то место, где оставил его, но коня не было. Дугар побежал к берегу. В камышах лежали убитые. Он наклонился над одним: с виска тонкою струйкой стекала кровь, и песок, впитывая ее, бурел. Дугар испугался, кинулся назад, в лес. Он отыскал следы лошадей и почти сразу догнал своих. Товарищи встретили его радостными приветствиями, а командир спросил:

— Где же твой конь, Дугар?

— Пропал мой конь, — сокрушенно ответил Дугар, опуская голову.

— Эх ты, вояка! Разве солдат бросает коня на произвол судьбы?.. А стрелял ты хорошо, метко. Впрочем, на то ты и охотник. Только нельзя так суетиться в бою, — строго добавил командир и закончил. — Товарищи, возьмите кто-нибудь паренька вторым в седло.

Дугар насупился: что же это, его считают мальчишкой? Пожилой цирик, брат охотника Дамдина, предложил Дугару сесть к нему за спину. А командир еще пошутил:

— Только смотрите, не потеряйте малыша! А ты, Дугар, в бою почаще место меняй, а то пристрелят тебя.

Дугар молча кивнул головой.

На другой день после обеда выехали к большой реке. На берегу был разбит целый военный лагерь: плескались на ветру палатки, дымились костры, бродили стреноженные кони. Пожилой цирик, который вез Дугара, подвел его к одному костру, подле которого грелось несколько бойцов, и, велев ему обождать, ушел. Цирики жарили мясо прямо на огне, весело переговаривались, перебрасывались шутками. Время от времени мимо стрелой пролетали всадники, поднимая пыль. Здесь расположилась не одна тысяча цириков. По лагерю расхаживали монголы с берданками и кремневками, русские армейцы в зеленых гимнастерках. Куда же подевались товарищи Дугара? Без них он чувствовал себя неуверенно. Один из цириков, сидевших у костра, спросил Дугара:

— Откуда ты, братишка?

— Из владений Джалханзы-гэгэна. Меня зовут Дугар.

Цирик хитро сощурился.

— А что у тебя за винтовочка? Дай-ка взглянуть.

Дугар посмотрел в рябоватое лицо цирика и передал винтовку.

— Хороша! — Цирик даже языком прищелкнул. — Я, пожалуй, оставлю ее себе.

Дугар оторопел на мгновение, но в следующий же миг ухватился за ремень и рванул оружие к себе.

— Не отдам!

Но рябой не уступал. Окружающие громко захохотали.

— Славного братишку завел себе Сухбат!

— Придется тебе, видно, уступить старшему, милый. Да и зачем тебе такое славное ружьецо? Ты, верно, и не знаешь, с какой стороны оно стреляет.

Новый взрыв хохота. Дугар рассердился не на шутку.

— Отдайте винтовку! Может, я не хуже вашего стреляю.

— Что-то ты много разговариваешь, паренек, — не унимался цирик, которого звали Сухбатом.

Дугар в мгновение ока выхватил из-за пазухи револьвер и приставил к груди обидчика.

— Отдай сейчас же! — потребовал он срывающимся голосом.

Рябой выпустил винтовку из рук.

— Бешеный какой-то, шуток не понимаешь! — закричал он.

Но Дугар уже не слушал. Перебросив винтовку за плечо, он решительно зашагал прочь. А вдогонку ему неслось:

— Кто это такой? Откуда он взялся?

— У него еще и пистолет есть!

— Уж не белый ли лазутчик?

Дугар бродил по лагерю, разыскивая товарищей. Неожиданно чья-то тяжелая ладонь легла ему на плечо.

— Топай за мной, — приказал цирик с сердитым лицом.

Дугар повиновался. В палатке, куда его привели, толстый мужчина в четырехугольной шапке спросил:

— Кто ты и откуда?

— Я цирик Народной партии, которая бьет белых.

— Ух ты! — насмешливо отозвался толстяк. — А ну, давай сюда оружие.

Дугар и глазом не успел моргнуть, как четверо цириков разоружили его. Он до того растерялся, что даже не думал сопротивляться.

— Связать его!

Ему связали руки толстой веревкой и выставили наружу. Дугар ничего не понимал. Внезапное предположение бросило его в жар; да ведь это белые! В отряде есть предатели, они завели нас прямо в логово врага. Что же делать? А он-то думал, что товарищи его бросили!

Мимо проходили люди, смотрели искоса, зло. Нет, помощи ждать было неоткуда. Вдруг Дугар увидел пожилого цирика, который вез его в своем седле.

— Эй, постойте! — крикнул он; цирик оглянулся.

— Ты что тут стоишь?

— Толстый человек в этой палатке отнял у меня оружие и приказал меня связать.

Пожилой цирик спешился и вошел в палатку. Дугар услыхал, как он говорит:

— Господин князь, за что вы так обошлись с этим пареньком — отняли оружие, связали?

— Так ведь он лазутчик!

— Что вы, это наш боец. Из нашего взвода.

— А вы знаете, что у него даже револьвер есть?

— Конечно! Наш командир Даш-гуай сам разрешил ему носить это оружие. Этот парнишка Дугар провожал до границы красного, большевика. Он и подарил ему винтовку и револьвер.

— Не знаю, не знаю! Разве в такое время можно кому-нибудь верить на слово? И командир ваш, Даш, очень еще неопытный солдат.

— Дугара мы проверили — он наш человек.

— Ладно, — сдался наконец князь, — пусть его развяжут. Но оружие я конфискую — на общие нужды.

Дугара опять ввели в палатку.

— Значит, ты действительно свой?

— Был бы чужой, что мне здесь делать?

— Как ты разговариваешь со старшими? Еще молоко на губах не обсохло, а огрызаешься, как волк!

— Оставьте мне оружие, — попросил Дугар, несколько пристыженный.

— Оно конфисковано, — сухо сказал князь и сделал знак рукой. Когда Дугар и пожилой цирик были уже далеко от палатки князя, цирик сказал вполголоса:

— Никогда не спорь с этим человеком, Дугар. Это князь Бадам из хошуна князя Ахая. Строгий он и горячий — просто ужас! Но предан народу, о своей выгоде и думать забыл. — В голосе цирика сквозило восхищение князем, перешедшим на сторону народа. — А я старался раздобыть тебе лошадь, да неудачно. Придется тебе пока на моей ездить. Держи поводок.

На тесной площадке в зарослях камыша горел костер; вокруг сидели цирики из взвода Дугара.

Пожилой цирик рассказал, что случилось с Дугаром, и все решили, что надо дождаться командира — он наверняка поможет. Дугару дали поесть, и он с жадностью набросился на еду, слушая, как поют несколько русских бойцов неподалеку. Пообедав, Дугар встал и направился к русским. Он поздоровался и спросил:

— Вы случайно не знаете моего друга Егора?

Бойцы не поняли. Тогда Дугар поднял кверху большой палец и сказал по-русски:

— Мой Егор — очень хорошо! И вы хорошо! — и принялся объяснять, кто такой Егор.

Когда Дугар вернулся к своему месту у костра, он увидел Даша. Вероятно, ему уже обо всем рассказали, но Даш хотел выслушать самого Дугара.

— Так не годится, — недовольно сказал он, когда Дугар умолк. — Подожди меня, я скоро вернусь.

— Вот увидишь, Дугар, — сказали товарищи, — он принесет твое оружие. Ты еще не знаешь, что за человек наш начальник! Он из тех, кто зачинал революцию. Он лично знаком с Сухэ-Батором и Чойбалсаном{32}.

— Он, верно, родом из Гоби?

— Да, из Тушету-Ханского аймака{33}. Его призвали в армию еще при старом порядке, и он был в числе трехсот цириков, которыми командовал знаменитый Пунцаг{34}. А когда пришли гамины, Даш одним из первых стал бойцом Народной партии. Он у самого Сухэ-Батора ординарцем был.

— Иногда Даша-гуая называют командиром, а иногда начальником — как правильно? — спросил Дугар.

— И то, и другое правильно, — отвечали ему.

В это время вернулся Даш. Он отдал Дугару его винтовку и пистолет, сказав при этом:

— Запомни, Дугар: цирик бережет свое оружие пуще глаза. С оружием он побеждает, с оружием в руках принимает смерть.

Забыв от радости поблагодарить своего командира, Дугар прижимал к груди оружие, с которым в душе уже простился навсегда, губы у него сами растягивались в улыбку.

Вскоре стемнело, цирики устроились на ночлег. Дугар улегся счастливый. Вместе с товарищами он попал в расположение войск Особого западного направления, которое возглавляет заместитель главкома Чойбалсан. Здесь же располагались и советские красные части. А река, на берегу которой стояли эти соединенные силы, называлась Селенга{35}. Мирно шумели ее воды, навевая сон. Долго, однако же, не спал Дугар, все размышляя о том, как встретит он завтрашний день. Но вот все реже звучит в ушах Дугара конское ржанье, все тише солдатский говор, смех, песни, все слабее стук копыт, когда всадник проносится галопом мимо их стоянки… Дугар засыпает.

Дугар проснулся в предрассветном мраке, словно от толчка. Протер глаза и тут же вскочил — все товарищи были уже на ногах. У костра цирики наспех грелись горячим чаем.

— Давай к нам, паренек, — сказал один из них, — ночь была холодная, продрог, наверное, до костей.

Дугар припал губами к кружке. Но едва он сделал несколько коротких, обжигающих глотков, как вдруг резко протрубили тревогу.

— По ко-оням!

Дугар сунул кружку за пазуху и вместе со всеми бросился к лошадям. Через несколько минут его взвод уже мчался вперед, поднимая пыль. Первым на буланом коне скакал Даш. Цирики выехали на большую дорогу, построились в колонну, и она тут же двинулась вдоль берега Селенги. Дугар заметил, что рядом с командиром едет князь Бадам. Он часто приподнимался в седле и оглядывал окрестности. За Бадамом ехали его люди — человек двадцать, среди них и рябой солдат, вчерашний обидчик Дугара. Сухбат тоже узнал Дугара и тихо сказал ему, подъехав вплотную:

— Давай поменяемся винтовками, малыш, у тебя ведь есть еще револьвер. А ты возьмешь мою кремневку, хоро-о-шее ружье!

Дугар смерил Сухбата презрительным взглядом; его рука, державшая ремень винтовки, сжалась еще крепче.

— Я дам в придачу несколько лан{36} или хороший легкий дэл, — не отставал Сухбат.

Дугар покачал головой: в памяти всплыли слова Даша: «Цирик бережет свое оружие пуще глаза».

— Ну, давай, — опять затянул свое рябой цирик, но Дугар уже и не слушал больше — стегнул коня и умчался к своим.

Товарищи сказали ему, что Чойбалсан где-то рядом, среди бойцов. Дугар так и завертелся в седле — не увидит ли прославленного полководца? Только как его увидишь, когда кругом столько людей? Поди догадайся, кто из них Чойбалсан!.. Русских бойцов тоже нигде не было видно. Дугару объяснили, что русские — пехотинцы и потому остались в пади Ацын. Пехотинцы? Как же тогда они добрались до Селенги? Путь ведь не близкий. Дугар хотел спросить, но, чтобы не сочли его слишком назойливым, промолчал. Вскоре колонна свернула к горам. Вверх вела узкая тропа, цирики растянулись в длинную вереницу. На северном склоне перед ними открылась глубокая падь, густо заросшая лесом. Начали спускаться. Взошло солнце, Дугар согрелся, скоро ему стало жарко. Да, легкий дэл не помешал бы. Может быть, зря он отказался обменять винтовку? — подумал было Дугар, но тут же устыдился этой предательской мысли и отогнал ее прочь.

Около полудня к колонне приблизилось несколько всадников. Колонна остановилась. Всех командиров вызвали в головную ее часть.

— Наверное, будет бой, — говорили цирики.

— Да, похоже на то.

Вскоре Даш вернулся. Глаза у него блестели, он был явно взволнован.

— Цирики моего взвода, ко мне!

Двадцать конников отделились от общего строя. Даш повел своих людей вправо. Дугару же снова, как назло, никак не удавалось пустить коня рысью. Взвод ушел далеко вперед, а он все нахлестывал упрямую лошадку, которая едва перебирала ногами. Он догнал товарищей на пригорке; они уже спешились, залегли. Залег и Дугар, ожидая, что с минуты на минуту начнется стрельба. Но было тихо. Дугар осторожно приподнял голову и увидел, что командир знаком зовет его к себе. Он вскочил на ноги, но Даш закричал:

— Не смей вставать!

Дугар пополз, обдирая о камни колени и локти. Теперь они лежали бок о бок — командир Даш и самый юный цирик его взвода Дугар. «Точно волка поджидаем», — подумал Дугар, вспомнив, как они с отцом ходили на зверя.

— Гляди, Дугар! — толкнул его Даш.

С перевала вниз текла людская лавина. Над головами врагов развевались знамена с золотыми ганжирами. Во взводе раздали патроны. Дугар еще раз проверил винтовку, покосился на товарищей: они лежали, целясь в надвигающегося врага. А враг между тем был уже совсем близко, над головами цириков просвистели первые пули.

— Огонь! — выкрикнул Даш.

Дугар тут же спустил курок. Он сделал несколько метких выстрелов подряд, но врагов, казалось, стало еще больше. Позади Дугара и Даша лежал монгол в русской гимнастерке. Он смотрел в бинокль, и его губы бесшумно шевелились. «Может, он что-то говорит», — подумал Дугар. В грохоте пальбы расслышать голос было не просто.

— Береги патроны! — крикнул Даш прямо в ухо Дугару.

Дугар прицелился старательнее прежнего и выстрелил. Человек, бежавший впереди всех, упал… Неприятель залег, перестрелка сделалась еще жарче. Время от времени враги вскакивали и короткими перебежками устремлялись вперед. Расстояние до них быстро сокращалось.

— Ну-ка, свали того, с флагом, — сказал Даш.

Человек с желтым флагом бежал прямо на Дугара, сильно опередив всех остальных. Дугар выстрелил. Человек с флагом упал. Даш кивнул, улыбнулся довольно. Стрелять лежа было неудобно, Дугар поднялся и стал целиться с колена.

— Ты что? — сердито вскрикнул Даш, — ложись!

Белогвардейцы уже не думали об атаке. Они залегли в кустарнике, среди громадных валунов, и светло-серая их одежда сливалась с камнями. Различать врагов стало намного труднее. Но стрельба не затихала, наоборот, — все чаще визжали пули. Громыхали пушки. В воздухе стоял дым, смешанный с поднятой взрывами пылью. Временами не было видно ничего. Дугар не мог понять, достигают ли цели его выстрелы. Зато прямо у него на глазах пожилой цирик, брат охотника Дамдина, приподнялся из-за куста и упал, выронив винтовку. Он упал на спину, и Дугар отчетливо видел, как из виска хлынула кровь и залила щеки, губы, подбородок. Смерть сразила человека, который был так добр к нему. Дугар зажмурился — от страха, от боли. Когда через мгновение он открыл глаза, двое цириков уже уносили тело убитого. Дугар облизнул пересохшие губы, еще крепче прижался щекой к горячему ложу винтовки. Так наступил вечер.

— Заходят с тыла! — крикнул кто-то вдруг.

Дугар оглянулся. Действительно: вниз по склону на них мчались всадники. Дугар растерянно посмотрел на Даша: куда стрелять, если враги со всех сторон? Цирики стали поспешно отходить в лес. За ними гнались белые, их обнаженные шашки сверкали в лучах заходящего солнца. Даш подполз к командиру с биноклем, они о чем-то заспорили. Дугар отвернулся и выстрелил в передового всадника, преследовавшего цириков; тот упал с коня. Вслед за Дугаром открыл огонь и весь взвод Даша. В рядах белых конников началось смятение, воспользовавшись которым цирики остановились и возобновили бой.

— По коням! — закричал монгол в русской гимнастерке, — по ко-о-ням!

Мимо Дугара навстречу противнику уже неслись конники Народной партии. Дугар бросился было искать своего коня, но вдруг откуда-то справа выскочил отряд белых и на рысях помчался прямо на него. Выстрелом свалив с седла передового, Дугар взглянул дальше, в том направлении, откуда двигались белые, и увидел, что по склону со страшным шумом катится поток людей, овец, коней. Еще минута-другая — и враги будут здесь. Похоже, однако, что они не наступают, а удирают — столь беспорядочно их движение. Позже Дугар узнал, что на помощь монгольским цирикам подоспели русские красноармейцы и ударили белым в спину. Но сейчас мимо, один за другим, проносились всадники. Дугар окликал их, но безуспешно. Наконец один заметил его отчаянные жесты и придержал коня. Дугар вскочил на круп, и конь понес двойную ношу так же легко, как нес одного. Внезапно Дугар почувствовал, что спина цирика, за которую он крепко держался обеими руками, как-то странно обмякла. Конь захрапел и взвился на дыбы, а потом поскакал прямо в лес, подальше от выстрелов. Когда он наконец остановился, изнуренный бешеной скачкой, Дугар соскочил, а тело всадника сползло на траву. «Убили!» — догадался Дугар. Он оттащил цирика под высокую сосну. Из простреленного горла черным фонтанчиком еще била кровь, но скоро иссякла, застыла. Дугар набрал веток, прикрыл убитого. Конь подступил вплотную, потерся о его плечо; словно признавая в нем нового хозяина, Дугар ласково потрепал его по шее и вскочил в седло: надо было искать своих. Вскоре стемнело. Глухие раскаты выстрелов доносились, казалось, со всех сторон. Куда ехать? Чтобы не угодить прямо в лапы врагу, Дугар решил дожидаться рассвета. Чем кончился бой? Не может быть, чтобы весь взвод погиб! Дугар спешился, лег под дерево, на всякий случай намотал на руку повод. Очень хотелось есть, еще больше мучила жажда. Тем не менее он уснул быстро, словно провалился в темный колодец.

Сколько длился его сон, Дугар не знал; проснулся он оттого, что повод впился в руку. Стояла глубокая тишина, слабый ветерок шелестел ветвями деревьев. «Так тихо бывает только перед рассветом», — подумал Дугар. Он не ошибся — вскоре начало светать. Он проверил оружие, нащупал в поясе металлические детали — все на месте, можно ехать дальше.

Конь с трудом продирался сквозь чащу, переступал через поваленные деревья, раздвигал грудью густой кустарник. Скоро ли кончится этот лес? Заросли отступили внезапно, сменившись обширной каменной осыпью. Ухо уловило едва слышное журчание воды. Конь тоже почуял влагу — прижал уши, раздул ноздри. Дугар обнаружил ручей на дне глубокой выемки. Осторожно, чтобы не осыпались каменистые края, он спустился вниз, жадно приник к воде и пил, пил, пил. Вода была необыкновенно чистая, но такая холодная, что ломило зубы. Напившись, Дугар вылез из ямы; теперь надо было напоить коня. Он потянул его за повод, но конь упирался, не слушался. «Ну, чего ты испугался, дурачок, — приговаривал Дугар, — я сведу тебя осторожно». Конь стоял как вкопанный. Тогда Дугару пришла мысль напоить его из шапки. Не меньше двадцати раз спускался он к ручью, зачерпывая воду шапкой. Наконец конь зафыркал, отворачиваясь от воды. Дугар выжал торцок{37} и разложил на камне — сохнуть. Вдруг неподалеку появились двое всадников. Дугар и опомниться не успел, как они были рядом. Один схватил под уздцы его коня, другой ухватился за винтовку на плече у Дугара.

— Кто таков? Говори!

Дугар молчал, оторопев.

— Ну?

— А сами-то вы кто такие? — спросил он наконец.

— Бойцы Народной партии.

Вот это была удача!

— И я тоже цирик Народной партии.

— Какой части?

— Из взвода командира Даша.

— А сюда как попал?

Дугар объяснил.

— Чем докажешь, что не солгал?

— Проводите меня к моим товарищам — получите все доказательства.

— Ладно, езжай впереди.

Дугар вскочил в седло и сразу засомневался: а ну как эти двое его обманывают? Что, если на самом деле они белые? Он не вытерпел и спросил:

— Где стоят наши?

— Помалкивай пока, лучше будет, — сердито отрезал один из всадников.

Теперь Дугар и вовсе недоверчиво поглядывал на своих спутников, или, вернее, конвоиров. Всю дорогу они молчали, но, когда Дугар заметил, что они едут тем же путем, каким вчера шла колонна, он несколько успокоился.

К малому полдню они прибыли в падь Ацын. Падь гудела от людских голосов и пылала кострами. Дугар посматривал по сторонам в надежде увидать знакомые лица.

— Эй, Дугар! — окликнули его. — Наконец-то ты явился!

Дугар обрадованно обернулся — к нему бежал цирик из его взвода, а следом еще двое.

— Где ты пропадал? — допытывались товарищи.

— Сперва я от вас отстал, потом меня подобрал один боец, но его убили, конь испугался и занес меня в глубь леса.

— Иди скорее к нам! Напейся чаю!

— Да ведь меня вроде задержали? — Дугар вопросительно посмотрел на своих спутников.

— Как так? За что? — зашумели цирики. — Этот паренек из нашего взвода!

— А мы ничего и не говорим. Надо было только проверить, что за человек.

Дугару вернули винтовку, и он последовал за своими товарищами к большому, жарко горевшему костру.

— Наши все живы?

— Нет, пятерых не досчитались.

— А кто были те монголы с желтыми флагами?

— Ламы из монастыря Банди-гэгэна.

— Чем кончился бой?

— Белые отступили.

К костру подошел Даш. С ним был вчерашний молодой монгол в русской гимнастерке. К немалому удивлению Дугара, он направился прямо к нему.

— Жив? — коротко спросил он. — Хорошо стреляешь, молодец.

Он протянул Дугару руку, — точь-в-точь как Егор. «У него русская привычка», — подумал Дугар, пожимая теплую, крепкую ладонь.

— Как тебя зовут?

— Дугар.

— Откуда ты?

— Из монастыря Джалханзы-гэгэна.

— Давно с нами?

— Да уже недели две будет.

— Как попал в нашу армию?

Дугар коротко рассказал о себе, о Егоре.

— Что же, не забывай, Дугар, своего русского друга, — посоветовал монгол в гимнастерке и ушел в сопровождении Даша.

— Кто это? — спросил Дугар, провожая взглядом крепко сбитую, невысокую фигуру.

— Неужели не знаешь? Командующий Чойбалсан!

Вот тебе и раз! Довелось беседовать с самим Чойбалсаном, а Дугар об этом и не догадывался.

Пронзительный свист козьего рожка буравил ночную тишь. Цирики торопливо вскакивали, одевались, закидывали за спину винтовки. На этот раз Дугар поспел раньше многих — благо и конь стоял совсем рядом. Из темноты прозвучал знакомый голос Даша:

— Дорогие товарищи, долгий нам предстоит переход. Унгерн хочет взять Кяхту. Центральный комитет партии и Временное правительство зовут нас на помощь.

С лагеря снимались быстро: догорали костры, скрипели колеса, ржали кони. Цирики складывали палатки, грузили на коней и верблюдов. С летнего неба вниз смотрели светлые звезды и словно недоумевали: что заставляет этих людей суетиться среди ночи, когда все живое должно спать?..

Дугар ехал вровень с товарищами, изредка оглядываясь назад. Ну и длинная же колонна, куда больше, чем когда шли навстречу врагу! Но и белогвардейцев много еще на монгольской земле. Настанет ли конец войне? Так уж хочется домой, к отцу! А что, если убьют и его, Дугара? Он вспомнил убитого цирика, остановившийся взгляд, запекшуюся на лице кровь…

Дорога шла мелколесьем. То и дело встречались холмы и речушки, такие мелкие, что даже брода искать не приходилось. Начало светать. В одном строю с монголами шагала красная пехота. Бойцы с ног до головы покрылись серой дорожной пылью, но, словно не чувствуя усталости, все так же четко шагали они по земле, бодро пели незнакомые русские песни. Дугар смотрел на русских и вспоминал Егора. Хорошие люди эти русские! Ради нас пришли так издалека! И сколько их сложит голову на чужбине! Правда, есть и другие русские — белые: они хотят, чтобы монголы были рабами, их глава барон Унгерн. Впрочем, не удивительно: деревья в лесу вырастают и хорошие и плохие — так и люди бывают разные… И отчего бы не жить людям мирно, дружно, как братьям? Но такого нет в Монголии — это Дугар хорошо знает. Сколько, например, богачей живет в округе, и у каждого тысячи голов скота! А у них с отцом почти ничего нет; если бы не ружье, с голоду пришлось бы подыхать. А сколько коней у их князя? Не сосчитать! Где только не пасутся его табуны! И кони-то какие! Крепкие, здоровые, сильные. Только зачем одной семье столько? Вот ведь у старухи Должин, соседки Дугара и Ульдзия, всего пять коз и ни одной лошади. Нищета! А Санж? У него и крова-то над головою нет. Где приютят, там и ночь скоротает. Почему бы князю не уделить ему малую толику от своих богатств? Куда там! Когда в прошлом году один из табунщиков князя зарезал старую кобылу на мясо — голод вынудил, — его бросили в тюрьму и били палками, а потом прогнали прочь из родных краев. Почему мир устроен так несправедливо? У одних — все, у других — ничего! Говорят, Народная партия хочет переменить этот несправедливый порядок. Потому, наверное, и зовется она Народной, что за народ стоит… Вот бы взглянуть на Сухэ-Батора! Это он создал партию и правительство. Наверное, он посланец бога, иначе откуда у него такая сила? Почему это ему известно, как сделать, чтобы народу было хорошо? Старый Ульдзий часто повторял: «Никто не знает, сынок, что такое жизнь». «Это правда, — думает Дугар, — я тоже не знаю, но вдруг завеса приоткроется?»

Колонна вдруг остановилась, и мысли Дугара прервались. Цирики поили в реке лошадей. Завтракали сушеным творогом. Потом они снова тронулись в путь и немного спустя вышли к подъему на высокий перевал.

— Чертова дорожка! — сказал в сердцах ехавший рядом цирик.

Вскоре Дугару пришлось вспомнить эти слова и согласиться с ними, теперь же он только спросил:

— Вы, наверно, здешний?

— Нет, но через перевал ходил не один раз. Это настоящая западня. Не представляю, как мы его одолеем, да еще с грузом.

Вытянувшись гуськом, бойцы медленно тронулись кверху. Дорога и вправду была отвратительная — заросшая кустарником, каменистая, скользкая. Когда голова колонны достигла перевала, хвост был еще у подошвы горы. На спуске тропа оказалась глинистой. От недавних дождей она раскисла, кони, верблюды, колеса повозок вязли в густой грязи. Вскоре пришлось идти над глубоким обрывом. Один верблюд с грузом поскользнулся и свалился в пропасть. Люди связались веревками и продолжали путь с еще большею осторожностью. Когда стемнело, командиры, опасаясь засады, выслали вперед разведывательный отряд.

Армия Особого западного направления приближалась к Кяхте. На привале близ караула Зэлтэр было получено радостное известие: цирики Сухэ-Батора, соединившись со свежими частями Красной Армии, отбили белых от Кяхты и теперь движутся к Урге. Новость эту принес отряд разведчиков под началом самого Чойбалсана.

Измученные ночным переходом, цирики лежали на траве; кое-где разводили костры, варили пищу. Внезапно раздалась команда строиться. К шеренгам цириков во весь опор подлетел всадник. Это был Даш.

— К нам на соединение идут две бригады советской Красной Армии! — крикнул он, задыхаясь.

Вскоре в долине появились первые эскадроны красной конницы. Реяли по ветру красные флаги, гремела боевая песня. Как родные братья, обнимались русские и монголы. Цирики приглашали русских к огню, угощали нехитрым походным обедом. Дугар ходил по стоянке, вглядывался в запыленные лица красноармейцев — нет ли среди них его друга Егора. Но Егора не было.

После отдыха взвод Даша отправился в разведку. В лесу встретили арата со стадом. Завидев вооруженных всадников, арат бросился бежать.

Даш догнал его, остановил.

— Не бойтесь! Мы — цирики Народной партии. Есть ли белые в наших местах?

Пастух успокоился.

— Да, — ответил он, — в излучине реки много белых.

— А точнее? Где именно?

— В сосняке Дух. Там вчера вечером остановился бо-ольшущий отряд. Я слыхал от одного знакомого. Он рассказал, что у белых не хватает коней, так они отбирают у аратов.

— А вы куда идете?

— Хочу скот спрятать.

— Спасибо, дедушка, — поблагодарил Даш.

Он не сомневался, что пастух сказал правду. На опушке Даш с Дугаром отделились от остального отряда, договорившись сперва о месте будущей встречи.

В лесу было тихо. Они отъехали уже довольно далеко, когда в стороне коротко ахнул выстрел. Цирики натянули поводья, вслушиваясь в тишину, сделавшуюся вдруг зыбкой, но выстрел не повторился. Даш поднялся на высокий пригорок и увидел: вдалеке, над кустарником, тянется сизый дымок. Туда и двинулись командир с подчиненным. Вдруг позади захрустели ветки. Цирики едва успели спрятать коней за густой завесой листвы, как на тропинке показались пять или шесть всадников. Это были белые.

— Стрелять? — громким шепотом спросил Дугар.

— Тсс!

Оставив коней в лесу, Даш и Дугар крались следом за белыми. Они то останавливались, если топот умолкал, то шли дальше. Наконец на невысоком бугре они заметили двух часовых. Часовые встретили своих и ускакали, а Даш и Дугар поползли к холму. Дугар остался у подножья, Даш пополз дальше, к макушке бугра. С высоты он увидел костер, расседланных коней, походные палатки в тени деревьев. Дугар напряженно ждал, держа оружие на изготовку. Наконец Даш вернулся. Разведчики отыскали в лесу своих коней и направились к условленному месту встречи. Но никого из цириков еще не было. Давно минул полдень, а Даш с Дугаром все ждали товарищей. Только под вечер прискакал весь отряд — восемнадцать человек.

— Что случилось? — встревоженно спросил Даш.

Старший объяснил, что они наскочили на белых и вступили в перестрелку. За горой Ингэл-Толгой большое скопление неприятельских войск, добавил он. Собрав достаточно сведений о противнике, разведчики возвратились в лагерь.

Атака началась на другой день после полудня. Прячась в лесу, русские и монгольские бойцы подошли почти вплотную к позициям белых и открыли ураганный огонь. В первый момент неприятель растерялся, но потом, укрывшись в заранее вырытых окопах, ответил сильным огнем. Установив на пригорке орудие, смешанный русско-монгольский расчет обрушил на белых град снарядов. Сизый пороховой дым окутал деревья и кустарники сплошной пеленой. Солнце уже клонилось к закату, а добиться перевеса ни той, ни другой стороне не удавалось. Одно из вражеских укреплений было разрушено прямым попаданием снаряда, но путь к нему белые надежно загородили: они били из пулеметов, установленных на тачанках. Так же упорно обстреливали они с берега реки пригорок, где стояло орудие. Стемнело. Командующий Чойбалсан на коне с длинной нестриженой гривой вызвал Даша и приказал выбить противника. Под покровом темноты подползли совсем близко к врагам. Дугар старался не отставать от Даша. Он крепко стиснул рукоять револьвера. А что, если кончатся патроны? Он будет биться врукопашную!

— По пулеметным точкам огонь! — скомандовал Даш.

Но пулеметы умолкли не сразу. Сперва белые перенесли огонь на цириков Даша. Даш пополз вперед. Дугар за ним. Они были уже совсем близко от огневых позиций врага, когда из-за прикрытия на какой-то миг показалась голова пулеметчика. Дугар тут же спустил курок. Пулемет замолчал.

— Вперед! — закричал Дугар, забывшись, и вскочил на ноги.

Но в тот же миг огнем из другого пулемета ему пробило шапку. Дугар поспешно прижался к земле. Он оглянулся: Даш лежал неподвижно. Неужели убит? Но когда он подполз к командиру, тот, не поднимая головы, прошептал:

— Не шевелись, Дугар!

Дугар не мог понять, где второй пулеметчик. Огонь на короткое время умолк, и Даш, воспользовавшись передышкой, отвел бойцов в сторону: в случае атаки с берега им предстояло принять первый удар на себя. Было уже совсем темно. Стрельба утихла, лишь время от времени тишину разрывали редкие выстрелы. Даш как следует отчитал Дугара за недисциплинированность:

— Из-за тебя мог погибнуть весь взвод! Что, если бы все поднялись вслед за тобой и попали под прямой обстрел?

Дугар молчал, понимая, что заслуживает выговора. Даш послал к командующему связного. Тот долго не возвращался, и Даш уже начинал терять терпение, когда связной наконец появился. Он принес приказ: до рассвета оставаться на месте; если белые будут атаковать, ответить огнем.

Цирики по очереди спускались к реке напиться, а заодно поближе разглядеть противника. Бой возобновился внезапно. На пригорке вновь заговорило орудие. Иногда снаряд падал в реку, и вода закипала, словно в котле. В лесу справа вспыхнул пожар. Поднялась страшная суматоха. С высокого берега мечущиеся фигуры всадников были видны особенно отчетливо. Цирики не успевали перезаряжать винтовки. Дугар стрелял исправно, не переставая удивляться тому, что он еще цел в этом аду. Наверняка его хранит талисман, подаренный отцом. А сколько товарищей уже погибло! Сперва их было двадцать во взводе, потом двадцать пять, но после нескольких сражений осталось всего тринадцать. Перед последним боем взвод увеличился почти до сорока цириков. Из них двое уже были вынесены в тыл, тяжело раненные. А сколько было убитых, Дугар не знал.

Пожар уходил в глубь леса; на берегу стало тихо, Дугар задумался. Он думал об отце, который, верно, не спит ночами и все глаза проглядел, дожидаясь сына. Но защищать родину с оружием в руках — великое счастье и великая честь!

Даш потянул Дугара за полу дэла.

— Заснул, Дугар?

— Нет.

Дугар приподнял голову, оперся подбородком о ладонь. Вот уже и созвездие Семи Старцев{38} взошло, а пальба вдалеке не умолкает. Бой кончился далеко за полночь. Даш разрешил цирикам спать по очереди, а сам лежал, не смыкая глаз. Не спал и Дугар, хотя Даш несколько раз уговаривал его вздремнуть хоть ненадолго: ведь завтра все начнется сначала, надо беречь силы. Наконец уснул и Дугар, крепко прижимая к себе винтовку.

И приснился молодому воину сон. Едет он будто по берегу реки, а в излучине пасется скот, и подле юрт доят кобылиц, готовят айрак{39}. Вот Дугар останавливается, спешивается. Здесь живет один давний его приятель. В юрте многолюдно. Дугару подносят пиалу с прохладным айраком, но он едва успевает пригубить, как все выбегают наружу, встревоженные громким шумом. Кони на привязи испуганно бьют копытами, захлебываются лаем хотонные псы. Видит Дугар: подъезжает к юрте машина, останавливается, и выходит его друг Егор. У Дугара даже дух захватило — так крепко обнялись они с Егором. А что было дальше, узнать не привелось: его разбудил Даш.

Стоял уже день, ярко светило солнце. Дугар вскочил, но в тот же миг Даш с силой пригнул его к земле.

— С ума спятил? Не слышишь разве — стреляют!

И правда, где-то совсем рядом неистово тарахтел пулемет. На другом берегу сражение было в разгаре. Небольшой отряд белых, отстреливаясь, отходил к лесу. Слева тоже резко стучали выстрелы.

— Ты бы хоть умылся, Дугар, — посоветовал Даш, с неодобрением поглядывая на его почерневшее от порохового дыма лицо.

Спустившись к реке, Дугар губами, всем лицом приник к холодной, бодрящей воде. Мирно плещет река, словно и не полыхает кругом пламя войны. Но что это? Течение пронесло мимо женский труп! Дугар бросился назад. Даш ничуть не удивился:

— Пока ты спал, мимо проплыло не меньше десятка трупов. Все лежали ничком, руки на спине связаны. Проклятые белые! Взялись за мирных жителей! Женщин убивают!

У Дугара закружилась голова. Он представил себе, что точно так же могли убить его отца и бросить в речку Дэлгэр. Ненависть к врагу запылала в его груди еще сильнее.

Около полудня прибыло несколько русских: они пробрались незаметно по берегу, заросшему ивняком. Условившись с Дашем атаковать врага сообща и одновременно, они уехали. Дугар спросил у Даша:

— Их послал командующий Чойбалсан?

— Нет, они приезжали от своего командующего — Щетинкина.

Началось наступление. Цирики поползли к лесу, который все еще тлел после вчерашнего пожара. Разделившись и обойдя лес с двух сторон, они открыли внезапный огонь. А слева уже неслось громкое «ура!» — это двинулись в атаку красноармейцы. Вот и вражеские окопы. Дугар прыгнул на какое-то толстое бревно, и тут двое белых, затаившихся в окопе, едва не прикончили его. Но подоспевший на помощь молоденький русский боец с налета полоснул одного из врагов саблей; другой успел выстрелить, и красноармеец молча повалился на дно окопа. Пуля, пущенная Дугаром вслед убегавшему белогвардейцу, попала в цель. Дугар нагнулся над своим спасителем, перевернул его на спину, и тот на секунду открыл глаза. Вовек не забыть Дугару этих глаз! Голубые, словно монгольское небо весной, они пристально посмотрели на Дугара, потом веки плотно сомкнулись, а губы прошептали какое-то женское имя — Мария или Марина. «Из-за меня погиб паренек», — с тоской подумал Дугар, обтирая платком перепачканное глиной лицо убитого.

Дугар подобрал шапку, оброненную во время схватки, и, опираясь на винтовку, выбрался из глубокого окопа. Рядом бились врукопашную. Скоро противник начал пятиться назад. Тут только заметил Дугар, что потерял своих и бежит вместе с красноармейцами. Русские забрасывали гранатами мелкорослый осинник, где засели белые. Вдруг двое бойцов, бежавших рядом с Дугаром, упали. Алая кровь густо окрасила гимнастерку на спине одного из них. Кто мог выстрелить ему в спину? Ведь позади свои! Увидев недоумение во взгляде склонившегося над ним Дугара, раненый поспешно ткнул рукой в сторону высокой сосны. Дугар оглянулся. Зоркий глаз охотника сразу заметил, что крона дерева чуть заметно шевелится. Дугар всмотрелся пристальнее и увидел, как снайпер перезаряжает винтовку. Дугар тщательно прицелился и выстрелил. Тело врага тяжело рухнуло на землю, ломая ветви. Когда бойцы вошли наконец в осинник, он был пуст. На отдых русские и монголы расположились вместе, выбрав неглубокую падь. Красноармейцы принялись за еду — сухари, вяленая рыба, сахар. Монголам такая еда казалась странной. Боясь обидеть друзей отказом, они брали в руки квадратики сухарей, опасливо жевали соленую рыбу. Подошли подводы для тяжелораненых.

— Ну и дерутся же красные — с ними не пропадешь! — восхищенно сказал Даш Дугару, который помогал ему грузить раненых на подводы.

Бойцов мучила жажда, но ближайший подступ к реке был под вражеским обстрелом. Красноармейцы поползли в обход и принесли воды на всех. Тем временем привезли обед для цириков: чай в деревянных кувшинах, пшенную кашу. Изголодавшись за целые сутки, цирики ели торопливо, много. Пообедав, они ложились в тени деревьев, засыпали. А красноармейцы словно не чувствовали никакой усталости — бодро перебрасывались шутками, пели. Русская песня неслась над монгольской землей. Когда русские кончили петь, запели монголы.

Русским пение монголов, видимо, понравилось: едва смолкли последние слова прославленной партизанской песни, с которой армия Народной партии шла на приступ Кяхты, красноармейцы дружно захлопали.

На другой день, рано утром, началось решительное наступление. Упорные бои шли в течение целого дня и не прекратились даже с вечерними сумерками. Ночь выдалась такая темная, что цирики с трудом различали друг друга. Около полуночи налетела гроза, хлынул проливной дождь. Взвод Даша находился в густом лесу. Откуда-то сбоку грянули выстрелы. Дугар бросился наземь, пополз вперед наугад. Долгое время было тихо, а когда Дугар огляделся, он был один. Заблудился! У поваленной сосны он поднялся, чтобы осмотреться. Внезапно перед ним выросли двое.

— Кто идет? — выкрикнул один низким, глухим голосом.

Коротко ахнул выстрел. Дугар ощутил резкий толчок в грудь. И почти в тот же миг горячею, острою болью опалило ногу. Падая, он успел выхватить револьвер, но тяжелый удар в затылок лишил его чувств. «Убили!» — это было последнее, что мелькнуло в мозгу, прежде чем все вокруг померкло.

Утренняя роса упала на еще не просохшую после дождя землю. Холодной россыпью капель легла она на лицо раненого. Он лежал на мокрой траве, широко раскинув руки, безусое лицо залито кровью. Медленно сочился влажный рассвет сквозь кроны деревьев; но вот первый луч солнца жарко коснулся щеки Дугара, и он открыл глаза. Пошарил вокруг себя, нащупал винтовку. Опираясь на нее, попытался подняться, но левая нога совсем не слушалась. Нестерпимо жгло рану в груди. Стоило резко пошевелиться, как из раны начинала идти кровь. Дугар прислушался, облизывая распухшие губы. Было тихо, но сквозь ближнюю тишину пробивались отзвуки далекой канонады. Дугара охватил страх: а что, если он истечет кровью и умрет здесь, один в лесу? Он позвал на помощь, но крик был слаб, едва слышен. Над головой мирно щебетали птицы. Солнце поднималось все выше. Сколько дней можно так пролежать? Вдруг он уловил чье-то дыхание почти рядом. Он поднял голову, прислушался напряженно. Уж не померещилось ли? Подождал немного, сделал усилие и снова приподнялся. Неподалеку от него стоял белый конь, седло съехало ему под брюхо, он не отрываясь смотрел на раненого. Это была удача, о которой Дугар не мог и мечтать. Из последних сил он пополз к коню, время от времени пытаясь приманить его тихим свистом. Но когда он был почти у цели, конь вдруг испуганно заржал и поскакал прочь. Долго ждал Дугар, но лошадь больше не появилась. Окончательно расставшись с надеждой обрести четвероногого друга, Дугар принялся осматриваться понемногу. Близ него лежал убитый. Страшным ударом ему снесло половину черепа. Скорее прочь отсюда, к живым людям! Кое-как он поднялся на ноги. Кружится голова, во рту соленый вкус крови. Вот бы напиться! Воображение тотчас услужливо напомнило ему, как хороша вода в широкой Селенге, как она сладка и прохладна. Дугар даже зубами скрипнул — до того отчетливо было это видение. Он шагнул раз, другой — и упал, понимая, что больше не встанет. И все-таки река должна быть где-то неподалеку! Живительный плеск волн звучал в ушах юноши. Но что это? Стучат конские копыта! Дугар привалился спиной к дереву. Кто это, свои или белые? Ему было все равно. Если свои — спасут, а чужие — он не станет молить о пощаде, встретит смерть лицом к лицу. Луч солнца упал на фуражку передового, слепяще сверкнул на металлической красной звездочке. Свои! Дугар рванулся вперед и упал без чувств.

Так завершилось знаменитое четырехдневное сражение в лесу Дух{40}. Белые были разбиты наголову. Бежать удалось только самому барону с небольшой свитой: его выручила гроза. Много белых погибло, многие сдались в плен. Отряд, подобравший Дугара, прочесывал лес, вылавливая уцелевших после боя врагов. Выполняя задание, отряд и наткнулся на Дугара.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Маленькое кирпичное здание военного госпиталя. В тесных, переполненных палатах воздух тяжелый, спертый. Дугар берет костыль и, постукивая по деревянным ступеням крыльца, спускается во двор. На длинной скамейке под окнами уже сидят раненые. Дугар ковыляет к скамейке. Раненые сдвигаются, освобождая для него место с краю.

— Ну, как нога у малыша? — улыбается Сухбат.

Дугар очень не любит, когда его зовут «малышом», но не подает вида.

— Ничего, лучше, — отвечает он как можно небрежнее. Тяжелый перелом ноги и большая потеря крови очень долго не давали ему подняться. Госпиталь был русский, но принимал и монгольских цириков. Несколько раз менял он свое расположение, однако после взятия монастыря Дайчин-вана вот уже месяц оставался на одном месте. Здесь же, в монастырском поселке, разместился и штаб армии западного направления. Цирики добивали остатки белогвардейских банд, все спокойнее становилось на монгольской земле. Шла молва, что после боя в лесу Дух барон Унгерн хотел перейти русскую границу, но натолкнулся на красный разъезд. После этого он сперва метался по Монголии, словно бешеный пес, а потом был арестован. Но слишком уж много разноречивых слухов доходит до госпиталя — не всегда поймешь, где правда.

Первое время Дугар просился домой, к отцу. Но врач объяснил ему, что рана серьезная и что, если он не хочет остаться без ноги, надо повременить. Дугара навещали однополчане, приезжал и Даш.

Дугар очень скучал. В палате было душно, пахло незнакомыми лекарствами. Поэтому, едва поднявшись с постели, он стал выходить во двор и проводил там целые дни. Знакомых у него не было, если не считать недавно прибывшего Сухбата. Тот был легко ранен в руку и разгуливал по всему госпиталю, балагурил, заводил товарищей. Один из местных жителей, то ли родственник Сухбата, то ли старинный его приятель, постоянно его навещал. Никогда не приходил он с пустыми руками, в сумке всегда полным-полно разной снеди — жирное, вкусное мясо, сливки, творог, чего там только не было! Все эти лакомства Сухбат щедро делил с товарищами. Для Дугара он приберегал все самое вкусное и не переставал твердить, что они неразлучные боевые друзья. Угощение Дугар съедал, но грустил по-прежнему. И теперь, когда Дугар сел на скамейку, Сухбат, заслонясь от солнца левой рукой, спросил:

— Что это ты, малыш, всегда такой, словно тебе свет не мил?

В голосе Сухбата слышалось неподдельное сочувствие, и Дугар, помолчав, ответил:

— Совсем я извелся: не знаю, жив ли отец…

Сухбат понимающе кивнул.

— Какая бы ни была забота, а надо держать себя в руках. Иначе не поправишься. Мужчина должен быть терпеливым, на то ведь он и мужчина! Если кто из знакомых поедет в ваши края, попросим разузнать о твоем отце.

Дугар приободрился. Громко скрипнула калитка: к Сухбату пришел его постоянный посетитель с тяжелой сумкой в руках. Дугар смотрел на ясное небо, стараясь не вслушиваться в чужой разговор, но слышал каждое слово.

— Куда же вы направитесь после лечения, уважаемый Сухбат? — спрашивал низкий, приятный голос.

— На родину скорее всего… Отец, наверное, совсем истосковался. Все думает: что-то там с его сыном? — глуховато отвечал Сухбат.

— В такие времена всякое может случиться, — пророкотал бас. — Вполне понимаю беспокойство вашего отца.

— Вероятно, конь для меня найдется? Если только белые или гамины всего не отняли.

— Конь у вас будет, и не один.

— Как так?

— Еще весною я занимал деньги у вашего отца. Обещал вернуть лошадьми. Вот случай и представился.

— Вон оно что! Сколько ж коней?

— Пятнадцать.

— Слишком много. Придется тебе их продать. Может, я сперва поеду в Ургу, мне понадобятся деньги.

— Но ведь ваш отец заказывал этих лошадей для уртонной службы.

— Все равно продай. В столице я сумею купить не хуже, — настаивал Сухбат.

— Как знаете. Мои кони тоже хороши. — В голосе говорящего послышалась обида.

Дугар удивлялся: стало быть, Сухбат — богатый человек? Отец держит уртонную станцию? Дугар обернулся было к Сухбату, но тот уже шел к калитке: выздоравливающим не запрещали покидать двор госпиталя.

Вечерело, но возвращаться в палату не хотелось. Дугар просидел бы так до самой темноты, если бы не русский доктор в белом халате. Он увел Дугара на перевязку, долго осматривал рану на груди и наконец с улыбкой сказал:

— Все идет хорошо, паренек.

Раненые понемногу выздоравливали и один за другим покидали госпиталь. На их место поступали новые, занимали опустевшие койки. Рана Сухбата зажила окончательно, и он тоже готовился к отъезду. На прощанье он погладил Дугара по плечу:

— Ну, малыш, поправляйся скорее. Я еду в столицу. Встретится человек из твоих краев — обо всем расспрошу и дам тебе знать.

И Сухбат уехал, оставив Дугару целую груду жирного, рассыпчатого печенья. Шло время, и юноша быстро поправлялся. Вскоре русский доктор снял повязку с ноги Дугара и обещал выписать его в ближайшие дни. Дугар рассчитывал уехать прямо домой и, узнав, что никого из его взвода со службы не отпустили, несколько огорчился. Взвод Даша стоял в монастырском поселке Вана. Когда Дугара выписали из госпиталя, Даш прислал ему прежнего его коня. Увидев хозяина, конь, успевший привязаться к Дугару за время боев, радостно заржал. Дугар подумал: «Бессловесная тварь, а понимает, что прежнего хозяина больше нет и что один я у него остался».

В казарме, куда прибыл Дугар, знакомых оказалось мало. Из тех, кого он повстречал впервые, сразу как распрощался с Егором, осталось всего семеро. Дугар был вправе считать, что ему повезло на войне.

В тот же день вечером Даш объявил Дугару, что его решили послать в Ургу, в военное училище. В столицу ехал заместитель главнокомандующего Чойбалсан, и Дугар, в числе других цириков, должен был его сопровождать. Сам Чойбалсан и предложил Дашу послать Дугара учиться: он видел этого юношу в боях и убедился, что Дугар — замечательный стрелок. Надежда на скорую встречу с отцом угасла вовсе, и только предстоящая поездка в столицу смягчала горечь разлуки, которой не было видно конца. Товарищи были взволнованы, каждый считал своим долгом дать Дугару полезный совет на дорогу. Один из цириков продал лошадь, на вырученные деньги накупили еды и вина. Устроили прощальный ужин. И Дугар всем сердцем ощутил, как дороги ему боевые друзья.

Три дня спустя заместитель главнокомандующего Чойбалсан и его спутники тронулись в путь. Дугару запомнилось, как полоскался на ветру флаг над зданием штаба. Всех отъезжающих пригласили внутрь, угощали, напутствовали речами. Но вот наступило время прощаться. Чойбалсан обошел ряды цириков, каждому пожал руку. Старые товарищи сердечно проводили Дугара — казалось, будто провожают в дальнюю дорогу единственного сына. Со слезами на глазах вскочил Дугар в седло. Прозвучала команда: «Вперед!» — и пыль заклубилась под копытами коней. Дугар то и дело оглядывался: товарищи и Даш все не уходили, смотрели ему вслед. И до того стало ему грустно, что только боязнь насмешек помешала расплакаться по-настоящему.

После стольких дней боев и опасностей, таившихся здесь за каждым холмом и поворотом, столичный тракт был непривычно спокойным. Дугар погрузился в свои думы. Счастливый все-таки он человек! С оружием в руках защищал революцию, а теперь едет в Ургу вместе с Чойбалсаном. Сыну простого охотника и во сне такое не могло присниться. И всему причиной Егор. Вот на какой путь вывел Дугара светловолосый русский друг! Жизнь впереди долгая, может, они еще и свидятся когда-нибудь. Ведь Дугару всего двадцать лет! А какою она будет, его жизнь? Этого Дугар, конечно, не знает, но одно ему ясно: легкой жизни ждать нечего. Впрочем, он готов к трудностям и с избранного пути не свернет. А пока дорога мягко стелется под конские копыта, и Дугар размышляет о будущем…

На другой день после приезда в Ургу Дугара определили в военное училище младших командиров и зачислили во второй взвод первой роты.

Столица. Все кажется здесь необычным юноше, выросшему вдали от города. Новые товарищи Дугара — цирики, прошедшие славный боевой путь от Кяхты до Урги, — встретили его приветливо. Командовал взводом человек лет тридцати с суровым взглядом и желтоватым худым лицом. Он засыпал Дугара вопросами: из какого аймака и хошуна? когда стал цириком? где и как воевал? Расспрашивая, поглаживал деревянные ножны, привязанные к пятицветному хадаку.

Протрубила труба. Дугар вскочил и схватился за винтовку. На суровом лице командира впервые появилась улыбка.

— Оставьте оружие, товарищ Дугар, это зовут ужинать.

Дугар смутился и побежал во двор, где цирики строились в две шеренги. Дугар встал последним, но командир тут же вызвал его из строя и поставил посредине шеренги — по росту.

— Вот ваше постоянное место, товарищ Дугар.

— Равняйсь! Напра-во!

Дугар чуть замешкался, повернулся не слишком четко. Цириков строем повели в столовую. Там стояли чисто вымытые столы и деревянные скамейки. Дугар был очень голоден и поскорее занял ближайшее место.

— Встать! — раздалась команда.

Дугар вскочил с такой поспешностью, что товарищи засмеялись. И правда, зрелище забавное: высокий, неуклюжий, как таежный медведь, новичок возвышался над столом и испуганно таращил глаза. Командир взвода показал Дугару его место за столом. Перед каждым цириком поставили глубокую тарелку с супом. Как ни был Дугар голоден, а к еде не прикоснулся: а ну как опять попадешь впросак? Он искоса поглядывал на товарищей, те уплетали за обе щеки. Наконец и Дугар решился приняться за еду, но как раз в этот миг снова прозвучала команда:

— Встать!

Дугар неохотно поднялся; он понял, что останется голодным. Когда вышли из столовой, на дворе уже стоял вечер. Свежий осенний ветерок приятно холодил кожу. Горы, подступившие к городу, закутались в туман. Горы эти живо напомнили Дугару его родные края. Он сидел на крыльце казармы и грустил.

— Стройся! — закричал командир взвода.

Дугар подумал: «Что за беспокойный человек наш командир! Если он все время будет так кричать, хорошего мало». А командир объявил:

— Чтобы стать настоящим военным, нужно научиться дисциплине, нужно строго соблюдать воинский устав. Раньше мы добровольно взяли в руки винтовки, чтобы выбить гаминов из Кяхты и разгромить белые банды. А теперь будем учиться военному искусству, чтобы стать надежными защитниками нашей независимости и свободы, товарищи цирики. Без дисциплины нет настоящего воина.

Дугару показалось, что последние слова командира обращены специально к нему.

И хотя было уже темно, началась строевая подготовка. Во время короткого отдыха Дугар спросил соседа по строю:

— Командир всегда такой сердитый?

— Не сердитый, а строгий, — улыбнулся цирик. — И, между прочим, человек бывалый: во время автономии{41} он служил вместе с Сухэ-Батором и отличился в боях за Кяхту.

Взвод готовился ко сну. Дугар только было хотел раздеться, как вдруг снова запела труба.

— Это еще что такое?

— Вечерняя поверка.

— Как ты сказал?

— Выходи, сам увидишь.

Во дворе строились повзводно цирики. Громко звучали голоса командиров. Закончив поверку, командир второго взвода сказал:

— Сегодня к нам пришел новый цирик, его зовут Дугар. Он прибыл из армии Особого западного направления. Цирик Дорж переведен в другой взвод. Дугара зачислить на питание, выдать ему оружие и постельные принадлежности, — приказал он своему помощнику.

Затем командир вполголоса прочитал молитву Дари-эхэ{42}, а цирики вслед за ним шевелили губами.

В казарме Дугар быстро разделся и бросился на матрац, которым были накрыты деревянные нары. Но, вопреки ожиданию, уснуть не смог. Первый день в училище сильно его разочаровал. Выходит, и есть, и ложиться, и вставать он обязан только по команде? После недолгого колебания он окликнул соседа:

— Послушай, есть у военной службы какой-нибудь срок?

— Конечно, — с готовностью отозвался сосед, — три года. Неужто ты ничего не слыхал про новый закон о воинской обязанности?

Дугар вздохнул. Три года! Немало, но вытерпеть можно. Только дождется ли Дугара отец?

— А в город отпускают?

— Иногда.

— Ты сам-то из какого хошуна?

— Эрдэнэ-вана, — ответил сосед и зевнул.

Дугар прекратил свои расспросы. Вскоре сдержанный шепот, который стоял в казарме, утих. А Дугар все не мог сомкнуть глаз. Вот беда! И в госпитале ему так не хватало покойного сна под открытым небом, и здесь то же самое: кто-то громко храпит, кто-то скрипит зубами… Наконец Дугару удалось задремать, но тут протрубили подъем. Трудно привыкнуть, что звук трубы не означает тревоги: Дугар схватился за винтовку, но под изумленными взглядами товарищей покраснел, поставил оружие на место. Строем пошли умываться, строем — в столовую завтракать. Начались занятия. К цирикам вышел пожилой мужчина в штатском, похожий на чиновника, и принялся обучать их монгольской азбуке. Дугару очень понравилось повторять за учителем нараспев: а, э, и, у, — а после выводить буквы на бумаге. Чиновника сменил командир в русской гимнастерке и сапогах. Он рассказал о последних событиях в стране — о том, что народное правительство заключило с богдо-гэгэном договор{43}, что Сухэ-Батор выехал в Москву, что народ теперь свободен и все равны — хоть араты, хоть князья, что вместо аймачных и хошунных правлений созданы народные управления, что в армию призывают и богатых и бедных одинаково… Дугар слушал, затаив дыхание. Ему вдруг подумалось: а ведь и он сам причастен к этим переменам! Эта мысль и поразила, и необыкновенно обрадовала его. После обеда русский командир обучал цириков стрелять из пулемета. И эти занятия тоже очень понравились Дугару. Оказывается, вот она какая интересная военная наука! Дугар не заметил, как миновал день.

Прошло около десяти дней. Как ни короток был этот срок, Дугар немного привык к новой своей жизни. Привык он и к новым товарищам; тоска по дому уже не терзала его ежечасно.

Бледное осеннее солнце заглянуло в окна казармы — почему же до сих пор не протрубили подъем? Товарищи были уже на ногах, и Дугар молча оделся и пошел завтракать.

— Сегодня занятий не будет, — объявил командир взвода. — Правительство постановило, чтобы шесть дней все работали, а седьмой отдыхали.

Многие цирики пошли в город. Пошел бы и Дугар, да не запасся вовремя увольнительной запиской. К тому же город велик — еще заблудишься…

— Здравствуй, малыш! — раздался вдруг знакомый голос.

Дугар с изумлением уставился на Сухбата. А тот, как ни в чем не бывало, спросил:

— Как дела, Дугар? Когда прибыл?

— Да уже дней десять…

— Совсем поправился?

— Совсем. А вы когда приехали, Сухбат?

— Да почти сразу, как вышел из госпиталя.

— Почему же мы до сих пор не встретились?

— А я получил отпуск, домой съездил. Так в каком же ты взводе?

— Во втором. А вы?

— В четвертом. Вон наша казарма. Куда ты сегодня пойдешь, Дугар?

— Никуда.

— Разве тебе не хочется погулять по городу?

— Боюсь заблудиться, — признался Дугар, краснея.

— Пойдем вместе! Мне здесь каждый закоулок знаком.

— Но мне сейчас не дадут увольнительной…

— Она тебе и не нужна. Сегодня выходной!

— У нас строгий командир, еще заругает.

— Не бойся. В случае чего скажешь, что пошел со мной. Я вашего командира хорошо знаю.

В воротах стоял часовой с винтовкой, но Сухбат подмигнул, и часовой их не остановил. Может, и вправду потому, что сегодня выходной? Или потому, что у Сухбата и здесь полно приятелей? Но долго раздумывать Дугар не стал — вокруг было столько интересного! Они поднялись на высокий мост, соединяющий берега Толы. Сухбат с охотой отвечал на все расспросы: видимо, льстило ему то внимание, с каким Дугар слушал его. Справа сияла на солнце высокая крыша монастыря.

— Это храм Жанрайсига{44}. Когда богдо-гэгэн стал слепнуть, он, моля у бога милости, распорядился выстроить этот храм. Там, дальше, монастырь Гандан{45}, за ним — храм Майдари{46}, рядом монастырь Зун-Хурэ. А вон то здание — желтый дворец богдо. Вон вдоль берега реки стоят его дворцы — и зеленый, и белый, и еще один храм…

Они шли по улице, а мимо проносились всадники, шагали прохожие, проезжали тяжело груженные телеги, важно выступали верблюды с вьюками на спине, быки волокли скрипучие возы. Дугар совсем оробел в этой шумной толпе, Сухбат вел его чуть ли не за руку. Вдруг они оказались на широкой улице; там было сравнительно тихо и свободно. Возле богато разукрашенного забора Сухбат остановился.

— Зайдем?

Во дворе стояло несколько деревянных строений, тоже ярко расписанных.

— Китайская лавка, — пояснил Сухбат.

Дугар огляделся. Кругом было много людей, они шумели, прицениваясь к товарам, которых Дугар никогда прежде не видел. Выли тут и узорчатые шелка, и плиточный чай, золотые и серебряные украшения, жемчуга, кораллы, а также вина и печенья. Потом Сухбат с Дугаром зашли в другую лавку, монгольскую, но ничем не уступавшую китайской. Вообще лавок здесь было великое множество. Торговали и прямо на улице, раскладывая товар на широких, низких столах. Вперемежку с монгольской слышалась тангутская, тибетская, бурятская речь. Громко выкрикивали цены продавцы шапок и сапог, развесившие свой товар на длинных шестах. Тут же шла купля-продажа скота. Никогда Дугар не видел такого скопища продавцов и покупателей!

Открытые двери харчевен приманивали аппетитными запахами. У Дугара засосало под ложечкой.

— Сухбат-гуай, может, вернемся? Как бы обед не пропустить.

— Ты проголодался, Дугар?

— Не то чтобы проголодался, но здесь так пахнет, что поневоле есть захочется. Может, нам выпить айраку?

— Не стоит. Мы зайдем к моим знакомым, там и напьешься досыта.

Побродив по рынку, они направились в восточную часть города. Улицы здесь были узкие, кривые, зато и народу было поменьше. Однако Дугар не смотрел по сторонам — боялся отстать. Внезапно Сухбат остановился у широких коричневых ворот. Рядом была узенькая калитка. В ответ на осторожный стук Сухбата сердито залаяли псы, процокали по двору каблуки, и калитка отворилась. Перед ними стояла молодая девушка лет восемнадцати, одетая по-городскому.

— Здравствуйте! — сказал Сухбат с видом давнего и доброго знакомца.

Девушка молча посторонилась, пропуская гостей, и Дугар успел заметить, как дрогнули в усмешке высокие тонкие брови на белом лице. Дугар вспыхнул. Взглянуть на девушку еще раз он не посмел; впрочем, и нужды в этом не было — он уже знал, что она хороша на диво. Карие глаза, алые губы, длинная черная коса за спиной — ни дать ни взять волшебница из сказки, которую слышал Дугар в детстве. Он и не воображал, что можно наяву встретить такую красавицу.

На просторном дворе стояли две юрты. За той, что побольше, виднелся угол деревянного флигеля. Очевидно, здесь жили состоятельные люди. Навстречу гостям поднялся мужчина лет сорока с длинной косой и спокойным выражением лица. Он был одет в поношенный чесучовый дэл, во рту держал трубку с длинным чубуком.

Приветливо улыбнувшись Сухбату, хозяин сказал:

— Здравствуй, земляк.

На постели слева от входа лежала полная бледная женщина. Она откинула коричневый дэл, которым была покрыта, подняла голову и поздоровалась.

— Как здоровье уважаемой госпожи? — осведомился Сухбат.

— По-всякому: то лучше, то хуже. Думаю, что болезнь у меня неисцелимая.

— Насанху, — обратился хозяин к девушке, — подай гостям айраку.

Девушка подала напиток в больших фарфоровых чашках. Она наклонилась, и длинная коса соскользнула со спины на плечо. Насанху поправила ее маленькой белой ручкой. Дугар исподтишка с замиранием сердца оглядел ее всю, с головы до пят.

— Сухбат, сынок, ты по-прежнему служишь в войске? — спросил хозяин.

Сухбат проводил глазами девушку, пока та не скрылась за дверью, и ответил:

— Да, по-прежнему. Только служба теперь стала скучнее — враг-то разбит, воевать не с кем.

— Грешно так думать, сынок! Разве это хорошо, когда люди убивают друг друга?

Сухбат крепко потер рябую щеку и отвечал не без важности:

— Такое уж у цирика дело — убивать врагов. Вот, к примеру, недавно мы разгромили белых. Этот парень воевал вместе со мной. Если бы вы знали, как он стреляет! Недаром сын охотника.

Хозяин ласково посмотрел на Дугара.

— Откуда ты, сынок?

— Он был послушником в монастыре Джалханзы-гэгэна, — ответил за Дугара его приятель.

— Пейте айрак, сыночки! Да, хорошее время теперь настало, не то что раньше: ни одной ночи не спали спокойно. То гамины, то белые!.. Наконец-то вы, цирики, прогнали неприятеля, честь и хвала вам за это! Как говорится, озеро спокойно, и уткам спокойно. Так и у нас: в государстве мир — и в народе мир.

Дугару понравились эти речи: умен, видать, гостеприимный хозяин.

В казарму они вернулись поздно, оба довольные и сытые: их на славу угостили айраком и отлично сваренным мясом.

Наутро Дугар увидел в окно, что на землю лег иней. Значит, скоро зима. Дугар призадумался. Дэл, который служил ему уже не первый год, износился и, пожалуй, еще одной зимы не выдержит. Правда, ходили слухи, что цирикам выдадут казенную одежду, но пока не дали ничего. Зато уплатили месячное жалованье: пять янычанов{47}. Эти деньги Дугар сберег и теперь стал подумывать, не купить ли себе зимнее платье. Он окончательно утвердился в этом намерении, когда через несколько дней задули холодные ветры. В казармах не топили, а в столовой над чаем всегда клубился густой пар.

Учился Дугар хорошо. Особенные успехи делал он в грамоте, все схватывал на лету, легко запоминал буквы и целые слова. Преподаватель часто его хвалил. И стрелял Дугар отлично — не только всаживал пулю за пулей в центр неподвижной мишени, но и ни разу не промахнулся, стреляя в голову антилопы, раскачивающуюся между двумя столбами.

С товарищами по взводу Дугар сдружился легко: часто они проводили свободное время вместе за откровенной беседою, и Дугар научился свободно выражать свои мысли.

Еще ближе сошелся он с Сухбатом. У того всегда водились деньги, и он охотно их тратил, угощая друзей. И что за вкусные вещи покупал Сухбат в иностранных лавках! Китайское печенье, которое так и таяло во рту, конфеты, чернослив и всякую всячину. Дугар отроду не видывал таких лакомств. Отправляясь в город, Сухбат часто звал с собою Дугара и водил его по разным интересным местам. У Сухбата было множество знакомых, и все принимали друзей очень радушно. Иногда они захаживали на тот двор, где были вместе в первый раз. Дугару казалось, правда, что красивая Насанху поглядывает на него с затаенной усмешкой, и он чувствовал себя скованно, неловко в ее присутствии.

Взводный Дугара оказался земляком Сухбата, может быть, из-за того он делал Дугару кое-какие поблажки и чаще обычного отпускал в город.

Теперь Сухбат не называл Дугара иначе, как «мой младший брат», и вскоре цирики решили, что они и в самом деле братья. Внезапно Сухбат исчез на целые десять суток, и Дугар тосковал по приятелю, чувствуя себя совсем одиноким.

И вот как-то раз после шумного утреннего чаепития Дугар неожиданно столкнулся с Сухбатом при выходе из столовой. Он спросил с удивлением:

— Где это ты пропадал, Сухбат? Что случилось? Я так волновался!

Сухбат криво усмехнулся.

— Проклятая рука снова разболелась, — объяснил он.

Только тут Дугар заметил, что одна рука у него на перевязи.

— Старая рана открылась?

— Нет. Наша рота ходила добивать белую банду в падь Тэрэлж, и меня второй раз ранили в ту же руку.

Дугар почувствовал смущение: товарищ был ранен, лежал в госпитале, а он ни о чем и не знал.

— И что же? Хорошо тебе залечили рану? Не беспокоит?

— Теперь все в порядке.

В тот же день обоих отпустили в город. Дугар повел Сухбата в закусочную и на деньги, которые он откладывал на теплый дэл, заказал айраку и мяса с овощами, до которого, как он знал, Сухбат был большой охотник.

Когда, отяжелев от еды, они вышли из закусочной, Дугар после недолгого колебания предложил:

— А не зайти ли нам в ту юрту?

— В какую? — не понял Сухбат.

— Ну, помнишь, где мы были в первый раз? К твоим землякам?

Сухбату вдруг бросилось в глаза, что Дугар покраснел.

— Нет, сегодня, пожалуй, не стоит. Насанху узнает, что меня ранили, разволнуется. Вот снимут повязку, тогда и сходим. А сейчас, братишка, лучше вернемся: что-то ноет рука, полежать охота.

Оба возвращались в казармы в мрачном расположении духа. Дугар и раньше подозревал, что Сухбат — жених Насанху, а теперь уверился в этом окончательно. «Дурак я, дурак, — думал он, — станет ли такая девушка обращать на меня внимание?»

За весь обратный путь Сухбат не вымолвил ни слова. По случаю выходного дня в казармах было пусто. Дугар растянулся на деревянных нарах. Отчего это Сухбат в лице изменился, когда он, Дугар, заговорил о том, чтобы пойти к его знакомым? Нет, что бы ни было, не может он выбросить Насанху из своего сердца! Только как жить дальше? Еще совсем недавно весь мир казался ему прекрасным, и особенно в те дни, когда, вернувшись из юрты, где жила Насанху, он ночь напролет не смыкал глаз в мечтах о прекрасной девушке. А теперь? Сухбат, конечно, заметил, как он покраснел, и, конечно, обо всем догадался. Ну куда ему тягаться с Сухбатом? Тот и старше, и умнее, и богаче. Такую девушку, как Насанху, ни за что не отдадут бедняку. А у Дугара ничего нет. Выходит, надо взять себя в руки, надо как можно скорее обо всем забыть. Дугар поднялся и вышел во двор. Дул ветер, поднимая красноватую пыль. Небо хмурилось. «И у неба настроение не лучше моего», — подумал Дугар. Эта мысль вызвала у него невольную улыбку. Хорошо бы повидать отца. Сердце Дугара сжалось в тоске.

Покуда Дугар шагал бесцельно по пустому двору, Сухбат лежал на своих нарах. Рука и в самом деле ныла, — наверно, к непогоде. Глаза Сухбата были плотно зажмурены, но он не спал, вспоминая всю свою жизнь.

Он родился и вырос в хошуне князя Ахая. Его отец долгое время держал уртонную станцию на перегоне между Ургой и Кяхтой. Отец был уроженцем Тушету-Ханского аймака и имел низший княжеский титул — бэйле{48}. Он занимался торговлей и слыл человеком очень богатым. У него были крепкие деловые связи и с русскими купцами, и с китайскими — в Кяхте, в Урге, в Замынуд, в Хухэ-хото, Жанху и других крупных городах на русской границе и в Китае. Когда пришли гамины, ему удалось так надежно спрятать свой скот и лошадей, что и в эти смутные времена благосостояние его не потерпело никакого ущерба.

Сухбат с малых лет приучался к делам. Он побывал во многих городах, присматривался к торговле и постепенно сам превращался в умелого купца. И замашки у него были купеческие: за хорошего коня и ружье никаких денег не пожалеет. Когда гамины двинулись на Кяхту, отец велел Сухбату срочно отогнать скот в горы. На обратном пути он повстречался с земляками — они шли воевать с гаминами — и пристал к ним. Вскоре они столкнулись с немногочисленным отрядом врагов и разгромили его. Сухбату досталась неплохая добыча — конь и отличная винтовка. Легкость этой поживы привела Сухбата в восторг, и, когда его отряд встретился с армией Народной власти, он влился в ее ряды вместе со всеми. Участвовал он и в Кяхтинском сражении. Так получилось, что Сухбат выступил на стороне революции.

Когда в прежние времена они с отцом приезжали в Ургу, то обычно останавливались у своего земляка. Хозяина звали Сурэн. Его дочери Насанху было тогда не больше пятнадцати или шестнадцати лет. Уже в ту пору она отличалась замечательной красотой, и Сухбат влюбился. Терпеливо ждал он, когда девушка подрастет. К началу войны он не был в Урге уже почти два года, и, когда вновь увидел Насанху, действительность превзошла все его ожидания. Сухбат уже дал понять родителям девушки, что намерения у него самые серьезные. Да и самой Насанху успел шепнуть о своей любви, и она, по-видимому, отнеслась к этому благосклонно. Правда, ему уже за тридцать. Что же, для любовных приключений возраст, может, и не подходящий, зато мужу он придает солидность. А как быть с Дугаром? Как это он раньше не заметил? Правда, — в этом Сухбат был уверен, — мальчишка ему не соперник, и все-таки в сердце шевельнулась ревность. Конечно, родители не отдадут Насанху захудалому бедняку, опасаться нечего. Сухбат даже повеселел от этой мысли. Он кончит училище, станет командиром в хорошем чине, войдет зятем в зажиточный аил. Одним словом, картина, которую мысленно нарисовал Сухбат, была заманчивой и очень его приободрила.

Наконец наступила зима. Вершины горы Богдо-ула заискрилась свежим и уже не тающим снегом. Занятия в училище стали еще напряженнее. С утра до вечера совершенствовались цирики в умении ходить строем; время от времени они маршировали по городу, и горожане глядели на них с нескрываемым любопытством. Первыми обычно шли курсанты училища младших командиров. Все были одеты в одинаковые новенькие дэлы, на головах — четырехугольные торцоки. Каждый в столице знал, что курсанты — самые лучшие бойцы, выдержавшие трудные испытания в сражениях.

Как-то раз во время короткого отдыха Дугар оказался неподалеку от Сухбата.

— Не знаешь, почему мы так много занимаемся строевой подготовкой в последние дни? — спросил Дугар.

Не вынимая трубки изо рта, Сухбат ответил:

— Говорят, скоро большой праздник, и мы будем участвовать в параде{49}.

— Стройся! — закричали командиры.

Цирики поспешно выстроились повзводно.

— Раз-два, раз-два! Нале-во! Напра-во! Шагом марш!

Несколько сот цириков, словно один человек, четко и слаженно выполняли все команды. Несмотря на холодную погоду, им было жарко от быстрых движений.

После обеда Дугара вызвали в канцелярию. «Что бы это могло быть? Уж не отец ли приехал?» Но в дверях его встретил… Даш.

— Здравствуйте, здравствуйте! — закричал Дугар, смеясь от радости, а по щекам побежали предательские слезы.

— Ну, как здоровье, как учеба? — тихо спросил Даш, сам взволнованный встречею не меньше Дугара. — Да ты, никак, плачешь, Дугар? Разве пристало цирику плакать?

Дугар кивнул, размазывая слезы пальцами. С трудом совладав с собою, он взглянул Дашу в лицо. Оно было бронзовым от загара и очень усталым.

— Когда вы прибыли? — спросил Дугар.

— Вчера. Мы дошли до Алтая и возвратились назад. Под командованием нашего доблестного Пунцага ворвались в Улясутай, добивали белых бандитов. А по пути побывали и в твоих краях…

— Моего отца не встречали? — перебил Даша Дугар.

Даш усмехнулся.

— Нет, встретиться не пришлось. Но я слышал, что он жив и здоров. И еще есть для тебя добрая новость.

Даш прищурился. Дугар смотрел на него с недоумением.

— Ладно, где уж тебе догадаться! Две машины как стояли в монастыре Джалханзы, так и стоят.

Дугар просиял. Может быть, машины еще дождутся его возвращения?

— Ну, а с учением как у тебя?

— Теперь ничего. Поначалу было очень трудно, — откровенно признался юноша.

— Старайся! Нам позарез нужны грамотные командиры.

— Да, я понимаю.

— Простые люди взяли власть, и теперь мы должны сделать все, чтобы страна наша окрепла и расцвела.

— Понимаю, Даш-гуай.

— Ну, мне пора.

— Куда вы теперь?

— На восточную границу. Завтра и выезжать.

— А остальные? Тоже едут с вами? Вот счастливцы!

— Нет, Дугар, я еду один. А наши — кто остался в Кобдо, тоже в пограничных войсках, а кого и домой отпустили.

Даш и Дугар пристально посмотрели друг на друга: разлука предстояла долгая, и хотя об этом не было сказано ни слова, каждый из них знал, что увидятся не скоро. Даш вынул из-за пазухи несколько янычанов.

— Купи себе чего-нибудь вкусного, печенья, что ли. Ну, прощай, Дугар. Учись хорошенько.

Не успел Дугар опомниться, как Даш легко вскочил в седло.

— Счастливого пути! — успел крикнуть Дугар, а конь уже нес Даша к воротам. Даш оглянулся в последний раз, помахал рукой и исчез.

Зимнее утро. Едва брезжит рассвет, а цирики уже на ногах. За окном ветер перемешивает с пылью выпавший за ночь снег. На востоке лучи едва поднявшегося солнца пронизали пелену серых туч, и они стали похожи на занавеску в старинных узорах.

Цирики завтракают, чистят оружие, выходят на построение. Все радостно взволнованы предстоящим торжественным парадом. Командиры рот и взводов — в новой, толстого сукна одежде, которую по-русски называют «шинель», в островерхих шапках. На боку у каждого сабля. В параде принимают участие все войска столичного гарнизона — первый и второй полки, пулеметная рота, военное училище. Цирики хором поют:

У ворот Военного министерства колонна останавливается. Бок о бок с монголами выстроились русские отряды. Монгольские цирики и русские бойцы угощают друг друга табаком, шумно переговариваются. У двух красноармейцев в руках какие-то незнакомые Дугару инструменты — вроде четырехугольных ящиков с кнопками по бокам, — и из них полилась такая уйма веселых звуков, что другие русские тут же пустились в пляс. Дугар вглядывается в незнакомые лица. Чудится ему, что вот-вот непременно мелькнет среди них лицо Егора…

— По местам!

Дугар поспешил занять свое место в строю. Обе колонны двинулись в центр города. Над зданиями ветер развевает флаги. Улицы и площади столицы запружены людскими толпами. По обе стороны от воинов нарядные люди с алыми флажками в руках и пятиконечными звездочками на груди. И все шагают вместе с колоннами к площади Великой Свободы. Там впервые в Монголии состоится праздник в честь Великой Октябрьской социалистической революции — четвертой ее годовщины. Ожиданием праздника жил в последние дни весь город, вся страна.

Колонны вступают на площадь. Реют алые и желтые стяги, вся в алых полотнищах новая деревянная трибуна посредине площади. Войска выстроились слева и позади трибуны. Толпа замерла в почтительном отдалении. Там и сям мелькают желтые облачения лам, всеми цветами радуги переливаются парадные наряды князей и чиновников, сверкают фарфоровые и стеклянные шарики на их шапках. По одежде Дугар узнает тангутов, китайцев, бурятов, казахов, чанту. «Едва ли хоть один религиозный праздник, даже самый знаменитый, привлекал когда-нибудь столько разного народа», — подумал Дугар. И тут же какой-то лама, стоявший неподалеку в обществе нескольких князей, высказал эту самую мысль вслух. В голосе ламы звучало явное недовольство. В ответ князья о чем-то заговорили вполголоса и оглушительно расхохотались.

— Народ их лишил власти, а они знай себе гогочут, — сказал враждебно кто-то из цириков.

Вдруг, бесцеремонно растолкав князей, вперед вылез какой-то парень в голубом дэле. У Дугара душа ушла в пятки: не миновать смельчаку палок! Сколько ни твердили Дугару, что теперь все равны — и князья, и простые араты, — старые представления о мире еще давали себя знать. Но ничего страшного не случилось; только князья и лама что-то злобно проворчали. Выходит, правда: старому миру настал конец.

Вокруг трибуны разожгли огромные костры. Горьковатый синий дым клубился, подхваченный ветром, таял в вышине. Толпа сперва притихла, потом заговорила, заспорила.

— Это жгут изображения врагов?

— Каких еще там врагов! Врагов мы давно разгромили. И гаминов и белых.

— Значит, врагов у нас больше нет, так, что ли?

— Да где они, твои враги?

Заспорили между собой и цирики.

Командиры подошли ближе.

— В чем дело, товарищи?

Цирики молчали. Наконец один из них решился:

— Товарищ командир, почему жгут костры? Будут сжигать изображения врагов?

— Есть у нас старинный и добрый обычай: если желают успеха и славы начатому делу, жгут костры. А мы хотим, чтобы дело нашей революции продолжалось. Понятно?

Один за другим на трибуну поднялись десять человек. Дугар чуть шею себе не вывернул, стараясь разглядеть, кто стоит на трибуне. Кто из них Сухэ-Батор? Здесь ли Чойбалсан? Начались выступления, но сильный ветер относил слова в сторону, и кое-кого из говоривших Дугар так и не услышал. Когда речи кончились, мимо трибуны двинулись цирики: начался военный парад. Дугар старательно держал равнение в строю, радостно, вместе со всеми, кричал «ура». Потом цирики показывали свое военное мастерство. Им громко хлопали.

Так прошел этот торжественный день. Вечером за Дугаром вдруг зашел Сухбат и как ни в чем не бывало пригласил его в город.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Теплое мартовское утро 1922 года. Над городом повисла синеватая прозрачная дымка. Ночью Дугар почти не спал; поднявшись, едва прикоснулся к еде и сразу же, чуть не бегом, направился к Военному министерству. Но, кроме охраны, там не было никого: Дугар явился слишком рано. Он присел на крыльцо, сгорая от нетерпения: еще бы, ведь он едет в родные края, и не на побывку, а с важным делом, и не один, а с целым посольством. Посольство должно было известить Джалханзу-гэгэна о его новой роли в народном государстве. Включить Дугара в состав делегации посоветовал сам Чойбалсан: не забыл легендарный командир, что Дугар родом из тех краев.

Город постепенно просыпался. Появились разносчики воды, выехали первые извозчики, зашагали со двора во двор пильщики дров. В юртах поднимали тоно, разводили огонь. Дугар озяб и вошел в закусочную. Он заказал чаю и какое-то холодное блюдо. В окно было видно, как в министерство по двое, по трое съезжаются служащие. Некоторые забегали в закусочную, наскоро пили чай и шли к воротам. На многих были надеты чиновничьи шапки с шариком и павлиньим пером. Приехали верхом русские военные. Дугар заторопился. Приблизившись к воротам, он увидел троих всадников: они только что спешились. Лицо одного из них показалось Дугару знакомым, он пригляделся и узнал Чойбалсана. Дугар торопливо одернул платье, вытянулся. Чойбалсан тоже его узнал.

— Здравствуйте! К отъезду готовы? Следуйте за мной!

Чойбалсан вошел в большую юрту, где его приветствовали семь или восемь командиров, монголы и русские. В северной, почетной части юрты сидел человек в шапочке с пером и шариком.

— Вот ваш спутник и провожатый, — обратился к нему Чойбалсан. — Его зовут Дугар, он курсант Военного училища младших командиров.

Чиновник приветливо кивнул Дугару.

— Значит, вы выезжаете, — продолжал Чойбалсан. — Инструкцию от товарища Сухэ-Батора получили?

— Так точно.

Во время этого разговора Дугар присматривался к чиновнику. Ему было за сорок, лицо недоброе, хотя и расплывается поминутно в улыбке. Видать, с подчиненными он невыносимо строг, а с начальством подобострастно ласков. Наконец Чойбалсан попрощался с отъезжающими; кроме Дугара и чиновника, их было еще двое — русские солдаты-шоферы. У коновязи их уже ожидал проводник, служащий уртонной станции. Кони стояли под седлом. Ехали медленно; русские держались в седле неуверенно, их приходилось дожидаться. Они разговаривали между собой, а Дугара чиновник не удостаивал ни единым словом. Поднявшись на Желтый холм, оглянулись на Ургу: столица призрачно мерцала в синеватом тумане. Яснее всего был виден монастырь Жанрайсига — словно дерево с неопавшей листвою на фоне облетевшего леса.

Двинулись дальше. Чиновник по-прежнему хранил невозмутимое молчание, не выпускал изо рта трубки, которую то и дело набивал китайским зеленым табаком. Дугар попытался завязать беседу с русскими:

— Ваши — хорошо, — сказал он.

Русские обрадовались, решили, что Дугар знает их язык, в ответ заговорили быстро. Дугар почти ничего не понял. Тщетно напрягал он память, вспоминал уроки Егора, — слишком многое позабылось.

К малому полдню доехали до первой уртонной станции, пили чай, потом снова тронулись в путь.

В монастырь Джалханзы-гэгэна посланцы из Урги прибыли на пятые сутки.

Целый долгий год не был здесь Дугар! Даже слезы на глазах выступили! Он уверенно повернул коня к воротам монастыря. Ламы с любопытством поглядывали на всадников, и Дугар напустил на себя важный вид. Знакомые колокольцы у входа зазвенели тоненько, пронзительно. На их звон вышел старый домоправитель. Пока они с чиновником обменивались церемонными поклонами, Дугар во все глаза смотрел в тот угол двора, где стояли машины.

— Да неужто это наш Дугар? — удивленно воскликнул лама.

Дугар почтительно приветствовал его. Но чиновник отстранил Дугара и объявил:

— Мы приехали сюда по распоряжению нашего народного правительства. — Говоря это, он не забывал о поклоне — руки опущены вниз, а тело склонилось ровно настолько, чтобы повис в воздухе нож у пояса.

Дугар подумал, что много, должно быть, пришлось ему кланяться сильным мира сего в прежние времена. Наконец чиновник прижал к груди сложенные вместе ладони:

— Мы прибыли с почтительным докладом к высокочтимому гэгэну.

Все вошли во двор. Чиновник отряхнул пыль с одежды, поправил островерхую шапку. Покосился на Дугара, сердито бросил ему:

— Винтовку оставь на дворе.

Дугар прислонил винтовку к Егоровой машине и последовал за чиновником. Но перед тем успел провести рукою по машине — она была покрыта толстым слоем пыли и грязи. Дугар грустно вздохнул. Из юрты гэгэна появился домоправитель, с поклоном пригласил войти:

— Добро пожаловать, почтенные посланцы!

Он повел всех прибывших за собою. Едва переступили порог, как колени у чиновника сами собой подогнулись, словно и не колени у него были, а дверные петли. Держа шапку в правой руке, он пополз к гэгэну. Получив благословение, ползком попятился и опустился на подстилку для сидения — олбок. Дугар тоже сдернул с головы шапку и получил свою долю божественного благословения. Только русские стояли в дверях, не зная, что делать. Гэгэн внимательно взглянул на Дугара своими неподвижными, но ясными и блестящими глазами, и что-то дрогнуло в его лице.

— Это ты, Дугар? Ну, посмотри же на меня, паренек. — У Дугара душа ушла в пятки. Но на губах гэгэна играла улыбка. — Значит, вернулся, Дугар. Мы слышали, что ты стал цириком. Как видно, вышел из тебя настоящий мужчина.

Страх Дугара рассеялся, он с поклоном отошел в сторону и сел подле чиновника. Гэгэн обратился к русским:

— Прошу садиться.

Они словно бы поняли, уселись впереди чиновника и Дугара. Со двора вошел молоденький послушник, подал чай и закуски.

Степенно напившись чаю, чиновник извлек из-за пазухи грамоту правительства и вместе с хадаком почтительно вручил гэгэну. Гэгэн читал долго, внимательно просмотрел подписи, потом поднял голову:

— Вот теперь пора и мне возвращаться в столицу. Настали мирные времена. Вспомнили обо мне, старике, решили привлечь к государственным делам. Что же, мы готовы. Будем по-прежнему служить Монголии.

В невозмутимом голосе гэгэна слышались радостные нотки.

Чиновник сказал, кивнув на русских:

— Эти двое повезут вас на машине. На одной из тех, что стоят у вас во дворе.

Гэгэн кивнул головой в знак согласия, помолчал немного и обернулся к ламе:

— Двинемся в путь через три дня, а пока устрой наших гостей поудобнее.

Аудиенция кончилась. Лама и послушник, прижав к груди сложенные ладони, пригласили посланцев последовать за ними.

Домоправитель повел гостей к флигелю, где жил когда-то Егор.

— Уважаемый лама, вы не знаете, куда делся тот высокий офицер, что жил в одной комнате с Егором? И бурят-переводчик?

— После того, как ты… после того, как вы уехали, он привел сюда еще белых. Они пытались завести машины, но ничего не получилось: каких-то частей, говорили, недостает.

Дугар усмехнулся про себя. Он-то знал, почему не заводились машины, — недостающие части лежали в его вещевом мешке.

Во флигель принесли еду из джасовой юрты{50}. После обеда русские пошли осматривать машины; к ним присоединился и Дугар, не забыв прихватить с собою все, что дал ему когда-то Егор. Русские копались в моторе и сокрушенно качали головами. Тогда Дугар высыпал перед ними сокровище, которое берег так долго. Шоферы бросились обнимать Дугара, а он стоял смущенный, не зная, куда девать руки. Потом русские стали чинить моторы, а Дугар принес из джасовой юрты горячей воды и залил в радиатор. Русские удивились еще больше:

— Вы шофер?

— Да, да, — ответил Дугар по-русски.

Он взял ручку и принялся заводить мотор. Машина фыркнула, задрожала. Дугар сел за руль и нажал на педаль сцепления. Давно не испытывал он такой радости. С каким неистовым ликованием он повернул руль налево, потом направо, убеждаясь, что машина послушна каждому его движению, совсем как прошлой весной. На шум сбежались люди. Дугар несколько раз объехал двор и остановился.

— Когда ж это ты выучился водить машину? Ведь еще никто из монголов не садился за руль! — удивленно говорил старый домоправитель.

Подошел чиновник, с любопытством поглядел на Дугара, сказал восхищенно:

— А ты молодец, цирик Дугар. Вот уж не подозревал в тебе таких способностей.

Дугар поспешил воспользоваться счастливой случайностью:

— Уважаемый чиновник, моя юрта совсем близко от монастыря. Разрешите мне навестить старика отца.

— Ах, вот оно что! Хорошо, разрешаю. Сроку даю тебе два дня.

Не помня себя от радости, Дугар схватил винтовку и направился к воротам.

— До свиданья! — обернулся он к русским.

— Всего хорошего, — откликнулись те, не понимая, почему он так поспешно уходит.

Первым делом Дугар разыскал сопровождавших делегацию служителей уртонной станции, попросил уздечку, седло, сумку. У знакомых в поселке одолжил коня — и в путь.

Дорогою Дугар вспомнил, как они с Егором пробирались темной ночью по безлюдной степи, вздрагивая при каждом шорохе. Если бы судьба снова свела их вместе!.. От Даша Дугар знал, что отец жив и здоров, и потому испытывал одну лишь радость, не омраченную ни малейшей тревогою. Хорошо бы уговорить отца переехать в Ургу! Но едва ли он согласится. К тому же на жалованье Дугара вдвоем не прожить.

Конь бежал бодро, и вскоре показались заросли ивняка. Все здесь знакомо Дугару, все! Сколько раз видел он во сне эти зеленые кусты на речном берегу, этот отлогий пригорок, где приютилось несколько юрт! И вот сон, точно в сказке, оборачивается явью! Вдали уже маячат кусты остролистого ежевичника; один куст особенно высок и раскидист. Местные жители почитают его священным и разукрашивают разноцветными ленточками. Дугар придержал коня. Так и есть: висят на ветках и старые, выцветшие лоскутики, и новые, недавно привязанные, радуют глаз яркими красками. Дугар заторопился сильнее прежнего, подстегнул коня, и тот, обиженно прижав уши, понесся галопом. Вот и знакомая падь, по ее склонам пасется скот. А у подножия горы четыре юрты. «Вот та, маленькая, справа — наша», — думает Дугар и от нетерпения приподнимается в стременах. На лай псов выскакивает из маленькой юрты человек, прикладывает ко лбу руку козырьком и всматривается в приближающегося всадника. Узнает, как видно, отец сына, шагает, потом бежит ему навстречу. Еще быстрее летит конь, как птица, распластывает над землею сильное тело. И вот уже Дугар крепко прижимает отца к груди.

В первые минуты оба не произнесли ни единого слова, только неотрывно смотрели друг на друга, и слезы радости текли по щекам. Вышли араты из соседних юрт, обступили их. Старый Ульдзий приник головой к плечу сына, и Дугар вдруг заметил, что отец словно бы стал меньше ростом.

— Ну, вот ты и вернулся, — тихо промолвил старик. — С приездом, сыночек.

Дугар отвечал отцу, здоровался с земляками — и его не покидало ощущение какой-то призрачности всего происходившего. И, однако, это была явь! Кто-то разнуздывал его коня и ставил у коновязи. Кто-то приглашал его в гости. А Дугар все не мог тронуться с места. Долго бы он еще так простоял, если бы Ульдзий не сказал ему:

— Пойдем в юрту, сынок, чего это мы все стоим.

В старой юрте все было по-прежнему. Готовя угощение, Ульдзий то и дело поглядывал на сына. Только в прошлом году дошла до него весть, что Дугар жив. И старик ждал его дни и ночи, на любой шум выбегал из юрты и наконец дождался! А Дугар всматривался в лицо отца. Давно уже минуло ему шестьдесят, морщины бороздят лоб и щеки, но по-прежнему молодо блестят глаза. «Долго еще проживет мой отец», — радостно говорит себе Дугар… Пили чай. Пили долго, до горячего пота. Дугар рассказывал, как проводил до границы Егора, как после воевал с белыми, как был ранен и лежал в госпитале. Рассказывал и о нынешней своей жизни в Урге. В юрту набились соседи — все население маленького аила пришло послушать Дугара.

— Значит, ты воевал на стороне Народной партии? — спросил один старик.

— Конечно! Партия защищает таких людей, как мы с вами, почтенный. Прошли те времена, когда мы были рабами. Теперь у всех равные права. Любой бедняк может стать во главе хошунного управления.

Араты дивились рассказу Дугара, часто перебивали его вопросами. Кто-то робко осведомился:

— А это правда, что человек, вступивший в партию, должен убить отца и мать?

Не успел Дугар возразить, как кто-то еще добавил:

— Партийцы забыли религию своих предков и сжигают священные книги. Вот как!

— Красные стараются нас одурачить!

Дугар широко улыбнулся:

— Ну и темный же вы народ! Все, что вы говорите, — сплошной вздор! Наш гэгэн принял пост первого министра в новом правительстве. Разве бы он это сделал, если бы партийцы так поступали с родителями, с религией? Я сам приехал звать гэгэна в Ургу, и он сразу согласился. А когда узнал, что я стал цириком, при всех меня хвалил.

Но не так-то легко было в первом же споре переубедить аратов: слишком уж много глупостей вдолбили им в голову богачи и князья. Последовал новый вопрос, столь же нелепый:

— А что, наш гэгэн тоже вступил в партию?

И еще:

— А ты, Дугар, ходил на поклонение богдо-гэгэну?

— Насчет гэгэна не знаю. А на поклон к богдо не ходил, богдо почти не показывается на люди. Говорят, что и в государственные дела он не вмешивается — просто считается главою государства. А партия заключила с ним договор.

Незадолго до приезда Дугара Ульдзий ходил на охоту и подстрелил козу. Теперь он с удовольствием выбрал лучшие куски мяса и опустил в котел, где закипала вода. Будет чем угостить дорогого гостя: ведь Дугар больше всего любит мясо дикой козы.

— Сынок, ты вернешься в Ургу вместе с гэгэном?

— Да.

— И сколько еще будешь служить?

— Три года.

Мясо сварилось. Араты ели и похваливали, с наслаждением ел и Дугар. Потом он развязал вещевой мешок и хотел всех угостить печеньем, но оно все искрошилось в дороге. Ульдзий взял крошки, положил перед бурханом; гости тоже не побрезгали — хоть и крошево, а столичное лакомство. Бутылку водки, привезенную Дугаром, тоже разлили на всех. В подарок отцу Дугар привез хороший нож из русской стали, папиросы, зеленый табак, чесучу. Ульдзий радовался, как малое дитя, — тут же показал каждую вещь гостям, предлагал попробовать остроту лезвия, убедиться в добротности ткани. Подарки пошли по рукам, и каждый выражал свое восхищение.

Лишь поздно вечером отец с сыном остались наконец наедине.

— Только вы с Егором уехали, — рассказал Ульдзий, — приезжает домоправитель гэгэна, спрашивает про вас. А я говорю, что знать ничего не знаю. Потом от тебя сколько месяцев вестей не было. Я уж отчаялся совсем. А тут еще зачастили к нам белые разъезды. Пришлось податься в горы. Там и жили. А потом узнали, что армия Народной партии победила и по всей стране народная власть. Тут вскорости приехал из монастыря какой-то цирик и сказал, что ты жив.

«Может, это был Сухбат? — подумал Дугар. — Какой славный человек! Только почему мне ни словом об этом не обмолвился?»

А отец продолжал:

— А прошлой осенью в монастырском поселке остановилась военная часть. Так ее командир нарочно прислал ко мне цирика сообщить, что у тебя все в порядке. Тут я успокоился. Правда — ненадолго. Поползли слухи, будто всякий, кто поступает в партию или в ее армию, должен поклясться, что убьет своих родителей. Где тут правда, где ложь, разобрать трудно, особенно когда живешь в такой глуши.

— А ты не поехал бы со мною в столицу?

Ульдзий устало улыбнулся.

— Куда уж мне трогаться из родных мест? Да и тебе в городе не до отца. У тебя своя жизнь, сынок, — друзья, товарищи, учение. С меня довольно, если ты хоть изредка будешь меня навещать. Ты ведь уже взрослый мужчина, а место мужчины — в гуще жизни. Старайся только честно служить людям и родине, сынок.

Кривые, узкие улицы Урги всегда битком набиты народом; здесь и пешие, и конные, и коляски, и тяжелые возы с кладью. Жарко печет летнее солнышко.

Беды в этом нет, да только в зной сильнее зловоние от отбросов, которые выкидывают прямо на улицу. В тени низеньких глинобитных домишек сидят горожане, наблюдая, как на раскисшей после дождя дороге увязают в грязи ламы в долгополых халатах, скользят колеса, далеко разбрасывая черные брызги. Приподнимая края платьев, брезгливо обходят лужи модницы с высокими причудливыми прическами. Извозчики, сдвинув круглые шапочки на затылок, сердито покрикивают: «А ну, посторонись — задавлю!» При этом они привычно щелкают кнутами; рукояти кнутов обмотаны красной китайской тканью.

В одной из наемных колясок сидят две девушки. Как ни надрывается извозчик, а дороги ему никто не дает. Похоже, что люди его не слышат. Впереди затор — люди и коляски вперемешку. Вдруг вся эта масса шарахнулась влево, освобождая путь маленькому автомобилю. Конь испугался, вздыбился, громко и тревожно заржал. Автомобиль пронесся совсем рядом, обдав коляску грязью. Девушки громко вскрикнули. Машина затормозила, шофер оглянулся. Убедившись, что никто не пострадал, поехал дальше. За рулем — молодой парень. Он круто, насколько позволяла улица, повернул и остановился у широких коричневых ворот. Из соседних домов и юрт высыпали люди: машины в Урге были в ту пору большой редкостью. А чтобы за рулем сидел монгол, дело и вовсе неслыханное! Кто-то завистливо сказал:

— Везет нашему Сурэну, каким знакомым обзавелся: машину водит!

— А может, Сурэн купил эту машину?

Дугар вышел из машины, осмотрел ее, старательно обтер грязь.

— Да, этот Сурэн может купить все, что захочет, у него денежки несчитанные, — сказал еще кто-то.

Но Дугар не услышал: он был целиком поглощен предстоящей встречей с Насанху. Кончив вытирать машину, он решительно направился к воротам, которые были всегда на запоре, но постучался довольно робко, вся его решимость вдруг исчезла без следа. И не мудрено: он впервые пришел сюда один, без Сухбата.

После возвращения из монастыря Джалханзы-гэгэна чиновник доложил, какой прекрасный шофер этот Дугар, и из училища его перевели в только что созданный при военном министерстве гараж. В гараже стояло около десятка машин, отбитых у белых или подаренных богдо-гэгэну во время автономии. Теперь к ним присоединились те два автомобиля, что больше года простояли в монастыре. Почти все машины были неисправны. Русские водители вместе с монголами ремонтировали их. Дугар попросил, чтобы ему дали тот самый «додж», на котором он ездил с Егором.

С тех пор как Дугар начал работать в гараже, он не был в семье Сурэна еще ни разу. И с Сухбатом стал видеться гораздо реже. Правда, сегодня он мог бы заехать за приятелем, но не захотел: он заранее дорожил тем впечатлением, которое произведет, явившись на машине… Было время, когда он решил выбросить из головы чужую невесту. Долго он крепился, и вот в один прекрасный день с его чувства словно сняли путы: пусть Насанху никогда не будет его женой, но видеть ее лицо, слышать нежный, чуть насмешливый голос — отказать себе в этом счастье Дугар не мог.

За воротами послышались шаги. Калитка отворилась, звякнул колокольчик. Но уже по звуку шагов Дугар догадался: это не Насанху. И правда, из-за калитки выглянул Сурэн.

— А, это ты, Дугар!

Увидев машину, Сурэн выскочил за ворота, несколько раз обошел вокруг.

— Неужели ты сам ее водишь, сынок?

Довольный, Дугар только головой кивнул.

— Когда только ты успел выучиться? Молодец! У нас в Урге на машинах ездят только русские, редко китайцы, а монголы — никогда. Ты — первый! Эта машина, конечно, твоя?

— Нет, Сурэн-гуай, не моя. Я теперь служу в военном гараже. У нас несколько таких машин.

— Да-а! Сильный зверь эта машина!.. Но какой от нее шум! У тебя голова не болит?

— Я уж привык, не замечаю.

— И едет быстро, быстрее любого коня. Глазом моргнуть не успеешь — а ее уже и след простыл. И груза, наверно, много увезти может.

— Сколько поместится, все увезет, — похвалил машину Дугар.

— Сынок, а есть у тебя сколько-нибудь свободного времени?

— Конечно! Инструктор мне сказал — езди, Дугар, как можно больше, набирайся опыта. Я и разъезжаю, где мне вздумается.

— Вот и хорошо. Но чего мы тут стоим! Входи!

Дугар только этого и ждал. Не дожидаясь вторичного приглашения, он шагнул в калитку. Жена Сурэна, как всегда, лежала. С трудом верилось, что эта цветущая, полная женщина так тяжело больна. Тут же появился повар-китаец и принес еду. Аппетитно запахло чесноком и луком. За едой Сурэн с воодушевлением рассказывал жене о чудо-машине, на которой приехал Дугар. Обычно печальное лицо женщины оживилось.

— Дугар — молодец! — с чувством сказала она. — Я всегда это говорю.

Дугар посмотрел на нее с благодарностью.

И тут Сурэн попросил Дугара:

— Сынок, не поможешь ли мне кое-что привезти из монастыря Гандан?

Дугар охотно согласился: может, когда они вернутся, появится и Насанху. Девушки в юрте не было, а где она, Дугар спросить не осмелился. Сурэн взглянул на жену, засмеялся довольно.

— Ну, старушка, сейчас я поеду с Дугаром на машине. Может, и ты испытаешь, что это такое?

— Нет, куда уж мне!..

— Едем? — спросил Дугар.

— Да, да, сынок, едем!

Сурэн бросил недокуренную папиросу, заторопился.

— Где мне сесть?

Дугар распахнул дверцу, усадил Сурэна рядом с собой.

— Чем это так пахнет?

— Бензином.

Машина тронулась, Сурэн зажмурился и вцепился в Дугара.

— Не бойтесь, — принялся успокаивать его Дугар, — держитесь вот за эту ручку.

Спустя немного Сурэн приоткрыл глаза. Фыркая, подпрыгивая на ухабах, машина неслась посередине улицы. Больше всего хотелось сейчас Сурэну стать на твердую землю, но что поделаешь — надо терпеть. Вдруг машина взвизгнула: «Бип-бип!» — и пешеходы испуганно шарахнулись. Это насмешило Сурэна, он несколько осмелел. Вскоре он уже смотрел во все глаза — как быстро мелькают дома, как закусывают удила испуганные лошади… В монастыре только что закончилась служба: народ валил валом, расходились служители Будды. При виде автомобиля, ламы зажимали носы, прикрывали платками лица. Несколько лам случайно загородили проезд. Дугар погудел, они бросились в сторону, толкая друг друга, и в страхе, в растерянности почли за лучшее упасть на землю ниц, отдаться на волю судьбы.

— Чего людей зазря пугаешь? — проворчал Сурэн.

— Куда теперь? — Дугар притормозил.

— Остановись пока здесь. У меня от этой езды даже в глазах потемнело. А теперь сверни сюда. Да не гони сломя голову! Езжай потихоньку, сынок.

Дугар остановил машину у каких-то ворот.

Сурэн вылез из кабины, глубоко вздохнул.

— Я недолго, сынок.

Пока Сурэна не было, Дугар чистил машину да пугал ребятишек, нажимая на гудок; любопытные мальчишки с визгом разбегались, чтобы через минуту снова двинуться на приступ. Наконец ворота отворились, и появился Сурэн с каким-то незнакомым человеком. Вдвоем тащили они огромную деревянную кадку. Чтобы ее погрузить, пришлось убрать верх. Сурэн уходил еще несколько раз и все нес и нес какие-то кульки, ящики, свертки. Как ни старался Дугар, весь груз не уместился.

— И правда, не помещается, — сдался наконец Сурэн, — придется приехать еще, когда будешь свободен.

Во дворе Сурэна Дугар помог все это выгрузить и вместе с хозяином перетаскал в деревянный флигель позади юрты. Тут был настоящий склад. Только в богатых магазинах видел Дугар такое обилие товаров: плиточный чай, шелк в рулонах, мешки с мукой; к балкам подвешены дорогие шкурки — лиса, выдра, рысь, соболь. «Есть же еще настоящие богачи!» — с изумлением подумал Дугар. Пока он помогал Сурэну, появилась Насанху.

— А твой отец катался на машине, — сообщил ей Сурэн, с лица которого не сходила довольная улыбка. — Хорошая вещь машина! Только запах от нее неприятный, мутило меня всю дорогу.

Дугар следил за девушкой краешком глаза. Почувствовав его взгляд, она слегка покраснела, красивые узкие брови сошлись к переносице. Забыв, зачем она пришла, Насанху выбежала из флигеля. Дугар тоже заторопился. На прощанье Сурэн усиленно приглашал Дугара приезжать еще.

— А пока зайдем в юрту — хоть айрака напьешься.

Дугар, уже не надеявшийся увидеть Насанху еще раз, обрадованно согласился. В юрте Насанху сама поднесла ему айрака, только что приготовленного из свежего кобыльего молока. Передавая ему чашку, она случайно коснулась пальцев Дугара, и лицо ее залилось румянцем. «Почему она стесняется меня?» — подумал Дугар и тут же почувствовал, что и сам, глядя на девушку, то и дело смущается. Эта мысль развеселила Дугара. «Отчего бы это?» — спрашивал он себя, шагая к машине.

— У тебя машина, ты можешь ехать, куда захочется. Вот и приезжай к нам почаще, сынок, — напутствовал его Сурэн. Дугар оглянулся — у входа в юрту стояла Насанху.

— Хотите, — крикнул он ей, — я вас покатаю и привезу назад?

Но девушка только улыбнулась.

— Нет, как-нибудь в другой раз. А то отец рассердится.

Идет дождь. Шум воды и далекий лай собак — вот все звуки, которые доносятся снаружи. Насанху приподнимает голову со спального валика: ей почудилось, что за дверями кто-то скребется. После этого она долго лежит без сна, отдаваясь мечтам. О чем может мечтать красивая молодая девушка в душную летнюю ночь? О любви, о суженом.

Насанху была единственной дочерью и жила, не зная ни забот, ни печалей. Но она взрослела и начала задумываться о своей судьбе. Все возможные перемены в своей жизни она, конечно, связывала с замужеством. Однако подходящего жениха родители не находили. Да еще времена стояли смутные — до свадеб ли тут? И вот прошлою осенью к дочери Сурэна посватался сын земляка Дагвы. Сурэн был доволен. Сын Дагвы, Сухбат, стал частым гостем в их доме, родители Насанху постепенно привыкали к будущему зятю. Но время бежало стремительно и несло перемены. Народная власть освободила не только аратов — она распорядилась, чтобы родители не навязывали свою волю детям, когда дело идет о браке. Как бы Насанху не отказалась выйти замуж за Сухбата! Опасения Сурэна не были безосновательны: в последнее время Насанху и слышать о нем не желала. Правда, о сговоре родители ей ничего не говорили, но всякий раз, как приходил Сухбат, Насанху ловила на себе его жадные взгляды, а время от времени он ухитрялся шепнуть ей нежное словечко. Очень скоро она возненавидела его рябое лицо, его манеру смеяться, да и сами его шутки. А тут вдобавок появился другой — застенчивый, робкий, из какой-то неведомой медвежьей глуши. Отчего так тепло становится на сердце при взгляде на этого Дугара? Сравнивая его со знакомыми юношами, главным образом щеголеватыми сыновьями зажиточных купцов, Насанху в глубине души неизменно отдавала предпочтение бедно одетому Дугару. Часто она мысленно вызывала перед глазами его образ: живые карие глаза, юное, загорелое лицо, большие руки, несмелый взгляд. Как не похож он на тех парней, которые встречались ей на разных праздниках, или на тех молодых людей, что прогуливались вечерами мимо их забора!

А дождь все идет. Кажется, он никогда не кончится. Заворочалась на кровати мать, застонала негромко. Похрапывает отец; целыми днями пропадает он в городе, все жалуется на трудности, много ест — оттого и сон у него тяжелый. Из соседней юрты доносится кашель старика повара.

У Насанху прекрасный голос. На праздниках ее часто просят спеть, а потом долго хвалят, не забывая, однако же, прибавить, что женщина, которой нет удачи в жизни, становится певицей. Насанху доводилось слышать, как ее отца, несмотря на все богатство, называли несчастным. И правда, способно ли богатство принести истинное счастье? Насанху росла в достатке. «Хочу есть!» — «Пожалуйста, кушай на здоровье!» — «Хочу новое платье!» — «Пожалуйста, доченька, хоть десять!» Сперва, как и все дети из богатых семей, она презирала бедняков. Но не только красотой наделила природа Насанху — она была еще и умна. Она задумывалась: почему отец дрожит над каждым медяком, когда приходит срок расплачиваться с поденщиками? Прежде она наивно думала, что пильщики дров занимаются столь нелегким трудом только из желания приумножить на чужих харчах собственные достатки. Теперь она понимала: любой из них умрет с голоду, если останется без работы. И при мысли об этом становилось стыдно. На семью, в которой она жила, работало много людей: чужие руки доили для них коров, пасли их скот, привозили им мясо. Глядя на драную одежду работников, Насанху вместо былого презрения испытывала глубокое сострадание: ведь это такие же люди, как все, так же испытывают они любовь и ненависть, так же бывают по-своему счастливы или несчастливы. И когда в их доме появились вместе Сухбат и Дугар, она не могла не сравнивать их друг с другом. На Сухбате всегда новенький, с иголочки, дэл из дорогого шелка, в зубах великолепная трубка, а кажется он таким же старым, как ее отец, хоть и тянется за нею, как тень; и никаких чувств, кроме брезгливости, не вызывает он у девушки. У Дугара потрепанное платье, но даже и в нем он нравится Насанху. Глядишь на этого парня — и прежде всего видишь, какой он сильный и красивый… Сухбат говорит с нею снисходительно, свысока — точь-в-точь как отец с матерью, — а Дугар держится просто, как ровня с ровнею; да они и вправду почти ровесники. Если она спросит о чем-нибудь, он так и заливается краской, а отвечает толково, без малейшей снисходительности, хотя знает куда больше, чем она. Но что ей всего дороже, так это его манера улыбаться — одними глазами и только ей одной.

В последнее время сверстницы Насанху стали носить дэлы с короткими рукавами, появляться на улицах, петь хором революционные песни. Насанху следила за ними с любопытством и откровенною завистью: они жили какой-то новою жизнью, о которой она и понятия не имела. Недавно она встретилась с подружкою детства, и та рассказала ей, что вступила в Революционный союз молодежи. Уж ее-то, конечно, никто в Союз не позовет, — Насанху почувствовала себя одинокой, обойденной несправедливо: кругом кипит новая жизнь, и лишь она продолжает оставаться за высокой стеной собственного двора.

Насанху снова прислушивается: дождь почти прекратился, и только редкие капли громко стучат по намокшей крыше юрты.

Работы у Дугара была немного. Он возил работников военного министерства в другие ведомства и в русские казармы, доставлял в учреждения документы — концы все небольшие; занятия же с русским инструктором отнимали лишь один день в неделю. Свободного времени оставалось достаточно, и Дугар зачастил к Сурэну. Куда только не возил его Дугар, желая угодить хорошенькой дочке, — и в монастырь Дзун-хурэ, и в Гандан, и в Амгаланбатар, и в Консульскую падь! Обычно Сурэн грузил машину разным товаром, и они ехали назад, в Ургу. Сурэн был неизменно ласков с Дугаром, и юноше, тосковавшему по отеческой ласке, такое отношение было очень дорого.

Начальник военного гаража Дэгэху, человек уже пожилой, немногословный, регулярно проверял, в каком состоянии находятся автомобили, часто рассказывал шоферам о работе народного правительства. Дугару он казался чересчур строгим и недоступным. Однажды сосед Дугара по казарме сказал:

— Ты знаешь, Дугар, что наш начальник бил под Улясутаем вандановцев{51} вместе со знаменитым Хатан-Батором{52}?

В голосе молодого водителя звучало неподдельное восхищение. И Дугар смотрел на своего начальника еще более почтительно, но в то же время, как ни странно, с некоторой опаской.

Дэгэху мог запросто беседовать с шоферами, но мог и сердито отчитать. Резок на язык, сообразителен и умен был старый революционер Дэгэху. Особенно ясно это обнаружилось вот после какого случая.

В гараж из министерства финансов прислали чиновника регистрировать машины. Чиновник ничего не смыслил в своем деле, и Дэгэху без всяких околичностей заявил ему, что он никакой не финансист, а просто бывший феодал, устроившийся на высокий пост. Вот тебе и немногословный дарга{53}! Дугар тогда же решил, что непременно расспросит командира про то, как он воевал.

Однажды, когда Дугар мыл машину, к нему подошел Дэгэху.

— Ты, как я погляжу, обхаживаешь свою машину, будто коня любимого, — улыбнулся Дугару начальник.

Дугар, сочтя, что обстоятельства самые благоприятные, спросил:

— Говорят, дарга, вы под командой Хатан-Батора с боями дошли до самого Улясутая.

Командир строго посмотрел на Дугара.

— Не совсем так: с Хатан-Батором я был на озере Толбо. А почему это вдруг тебя заинтересовало?

Дугар открыто посмотрел на начальника, затем опустил глаза.

— Да причины никакой нет. Просто я и сам воевал.

Дэгэху смягчился.

— Я служил под началом обоих славных полководцев — и Хатан-Батора и Хас-Батора{54}. Вдоволь наслушался ружейных выстрелов да грохота пушек. Ты, Дугар, еще молодой, но ты уже боролся за революцию. Теперь главное для нас — укреплять силы родины, помнить, какой ценой была добыта ее свобода. В молодости я не слишком-то задумывался над жизнью — за меня, дескать, другие думают, правительство, например. И только позднее начал соображать сам. Зато теперь знаю твердо: новая власть — это такие же простые люди, как мы с тобой. И ни к чему нам всякая феодальная дребедень да особые права.

— Истинная правда! — кивнул головой Дугар.

Дэгэху ничего больше не прибавил и ушел. Дугар смотрел ему вслед. Да, вот таким и должен быть настоящий революционер и партиец!

— Послушай, что я тебе скажу, Сурэн: не кажется тебе, что этот шофер заглядывается на нашу дочку?

— Что? — Сурэн с изумлением уставился на жену. — Как ты сказала?

— Разве ты слепой, что ничего не замечаешь?

— Нет, ты ошибаешься! Беспокоиться нечего.

— Смотри, будешь еще каяться, что не обратил внимания на мои слова.

Сурэн лукаво усмехнулся:

— Сердцу не прикажешь!

— Ну, тогда давай их поженим, — воскликнула жена, рассерженная его усмешкой.

— Что за вздор! Ведь мы обещали Насанху сыну Дагвы, Сухбату.

— Староват он… Хотя в остальном человек подходящий.

— Какой там староват — всего лет на десять старше! Если бы не смутные времена, выбрали бы жениха и получше, познатнее, а теперь выбирать не приходится: все стали равны. Осенью справим свадьбу, добро с молодыми поделим. Чего еще дожидаться?

— Да ведь не любит она Сухбата!

— Но родителей слушаться должна?

— Зачем же выходить за немилого? Найдет еще себе по душе — успеет, лет ей не много.

— Это верно, да время-то нынче какое? Будь все по-старому, породнились бы мы с каким-нибудь князем. А по нынешним-то временам Сухбат — завидная партия. Государству нужны командиры в армии. И вообще сейчас военные на первом месте. Возьми хоть Сухэ-Батора, хоть Чойбалсана — какие посты занимают! К тому же Дагва даст сыну хорошие деньги. Нашей дочери не придется побираться. За таким муженьком, как Сухбат, она проживет безбедно.

— Но не забывай и о ее счастье. Какая это беда, что я прикована к постели! Что проку от лежачего?!

— Грех тебе так говорить, жена! Разве я когда-нибудь корил тебя твоею болезнью? Все от бога… Но о чем разговор? Ты не согласна выдать Насанху за Сухбата?

— Разве в моем согласии дело? Важно одно: согласна ли она? Ведь за нелюбимым всю жизнь проживешь, не улыбнувшись. А она заглядывается на Дугара. Будь он побогаче, говорить не о чем было бы. Прекрасный парень! Как раз такие и нравятся девушкам.

— Девушке на выданье каждый парень кажется писаным красавцем, — буркнул Сурэн. — А в карманах у него и правда один ветер.

— Тогда зачем ты отпустил дочку с ним кататься?

Сурэн как ошпаренный выскочил из юрты. Да куда там! Машины и след простыл: пока он разговаривал, далеко умчал Дугар их дочь. Недовольный до крайности, вернулся Сурэн в юрту. Из ума он выжил, что ли, старый дурень! Сам послал их вдвоем к аратам, которые батрачили на него у перевала Холтын. Мясо, видите ли, ему понадобилось!

Между тем Дугар с Насанху взяли двух баранов и тронулись в обратный путь. В пади Баянзурх сделали остановку, по дну пади текла речка, и Насанху, у которой от непривычного запаха бензина кружилась голова, пошла к воде умыться. Дугар мыл машину, а сам не спускал глаз с девушки. Она вернулась посвежевшая, в волосах сверкали бусинки воды. Заметив, что Дугар смотрит на нее не отрываясь, Насанху вспыхнула и отвернулась, подставляя зардевшиеся щеки свежему ветерку. Дугар мучительно раздумывал, как прервать томительное молчание.

— Насанху! — позвал он наконец. — А Насанху!

Она оглянулась, засмеялась; наматывая на палец прядь мокрых волос, подошла, села подле Дугара. Машина уже была вымыта и блестела, как новенькая. В замешательстве Дугар поднял с земли плоский белый камешек — и он запрыгал по воде. Насанху снова засмеялась и не менее ловко пустила другой камешек.

— В детстве мы часто так играли, — промолвил Дугар. — Это называлось у нас «пустить зайца попрыгать».

И он снова показал свое умение, да так, что Насанху только ахнула. Она тоже бросила камешек, но на этот раз у нее ничего не вышло. Девушка смутилась, сорвала цветок и поднесла к лицу.

— Счастливая вы, — вздохнул Дугар.

— Почему счастливая? — тут же отозвалась она, бросив быстрый взгляд на Дугара.

— Потому что живете с родителями, а я своей матери и не видел никогда. Говорят, она умерла родами, когда я появился на свет. Отец, правда, жив, но встречаемся мы так редко! Он тоскует обо мне, а я — о нем.

Дугар пододвинулся к Насанху и вдруг взял ее за руку. Она попыталась высвободить руку, но парень крепко держал ее в своей и тихонько поглаживал.

— Я вас… — Он осекся; Насанху снова попыталась отнять у него свою руку, и снова безуспешно. — Я вас…

Она видела рядом его глаза, сияющие и грустные одновременно. Как долго ждала она этого мгновенья, и вот оно настало наконец, а Насанху готова была сквозь землю провалиться от смущения. Ей казалось, что Дугар непременно услышит стук ее сердца — так сильно оно колотилось о ребра. А он продолжал:

— Такой девушки, как вы, Насанху, в целом свете нет! Когда прошлой осенью я увидел вас впервые…

Голос его задрожал и прервался. Насанху чуть отстранилась; Дугар растерялся вконец. А Насанху вспомнила, как в минувшем году Сухбат — тоже с дрожью в голосе — говорил ей о своей любви: она ощутила тогда на лице горячее его дыхание, потом он резко потянул ее к себе… Дугар снова собрался с духом, придвинулся ближе и обнял ее плечи. Она хотела закричать, но крик застыл на губах, и она покорно закрыла глаза…

К дэлу Насанху пристал лепесток; она заметила это и вдруг смутилась до слез. Стараясь не встретиться взглядом с Дугаром, девушка пошла к машине, и Дугар, напуганный собственной смелостью, всю дорогу не решался взглянуть в ее сторону. Из ворот на гудок машины выскочил Сухбат. Приятели давно не виделись. Дугару стало не по себе. Напрасно искал он на рябом лице товарища отражение какого бы то ни было чувства — оно оставалось невозмутимым.

Насанху проворно выскочила из машины и побежала в юрту.

Через день Дугара вызвал начальник гаража. Когда Дугар вошел, Дэгэху едва взглянул на него и спросил строго:

— Где ты был позавчера? Куда ездил?

— Позавчера? Погодите, сейчас вспомню. Кажется, я должен был отвезти русского инструктора…

Дугар замялся.

— «Должен», «должен»! Ты отвечай прямо: отвез или нет?

В самом деле, Дэгэху приказал Дугару отвезти инструктора в русские казармы, а он дорогою заглянул к Сурэну, тот попросил его съездить за баранами, на возвратном пути голова закружилась от счастья — словом, приказа он не выполнил. Рассчитывал: съезжу очень быстро, успею еще и инструктора отвезти, а сам начисто забыл о приказе.

Дугар решил солгать.

— У меня машина испортилась.

— Вот как? А когда ездил к перевалу Холтын, она была в исправности? — Дэгэху был вне себя от возмущения. — И не стыдно тебе лгать? Расскажи честно, что за нелегкая понесла тебя в такую даль?

Дугар низко понурил голову и молчал. Откуда Дэгэху знает все подробности? Стыд жег Дугара — он не мог поднять глаз.

— Запомни, дорогой товарищ, что машина не твоя, а государственная. Заруби себе это на носу! Прошли те времена, когда феодалы хозяйничали в государстве, будто в собственном имении. Берегись, Дугар, другой раз я отдам тебя под суд. А пока налагаю взыскания; на эту ночь наряд — караулить гараж, и неделю будешь работать на ремонте без права покидать место работы и садиться за руль. Ясно? А теперь ступай!

«Легко отделался», — подумал Дугар, затворяя за собой дверь. Ему разрешили выйти в город — запастись едой на предстоящую неделю. Но вместо того, чтобы пойти в лавку или на рынок, он помчался к заветному коричневому забору. Постучаться, однако ж, он не посмел — робость одолела: а ну как опять нарвется на Сухбата? Так он и повернул обратно, но тут совершенно неожиданно увидел Насанху. Они постояли вместе не больше минуты.

— Отец все узнал, — сказала она, не глядя на Дугара, — и запретил тебе бывать у нас.

Она кивнула и, не добавив больше ни слова, вся в слезах направилась к дому. Долго стоял Дугар, не в силах шевельнуться, потом медленно, как побитый пес, вернулся в гараж. Она ушла, убежала! Что ж, разве не заслуживает он еще большей кары? Сознание вины угнетало его беспредельно. Как мог он вообразить, будто эта красавица — ему чета? Ведь это все равно что звать звезду спуститься с небес! И тем не менее она ему принадлежала! Хоть однажды, а принадлежала!

Солнце ударило Дугару в лицо, и он открыл глаза. Подняв голову, он убедился, что комната, где он жил с двумя товарищами, пуста. День был выходной, Дугар не торопился вставать: все равно идти некуда. Сухбат его больше не навещал, а значит, и гостей ждать не приходится. Дугар повернулся на другой бок, но сон не возвращался. Полежав немного, он встал, напился чаю, который оставили ему товарищи, и вышел на улицу.

Небо над головой такое светлое и чистое, точно облаков на нем не бывает никогда. Смеется в вышине июньское солнышко, и нет ему дела до людских горестей и забот. Дугар улыбнулся солнцу и бесцельно побрел по улице. Уже двадцать дней не видел он Насанху, но как ни старался изгнать любимую из своей души, это ему не удавалось; напротив, с каждым днем он любил все сильнее и сильнее. Ах, как счастливы могли бы они быть! Да, как видно, не судьба. И все же белое, с узкими, удивительно красивыми бровями лицо так и стоит перед взором.

Дугар вошел в закусочную, заказал бозы{55}, проглотил, не замечая, что ест. Потом долго бродил по базару. Народу там видимо-невидимо, и каждая женская фигура ранила сердце надеждою: а вдруг это Насанху?.. Близилось время обеда. Внезапно Дугар решился: будь что будет — он идет к ней. Ведь он не вор, не нищий — ни красть, ни клянчить не собирается. Подбадривая себя подобными доводами, Дугар очень скоро очутился у знакомых ворот. Но постучаться не смел: что, если Сурэн прикажет ему идти прочь, — ведь со стыда сгоришь! За воротами лаяли и рычали собаки. Вдруг он услышал тихий зов:

— Дугар! — Он прильнул к щелке в заборе. Насанху шепнула: — Ступай туда, вправо, — и, видя, что он не понимает, показала рукой.

Вне себя от радости, Дугар кинулся вдоль забора, остановился на углу и стал ждать. Ждать пришлось очень долго. Он мешал прохожим, загораживая дорогу, его толкали, но он ничего не чувствовал и не замечал. Девушка все не появлялась. Гнев и обида охватили Дугара: неужели она обманула? И чего он торчит здесь, как столб? Чего доброго, еще заподозрят, что он надумал забраться в чужой двор. Наконец из калитки, которая была ему хорошо видна, вышли Сухбат и, вслед за ним, Насанху.

Дугар поспешно отступил в тень, поближе к стене. Те двое остановились у калитки и долго о чем-то говорили. Потом Сухбат удалился, а Насанху направилась вдоль забора, приближаясь к нему.

Дугар вышел из своего укрытия.

— Здравствуй, Дугар, — коротко бросила девушка, не остановившись.

Дугар двинулся за нею. Они прошли всю улицу, и только тут она замедлила шаг.

— Заждался, наверно?

— Нет, что ты!

— Я думала, ты не дождешься. Никак не могла отвязаться от этого Сухбата — прилип, как чесотка! Дома сказала, что выйду его проводить, а сама — к тебе.

Они долго бродили по городу и в конце концов очутились на холме Тасган. Трава на холме уже была выжжена солнцем, но по-прежнему благоухала пряно и призывно. Повсюду виднелись гуляющие, и в поисках уединения Дугар с Насанху набрели на какой-то неглубокий ров.

— Посидим немного, — предложила она.

Он сел рядом, на краю рва, все еще не веря, что они вместе.

— Почему ты пропал, Дугар?

Что это? Она смеется над ним? Сама же велела не показываться, а теперь шутит? Он отвечал таким же небрежно-шутливым тоном:

— Работы было невпроворот, вот и не приходил. А у тебя что нового?

— Новостей много. Я вступила в ревсомольскую ячейку{56} «Мощь революции». Мы боремся с религией. Теперь у меня тоже много дел.

— И чем же вы занимаетесь?

— Сидим на собраниях, учимся грамоте, читаем книжки.

— Это интересно!..

— А отец вдруг говорит: «Что это Дугара не видно?» Ты приходи по-прежнему, Дугар, — попросила она.

Он хотел было осведомиться насчет Сухбата, но тут их щеки нечаянно коснулись.

— Если бы ты не увидела меня, Насанху, едва ли бы мы встретились… А твой отец ведет себя странно — то приказывает, чтобы ноги моей в вашем доме не было, то удивляется, почему долго не показываюсь.

— А я надеялась, что мы не станем вспоминать старые обиды. Мы так давно не виделись, Дугар!

— Сказать по правде, не было ни минуты, чтобы ты не стояла у меня перед глазами! Я еще никогда не любил, — взволнованно сказал Дугар. — Если бы ты знала, Насанху, сколько часов провел я у ваших ворот! Нет мне без тебя жизни!

Лицо девушки потемнело.

— Несчастная я, Дугар…

— Почему? Разве мы не можем быть счастливы вместе?

Она только вздохнула в ответ. Потом спросила:

— Ты давно знаком с Сухбатом?

— С войны. А что?

Она снова промолчала. Быть может, они с Сухбатом уже готовятся к свадьбе?

— Ты выходишь за него?

— Это принято так говорить, что девушка сама…

Теперь она умолкла надолго. Потом внезапно подняла глаза к небу и сказала задумчиво:

— Лето скоро пройдет, уже желтеют листья. Смотри, видишь, птицы летят? Ранняя в этом году будет осень.

Дугар взглянул туда, куда она указывала: над городом, вытянувшись в цепочку, летели гуси. Вторую осень будет жить в Урге Дугар.

— Послушай, Дугар, отчего бы тебе не взять отца в Ургу?

— Я предлагал — он не хочет расставаться с насиженным местом.

За разговором они не услышали, как рядом очутился конник. Это был Сухбат. Долго осматривал он склоны, пока не заметил сидевших на краю рва Насанху и Дугара. Топот конских копыт заставил их вздрогнуть. Сухбат задыхался, пот градом катился по его лицу.

— Ах ты мошенник! — закричал он, бросившись к Дугару и схватив его за рукав.

Дугар вскочил.

— Почему же это я мошенник? — глухо спросил он.

— Ах, тебе еще не понятно! Ты разрушил все мои планы и надежды! Эта девушка тебе не пара, нищий бродяга!

Дугар вспыхнул, но, увидев перепуганное лицо Насанху, взял себя в руки.

— Может, нам лучше поговорить с глазу на глаз, Сухбат?

Но Сухбат уже не помнил себя от ярости.

— Ты и мизинца-то ее не стоишь. Зачем ты морочишь ей голову? Где твоя совесть? — Сухбат все держал Дугара за рукав. Тот попробовал было освободиться, но Сухбат вцепился мертвой хваткой. — Приходи к нам после свадьбы — я отведу тебе местечко на дворе. А девушку оставь в покое — она давно просватана за меня!

— Постыдись, Сухбат, — ведь Насанху все слышит!

— А ты не постыдился встать мне поперек дороги?! И я еще братом тебя звал! Посмей только подойти к ней еще раз — всю кровь из тебя выпущу!

— Кровь выпустить не трудно, — ответил Дугар, — а ты попробуй убить любовь!

И в тот же миг Сухбат ударил его по лицу.

Насанху закричала и бросилась к ним, чтобы не дать драке разгореться. Но мог ли Дугар стерпеть пощечину? Он отшвырнул Сухбата с такою силой, что тот повалился навзничь. И тут же, как кошка, вскочил на ноги. В руке его блеснул нож.

— Берегись, Дугар, — отчаянно выкрикнула Насанху и чуть ли не повисла на руке Сухбата.

Дугар перехватил зажатый в ней нож.

— Изувечить меня надумал, Сухбат, а может, и убить? Напрасно! Нас рассудит только Насанху — только от нее зависит, кому из нас будет принадлежать ее любовь. А нож тебе не поможет. Ты хочешь, чтобы я ушел, Насанху? — закончил он, обращаясь к девушке.

— Мы уйдем вместе, Дугар, — отвечала Насанху.

Они взялись за руки и двинулись вниз, а следом, словно побитый пес, плелся Сухбат.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

По осени ржавчиной увядания покрывается листва на склонах Богдо-ула, но по-прежнему зелены вековые сосны, и зелень их яркими пятнами расцвечивает унылые краски осени. Мимо проносятся стаи перелетных птиц и исчезают вдали, за рекой Толой. Несмотря на осень, все так же людно на столичных улицах. Бойко идет торговля в лавках и на базаре. Вот только все реже появляются продавцы айрака — первый признак надвигающейся зимы. Утра стоят уже совсем холодные, и все торопятся запастись дровами. Дрова нынче в цене. Подорожало и теплое платье. Чтобы не продешевить, торговцы пораньше обегают все лавочки: цены приходится держать твердые. Правительство приняло меры против растущей дороговизны — обложило торговцев налогом, а когда убедилось, что это не помогает, нашло иной выход. Все чаще слышатся теперь слова «народный кооператив». В длинном белом здании кооператива всегда людно. Здесь по дешевым и твердым ценам можно приобрести отличные товары. Ургинские купцы всполошились. Пустеют их лавки — кому охота переплачивать безо всякой на то нужды? И купцы все чаще заглядывают в магазин — ждут, скоро ли опустеют его полки. Но товаров не убывает.

По давней привычке Сурэн с утра направился в свою лавку. Приказчик, пожилой лысый китаец, встретил его, как всегда, подобострастно, угостил свежим чаем, паровыми лепешками. Пока хозяин завтракал, приказчик доложил, сколько чего продано, сколько осталось. В последнее время новых товаров поступало совсем мало. Сурэн очень тревожился, почему не прибыл груз, отправленный отцом Сухбата из Алтанбулака, почему нет вестей из Жанху, куда выехали его люди для закупок. Покуда надо повременить — попридержать остаток китайских товаров: возможно, они вскоре подскочат в цене. А налог приходится платить немалый. Тяжело вздыхает Сурэн: все говорит за то, что, если правительство не переменит своей линии, торговлю придется прикрывать. Подумать только, этот проклятый кооператив чуть не всех покупателей переманил! А ведь многие покупали у него годами! Правительство запретило гонять караваны за границу, вообще закрыло границы на замок. Нет больше никакой воли торговому человеку. А впереди, как видно, еще хуже будет, надо, пока не поздно, запасаться товарами. В случае чего товар — те же деньги.

Приказчик заметил мрачное расположение хозяина и всячески старался развеселить его шутками, успокоить обещаниями скорых перемен к лучшему. Но Сурэну было не до него. Сперва он прикрикнул на суетливого китайца, а потом просто перестал его слушать: пусть суетится, если хочет, — недаром же он столько лет ест хозяйский хлеб. Сурэн задумался, подавляя вздох. В некоторых фирмах еще можно получить товар по сходной цене. Но доставка стоит очень дорого. Надо, чтобы караван шел с грузом в оба конца. Да только отсюда что пошлешь? Дрова? Может быть, вместо верблюдов использовать упряжных лошадей? Нет, кормить их, нанимать возчиков — слишком много уйдет денег. Вот если бы обзавестись машиной — тогда дело другое! И тут на память Сурэну пришел Дугар. Не так уж плохо иметь зятем шофера.

Накануне Сурэн приобрел большую партию товаров у одной американской фирмы в Восточной пади; теперь покупку надо доставить в Ургу. Денег за товар не взяли — потребовали шерсть, кожи. Их тоже Сурэн должен привезти сам. Нет, решительно надо выдавать дочку за Дугара! А то она вовсе от рук отбилась. Бегает в свою ячейку, окончательно голову потеряла. Своенравная выросла, своевольная, родителей нисколько не слушается. Ну, ничего: выйдет замуж — присмиреет.

С этими мыслями Сурэн покинул лавку и направился прямо в кооператив. Там толпилось много народу, стоял гул. «Отчего это людей в толкучку, в тесноту такую тянет?» — подумал Сурэн. Он ухватил за рукав какого-то арата и спросил:

— Скажите, пожалуйста, отчего это все стремятся покупать непременно здесь? Вот вы, к примеру, что вы купили? Шелк? Почему бы не взять тот же шелк без толкотни, в другой лавке?

Арат посмотрел на него с удивлением.

— Да ведь мы члены кооператива и покупаем только у себя. Чем помогать наживаться купцам, лучше оставить свои деньги здесь — они пойдут на общую пользу.

«Ого, — подумал Сурэн, — умный, как видно, человек растолковал все это аратам».

— А прибыль у вашего кооператива есть?

— Конечно! — ответил арат, глядя на Сурэна так, словно тот с луны свалился. — Кооператив получает товары от государства в первую очередь, хотя в пайщиках государство не состоит. А мы вносим паи смотря по тому, какое у кого имущество. В конце года прибыль делится между всеми пайщиками.

Арат пошел своей дорогой, а Сурэн остался в магазине, разглядывая товары, завалившие прилавок. Вдруг ему пришло в голову: что, если самому вступить в кооператив? Тут можно брать товары по дешевой цене, а у себя в лавке продавать подороже. Он внесет солидный пай — ему первому и товар. Прекрасная мысль! Надо только на всякий случай посоветоваться со сведущим человеком.

Рассудив таким образом, Сурэн вышел из магазина. У крыльца стоял грузовик. «Вот это машина! — с восхищением подумал Сурэн. — Сколько груза может привезти за одну поездку!» Он двинулся было дальше, но остановился как вкопанный: из кабины автомобиля выскочил Дугар. Сурэн поспешил к нему, расплывшись в самой приветливой улыбке, на какую только был способен.

— Здравствуй, сынок! Как поживаешь?

Дугар поздоровался и стал открывать кузов.

— Далеко ездил, сынок?

— Да вот привез товар из Алтанбулака.

— Какая чудесная машина!

— Специально для перевозки грузов. Так и называется — грузовая.

— Сразу видно, что она куда поместительнее, чем твоя прежняя машина.

— Конечно.

— И много вас ездило?

— Трое.

— А что привезли?

— Всякие русские товары — чай, материю, спички.

— Почему ты, сынок, перестал у нас бывать?

Дугар покраснел.

— Занят все, — буркнул он.

— Но ты придешь?

— Не знаю.

— Мы ведь так к тебе привыкли, дорогой Дугар. Приходи обязательно.

— Ладно, загляну как-нибудь.

— Не откладывай, приходи сегодня. Устал, поди, в дороге — отдохнешь у нас как следует.

— Ладно, разгрузим машину — приду.

— Так мы будем ждать. Не обмани, Дугар.

И Сурэн поспешил домой. Хорошо, что удалось уломать этого упрямца. После стычки на холме Тасган Насанху предложила Дугару встречаться в городе. Но Сухбату от дома отказано не было, и Дугар решительно уклонялся от всяких встреч. Не надо ему такой любви, когда неизвестно, кого из них двоих предпочитает Насанху. Разговор с Сурэном вселил в сердце Дугара новую надежду: может статься, сменит старик гнев на милость и отдаст дочь ему. Сдав товар по накладной, он поспешил к знакомому двору, переполненный смутными предчувствиями.

Сурэн встретил Дугара ласково, но Насанху, перехватив быстрый взгляд отца, через минуту исчезла и больше не появлялась. Настроение у Дугара сразу испортилось. Ни обильный, в несколько перемен, обед, поданный все тем же старым поваром, ни свежий айрак, которым усердно потчевал Дугара хозяин, — ничто не могло рассеять его мрачности. Сурэн услужливо подкладывал гостю лучшие куски, засматривал в глаза, подробно расспрашивал об Алтанбулаке. Но как ни подавлен был Дугар, он чувствовал: на уме у Сурэна другое. И правда, к концу обеда хозяин заискивающе и чуть замявшись спросил:

— Сынок, не перевезешь ли мне небольшой груз? Своих возможностей нет, вот и приходится людей просить, а ведь ты мне — что сын родной. Не откажи, уважь старика.

Дугар нахмурился. Он вспомнил недавний разговор с начальником гаража, а главное — то чувство неловкости и стыда, которое ощутил, когда солгал. Но Сурэн не спускал с него глаз, источавших ласку и тепло. А заметив, что Дугар колеблется, как бы невзначай добавил:

— Вернемся назад — Насанху уже будет дома.

Дугар, который уже был готов ответить отказом, неожиданно для себя самого сказал:

— Хорошо! — «Что я делаю!» — с ужасом подумал он в тот же миг, но уже не мог остановиться. — Вы же знаете, Сурэн-гуай, я всегда рад вам услужить.

— Вот и прекрасно, сынок! Поехали!

Проезжая невдалеке от гаража, Дугар прибавил газу: он опасался ненароком попасться на глаза Дэгэху. И Сурэн на этот раз не просил Дугара ехать помедленнее — он торопился использовать удачный случай. У деревянного дома, обнесенного высоким частоколом, Сурэн велел остановиться. Вернулся он очень скоро, с разными свертками и пакетами. Только тут Дугар увидел вывеску: «Американская фирма». Сурэн опять ушел в дом и опять вернулся, тяжело нагруженный. Пот катил с него градом.

Тронулись в обратный путь.

— Сынок, домой заезжать не будем, поедем прямо ко мне в лавку.

Дугар удивился: он и не знал, что у Сурэна лавка. И еще он подумал, что старик его обманул: ведь он пообещал, что, когда они вернутся, Насанху будет дома, а теперь у него и предлога нет заехать сегодня к ним домой. Сурэн как ни в чем не бывало показывал Дугару дорогу; он был очень оживлен. В северной части города, среди торговых рядов, они остановились у дверей лавки.

— Я быстро все вынесу, а ты уж сиди в кабине — не высовывай носа, сынок. У государства, как говорится, уши длинные. Еще донесет кто-нибудь, что я вожу товары на казенной машине.

Сурэн молниеносно перетаскал весь товар в лавку. «А ведь он никакой не старик», — подумал Дугар. Почему Сурэн всегда казался ему старым? Крепкий мужчина, лет сорока от роду. «Уважь старика!» — раздалось снова в его ушах.

— А теперь поезжай, сынок. Будешь неподалеку, заходи непременно: для нас, стариков, это большая радость.

Дугар поспешно развернул машину и поехал в гараж. А Сурэн, разглядывая сваленный в кучу товар, радовался и раздумывал о том, что со свадьбой дочери, пожалуй, торопиться не стоит. И слепому видно, зачем ездит к ним этот Дугар. Пусть он сперва как следует поработает на Сурэна — отделаться от него после будет нетрудно: Сурэн успел заметить, как самолюбив и обидчив Дугар.

С той поры Дугар зачастил к Сурэну. И всякий раз родители девушки встречали его приветливо, называли «сынком», весьма прозрачно намекали, что недалек тот день, когда он станет их зятем. Одна только Насанху не принимала участия в этой игре. Сколько раз с языка готовы были сорваться слова, что не Дугар нужен ее отцу, а грузовик, но страх перед родителями останавливал ее. А Дугар думал, что Насанху его разлюбила. И потому, как ни часто они виделись, отношения не становились ни ближе, ни сердечнее.

— Нет в наше время ничего лучше специальности шофера, — часто повторял Сурэн, когда приходил Сухбат. Мысль эта исподволь угнездилась в душе Сухбата, и наконец он принял решение: он тоже станет шофером, и тогда вполне можно будет обойтись без этого Дугара. И он явился в военный гараж, чтобы договориться о переходе. Дугар в это время ремонтировал машину. Поглядев на его руки, перепачканные маслом, Сухбат невольно перевел взгляд на свой чистенький дэл и подумал, что на такой работе масляные пятна, пожалуй, не выведутся. Тем не менее он как ни в чем не бывало поздоровался и спросил:

— Ну, как жизнь, братишка? Все работаем?

— Здравствуй, — холодно ответил Дугар.

Разговор решительно не клеился. Сухбат долго наблюдал, как Дугар копается в моторе, изредка похваливал:

— Хорошая у тебя работа, братишка!.. И все у тебя спорится!.. Я тоже хочу стать шофером, что ты на это скажешь, Дугар?

— Если кто любит машину, так работа очень интересная, — несколько оживился Дугар.

— Водить автомобиль — дело не простое. Зато как хорошо — сел и поехал! Взять хоть тебя: до самого Алтанбулака ездишь.

Дугар кивнул.

— Ты бы покатал меня, Дугар.

— Хорошо, мне как раз надо ехать в Зеленый дворец Богдо. Вот только руки вымою.

— Спасибо! Хочу посмотреть, не очень ли это трудно — управлять автомобилем. И когда ты успел выучиться, Дугар?

— Разве я не рассказывал? Меня выучил мой русский друг.

— Где он теперь?

— Егор теперь далеко отсюда — у себя на родине. Но я верю: мы обязательно встретимся.

— Непременно, — подтвердил Сухбат. — Мы с Россией нынче в большой дружбе.

— У нас и здесь есть русские шоферы. Они нам помогают, учат нас.

— Отлично! А ты мне поможешь, Дугар? Я твердо решил стать шофером. Сейчас на военной службе затишье — не те времена, когда кругом были враги. Мне кажется, от меня будет больше проку, если я стану шофером. Похлопочу через знакомых, меня и отпустят.

— Отчего не помочь, — согласился Дугар. — Только машину надо любить, тогда она будет тебя слушаться.

— Я буду стараться. Или, может, тебе не по душе, что я перейду в гараж? Скажи, пока не поздно.

— Отчего же, Сухбат! Что может быть плохого, если старые знакомые работают бок о бок?

В этот день Дугар несколько раз кряду ездил во дворец Богдо — отвозил военных на какие-то совещания. В один из этих рейсов он взял с собою Сухбата. Тому езда на машине не очень нравилась, но, мастер скрывать свои чувства, он только расхваливал и машину и водителя.

Настроение у Дугара было прекрасное: накануне ему удалось мельком увидеться с Насанху, и они условились встретиться на другой день — вместе посмотреть спектакль, который поставили ревсомольцы ячейки, где состояла Насанху. Сама она была в ячейке недавно и потому в пьесе не участвовала.

У входа в русский клуб, или, как его называли еще, Народный дом, на площади Великой Свободы было людно: первый спектакль ревсомольцев привлек самое горячее внимание молодежи. Дугар явился раньше назначенного срока и ждал, поглядывая на нарядно одетых юношей и девушек, которые стояли или прогуливались у дверей. Но вот показалась Насанху; рядом с нею шел Сухбат, так и сиявший радостью. Он тут же сообщил Дугару, что перевод в гараж — дело решенное и что через три дня, не позже, он приступит к новой службе. В сердце Дугара вновь шевельнулась ненависть к этой сияющей, самодовольной физиономии. Кто из них встал другому поперек дороги? Ему хотелось повернуться и уйти, уйти совсем, чтобы никогда больше не видеть Сухбата! Но это было невозможно: рядом с соперником стояла девушка, любовь к которой заставляла забыть не только о ненависти к Сухбату, но и вообще обо всем на свете. Насанху смотрела на Дугара каким-то настороженно-выжидающим взглядом. Дугар криво улыбнулся и выдавил:

— Быстро же ты, Сухбат, устроил свои дела…

Двери клуба отворились, и зрители хлынули внутрь. Зал мигом наполнился до отказа. Повсюду ярко горели свечи. Это напомнило Дугару его детство: однажды его земляки в праздничную ночь снесли в юрту его отца все лампады, какие имелись в аиле, и засветили все сразу. То-то было светло… Он вспомнил родные края и затосковал. Насанху молча сидела между ним и Сухбатом. Дугар поглядывал на нее и все жалел, что пришел на свидание: знай он заранее, что она возьмет в провожатые Сухбата, ни за что бы не пришел! Наверное, родители решили уж бесповоротно, что Насанху выходит за Сухбата. Чтобы хоть что-нибудь сказать, он спросил у Насанху:

— Как называется пьеса? Я что-то забыл.

— «Преступление амбаня{57} Сандо», — отозвалась она шепотом: занавес уже поднялся.

Дугар почти не видел того, что происходило на сцене, — не мог следить за действием. Вдруг Насанху уронила платок. Наклонившись, чтобы его поднять, она как бы невзначай оперлась о колено Дугара; он накрыл ее руку своей горячей ладонью; она ответила крепким пожатием. Дугар мгновенно воспрянул духом: не иначе как Сухбат сам увязался за нею, ведь не зря она как-то назвала его «чесоткой».

Публика расходилась, шумно обсуждая спектакль. Уже стемнело, по площади со свистом гулял холодный ветер. У своих ворот Насанху остановилась.

— А теперь возвращайтесь оба домой, — сказала девушка и исчезла.

Сухбат взялся было за ручку, но калитка была уже на запоре.

— Вечно эта девчонка ломается! — сердито буркнул он. — Ну да ладно, вот скоро мы поженимся, тогда уж не станет захлопывать калитку у меня перед носом. Вероятно, Дугар, тебя застыдилась.

Дугар промолчал: он был благодарен Насанху.

Дэгэху вызвал к себе Сухбата, спросил:

— Ну, как идет учение?

— Стараюсь, но пока без особых успехов, — откровенно признался Сухбат. — Водить машину — дело не простое, ничего не скажешь.

Дэгэху усмехнулся.

— Да, работа грязная, тяжелая, особенно для тех, кто привык щеголять в шелках, вроде нас, например. Но люди, умеющие управлять машиной, очень нам нужны. Так что вы уж постарайтесь, Сухбат, не подведите. Кстати, Дугар учит вас хорошо?

— Вроде бы хорошо. Рассказывает все, что сам знает.

— Вы, кажется, старые знакомые?

— Да, вместе участвовали в Западном походе.

— Так вы, верно, друзья?

— Были когда-то друзьями.

— А теперь что же?

— Мне от вас таиться нечего: он надумал отнять у меня девушку, которая давно за меня просватана.

— Что значит «просватана», Сухбат? Ведь это обычай старого времени.

— Но сватал-то ее не я, а мой отец.

— Ладно, оставим пока девушку. Скажите-ка лучше, Сухбат, что он за человек, этот Дугар?

Вопрос немного удивил Сухбата. Пожав плечами, он заметил осторожно, что Дугара привел в армию случай, что прежде его никто не знал. Стараясь угадать, как относится к этим сообщениям Дэгэху, Сухбат, рассказывая, не спускал с него глаз. Но лицо Дэгэху ничего не выражало — было по-прежнему спокойно и невозмутимо.

Сухбат и Дэгэху знали друг друга давно. Но теперь Дэгэху стал начальником Сухбата, и тот не решился спросить, почему Дэгэху вдруг так заинтересовался Дугаром.

— Хорошо, идите, Сухбат. Но прошу вас — присматривайтесь к Дугару. В наше время нестойких людей слишком много. «Это Дугар-то нестойкий?» — подумал Сухбат, но ничего не возразил начальнику.

Ночью выпал первый снег. Проснувшись перед рассветом, Дугар долго, пока не озяб, смотрел, как кружатся за окном белые хлопья. Товарищи крепко спали. Еду они готовили по очереди, с утра наступала очередь Дугара. Осторожно, чтобы не разбудить спящих, он вышел во двор, принес дров, развел огонь. Забулькала вода в чайнике. Завтрак был уже готов, когда вошел Сухбат.

— Вот и зима настала, — сказал он, отряхивая с гутулов снег.

Сухбат осмотрелся: комната имела неуютный, холостяцкий вид, вовсю дымила старенькая железная печурка.

После завтрака Дугар пошел к машинам; Сухбат не отставал от него ни на шаг. Он вообще ходил теперь за Дугаром по пятам, приглядываясь к каждому его движению. Дугару это нравилось; одно только раздражало его — уж очень боялся Сухбат испачкаться во время работы.

Вместе со своим учеником Дугар проверял систему зажигания, когда к ним подошел Дэгэху. Он велел Дугару получить большой груз подков и доставить в русские казармы. Дугар тотчас же выехал вместе с Сухбатом. Машина шла по свежему снегу, оставляя четкие отпечатки шин. На углу, где всегда сбивались в кучу повозки, заложенные лошадьми и яками, машина вдруг стала. Как ни бился Дугар, а стронуть ее с места не мог. Он тщательно осмотрел мотор, проверил свечи — все, казалось, было в полном порядке; снова включил зажигание — машина даже не дрогнула. Что делать? Дугар обошел кабину. Сухбату было неловко, он даже и не подумал выйти.

— Послушай, Сухбат, сходил бы ты в гараж — пусть придет инструктор, товарищ Кононов. Похоже, что без него нам не справиться.

Сухбат охотно согласился. Он тут же нанял извозчика и уехал. Тем временем на перекрестке стали собираться возы и коляски.

— Эй, с дороги! — кричали горластые извозчики.

Дугар попытался сдвинуть машину в сторону, но куда там! Как ни силен он был, разве сдвинешь грузовик в одиночку? На Дугара посыпались насмешки. Не говоря ни слова, Дугар нажал на гудок. Лошади испуганно заржали, поднялись на дыбы. Извозчики с проклятиями повернули назад — в объезд. Сухбат все не возвращался. Дугар полез под машину. Прохожие вслух обменивались замечаниями насчет человека, лежавшего навзничь в снегу, смешанном с землею.

— Глядите-ка, была машина, а стала затычка для улицы! — насмешливо произнес кто-то совсем рядом.

— Ногу, бедняга, вывихнула, — отозвался другой голос.

Дугар вылез из-под грузовика. Напротив стояли два паренька, улыбаясь во весь рот. Дугар сердито бросил:

— Что это вы, приятели, казенную машину на смех поднимаете? Может, у вас вывих в мозгах?

— А вот и хозяин! Да какой сердитый! А вы посмотрите на его лицо, на руки! Уж не из преисподней ли ты явился, дорогой товарищ?

Дугар промолчал: он не любил уличных перебранок, а вокруг них уже начал собираться народ, явно сочувствовавший насмешникам.

— А ну, идите отсюда! — сердито крикнул Дугар и решительно шагнул вперед. Сообразив, что с шофером шутки плохи, насмешники предпочли удалиться восвояси.

— То-то же! — сказал им вслед Дугар.

Он поглядел на солнце: неужто уж малый полдень — десять часов? С соседней улицы донесся гул автомобиля. Дугар обрадовался: пришла помощь.

Первым из машины выскочил Кононов — человек лет сорока, высокий, с рыжеватыми усами. За ним вышел Дэгэху, который сразу же напустился на Дугара: как он мог выехать в рейс, не проверив как следует автомобиль? Кононов без лишних слов принялся осматривать машину. Осмотр длился долго. Наконец инструктор поднял голову:

— Бензопровод пробило.

— Как же ты недосмотрел, Дугар?

— Обождите, дарга, — перебил его Кононов, — это со всяким может случиться. Да и беда невелика.

С этими словами он вернулся к своей машине, взял запасной бензопровод и установил его.

— А теперь за дело! Товарищ Дугар, выполняйте задание.

Дугар посмотрел на Кононова с благодарностью, а тот легонько потрепал его по плечу: ничего, в другой раз будешь знать, где искать поломку.

Дни шли за днями, месяц за месяцем, а Дугар все мучился неизвестностью. Иногда ему казалось, что Насанху и в самом деле его любит, но чаще он в этом сомневался. Теперь она иногда приходила в гараж, но к кому — к Дугару или к Сухбату? Родители девушки всегда встречали Дугара приветливо, но, отправляясь к ним, он неизменно задавал себе один и тот же вопрос: а что, если там Сухбат? Сурэн все чаще просил Дугара перевезти какие-нибудь товары; Сухбат, как правило, участвовал в этих поездках. Дугар знал, что нарушает правила службы, но отказаться уже не мог — втянулся, плыл по течению. Иногда он говорил себе: если Насанху не станет его женой, то и жить на свете дольше не стоит. Словом сказать, настоящий пожар пылал в его груди, и потушить огонь не было сил.

А Насанху жила как во сне. То она верила отцу, который ей обещал, что осенью они с Дугаром поженятся, то — гораздо чаще — видела, что отец просто-напросто пользуется услугами Дугара, и ничего более. Это возмущало ее. Но неужели Дугар настолько слеп, что ничего не замечает?! И досада на парня охватывала ее сильнее, чем возмущение отцом.

Как-то вечером Дугар зашел в юрту к Сурэну. Насанху не было: мать сказала, что она на занятиях какого-то кружка в ячейке. Немного посидев для приличия, Дугар побрел к тому дому, где собирались ревсомольцы. В окнах светились огни, но Дугар не вошел, а решил дождаться Насанху на улице. Было очень холодно — стоял январь. Сколько можно пробыть на морозе в старой, выношенной одежде? Но Дугар не чувствовал холода. Наконец двери отворились. Вот и Насанху. Но она не одна, ее провожают несколько парней. Дугар не посмел подойти, а двинулся следом, стараясь шагать помедленнее. У ворот парни попрощались и ушли. Насанху уже скрылась было за калиткой, когда Дугар тихонько ее окликнул.

— Ах, это ты, Дугар? А я испугалась. Не зайдешь ли к нам?

— Я уже заходил. Может, пройдемся, немного?

Они медленно побрели вдоль улицы.

— Как дела, Дугар?

— Помаленьку.

— Значит, хорошо? — улыбнулась она.

— Насанху, любимая, если бы ты знала, как мне худо без тебя — места себе не нахожу! Ты бы хоть сказала, чего мне ждать, хоть бы словечком намекнула! — Она молчала. — Ты же знаешь, как я тебя люблю!

— Холодно, Дугар. Проводи меня, я пойду домой.

У калитки она взглянула вопросительно:

— Ну, так я пойду?

— Ступай, замерзнешь!

Он стиснул обеими руками ее ладошку: потом обнял Насанху, прижался лбом к холодной щеке.

— Перестань, Дугар, еще отец увидит! Будет мне тогда! Да и поздно уже, возвращайся домой.

Он с сожалением выпустил ее, ссутулился, побрел прочь, а когда оглянулся — Насанху по-прежнему стояла у ворот, глядя ему вслед. Может быть, она хочет что-то ему сказать? Он сделал было шаг назад, но в тот же миг девушка исчезла за калиткой.

Дома Дугара ждали дурные вести. Едва он переступил порог, как товарищи заговорили наперебой:

— Куда ты пропал? Тебя здесь дожидался какой-то человек. Долго сидел.

— Он просил передать, что твой отец тяжело болен и хочет видеть тебя.

Дугару стало стыдно: за собственными заботами он забыл об отце.

— Он придет еще, тот человек?

— Скорее всего нет.

На другое утро Дугар попросил у Дэгэху отпуск на десять дней и поспешно выехал к отцу.

Один из дней первого весеннего месяца 1923 года; позднее утро. Дверь в комнату, где живет Дугар с двумя товарищами, со скрипом отворяется, и в клубах морозного пара входит Сухбат: он приглашен отпраздновать Цаган-сар — Новый год по лунному календарю. На столе привезенное Дугаром масло, всевозможные сладости — конфеты, чернослив в сладком сиропе. Едят горячие, прямо с огня, бозы, распивают единственную бутылку водки.

На Сухбате новенький дэл из коричневого блестящего шелка, подбитый белоснежной мерлушкой. Шапку с соболиным верхом он положил подальше от стола. Гутулы у Сухбата из мягкой черной кожи, на толстой подошве, расшиты зеленым узором; в голенища заправлены атласные брюки. Сухбат то и дело попыхивает трубочкой, угощает сотрапезников хорошим табаком и беспрерывно разглагольствует.

— Вот ведь как бывало раньше, до революции? С утра все шли на поклон к ламе. А теперь идем в гости, поздравляем друзей.

— Кушайте, пожалуйста, уважаемый Сухбат, — потчуют хозяева гостя и все подкладывают ему пельменей, подливают свежего чаю.

— Вы тоже идете в гости? — спрашивает Сухбат. — Ну конечно, кто же в праздничное утро засиживается дома? Выйдем вместе.

На улице Сухбат объявил товарищам Дугара:

— Мы с Дугаром должны зайти к знакомым. Прежде всего нам нужно поздравить Сурэна, верно я говорю, дорогой Дугар?

Новогоднее утро выдалось солнечное, даже ветер дует не так резко, как обычно в это время года. Снег смерзся плотною коркой, ноги скользят по нему, как по льду. В наемных экипажах катят зажиточные горожане, одетые тепло и богато. Им-то уж не грозит опасность вывихнуть ногу! А простой народ, тоже принарядившийся ради праздника, идет пешком. Почти у каждого в руках — белый узелок с гостинцами для родственников и друзей. Да, праздник! Но на душе у Дугара совсем скверно. Хоть и мчался он к отцу на перекладных, меняя лошадей на каждой уртонной станции, без малейшей задержки, а Ульдзия в живых уже не застал. Старик занемог примерно с месяц назад. Позвали ламу-костоправа, тот прочитал молитву, но больному не полегчало, и он умер, не дождавшись сына. Трудно описать горе Дугара. В глубине его сознания отец всегда оставался надежным прибежищем и защитой от любого зла, которое могло подстеречь Дугара. И вот отца больше нет! Но как ни велика была скорбь Дугара, жизнь продолжалась. Он поехал в монастырь, заказал поминальную службу; потом продал — а в основном раздал — нехитрое имущество: старую юрту, несколько голов скота… С собою увез только отцовскую кремневку, чашку, из которой всю жизнь пил отец, да несколько ножей…

Взглянув на мрачное лицо Дугара, Сухбат сказал:

— Возьми себя в руки! Что толку горевать? Надо жить так, чтобы отец, будь он жив, мог гордиться тобою.

«Умеет же он найти нужные слова в трудную минуту», — подумал Дугар, но легче ему не стало: конечно, Сухбат прав, но отца-то все равно нет.

Они свернули на знакомую улицу. Над каждыми воротами трепетал на ветру праздничный белый флажок. Они хотели постучать, но коричневые ворота, обычно крепко запертые изнутри, оказались открыты. Во дворе у коновязи стояли три лошади под красивыми седлами. Первым в юрту вошел Сухбат, за ним — Дугар. Пахло пельменями, свежими сливками, дымом курительных свечей; в юрте было много людей.

— Входите, милости прошу! — приветствовал Сурэн вновь пришедших.

Дугар сразу отыскал глазами Насанху. Наряженная в лучший свой дэл, она показалась ему красивее всегдашнего. Дэл был из синего в матовых кругах атласа, у шеи схвачен жемчужной застежкою. Волосы девушки, разделенные на три пряди, были зачесаны кверху и заколоты пряжкой из слоновой кости. На пальцах у Насанху поблескивали дорогие кольца. Разве такую девушку отдадут Дугару в жены? Внезапно ему стало стыдно своего старого, изношенного дэла; он сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания.

Перед бурханами стояли серебряные чаши с приношениями, горели толстые свечи. Против самого большого изображения красовалось блюдо с вареной бараньей лопаткой, в которую было воткнуто несколько тибетских курительных свечей. Дугар перевел взгляд на праздничный стол. Чего там только не было! Мясные кушанья самого разнообразного приготовления, всевозможные печенья, маринованные овощи на тарелках, еле втиснувшихся между большими и малыми блюдами. Огромный фарфоровый кувшин с айраком поместился невдалеке от печки. Водку подали прямо в бутылках, а вокруг бутылок — стайки фарфоровых чашечек. Но ел Дугар без охоты. Он пригубил фруктового вина, поднесенного Сурэном. Оно оказалось удивительно приятным на вкус — сладкое и чуть терпкое. В общем гуле Дугар различал почему-то лишь голос Сурэна. А тот разглагольствовал:

— Сейчас все стали равны, и богатые и бедные. Каждый волен выбрать занятие себе по душе. На то и свобода! Взять, к примеру, хотя бы меня. Простой торговец — а стараюсь, чтобы товару в лавке было вдоволь, чтобы покупатели были довольны. Недавно и в народный кооператив меня приняли. И мне хорошо, и кооперативу от меня немалая выгода.

Дверь распахнулась — прибыли новые гости. Дугар решил уйти — и без него в юрте повернуться негде. Он взглянул на Сухбата, но тот, судя по всему, расположился надолго.

Дугар поднялся и вышел. Никто его не остановил.

Он дошел уже до ворот, когда услышал позади себя голос Насанху:

— Дугар! Куда же ты? Я думала, мы проведем этот день вместе. Останься, наши сейчас уедут в гости.

— Не до веселья мне, Насанху. Лучше побыть сегодня одному.

— Куда же ты пойдешь?

— К себе, куда же еще?

— Дорогой мой Дугар, если бы ты знал, как я тебе сочувствую! Не падай духом, пожалуйста…

Не часто доводилось Дугару слышать такие слова от Насанху. На сердце у него потеплело.

— Приходи же, Дугар! — Она провела рукой по его щеке и, застыдившись внезапного порыва, стремительно убежала обратно.

Ах, Насанху, Насанху! Нескольких твоих слов оказалось достаточно, чтобы Дугар на миг почувствовал себя счастливым. Напротив, Насанху, сидя среди гостей, испытывала чувство безмерного одиночества. Почему ей недостает смелости пойти за Дугаром? Не потому ли, что отец грозится выгнать ее из дому? «Пойдешь с протянутой рукой, дочка!» — предупреждал он ее не раз. Отец твердо обещал отдать ее за Сухбата — иначе почему он так спокоен, этот Сухбат, почему так уверен, что Насанху все равно будет принадлежать ему? Ох, как она ненавидит это рябое лицо, масляные глазки, эту манеру говорить с такою внушительностью, точно он все знает лучше всех. Нет, не хочет она выходить за Сухбата! Только никто ее не понимает. Даже товарищи по ячейке. Да и вообще многие там считают ее богачкой, чужой. Что же делать?

В дверях своей комнаты Дугар увидел Дэгэху. Рядом с ним стоял незнакомый военный.

— Хорошо, что ты вернулся, Дугар! Срочное задание: выводи машину, повезешь этого человека.

Дугар бросился к гаражу.

— Куда поедем?

— Сперва к Восточному монастырю.

У каких-то ворот позади Желтого дворца богдо-гэгэна военный велел остановиться. Вернулся он почти тотчас же, сказал с огорчением:

— Никого нет!

Поехали в Гандан, но там никого не застали.

— Даже не знаю, куда теперь: праздник, все разбрелись кто куда. Поедем, пожалуй, к Зеленому дворцу. Только поскорее. Понимаешь, Сухэ-Батору очень плохо, я ищу лекаря. Решили обратиться к ламам — родственники требуют.

Услыхав эту новость, Дугар чуть было руль из рук не выпустил.

— Что такое случилось с жанжином{58}?

— Ох, парень, никто этого не знает! Да ты езжай, езжай, не до разговоров сейчас.

От монастыря Гандан вниз Дугар ведет машину медленно, осторожно, — на склоне очень скользко, — но, едва спустившись, дает полный газ. Только и успевают шарахаться в строну коляски и пешеходы. «Сейчас милицию позовем!» — кричат вслед машине. Какой-то лама вел коня в поводу, конь испугался, вырвался, и тогда лама бросился чуть ли не под самые колеса.

Пришлось резко затормозить.

— Дайте дорогу, — просит Дугар.

Лама замечает на спутнике Дугара шинель.

— А, раз вы военные, — кричит он, — так думаете, вам и людей давить позволено? Сперва коня мне поймайте, потом уйду с дороги.

Дугар не знает, что делать. Военный приходит ему на выручку.

— Некогда нам ловить вашу лошадь — сами поймаете. Пропустите машину — у нас неотложное государственное дело.

— Не пропущу! — истошно вопит лама.

Военный сердито выхватывает револьвер и размахивает перед носом у толпы, которая уже угрожающе шумит вокруг них. Толпа — врассыпную.

— А ты, водитель, поосторожнее. Смотри все-таки, куда едешь, — выговаривает военный Дугару.

Чтобы сократить путь, Дугар возле Красного моста съезжает на лед; вот и Зеленый дворец. Военный отлучается надолго. Наконец он выходит, ведя за собою ламу. Оба садятся в машину. Военный показывает Дугару дорогу; вскоре они приближаются к небольшому русскому домику, у дверей стоит вооруженный часовой.

Военный велит Дугару возвращаться в гараж и вместе с ламою проходит в дом.

Мутное и пасмурное, непохожее на вчерашнее, вставало над Ургой утро. Было сумрачно, как вечером, синее небо застлали облака. В гараже кипела работа, шоферы прогревали и чинили моторы. Внезапно во двор вбежал Дэгэху.

— Товарищи! — крикнул он срывающимся голосом и бросился на землю, кладя поклон, точно в храме; его окружили шоферы; наконец Дэгэху поднял голову. — Осиротели мы, товарищи. Великий жанжин Сухэ-Батор скончался!

Инструктор Кононов стащил с головы меховую шапку, монголы последовали его примеру. Дэгэху поднялся с земли; лицо его было искажено болью.

— Лучше бы смерть взяла меня, — выговорил он с трудом. — Поклянемся же, товарищи, что достойно продолжим дело Сухэ-Батора!

— Клянемся!

— Сейчас, в эту пору испытания, мы должны особенно тесно и надежно соединиться вокруг Народной партии и нашего правительства.

Дэгэху ушел, но люди долго не могли вернуться к работе; наконец инструктор Кононов сказал:

— Наша потеря безмерно велика. Но тем лучше должны мы работать теперь, чтобы никакой враг нас не сломил. Дугар, ты ведь член Народной партии, в ее рядах сражался за новую Монголию. Значит, ты продолжаешь дело Сухэ-Батора. Сухэ-Батор умер, но созданная им партия осталась, осталась народная власть. И мы, советские люди, мы — с вами.

Дугар слушал Кононова и только кивал головой. А слезы так и бежали у него из глаз.

Когда-то, при царизме, Кононов за революционную пропаганду был сослан в Сибирь. Ему удалось бежать в Монголию. Почти десять лет прожил он среди монголов. Он свободно объясняется по-монгольски, обучает монголов шоферскому делу. Его так и называют — «багша», что значит «учитель».

Три дня спустя хоронили Сухэ-Батора. Вся столица погрузилась в траур. На похороны вышел весь ургинский гарнизон. Дугар, Сухбат и Дэгэху по праву заслуженных бойцов шли в первых рядах. У всех троих было немало товарищей среди цириков, но вместо приветствия они обменивались лишь горестными взглядами. Бывалые воины, которых не страшила никакая опасность, плакали, как дети. Торжественно и скорбно играл оркестр. На площади цирики и красноармейцы вытянулись в две бесконечные шеренги. Восемь человек на красном шелковом полотнище пронесли между шеренгами гроб и поставили на орудийный лафет, запряженный восьмеркой лошадей. Возле катафалка стали в почетном карауле члены Центрального Комитета партии, члены правительства, представители советского посольства. Военный перед гробом держал на вытянутых руках ордена и медали Сухэ-Батора, приколотые к бархатной подушечке. Другой военный, за катафалком, держал в поводу верного буланого коня главкома. Под траурные звуки оркестра процессия тронулась, направляясь в восточную часть города. Не запомнит столица Монголии другого столь же величественного шествия!

У подножия горы, в месте, носившем название Нарын-эх, что значит «Солнечный источник», гроб бережно сняли с лафета и поставили на деревянный постамент. Вперед выступил народный герой Монголии Хатан-Батор Максаржав, и над склоненными головами поплыл его низкий голос:

— Правительство Народной Монголии выражает безграничную скорбь по случаю ухода из жизни великого защитника народа, жанжина Сухэ-Батора… — Голос прервался, и Хатан-Батор некоторое время молчал, пока не овладел собой. — Мы пойдем твоим путем, товарищ Сухэ-Батор…

Четко звенели в морозном воздухе слова торжественной клятвы. В эту минуту народ Монголии присягал на верность революции, на верность делу, за которое боролся неустрашимый главком Сухэ-Батор. Потом со словами прощания выступали близкие друзья Сухэ-Батора. Мороз все крепчал, но люди словно не чувствовали холода, и слезы на щеках замерзали, превращаясь в льдинки. Гроб опустили в могилу, трижды прогремели орудийные залпы, еще громче, еще надрывнее зарыдал оркестр.

Расходились молча.

— Пойдем и мы? — спросил Сухбат и потянул Дугара за рукав.

Но Дугар все не мог оторвать взгляда от земляной насыпи, скрывавшей под собою вождя. Сухбат молча подивился: что за странный парень — все принимает слишком близко к сердцу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Маленький домик с толстыми глинобитными стенами под китайскою крышей весело смотрит на улицу единственным светящимся окошком. В домике тепло и уютно. Чугунная печка, проглотив очередную порцию сухих дров, пышет пламенем, и кажется, что это не печь, а какое-то чудище с огненной пастью, из которой летят искры. На низком столике горит тонкая, длинная свеча; воск так и льется, и свеча напоминает неутешно плачущего человека. За столиком друг против друга сидят двое; они беседуют, попивая вино, которое разливают по чашечкам из небольшого фарфорового кувшина. Оба курят, густой сизый дым, плывущий к потолку, пахнет сухим чием.

— Да, дорогой Сурэн, я решительно не могу понять, к чему клонит правительство. С той поры, как князей лишили их прав, служить на уртонной станции стало прямо-таки немыслимо! То и дело эти голодранцы-революционеры катят на свои сборища, то и дело подавай им лошадей и повозки! Прежде уртоны обслуживали только князей и чиновников, а теперь?.. Кто только не лезет в государственные люди. Нет, жизнь становится просто невыносимой! Пожалуй, не выдержу я, сбегу в город.

Это говорил пожилой человек с узко прорезанными глазками. Сурэн откашлялся и отвечал:

— Торопиться не стоит. Служба теперь везде трудная — что в городе, что в худоне{59}. Погоди, аратская власть еще туже петлю затянет.

— Верно, дорогой Сурэн. А с капиталом как быть? Хоть и невелик, а боюсь я за него.

— Вот что я тебе посоветую: вступай-ка ты в народный кооператив. Для таких, как мы с тобою, это чистое спасение! Возьми хотя бы меня. Я член кооператива, мой пай самый крупный — пятьсот лан, — меня все уважают. Прибыль мы делим ежегодно, глядишь — через несколько лет и возмещу все затраты. А товары из кооператива — уж не стану от тебя скрывать — я иногда сбываю через одного верного человека, чтобы налог не платить.

— Да, Сурэн, ловкий ты, ничего не скажешь! Вступлю-ка, в самом деле, и я в твой кооператив. Вдвоем мы и вовсе приберем его к рукам, а, Сурэн?

— Только смотри, друг, чтобы наши речи не вышли за двери этого дома!

— Не беспокойся! Разве ты не знаешь, что я умею держать язык за зубами?

— Конечно, знаю. Только предостеречь никогда не мешает.

— Так ты продал кожи, которые я тебе посылал зимой?

— Продал.

— Тогда давай сочтемся. Деньги нужны позарез. Сынок мне обходится недешево — все просит еще да еще.

— Любит твой сынок красиво одеться да сладко покушать.

— Не беда. Один он у меня. Не разоримся.

— Так-то оно так, но ведь ты знаешь пословицу: «Богатого одна пурга сломит, героя — одна пуля». Вот у тебя несколько тысяч голов скота, а случись бескормица или сильный буран, что от них останется?

— А золотишко? Не ты один золото приберег… Давай-ка лучше поговорим о наших детях, Сурэн: когда же свадьба?

— Куда спешить? Весной Сухбат станет шофером, пройдет лето, в начале осени сыграем свадьбу. Ты тоже готовься, Дагва.

— А мы и так готовы: еще в прошлом году купили юрту и все, что нужно. Только ты тянешь со сроком. С чего бы это, Сурэн?

— Нынешние времена — не то, что прежние. Теперь молодежь по старинке жить не хочет. Дочь у меня — ревсомолка, твой сын — партиец. Поторопишься — только дурную славу наживешь.

— И правда, до осени ждать уже недолго, Сурэн, — сказал Дагва. Он был очень доволен: заветной его мечтою было женить Сухбата на дочери богатого ургинского купца. Но радости своей Дагва ничем не обнаружил.

— Своенравная выросла у тебя дочка, Сурэн. Боюсь, что не по нраву ей будет со свекровью жить.

— Это уж как случится. Всякое, конечно, может быть, но не вечно же ей за материнский подол цепляться.

— Сказать по правде, я от своего сына большего ожидал: думал, он станет большим начальником, а он вдруг по собственному почину попросился в гараж. Что за охота в грязи возиться!

— Эх, Дагва, до седых волос ты дожил, а ничему, как я погляжу, не научился! Машина быстрее любого верблюда, любого коня. Мы получаем машины из России, и скоро вся Монголия будет на колесах! А свой шофер в хозяйстве — что может быть лучше?!

— Да, да, конечно, — поддакнул Дагва и зевнул. — Ну, пора и на покой. Но день для свадьбы ты уже выбрал, Сурэн?

— Нет еще. Завтра схожу к ламе, пусть он посмотрит по своим книгам. Тогда и скажу. Ложись спать. Я пойду.

Как только Сурэн вышел, Дагва повалился на приготовленную для него постель. А Сурэн первым делом проверил, хорошо ли закрыты ворота и калитка; потом, неизвестно почему, решил, что плохо заперт сундук с золотом и деньгами. Эта мысль ужалила его, как змея, он опрометью кинулся назад.

— Спишь, Дагва? Спи, спи, я только погашу свечу, чтобы пожара не было.

Задув свечу, Сурэн на ощупь попробовал замок и вздохнул с облегчением: замок был заперт надежно. Когда он вернулся в юрту, жена и дочь уже спали. Он проворно разделся и лег. Но выпитое вино долго не давало уснуть. В последнее время оборот в кооперативе заметно растет, а перевозить товары не на чем. А «левый» груз перевезти понадобится — на кого понадеешься? И когда только этот Сухбат сам сядет за руль? Сколько ни учится, а толку никакого. Эх, будь Дугар побогаче, отдал бы Сурэн ему дочку, не задумываясь. Прекрасный шофер. Что-то в последнее время он глаз не кажет? Может, с Насанху повздорил или с Сухбатом? А Насанху тоже хороша. Смотреть на жениха не хочет! Не только песен ее теперь не услышишь — дома почти бывать перестала, все пропадает в своей ячейке. А придет Дугар — рада без памяти, так и зардеется, как алый мак. Прав Дагва — надо поторопиться со свадьбой. Потом мысли Сурэна приняли другое направление. На завтра нужна машина. Повидать бы Дугара. А может, пойти к его начальнику, Дэгэху? При гаминах он занимал высокий пост. Когда в Урге установилась народная власть, он некоторое время где-то пропадал: говорили, что поступил на службу к белым. А потом вдруг появился снова и стал служить в военном министерстве. Как знать, что у него на уме, у этого Дэгэху? Впрочем, Сурэна это нисколько не волновало. В конце концов, они просто знакомы, вот и все. Никакого зла ему, Сурэну, Дэгэху никогда не делал. Может, если попросить у него машину, он и не откажет.

С тем Сурэн и уснул наконец.

Вернувшись из дальней поездки, Дугар первым долгом отправился навестить Насанху. До чего же он по ней стосковался! Калитка была заперта — снаружи висел большой замок. Значит, дома никого нет. Он заглянул в щелку и обомлел: малой юрты во дворе не было. Может, пока он разъезжал, Сухбат справил уже свадьбу и родители Насанху отдали эту юрту молодоженам? Какую бы слабую ни питал Дугар надежду, что Насанху со временем станет его женою, это все-таки была надежда. Она давала ему силу, поддерживала в трудные минуты. И вот все рухнуло! Дугар привалился спиной к забору. Застучали копыта; он обернулся и увидел Насанху с Сухбатом — они подъезжали к дому. Насанху так и просияла:

— Ты когда возвратился?

— Вчера, — солгал Дугар; при Сухбате он боялся показаться смешным. — Я пойду, — продолжал он, — загляну в другой раз, Насанху.

Дома Дугар дал волю своему отчаянию. Он выпил полбутылки водки и только тогда забылся тяжелым сном.

Насанху проводила Дугара тревожным взглядом: что случилось? На нем лица нет! Она только что вернулась в город. Мать перебралась на лето в Улясутайскую падь; вместе с нею отец отправил и повара. Насанху собралась навестить мать; как раз в это время явился Сухбат и вызвался ее проводить. Насанху метнула в него негодующий взгляд, но отказаться не посмела: отец стоял рядом. Дорогою Сухбат рассказывал всякие смешные истории и, словно бы между прочим, заметил:

— Наши отцы договорились насчет свадьбы. Будем теперь вместе. Знаешь, как в пословице говорится? Свяжем вместе жерди от юрты, вместе запустим пальцы в котел с маслом и заживем счастливо.

— Почему же наши отцы решили за меня? Будто я и не человек, а товар какой.

Сухбат расхохотался.

— Какой же ты товар? Нет, ты у нас ревсомолка, речи на собраниях произносишь. Правда, это совсем не отвечает моему представлению о хорошей жене, но для свадьбы не помеха. В конце концов, мы с тобою прекрасная пара. Будем жить, как сами захотим, никого не спрашивая.

— А если я скажу, что не желаю быть твоей женой?

— Нет, не надо этого говорить! Ты будешь счастлива со мной.

Но Насанху отказалась слушать дальше — она хлестнула коня и помчалась вперед, не разбирая дороги. На обратном пути Сухбат больше об этом не заговаривал, но оба знали, что думают об одном и том же. И тон у Сухбата переменился — стал просительным, вкрадчивым, без намека на усмешку. Так они добрались до дому, где и повстречали Дугара. Насанху сразу заметила его лицо с отчаянными глазами. Нет, не умеет он скрывать свои чувства, как Сухбат! Сколько раз видела она во сне своего Дугара, а этот, постылый, и не приснился ни разу.

Многое передумала в тот вечер Насанху. Что делать? Послушаться отца, выйти за Сухбата и зажить своим домом в полном достатке? Или выйти за Дугара и не знать, как говорит отец, что принесет с собою завтрашний день?..

Проводив Насанху, Сухбат поскакал в конюшню. Он торопился поскорее поставить коня и вернуться в дом Сурэна. Знал, что, если опоздает, калитка будет заперта на ночь, и тогда — стучи не стучи — не откроют. Сурэн уехал по делам кооператива в Алтанбулак. Отправляя Насанху к матери, он наказывал ей побыть за городом несколько дней — до его возвращения в Ургу. Насанху, однако же, не послушалась отца: на другой день у них в ячейке был кружок грамоты, и ей не хотелось пропускать занятия. Сухбат решил непременно этой же ночью пробраться к Насанху: быть может, тогда она станет более сговорчивой, чем до сих пор. Но он не подозревал, что Сурэн, уезжая, оставил во дворе не своих, а чужих псов, которых взял на время у приятеля; собакам Сурэн всегда доверял больше, чем людям.

Лают, заливаются во дворе собаки, спущенные с привязи; Насанху не спится. Впервые она одна дома в ночную пору. Ей страшновато. Стараясь отогнать тревожные мысли, она склоняется над тетрадью. Губы беззвучно шевелятся, повторяя названия букв. Хоть и поздно, а улица еще живет своею жизнью — доносится скрип колес, громкие понукания извозчиков. Насанху прислушивается, снова смотрит в тетрадь. Коротко остриженные волосы падают на глаза, она небрежно отводит их рукою. Ну и досталось же ей от матери за то, что отрезала косы! Но у них в ячейке теперь все ходят стриженые. А теперь, пока матери нет дома, она укоротит рукава дэла. Это тоже по новой моде. Стариков вечно ужасает все новое. Если она громким голосом запоет дома революционную песню, родители недовольно морщатся, но что поделаешь — эти песни ей по душе. И когда только уймутся эти проклятые псы? Может быть, выйти, прикрикнуть на них? Но сон уже одолевает девушку, ей лень подняться с места. Она задувает свечу и укладывается спать. А Сухбат, прослонявшись вокруг чуть ли не полночи, отправился ни с чем восвояси. Не зря, как видно, доверил Сурэн сторожить свой дом чужим псам.

Жаркий летний день. Насанху в нерешительности: повторить ли урок, заданный в кружке, или пойти погулять? Родители дома. Насанху не нравится, что они все перешептываются, искоса поглядывая на нее. Таятся, скрывают что-то. Только к чему? Она все равно знает, что они готовятся к ее свадьбе. А иначе для чего они заказали для нее сразу несколько новых дэлов? Накануне во флигеле она видела очень красивое покрывало. Насанху откладывает книгу.

— Мама, а мама? Что это за покрывало лежит у отца на складе?

— Для тебя купили.

— Какая чудесная вещь! — В голосе Насанху звучит неподдельный восторг. — Если для меня, нельзя ли покрыть постель прямо сейчас?

— Погоди, дочка, еще не время.

— О чем ты говоришь, мама? — спрашивает Насанху с недоумением.

— Сядь ко мне, доченька. — Насанху присела на край постели, мать привлекла ее к себе, ласково погладила по волосам. — Тебе уже двадцать лет, совсем взрослая девушка. А у девушки только одно счастье — замужество. Мы с отцом при жизни хотим видеть тебя счастливой.

— То есть выдать замуж? За кого?

— Нужно ли называть имя, дочка, ведь ты сама знаешь прекрасно. Он хороший человек, будет тебе надежной опорой в жизни.

Насанху высвободилась из материнских объятий, отвернулась.

— Я его не люблю и ни за что не буду его женой! Если вы с отцом действительно хотите мне счастья, не заставляйте меня идти за Сухбата.

С этими словами она вскочила и выбежала из юрты, оставив мать в полном смятении. Мать давно догадалась, что жених не по сердцу Насанху, но она не предполагала, что дочь так открыто воспротивится родительской воле. Сама она до свадьбы не видела в глаза своего суженого — и ничего, привыкла. Ко всему можно привыкнуть. Конечно, этот Сухбат нехорош собою и староват… Может быть, попытаться убедить мужа расстроить сговор? Все-таки теперь другие времена. Теперь, говорят, все женятся по взаимному согласию… И куда только запропастился Сурэн?

А Насанху, напуганная собственной смелостью, раздумывала над словами, которые она сказала матери. Нет, решительно, если родители любят ее, они не могут пренебречь ее желанием. Богатство ей не нужно. Если даже ей не дадут ничего, она найдет себе работу. И Дугар тоже будет работать, проживут не хуже других. Надо немедленно повидаться с Дугаром. И она направилась в гараж. Дугар мог бы услышать от любимой то признание, ради которого он не пожалел бы и жизни, но в этот час он вез к далекой восточной границе важные документы, и встречный ветер бил в ветровое стекло его машины.

Сурэн попробовал припугнуть дочь, но понапрасну: Насанху отказалась идти за Сухбата наотрез. Отец был вынужден искать разные предлоги, чтобы отсрочить свадьбу. Наконец он объявил Сухбату прямо:

— Дочка совсем от рук отбилась. Договаривайся с нею сам.

Сухбат рассердился:

— До каких пор мне ждать? Если уж вы не можете справиться с дочерью, у меня тем более ничего не выйдет.

Сурэн уговаривал его отложить свадьбу до весны: может быть, Насанху еще одумается.

В тот же день Сухбат вызвал Насанху на улицу и без всяких подходов спросил:

— Почему ты так медлишь со свадьбой?

Она рассмеялась ему в лицо.

— Потому, что я не собираюсь замуж. А и собиралась бы, так уж во всяком случае не за тебя, Сухбат. Никогда, слышишь, никогда не бывать нашей свадьбе!

И ушла, не попрощавшись.

Сухбат бросился к Сурэну, принялся перечислять свои обиды. Родители посадили Насанху возле себя, пытались образумить, но она заявила, что скорее убежит из дому, чем станет женой Сухбата. Угроза возымела действие: больше о свадьбе не было речи.

Сухбат потерял покой. Он настолько успел свыкнуться с мыслью, что Насанху станет его женою, что ничего иного и представить себе не мог. Неужели Дугар все-таки добился своего? Или это ячейка во всем виновата? Теперь Сухбат появлялся у Сурэна каждый вечер. Если Насанху бывала дома, она беспощадно его высмеивала, но он на другой вечер приходил снова.

Как-то раз, изрядно хлебнув для храбрости, Сухбат, уже совсем поздно, направился к Сурэну. Дорогою он заметил парня с девушкой. Насанху признал он с первого взгляда, а парня, что держал ее за руку, узнать не смог. Насанху проскользнула в калитку, парень пошел дальше. Сухбат кинулся следом. Он думал только об одном: догнать и избить так, чтобы в другой раз неповадно было пристраиваться к чужим невестам! Но парень свернул в какой-то узкий переулок, и Сухбат потерял его из виду: уже совсем стемнело. Разъяренный, запыхавшийся, он побежал назад и забарабанил в калитку обоими кулаками.

— Кто там? — послышался голос Сурэна.

— Это я, Сухбат!

— Что так поздно? — спросил Сурэн, отпирая.

— Насанху дома?

— Конечно. Только что вернулась.

— Где она была?

— Говорит, на кружке в своей ячейке.

— Она лжет! Я повстречал ее на улице! Хотел схватить парня, который шел с нею, да не вышло.

— Что случилось, Сухбат? Объясни толком, я что-то никак не пойму. И пойдем в юрту — что стоять у ворот?

Что поделаешь? Сухбат поплелся за Сурэном. В юрте еще не спали. Насанху сидела за низеньким столиком и пила чай. Сухбат опустился рядом.

— Не стыдно тебе шляться ночами по улицам? — срывающимся голосом спросил он.

Девушка нехотя повернулась к нему.

— А, так это ты крался за нами? А я испугалась, подумала, уж не вор ли.

На губах Насанху появилась презрительная улыбка.

— А кто тот парень, который от меня убежал?

— Это еще что за допрос? — строго возразила Насанху, сдвигая брови в одну тонкую линию. — Со мною был товарищ из ячейки. У нас так заведено: если занятия кончаются поздно, мужчины провожают девушек до дому. Не то еще напугает кто-нибудь вроде тебя. И вообще мои дела тебя не касаются.

Боясь восстановить против себя девушку окончательно, Сухбат не решился продолжить этот разговор. Когда он ушел, Насанху сказала:

— Подумать только, что я могла бы стать женой этого человека! Какое счастье, что прошли времена, когда женщина была рабою мужчины. Нынче все равны — и мужчины и женщины.

Мать вздохнула: дерзкие речи стали раздаваться в их юрте.

— И правда, что он к тебе привязался? — сказала она. — Но ты хоть мне скажи, дочка, кто тебя провожал?

Насанху бросила разбирать постель, обернулась к матери:

— Разве вы не слыхали? Я ведь уже сказала — товарищ из ячейки.

И чтобы избежать дальнейших расспросов, она поскорее нырнула под одеяло и закрыла глаза. Повезло им, что Сухбат не узнал Дугара! Вернувшись из поездки, Дугар дождался ее после занятий и проводил домой. Когда наконец они перестанут прятаться от всех на свете?!

Сухбат приметил, что Дугар весь так и сияет. И сразу явилось подозрение: он встречается с Насанху! Наверняка в тот раз ее провожатым был Дугар. Но доказательств не было, и Сухбат только мрачно косился на товарища. Мысль, что он может потерять Насанху навсегда, грызла Сухбата неотступно. Он решил быть нужным хотя бы Сурэну и, получив старенький грузовичок, стал перевозить для купца его товары. Но этим дело не ограничилось — вскоре Сухбат принялся заказывать товары от имени Сурэна, но часто без его ведома, и даже делал долги. Нередко давал он Сурэну советы, чего тот терпеть не мог. За короткое время он надоел Сурэну до отвращения. «Если этот малый воображает, что может обращаться со мною как вздумается, он глубоко ошибается», — скрипел зубами Сурэн.

А дни летели за днями. Миновала осень, за ней холодная, как всегда, зима, и, наконец, наступила весна. Дугар заходил нечасто — надобность в его помощи отпала, — зато как встречала его Насанху! Словно решение порвать с Сухбатом раскрепостило ее долго таившееся чувство. И хоть виделись они редко, любовь их крепла день ото дня. Сухбат ненавидел Дугара, он только и ждал случая, чтобы ему отомстить. «Погоди, — шептал он про себя, — настанет и мой час!..» А глаза Насанху светились счастьем. Часто пела она недавно разученную в ячейке песню:

Или еще песню, вот какую:

Поймав пристальный взгляд матери, Насанху смущенно умолкала. Отец все собирался поговорить с дочерью: может, она нашла себе кого по душе — так пусть выходит замуж, годы-то убегают! Но времени для такого разговора все не находилось. Утром Сурэн уходил рано, когда дочь еще крепко спала, а вечером Насанху заставала отца уже спящим. Сурэн целыми днями пропадал у себя в лавке или в кооперативе. Однажды в выходной случилось, что он остался дома. Заметив, что дочь надевает новый дэл, Сурэн спросил:

— Куда ты, дочка?

— Днем у нас последний просмотр, а вечером я буду играть в пьесе. Обязательно приходите посмотреть представление — и ты и мама.

— Хорошо. Но сперва объясни мне, почему тебя никогда нет дома?

Насанху улыбнулась:

— Дочь участвует в революции наравне с отцом. Это прежде бывало, что женщина носа из дому не показывала, теперь другие времена. Женщина тоже хочет и учиться и развлекаться. Разве ты против этого, отец?

— Слишком дерзко стала ты разговаривать, дочка. Отца с матерью совсем не признаешь.

Насанху припала к матери, прижалась щекой к щеке.

— Я вас очень люблю, но ведь это не значит, что я вечно должна сидеть дома, как на привязи.

— Верно. Только не пора ли тебе замуж? А иначе как бы не остаться одной на всю жизнь.

— Отец прав, — вступила в разговор мать, — пора всерьез подумать о своем будущем.

— Я ведь уже говорила — за Сухбата не пойду. Лучше умру! Вот если бы вы согласились, чтобы я вышла за другого…

— Легко ли найти для тебя хорошего жениха!

— Если бы вы с мамой согласились, чтобы я вышла за…

— Ну, ну, родителей стыдиться нечего! Говори, если уж начала.

— …за Дугара, — закончила Насанху и добавила: — Ни за кого другого не пойду!

Она закрыла лицо руками и выбежала из юрты.

— Вот оно что! Так я и знал, — со вздохом проговорил Сурэн.

— Что делать, придется, видно, уступить, — сказала жена.

— Всю жизнь он будет на колесах… У него и угла-то своего нет…

— Но не за Сухбата же ее отдавать!

— Да, это уже дело прошлое, и вспоминать нечего. Видно, не судьба.

— Тогда вернем Дагве подарки — и конец.

— Но и за нищего Дугара я дочь не отдам!

— Смотри, Сурэн, как бы потом не пожалеть. Ты помнишь, как сам-то женился?

Сурэн промолчал. Он разжег трубку и долго сидел насупившись, вспоминая прошлое. Действительно, когда он женился, у него не было ничего. Но будущий тесть не посмотрел на то, что жених беден, — ему понравилось трудолюбие Сурэна; хотя невеста была богатая, отдал дочь бедняку. Приданое дали хорошее, Сурэн начал торговать понемногу, а потом тесть состарился, не мог уже присматривать за огромным хозяйством и почти все передал на руки зятю. Это было началом нынешнего благополучия Сурэна. Заведя торговлю, он постепенно придвигался все ближе к столице и в конце концов вместе со всей семьею поселился в Урге. Обзавелся просторным двором, лавкою, появилось в сундуке и серебро и золотишко, а в худоне умножался и жирел его скот. Торговые дела Сурэн вел умело, к тому же ему везло: заключит сделку — и никогда не останется в накладе. Нет, Дугар не ему чета! Никаких способностей к торговле у этого парня нет. Сможет ли такой зять сберечь и округлить его богатство? Едва ли! Да… Отошли старые времена, уходят и люди старой закваски. И еще одно беспокоит Сурэна: привык он быть хозяином своему слову, но как посмотрит он теперь в глаза Дагве! Как будет возвращать выкуп за невесту?.. В этот миг жена прервала его размышления:

— Послушай, отец, как же ты решил?

— Делайте, что хотите, только меня оставьте в покое.

Лицо жены осветилось радостной улыбкой.

Давно уже за полночь, но сон не идет к Дугару. В тоно его новой юрты смотрит светлый месяц. Дугару не спится от счастья — рядом с ним тихо дышит во сне молодая жена. Все произошло точно в сказке. Сколько он ждал, как страдал и мучился, и когда совсем уже отчаялся, вдруг достиг заветной цели. В полумраке юрты белеет прелестное лицо женщины. Как она прекрасна! Никогда не видел он девушки краше! И за что только привалило ему такое счастье? Десять дней прошло после свадьбы, а он никак не может поверить до конца, что все это — не сон, а явь. Никогда не забыть ему самого счастливого в его жизни дня, когда она, запыхавшись, прибежала в гараж и, не говоря ни слова, повела к себе домой. Дома ее родители повздыхали, помялись, а потом объявили напрямик:

— Если тебе по душе наша дочь, бери ее в жены. Береги ее, жалей, люби — мы вручаем тебе самое дорогое достояние — наше единственное дитя.

Дугар не поверил своим ушам и тут же поклялся отблагодарить стариков сторицею. Начались предсвадебные хлопоты. Все свои небольшие сбережения Дугар, посоветовавшись с Насанху, истратил на небольшую четырехстенную юрту. Недостающие деньги ему охотно ссудили товарищи. Узнав об этом приобретении, Сурэн оценил самостоятельность Дугара: выходит, что женитьба не застала парня врасплох. Это понравилось Сурэну — из Дугара может получиться заботливый муж. Как знать, по нынешним временам, пожалуй, они и не прогадали, принимая Дугара в зятья. Правда, возвращать подарки, в свое время сделанные Дагвою семье Сурэна, было очень неприятно, но через это пришлось пройти, так же, как оказалось неизбежным объяснение с Сухбатом. Что сказал ему Сурэн, Дугар не знал, но на другой день Сухбат подошел к нему и с кривой улыбкой заметил:

— Значит, нанимаешься батраком на богатый двор? Там такой тихой лошадки как раз и недостает. Только смотри, братишка, не надорвись от усердия.

Но Дугар даже не обиделся. И когда в тот же вечер, после работы, Сухбат, изрядно выпив, обозвал его вором, укравшим чужую невесту, он тоже промолчал: в этой брани была известная доля правды. А после свадьбы Сухбат перестал разговаривать и даже здороваться с Дугаром, и тот понял, что нажил себе смертельного врага. Свадьбу устроили в середине второго месяца осени. День, благоприятствующий столь важному событию, был, по просьбе родителей невесты, выбран ламою из Гандана. Свадебный шум до сих пор стоит в ушах у Дугара. Шумной и многолюдной была эта свадьба, много гостей созвал Сурэн, выдавая замуж единственную дочь, не пожалел денег. Приятели и знакомые по-разному оценили выбор Сурэна — об этом рассказали Дугару товарищи, побывавшие на свадьбе. Одни считали Сурэна дальновидным: в такое время неплохо выдать дочь за бедняка, бедняки нынче в почете. Другие полагали, что Сурэн приобрел не столько зятя, сколько шофера, что по нынешним временам куда ценнее любого богатства. Как еще обзавестись столь выгодным работником? Такие толки огорчили Дугара, но — ненадолго: пусть говорят что угодно, а Насанху теперь с ним.

Он склонился над женою. Она спала, как ребенок, подложив руку под щеку.

Сухбат был мрачнее тучи. Приехав из худона, отец не только не пожалел сына, а наоборот, хорошенько отругал: «О себе самом не можешь позаботиться, а ведь скоро стариком станешь! Такую выгодную партию упустил. Только и умеешь, что деньги из меня тянуть! Женился бы на дочке Сурэна, — может, и слез бы с моей шеи!» Однако на сей раз Дагва имел случай убедиться, что сын тоже научился делать деньги, — брал в кооперативе товары по дешевке, а продавал доверчивым дуракам втридорога. Это несколько утешило Дагву.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В начале июня Дугар вернулся в Ургу из Хан-Хэнтэйского аймака, куда он ездил с почтой. Не найдя жены дома, в малой юрте, он пошел к старикам.

— Здравствуй, сынок. Устал, верно? Садись чай пить, — приветливо встретили его.

— А где же Насанху? — спросил Дугар, отхлебывая из чашки горячий чай.

— У нее сегодня занятия в кружке, пьесу готовят, — сказала теща и, как показалось Дугару, посмотрела на него как-то слишком пристально. Он отдал старикам гостинец — медвежью шкуру, купленную в поездке за бесценок, и вернулся к себе. В его юрте стоял нежилой дух, повсюду толстым слоем лежала пыль. Дугару стало не по себе. Припомнился взгляд тещи. Уж не случилось ли чего с женой? Он прибрал юрту, вскипятил чайник и, стараясь прогнать дурные мысли, стал дожидаться Насанху.

Прошедшею зимой в Монголии было создано Транспортное агентство, и туда перевели Дугара с Сухбатом. Вместе с ними перешел на новую работу Кононов — стал механиком. Автопарк, которым располагало агентство, представлял собой пеструю смесь новых и старых автомобилей различных марок — английских, американских, немецких. Большая их часть была конфискована у богдо. Заведовать автопарком оставили Дэгэху. Работы, по сравнению с военным гаражом, стало куда больше. Приходилось обучать новичков, доставлять почту по аймакам, перевозить товары для кооперативов. А старые машины то и дело требовали ремонта, который отнимал уйму времени. Сухбат ездил на старом «форде» и только в черте города: его не считали еще достаточно опытным водителем, чтобы посылать в далекие поездки. Дугар и Сухбат держались как чужие, совсем незнакомые люди. Дугар уже начал забывать, что встал Сухбату поперек пути, и, видя нахмуренное лицо Сухбата, недоумевал. Сказать по правде, окажись он на месте Сухбата, не вынес бы Дугар случившегося — рехнулся бы с горя. А этот, как и прежде, весело проводит время. Вероятно, думал он, Сухбат не любил Насанху по-настоящему. И совсем иное занимало теперь мысли Дугара. Его тесть хозяйничал в кооперативе, как у себя дома. Набрав кооперативных товаров по низким ценам, Сурэн весьма прибыльно перепродавал их в своей лавке. Он часто выезжал в худон, скупал за гроши медвежьи шкуры, рога дикого барана, дорогую пушнину — все, что пользовалось спросом в зарубежных фирмах, имевших в те годы многочисленные представительства в Урге. К зятю Сурэн начал испытывать особенно добрые чувства после того, как Дугар привез из одной поездки пятнадцать шкурок красной лисицы.

— У тебя верная рука, Дугар, — похвалил тесть, прикидывая в уме стоимость меха, — уважил старика, вот как уважил!

С тех пор и повелось: отправляясь за город, Дугар всякий раз брал с собою ружье. За зиму он добыл двух медведей и с десяток волков. Теперь Сурэн стал часто советоваться с Дугаром о своих торговых делах. К удивлению Дугара, это не понравилось Насанху. Однажды она сказала резко:

— Вот уж не думала, когда за тебя выходила, что ты метишь в купцы. Ты же член партии, Дугар, не к лицу тебе эти дела.

Он, помнится, обиделся тогда на молодую жену.

Осенью истекшего года скончался богдо-гэгэн. Был созван Великий Народный Хурал, Монголия провозглашена Народной Республикой, принята первая ее конституция. Эти события повергли Сурэна в смятение: как бы торговля не пострадала! Он уже убедился на собственном опыте, что народная власть год от году продолжает наступление на частную собственность, и от всяких перемен ожидал для себя только худа. Может, для видимости подыскать себе какое-нибудь местечко на государственной службе? Но ничего подходящего не подворачивалось, и Сурэн стал побаиваться, как бы не отобрали в казну его имущество. И потому подобрел: дочери и зятю подарил богато убранные сбрую и седла.

Стемнело, а Насанху все не возвращалась. Дугар посмотрел на тоно: начался дождь. На душе стало еще тревожнее. Неужели она не чувствует, что муж вернулся и ждет ее с нетерпением? И как она пойдет одна, в такую темь, да еще под дождем? Наконец-то! Звякнули колокольцы во дворе, через минуту дверь в юрту отворилась, и мягкий женский голос воскликнул:

— Ты вернулся, Дугар!

У Дугара отлегло от сердца; Жена пришла не одна, с ней была какая-то девушка, обе промокли до нитки. Насанху объяснила, что в Народном доме был спектакль — оттого она и задержалась.

— Мужа дома не было, вот ты и припозднилась, — ответил Дугар таким тоном, что Насанху сразу поняла: муж не в духе.

— Да ты, никак, ревнуешь? — воскликнула она, смеясь. — Ну, полно, полно! Я ничем перед тобою не провинилась.

В эту минуту в юрту вошел Сурэн.

— Вернулась, полуночница? — сердито воскликнул он. — Ты где-то бродишь, а мы места себе найти не можем!

— Нигде я не брожу! — обиженно отвечала Насанху и ушла за занавеску переодеться.

Дугару стало не по себе. Когда Сурэн и подруга Насанху ушли, он сказал примирительным тоном:

— Я обидел тебя, не сердись, Насанху.

Она залилась слезами. Дугар растерялся. Этого не случалось еще ни разу. Не зная, как успокоить жену, он только беспомощно разводил руками, потом сам собрал ужин. К еде она не притронулась, но плакать перестала. Тогда он принялся рассказывать, как прошла поездка, какие шкуры привез он ее отцу. Вдруг она вспыхнула.

— У нас в ячейке о тебе говорят, что ты недалеко ушел от моего отца — тоже в торговцы подался.

— Я ведь ничем не торгую!

— Но ты охотишься для отца. И это член партии!

— Но ведь охота не запрещена. И потом, я охочусь в свободное время, работа от этого нисколько не страдает.

— Зато я страдаю! Послушай, Дугар, брось ты угождать отцу, проживем отлично и без его денег! Я очень много об этом думала. — Неожиданно она улыбнулась. — Видишь, мне приходится поучать тебя, партийца…

Никогда не предполагал Дугар, что его невинная забава может быть так дурно истолкована. Разговор об этом зашел впервые, и Дугар был очень огорчен.

На другой день в гараже Дэгэху, увидев Дугара, прищурился и подозвал его к себе.

— Почему ты вернулся с опозданием, Дугар?

«Этот человек, как увидит меня, почему-то всегда щурится, точно я ему враг», — подумал Дугар с некоторой тревогой. Дэгэху был отчасти прав: Дугар выехал одновременно с товарищами, но концы у всех были разные, а вдобавок у него в пути случилась поломка. Вот он и вернулся позже остальных. Начальник сердито отмахнулся от его объяснений:

— Знаем мы твои поломки! Ты наверняка охотился. Смотри, Дугар, предупреждаю тебя последний раз. Больше это тебе так не сойдет! А сейчас получай бумаги, заправляйся — повезешь товары на базу Дзая в Цэцэрлик-Мандальский аймак.

Дугар повертел в руках накладную.

— Дарга, я поеду один?

— А тебе нужен провожатый?

— Нет, но я не знаю дороги, в те края никогда ездить не приходилось. А автомобильной дороги туда нет, это мне точно известно.

— Может, тебе просто ехать одному неохота? Или, может, ты боишься?

— Не в боязни дело. Я верно говорю: автомобильной дороги туда нет.

Дэгэху несколько смягчил тон:

— Дугар, ты ведь наш лучший шофер. Ты партиец, воевал за революцию. Вот ты и получаешь трудное, но очень важное задание — проложить новый путь.

Дугар понял, что спорить бесполезно, и пошел к машине. Машина не заводилась. Оказалось, что сел аккумулятор. Пришлось сообщить Дэгэху, что отъезд несколько задерживается. Дэгэху рассвирепел.

— Это ты нарочно испортил машину! — накинулся он на шофера. — Ехать, видите ли, ему не захотелось!

— Чем кричать, вы бы лучше мне помогли, — сдерживая гнев, ответил Дугар.

Прибежал Кононов, осмотрел машину, сказал, что надо менять аккумулятор.

— Но я велю составить акт, — сурово заявил начальник. — Выедешь, как только ремонт будет окончен, Дугар.

— А на кого составлять акт? — спросил Кононов.

Дэгэху посмотрел на него удивленно:

— То есть как на кого? На Дугара, разумеется.

Грузовик едет степью Цэгэ. Заслышав шум мотора, кони, что пасутся в степи, испуганно разбегаются. Впрочем, не все кони одинаково пугливы. Вот табунок молодняка, резко втянув ноздрями пахнущий бензином воздух, бросается наперегонки с машиною. Пыль из-под копыт и из-под колес смешивается в одно облачко. В кабине жарко, хотя окна открыты. Дугар распевает звучным голосом:

Заметив скачущих за машиною лошадей, он улыбается, умолкает и оборачивается к Насанху, которая сидит с ним рядом. На этот раз она ни за что не соглашалась остаться дома. «Вечно ты в разъездах, я тебя почти не вижу, возьми меня с собою, Дугар!» — упрашивала она мужа. Быстро сложила еду, одеяла, все остальное, что может понадобиться в дороге. Она мало что видела за пределами Урги: родители поселились в столице еще до рождения дочери. Конечно, ей случалось покидать город, но дальше Улясутайской пади и перевала Холтын бывать не приходилось. Не удивительно, что поездка представлялась ей очень заманчивой. Дорогою Насанху не переставала удивляться, как велика ее родина, как бескрайни степи, высоки горы. Вот суслик вылез на бугорок и вытянулся в струнку; завидев машину, он стремглав скользнул в нору. А вот, откуда ни возьмись, выскочил из высокой травы степной заяц и едва не попал под колеса.

До селения Хадасан можно было ехать, не спрашивая дороги, — ее наездили уртонщики. На полпути сделали привал — наступил полдень, солнце вовсю пекло, и вода в моторе закипела. Остановились у маленького ручейка. Насанху мигом выскочила из кабины и растянулась во весь рост на зеленой траве. Дугар выкинул из кузова войлочную подстилку и распорядился:

— Ступай-ка в тень, а то как бы солнечного удара не было.

Насанху легла в тень грузовика, глубоко вдыхала запах степи.

— Ты слышишь, какое здесь благоухание? — спросила она, но Дугар уже разводил костер, чтобы согреть воду для чая. Посмотрев на прозрачное при свете дня пламя, Насанху подняла глаза к небу. Какое оно далекое и чистое! И какая тишина кругом! Она почувствовала вдруг, что радость переполняет сердце, и песня сама собой полилась с губ:

Подошел Дугар, сел рядом. Он еще никогда не слыхал, как поет Насанху. Голос у нее был чистый и звонкий, как горный ключ. Она оборвала песню, спросила:

— Ну, как, нравится тебе ездить с женой?

— Весь век бы так ездил, — ответил Дугар серьезно.

Она продолжала:

— Смотри, — пошутил Дугар, — как бы твое пение не выманило из ручья духа воды: возьмет да и утащит тебя к себе, моя любимая.

Потом они пили чай, ели мясо, лепешки.

— Ты в дороге всегда так ешь, Дугар?

— Да, приходится. Иной раз за целый день жилья не встретишь.

— И под открытым небом часто ночуешь?

— Конечно.

— А не страшно?

— Чего бояться? Я привык.

Насанху пригладила ладонью недавно отросшие волосы мужа.

— Хорошо бы нам всегда ездить вместе, а так — я дома тоскую, ты — в дороге.

— Трудно быть женой шофера, нелегкая это судьба, Насанху.

Он притянул ее к себе, крепко прижался губами к губам; она, смеясь, отбивалась.

— Пусти, сумасшедший, еще увидят!

— Кто увидит? Мы ведь здесь одни! — удивился Дугар и даже чуть-чуть обиделся, когда она засмеялась в ответ:

— А суслики?

Жара спала; пора было ехать дальше. Они спускались с невысокого пригорка, когда в траве мелькнул огненно-рыжий хвост лисицы.

— Гляди, Насанху, лиса!

Дугар вытащил из-под сиденья ружье.

— Не стреляй, не надо, — попросила Насанху, но охотник не помнил ни о чем, кроме добычи. Он погнал машину, не разбирая дороги. Грянул выстрел. На мгновенье грузовик лишился управления и едва не перевернулся. Насанху в ужасе закрыла глаза. Но ничего страшного не произошло. Дугар остановил машину и побежал за убитой лисой.

— Ты только посмотри, какая красавица! — с восхищением говорил Дугар, держа лису за хвост. — Может, до стандарта и не доходит, как говорит твой отец, но хороша необыкновенно!

Насанху отвечала сердито, ничуть не разделяя его восторга:

— А ты, когда гнал по степи, думал о том, что можешь разбить машину? И о том, что машина не твоя, а государственная?

Он попробовал отшутиться: один раз упустишь добычу, другого случая не представится. Ему не хотелось ссориться с женой: больше он сегодня не выстрелит, заверил он Насанху. И правда, сколько после этого ни встречались им лисы, Дугар только глазами поблескивал, провожая их взглядом. Но тут обнаружилось, что он сбился с пути. Солнце уже садилось, а он все вел машину по каким-то тропам, которые никуда не приводили и терялись в степи.

— Придется заночевать, — сказал Дугар, — а то как бы и вовсе не заблудиться в темноте.

— Не гонялся бы за лисой, так и дороги не потерял бы — наверняка добрались бы до жилья, — с упреком ответила Насанху.

Они расположились у костра. С непривычки она долго не могла сомкнуть глаз, а Дугар уснул быстро и тихо похрапывал во сне. Ей стало жаль мужа. Впервые пришла мысль, что Дугар, женившись на богатой девушке, чувствует себя неловко в новой семье и старается хотя бы охотой увеличить свою долю, которую вносит в общее хозяйство. Но в ячейке говорят, что с торгашами и спекулянтами надо бороться. Что же будет с отцом? Сколько раз заводила она разговор об этом, и всякий раз отец ее обрывал. А в ячейке на нее уже стали посматривать косо: купеческая дочка! Сейчас новые времена, жить надо только своим трудом. Ах, если бы она могла убедить в этом отца! А тут еще и Дугар!

Долго думала Насанху, как направить дорогих ей людей на верный путь, но придумать ничего не смогла. Вздохнув, она прижалась к мужу, ласково погладила его по щеке. Она уже было задремала, как вдруг во мгле раздался какой-то дикий хохот. Насанху вскрикнула не своим голосом. Дугар проснулся, обнял жену.

— Чего ты испугалась, глупенькая? Это филин кричит в лесу.

Хохот повторился. Насанху зажала уши руками. Она дрожала всем телом.

— Погоди, родная, сейчас я его утихомирю. — Дугар выстрелил в сторону леса — уханье и хохот смолкли. — Не бойся, он улетел и больше не вернется.

Он снова лег. Насанху пожаловалась, что не может уснуть.

— А я спал как убитый. Ты рядом — и я все равно что дома. — Он поднялся. — Разведу огонь побольше.

Он принес дров, разжег большой костер. Потом укутал жену потеплее, сказал наставительно:

— Пока я жив, тебе бояться нечего. А совы и филины — безобидные птицы, кроме крика, ничего страшного в них нет.

Утром Насанху проснулась: Дугар гладил ее по голове.

— Вставай, соня, чай уже вскипел, — сказал он, целуя ее в кончик носа.

— Да ты, верно, всю ночь меня стерег? — ахнула она, глядя в побледневшее лицо Дугара.

В путь тронулись рано — далекие горы еще были окутаны дымкой. Около полудня переехали какую-то мелкую речушку. Впереди в долине показалось несколько юрт.

— Надо подъехать, спросить дорогу, — сказал Дугар.

На шум мотора выбежали люди. Они вели себя примерно так же, как когда-то земляки Дугара: кто бросился бежать, кто замер на месте. Дугар догадался: автомобиль здесь видели впервые. Он отвел машину подальше, остановился и, выглянув из кабины, крикнул:

— Придержите собак!

Дугар с Насанху пошли к аратам. Те напряженно следили за ними. В руке Насанху был узелок со сластями.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте и вы! — отозвались араты, все еще глядя на них с недоверием.

Вперед вышел глубокий старик, пригласил в юрту. Гостей усадили на войлочную подстилку, подали угощение.

— Откуда вы, дети? Куда направляетесь?

— Из Урги, а едем в Дзая.

— Что слышно в столице?

— Все спокойно.

Насанху заметила голопузых ребятишек, которые с любопытством выглядывали из-за спин взрослых. Она развязала свой узелок и угостила малышей изюмом и леденцами.

Сердечно распрощавшись с гостеприимными хозяевами, а перед тем расспросив их насчет дороги, поехали дальше. На закате солнца они были уже на уртонной станции Хадасан. На другое утро выехали очень рано, но вскоре же застряли на переправе — дно реки оказалось топким. Пришлось идти за помощью к аратам. Те пригнали быков и с трудом вытащили на берег глубоко увязший грузовик. Опять ночевали в степи. Дрова, захваченные из дому, кончились, пришлось сложить костер из аргала{60}, который огня не дает. Опасаясь змей и насекомых, спали в машине.

Перед сном Насанху спросила:

— Когда же мы приедем?

— Если больше ничего не случится, завтра будем на месте. Ты устала, родная?

— Нет, я согласна путешествовать так всю жизнь, лишь бы ты был рядом. И в степи мне очень нравится. Посмотри, Дугар, сколько звезд! Говорят, у каждого есть своя звезда. Как тебе кажется, где наши?

Дугар усмехнулся лукаво:

— Мне свою искать незачем — вот она, рядом со мной.

Среди высоких ив пенится бурная, широкая река Тамир-гол. После обильных дождей река вышла из берегов, и Дугар с Насанху трое суток дожидались, пока спадет вода. Жили они в каком-то аиле. Дугар не умел сидеть сложа руки и с утра уходил на охоту. Добыл лису, потом рысь. А Насанху, прирожденная горожанка, работы себе не могла найти. Она уходила к реке и часами могла следить, как бегут волны. Леденцы и изюм давно вышли, но ребятишки по-прежнему не оставляли ее в покое. Она рассказывала им сказки и разные смешные истории и быстро с ними сдружилась. Сидя на берегу, она обучала детей новым, революционным песням, и как легко запоминали их ребятишки! Чтобы приносить хоть какую-то пользу, она собирала хворост на растопку. Но араты не соглашались, чтобы горожанка в шелковом дэле занималась черной работой. А Насанху обижалась, страдала оттого, что не умеет подоить коров.

Наконец воды в реке поуменьшилось настолько, что уже и всадник мог беспрепятственно переправиться на тот берег. Дугар впряг в машину лошадей. Араты стояли у воды с быками наготове: если машина застрянет, коням не справиться. Но все обошлось благополучно. С другого берега отъезжающим приветственно махали руками и взрослые и дети.

Вскоре у подножия горы завиднелись постройки.

— Приехали, Дугар?

— Кажется, да, — облегченно вздохнул Дугар, прибавляя газ.

Лишь на десятый день вернулся из этой поездки Дугар. В гараже его обступили, принялись расспрашивать о новом маршруте.

— Если навести кое-где мосты, ездить можно без опаски, — охотно рассказывал Дугар.

Дэгэху поздравил Дугара и дал сутки на отдых. Несмотря на поздравление, глаза у начальника были колючие. Но Дугар не чувствовал за собой никакой вины и поэтому не обратил на это внимания.

Дома его ждала Насанху. Она уже успела приготовить обед. Разумеется, и тесть с тещею были тут же и, раскрывши рот, слушали рассказы дочери о путешествии. Настроение у Насанху было хорошее. Верилось, что все ее любят, что она сумеет переубедить отца, направить его по пути честной жизни, что отец перестанет худо влиять на Дугара и что все, все будет хорошо. Только бы знать, как этого достигнуть!..