Путь

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Зимним морозным днем 1929 года в автопарке Монгольского транспортного агентства было необычайно шумно и многолюдно. Подле груженых и порожних машин нетерпеливо прохаживались шоферы, время от времени проверяя, не застыли ли моторы. Собирались по двое, по трое, переговаривались. В разговорах то и дело слышалось новое словечко — «Монголтранс». Недавно Советский Союз и Народная Монголия подписали договор о создании акционерного общества Монголтранс. Сегодня по этому случаю в красном уголке агентства созывается общее собрание.

Протоптанная в снегу на дворе дорожка обледенела. Сегодня ее чуть присыпало свежевыпавшим снегом, и каждый непременно поскальзывался. Появился Сухбат. Он тоже едва не упал, но все же удержался на ногах и подошел к товарищам.

— Собрание, видно, еще не началось?

— Нет еще, — ответил кто-то.

— Вот и стали мы Монголтрансом. Будет у нас много новых машин, много русских водителей.

— Верно, так оно и будет, — вступил в разговор подошедший Дугар. — И нам, пожалуй, дадут новые машины.

— Тебе-то зачем новая, братишка? Ты и на старой ездишь прекрасно.

Тон, которым были произнесены эти слова, не понравился Дугару. Хотел он возразить Сухбату, но в это время позвали всех в красный уголок на собрание.

В небольшом зале народу набилось столько, что, казалось, стены не выдержат. Густой гул голосов смешивался с сизым табачным дымом.

— А что теперь будет делать Дэгэху?

— Не иначе как повышение получит.

— Нет, станет ревизором.

А Дэгэху сидел на краю длинного стола и о чем-то говорил с людьми, которых Дугар не знал.

— Товарищи, — вставая, обратился к собравшимся Дэгэху, — разрешите открыть собрание, посвященное радостному событию — основанию акционерного общества Монголтранс.

В зале захлопали.

— Разрешите представить вам председателя Монголтранса товарища Доржа.

Сидевший рядом с Дэгэху человек поднялся с места, потом снова сел. Он объяснил задачи нового транспортного общества, рассказал о помощи Советского Союза, назвал цифры, привел множество примеров. Дугар не сводил с него пристального, испытующего взгляда.

— Этот дарга — бывший партизан, — громко шепнул Сухбат соседям.

Затем слово взял русский, невысокого роста, с рыжеватой бородкой клинышком. Тотчас рядом с ним появился переводчик. Дугар едва не вскрикнул от удивления: он узнал бурята Самдана, который когда-то был переводчиком при Степане и Егоре. Где же он пропадал все это время? Если жил в столице, отчего Дугар ни разу с ним не повстречался, ничего о нем не слышал? Мысли о прошлом взволновали Дугара настолько, что он пропустил мимо ушей все остальные выступления. Запомнилась только здравица в честь Советского Союза; все вскочили на ноги, громко зааплодировали. После собрания Дугар встал в дверях, чтоб не пропустить Самдана. Когда тот выходил, Дугар сказал ему:

— Здравствуйте, Самдан-гуай!

— Здравствуйте, — ответил тот, не останавливаясь.

Но Дугар продолжал:

— Вы меня не узнали? Мы встречались в монастыре Джалханзы-гэгэна. Вы приехали туда из Урги за гэгэном. Я — Дугар…

— Извините, молодой человек, — перебил его Самдан, — но вы определенно что-то путаете. Я никогда не бывал в монастыре, который вы сейчас назвали, и даже слышу о нем впервые.

Дугар остолбенел.

— Товарищ Дэндэв, — окликнул кто-то позади, и Самдан отозвался на это имя.

Дугар был в замешательстве: неужели он и вправду обознался? Он еще раз отыскал в толпе Самдана; тот шел вместе с русскими и вдруг поднял руку и провел по волосам таким знакомым движением, что все сомнения разом отпали: это, безусловно, был Самдан. И неспроста, как видно, сменил он имя, сбрил усы и бороду. Монгол не только давнего знакомца, но и скот, который хоть десять лет не видел, опознает. А у Дугара вдобавок глаз особенно острый, охотницкий. Так почему же все-таки Самдан отрекся и от знакомства, и от себя самого? Нет ли за этим чего-то серьезного?

Дугар отправился домой — у него был выходной день, — а мысли о Самдане не давали ему покоя.

Над Улан-Батором трещал мороз. Прохожие шагали торопливо, растирая на ходу щеки. Солнце светило из туманного круга — верный признак морозов. «Лютая будет нынче зима», — подумал Дугар. Путь домой лежал мимо лавки Сурэна. Теперь она была пуста: двери снаружи приперты бревном, в выбитые окна врывается ледяной ветер…

Многое переменилось в жизни Дугара за минувшие четыре года. Тесть постепенно сокращал торговлю, хоть страсть к наживе в нем и не угасала. Но когда Дугара осудили на партийном собрании за чрезмерное увлечение охотой, усмотрев в этом увлечении корыстные намерения, тесть категорически запретил Дугару охотиться. Наконец Сурэн закрыл лавку совсем. Насанху радовалась бесконечно и часто повторяла, что они отлично проживут своим трудом. Вскоре она поступила на работу в Комитет зрелищных предприятий и первое жалованье целиком отдала мужу.

— Получай, Дугар! Я говорила тебе: будем оба работать — будем жить не хуже других. И никто дурного слова о нас не скажет.

Лишь однажды, хлебнув лишнего, Сурэн попытался излить душу перед дочерью:

— Тяжело мне, дочка! Ты мое единственное дитя, а красные и тебе заморочили голову. Словно пелену на глаза накинули — потому от всего и отказываешься, от богатства нашего отказываешься, скоро и от стариков родителей отречешься.

Весною прошлого года Сурэн пережил тяжкую для него обиду. Ему сообщили, что его дочь играет в спектакле, который высмеивает торгашей. Он не поверил, но, украдкою от всех побывав в клубе, убедился, что это правда. Как обозлен, как разгневан он был! Но Насанху и не думала уступать. Она была жестока, непримирима: нет, она не оставит свою работу, пусть даже отец откажется от дочери! В те дни на Сурэна было страшно смотреть, и Дугар от души жалел старика; А потом… Лучше и не вспоминать!.. По всей стране начали отбирать имущество у бывших феодалов. Не избежал конфискации и Сурэн. У него отняли больше тысячи голов скота, который он держал в худоне, склад и лавку. Оставили юрту, оба флигеля, немного денег, домашнюю утварь — все, чтобы жить не нуждаясь, но — и только. Сурэн заливался слезами, глядя, как от его ворот отъезжают две машины, нагруженные разными товарами — рулонами шелка и других тканей, связками драгоценных шкурок выдры, соболя, норки, потом круто повернулся и бросился во флигель. Грянул выстрел…

Смерть Сурэна была тяжким горем для всей семьи. Особенно — для Насанху. Несколько дней она рыдала и не выходила из юрты. Пересилив себя, мать позвала дочь и зятя, усадила их подле своей постели.

— Вот что, дети мои, мы осиротели, но жизнь-то продолжается. Подумаем вместе, как жить дальше.

Забыв про свою болезнь, она теперь все чаще поднималась, прибирала в юрте и даже готовила на всех. Старого повара Далая рассчитали, и он стал работать в одной из городских столовых. Мать твердила:

— Хворала я от счастья, горе меня исцелило.

Но Дугар и Насанху видели, какого труда стоит пожилой женщине самое незначительное усилие, и по мере возможности, старались избавить ее от лишних хлопот.

Однажды Дугар встретил своего бывшего командира — Даша. Много лет Даш прослужил на заставе, в столице почти не появлялся, и, узнав о его приезде, Дугар очень обрадовался. При первой же встрече он рассказал Дашу обо всем, ничего не утаив. Тот выслушал внимательно и сказал:

— Не думай, дорогой Дугар, что за новую жизнь борются только с винтовкой в руках. Ты ведь не хочешь, чтобы возвратились старые времена с феодалами и князьями? А сам чуть было не сделался пособником старого. Я думаю, что твои товарищи по работе были правы. Торгашество, незаконные сделки революционеру не к лицу.

Много размышлял над этими словами Дугар, и они — больше, чем многое другое, — помогли ему по-новому оценить иные из прошлых своих поступков и устыдиться их.

Когда он вернулся после собрания, Насанху дома не было — она ушла на работу. Дугар заглянул в юрту к теще. Та сидела с чашкой чая в руках, по лицу катился пот.

— Садись со мной чай пить, сынок. Только что заварила — хороший, свежий.

Дугар сел рядом, и пока он пил и рассказывал новости о Монголтрансе, вернулась Насанху.

Однажды холодным зимним утром весь огромный двор гаража оказался запружен новенькими машинами из Советского Союза. Возле машин стояли русские шоферы. Подходили монголы, разглядывали автомобили, было весело и шумно. Дугар сразу оценил новые автомобили: до чего хороши, не то что его старая, дребезжащая развалина! Со вздохом направился он к своему грузовику и принялся счищать с него снег, нападавший за ночь.

— Ничего, у меня тоже славная машина! — утешил он себя вслух.

Один из русских шоферов обернулся и что-то сказал. Дугар не понял, но на всякий случай кивнул головой. Дугар стал заводить мотор, но голос, который он только что услышал, продолжал звучать у него в ушах. Какой знакомый голос! Он узнал бы его среди тысячи других! С какою-то непонятной робостью Дугар поднял голову. К нему шел невысокий человек, светлые волосы выбились из-под шапки. Спокойные глаза, мягкий нос, на губах неуверенная улыбка. Человек сделал еще несколько шагов к Дугару и остановился. Помедлил, вглядываясь в Дугара, потом, едва шевеля губами, проговорил:

— Дугар, Дугар!

— Егор! Е-го-ор!

Дугару казалось, что он кричит во все горло; на самом деле его было чуть слышно. Через мгновение старые друзья уже тискали друг друга в объятьях. Вокруг столпились люди. Дугар смеялся от счастья, говорил невнятно, бессвязно, но всем было ясно, что они оказались свидетелями неожиданной и очень радостной встречи.

— Знакомьтесь, товарищи, — сказал наконец Дугар. — Это мой дорогой друг Егор.

— И вы, товарищи, знакомьтесь, — сказал Егор, обращаясь к русским шоферам. — Это мой дорогой друг Дугар.

Монголы подходили к Егору, крепко жали ему руку, а тот представлялся:

— Егор Степанович Дорогомилов.

Дугар слышал, как Сухбат, пожимая Егору руку, представился ему по-русски. У него получилось:

— Я Дугарын друг.

Выходит, несмотря ни на что, Сухбат продолжает считать Дугара своим другом? Дугар удивился на миг, но сейчас ему было не до Сухбата.

— Я приехал вчера, — рассказывал Егор. — Если бы ты знал, Дугар, как часто я тебя вспоминал!

Подошел механик Кононов. Дугар попросил его переводить: он хотел знать, что произошло за эти годы с Егором. Кононов усмехнулся:

— Знаешь что, Дугар? Давай встретимся вечером и обо всем как следует потолкуем. Что это за разговор на ходу после такой долгой разлуки?

Егор подвел Дугара к новому грузовику:

— Вот моя машина.

Они закурили и разошлись — пора и за работу.

В обеденный перерыв Дугар помчался к Насанху в Комитет. Ему указали какую-то дверь. Из-за двери неслись резкие крики. Дугар отворил. В комнате было несколько человек, среди них и Насанху. Она вскочила со скамейки, выбежала в коридор.

— Что случилось? Из-за чего вы ссоритесь? — спросил Дугар.

— Что ты, милый! Мы готовили новую пьесу, — засмеялась Насанху. — А у тебя что случилось? Почему ты здесь?

— У меня новость: приехал тот самый Егор, о котором я тебе рассказывал так часто. Вечером он будет у нас.

— Замечательно! Я непременно вернусь домой пораньше и все приготовлю.

— Да, ты уж постарайся, Насанху.

— А ты зайди в магазин и купи чего-нибудь вкусного. И еще загляни к нашему Далаю: пусть придет помочь. У меня никогда так не получится, как у него.

Вечером Дугар застал дома веселую суету. Вокруг праздничного стола усердно хлопотали старый Далай, Насанху и ее мать. Тут же взялся за дело и Дугар: наколол дров, принес в юрту, набил печурку сухою щепой.

— Можно идти за Егором? — спросил он.

— Конечно, но сперва переоденься — ведь у нас большой праздник сегодня.

С этими словами Насанху достала из сундука новенький дэл на белой мерлушке, крытой коричневым атласом.

Когда Дугар ушел, Насанху еще раз окинула придирчивым взглядом накрытый стол; потом и они с матерью принарядились. Раздался гудок грузовика. Приехали!

Насанху распахнула дверь юрты. Следом за Дугаром шли трое русских. Хозяйка приветливо пригласила всех войти. Дугар представил Егора жене. Прекрасное лицо молодой женщины зарделось румянцем. По монгольскому обычаю, сперва подали гостям чай, заваренный с молоком. Егор и Кононов пили с удовольствием, но третий гость, которого звали Алеша, едва пригубил незнакомый напиток. Догадливая хозяйка заварила для него одного чистого чаю. Затем Егор достал хорошенькое зеркальце, флакон духов, конфеты, печенье и вручил Насанху и ее матери. Подарки поставили на самое почетное место в юрте.

Когда отужинали, сдобрив сытную еду отличным айраком, Егор принялся рассказывать о себе. После того, как они расстались с Дугаром на границе, Егор спустился в русскую деревню, а оттуда попал в родные края. Трудно описать радость его матери; несколько дней кряду он рассказывал ей о своих приключениях и злоключениях. Жизнь в Сибири была уже спокойная, Советская власть утвердилась прочно. Егор пошел в поселковый Совет. Ему дали землю, он распахал ее, засеял. Через год женился; у нею родился сын. Потом вместе с семьей перебрался в Иркутск. И вот теперь он в Монголии.

Давно не бывало так весело и шумно в юрте Дугара. Узнав, что Насанху играет на сцене, Егор попросил ее спеть. Она охотно исполнила его желание. Потом пел Егор, а товарищи ему подпевали. Разошлись за полночь. Насанху с матерью проводили дорогих гостей до ворот, а Дугар — до самого дома.

В маленькой комнате темно от табачного дыма. Время от времени дверь отворяется, и входит еще один шофер, тоже с папиросою в зубах. Молоденькая машинистка торопливо стучит по клавишам; изредка она косо поглядывает на курильщиков и распахивает настежь форточку, но очень скоро становится так холодно, что она с досадой ее захлопывает. Шоферы то и дело поглядывают на дверь с табличкой: «Управляющий». Выходящие из двери водители выглядят по-разному: у одного на лице написано, что он получил новую машину, у другого выражение мрачное, кислое — сразу ясно, что отказали. Перед Дугаром вошел Сухбат и очень скоро вышел огорченный, успел шепнуть Дугару: «Не дали!» В кабинете сидели Дорж и русский представитель в Монголтрансе; рядом с ними Дугар увидел Дэгэху. Дорж сказал русскому:

— Это Дугар, один из лучших наших водителей. В юные годы он партизанил, воевал с белыми.

— Что ж, надо дать ему новую машину, — сказал русский. Молчавший до сих пор Дэгэху подал голос:

— Дать, конечно, можно, но только Дугар однажды охотился в степи и сломал машину. Так что… — Он снова умолк.

— Это правда? — спросил Дорж.

— Правда. Но это случилось только один раз, — совсем по-детски возразил Дугар, заливаясь краской.

— Технику надо любить, товарищ Дугар. Берите пример с русских товарищей, — посоветовал Дорж. — А новую машину мы вам все-таки дадим. Свой грузовик передадите другому. Вот вам бумаги на получение нового грузовика.

Не помня себя от радости, Дугар выскочил из кабинета. Сухбат дожидался у дверей.

— Ну что, дали?

— Дали! — расплылся в улыбке Дугар.

«Счастливчик этот Дугар», — раздалось вслед, когда они покидали контору.

— А что будет с твоей старой машиной, Дугар?

— Я должен передать ее другому.

Сухбат ничего не сказал, но, улучив минуту, когда Дугара не было, снял с его грузовика свечи и аккумулятор.

Водители автомашин Монголтранса готовились в дальнюю дорогу. Дугар тщательно смазывал мотор своего нового грузовика, когда к нему подошел Егор. Вместе с ним был его ученик Базар, ходивший за Егором как тень. Егор сел в кабину; долго и подробно объяснял он Дугару особенности новой системы управления. Дугар не заметил, как мимо них в контору прошмыгнул человек, мысль о котором занимала его давно. Самдан вошел в маленький кабинетик Дэгэху. Дэгэху даже со стула привстал:

— Что это ты в такой час?

— По-моему, я совершил большую ошибку, когда послушался тебя и поступил на работу в Монголтранс.

— В чем дело? Выражайся яснее.

— Оказывается, меня здесь знают. Я уже тебе говорил, меня опознал этот паршивец Дугар. Да еще русский приехал, который знает меня еще лучше, чем Дугар.

Дэгэху усмехнулся.

— Труслив ты, Самдан, как настоящий заяц! — сказал он, но в душе ощутил беспокойство.

Вместе со Степаном переводчик Самдан ушел к белым, которыми командовал полковник Казангранди, а после знаменитого боя у леса Дух бежал с бароном Унгерном. Ему удалось перейти русскую границу и скрыться на какой-то срок. Потом это временное пристанище сделалось ненадежным, и он вернулся в Монголию. Вскоре его взяли в плен, но как-то ночью он убил караульного и бежал в восточные аймаки, прятался в горах. Наконец он решил, что дольше скрываться не нужно. Он сбрил бороду, переменил имя и приехал в Улан-Батор. Здесь он прожил два года; никто его не тревожил. Он почувствовал себя уверенно, явился к Дэгэху и с его помощью поступил переводчиком в Монголтранс.

— Что ты беспокоишься? — снова заговорил Дэгэху. — Ведь ни тот, ни другой не знают, что ты воевал в отрядах Казангранди.

— Но зато они хорошо знают, что мой приятель Степан был белым. Этого вполне достаточно.

— Я думаю, тебе стоит потолковать с обоими и убедить их, что ты будто бы воевал на стороне красных.

— Не знаю, что и делать. Если они этим заинтересуются, могут найтись еще свидетели. И потом, когда Дугар меня узнал, я сказал, что он ошибся. Как же после этого я стану с ним объясняться?

— Ладно, пока что я пошлю тебя переводчиком с русскими шоферами в Цэцэрлик. Будешь работать в тамошнем отделении. И постараюсь, чтобы этих двоих туда не посылали. Выезжай немедленно. — Дэгэху прищурился. — Если же Дугару или русскому все-таки придется побывать в Цэцэрлике, я тебя извещу заранее.

Насанху проснулась среди ночи. В юрте было тихо. Не вой ли пурги ее разбудил? Или это вернулся Дугар и постучал в калитку? Нет, возвращаться ему рано. Всего лишь несколько дней назад он повез двоих командиров на восточную границу. Командировка была срочная, Насанху даже не успела толком собрать мужа в дорогу… Во дворе залаяли собаки. Дугара они знают, стало быть, это кто-то чужой… И правда, в ворота сильно постучали. На соседней постели проснулась мать — когда Дугар уезжал, Насанху переходила к ней в юрту.

— Пойду узнаю, кто пришел, — сказала Насанху, накидывая дэл.

На дворе было очень холодно, свистал ветер, взметая тучи снега.

— Кто там? — крикнула она в темноту.

— Это я, Сухбат, отворяй скорее, у меня срочное дело.

«Неужто что-нибудь с Дугаром?» — промелькнуло в голове Насанху, пока она торопливо отодвигала засов. Впустив Сухбата, Насанху засветила свечу в своей юрте.

— Ты одна? А где же Дугар?

Только тут Насанху заметила, что Сухбат пьян.

— Зачем ты пришел?

— Узнать, не вернулся ли Дугар. У него теперь новая машина…

— Да, новую машину ему доверили. Ну, так что? Я вижу, Сухбат, никакого дела у тебя нет. Иди домой, я хочу спать.

— Ладно!

Он поднялся и неожиданно обнял ее. Она уперлась ему в грудь обеими руками.

— Отпусти сейчас же, или я позову мать!

Сухбат разжал руки, криво усмехнулся.

— Я хотел испытать, верна ли ты мужу. И за что только вы оба ненавидите меня? В войну мы вместе с Дугаром проливали кровь, потом я не мешал вам пожениться, наоборот, сам ради друга от своего счастья отказался. А вы смотрите на меня, как на волка.

— Что тебе нужно?

— Ничего, кроме чашечки айрака на дорогу. Дай мне напиться, и я уйду.

Она посмотрела на него недоверчиво, но айраку все-таки налила.

— Э, нет, я один пить не буду, налей и себе.

— Перестань, Сухбат! Пей и уходи.

— Ты хотя бы налей, можешь не пить, а я буду думать, что ты тоже пьешь со мною.

— Хорошо, но потом ты уйдешь? Ведь тебя ждет жена. Ты же только что женился!

— Подождет! Мне хотелось бы жить с вами вместе — с тобой и с Дугаром.

— Вернется муж — сам скажешь ему об этом.

— Ты не думай, я вам не навязываюсь. У меня теперь своя семья, недавно сын родился. Но если бы ты вышла за меня, твой отец был бы жив. Я бы не допустил, чтобы с ним так обошлись. И куда только смотрел твой Дугар?

— Довольно, Сухбат, бередить старые раны.

— Нет, погоди, выслушай меня.

Всякий раз, как она пыталась возразить или остановить его, Сухбат резко повышал голос. Теперь Насанху думала лишь о том, чтобы поскорее выпроводить незваного гостя. Что скажут соседи, если услышат мужской голос у них во дворе, — ведь всем известно, что Дугар в отъезде.

— Так вот, Насанху, берегись, как бы с твоим мужем чего дурного не приключилось. Люди по-всякому думают. К примеру сказать, что это он так сдружился с этим русским?

— С Егором?

— Да! Ведь Егор был белогвардейцем. И шпионом.

— Не может быть! — заявила Насанху решительно. — Дугар знает Егора лучше, чем ты.

— А ты, дорогая моя Насанху, плохо знаешь жизнь! Ты ведь ревсомолка, где же твоя бдительность? Ваш хваленый Егор и сейчас, верно, продолжает шпионить. Ни для кого не тайна, что японцы точат зубы на Маньчжурию. Может, Егор — японский шпион. Я думаю, что Дугару про то лучше, чем нам с тобою, известно. Но ты ему ничего не говори, пусть это будет наш секрет. Ты знаешь, как я к тебе отношусь, только потому и доверился.

Насанху промолчала. Вернется Дугар — она непременно с ним поговорит. Во всяком случае отталкивать Сухбата ни к чему — он, видимо, искренне к ним расположен, обиды не затаил. А Егор? Неужели это правда? Нет, Насанху не могла поверить! Но спорить не стала — лишь бы Сухбат убрался поскорее. Наконец он встал.

— До свиданья.

— До свиданья, Сухбат. Приедет Дугар — надо нам встречаться почаще.

Она протянула ему руку. Внезапно он схватил ее, опрокинул на постель, попытался поцеловать, но губы Насанху были плотно сомкнуты. Тогда он зажал ей рот ладонью, чтобы она не закричала. Насанху вывернулась, как кошка, и одной рукой вцепилась ему в волосы. На мгновение Сухбат ослабил хватку. Этого было довольно — Насанху отпрыгнула в угол и схватила ружье.

— Ты что это, Насанху? — едва выговорил Сухбат дрожащим голосом.

— Вон! — сдавленно крикнула она. — Еще один шаг — и я выстрелю.

— Ухожу, ухожу.

Он шагал к калитке, — ноги не слушались, скользили, разъезжались по снегу, — а она шла следом, не опуская ружья. Так под конвоем вышел он и на улицу. Стукнул массивный засов. Насанху вздохнула с облегчением: собственная доверчивость чуть было не довела ее до непоправимой беды.

Наутро Сухбат поджидал Насанху на улице. Он умолял простить его, уверял, что ничего не помнит, кроме того, что нес несусветную чушь. И еще помнит, что боролся с нею, с хозяйкой. Как он теперь взглянет в лицо Дугару! Сухбат плелся за Насанху до самой ее работы. У дверей она бросила ему:

— Не те нынче времена, чтобы мужчина мог взять женщину силой.

— Прости меня! Я ужасно виноват и перед тобою, и перед Дугаром.

Он схватил ее руку и крепко пожал.

В привычной обстановке, среди друзей и музыки, Насанху почти забыла о ночном происшествии. И только слова Сухбата о Егоре неприятным отзвуком дребезжали где-то в глубине памяти.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Зимнее бледное солнце светит сквозь морозный туман и греет не жарче, чем медная тарелка. По дороге в Алтанбулак движется автоколонна Монголтранса из двадцати машин. Начальник колонны — Егор Степанович Дорогомилов. Его грузовик замыкает строй автомобилей. Дугару с такой большой колонной приходится ехать впервые. Передовая машина то и дело увязает в снегу — прокладывать путь по свежему снегу, толстым одеялом укрывшему тракт, очень трудно. Вдали на склонах гор темнеют аилы. Начались лесистые горные перевалы. Дугар на всякий случай увеличил дистанцию между своей и впереди идущей машиной. И не зря: впереди ехал Сухбат, на спуске у него сел баллон. Запасного колеса у Сухбата не оказалось, но тут подоспел «фордик», сопровождавший колонну, колесо заменили и снова двинулись в путь.

Стало смеркаться. Потемнели и расплылись контуры гор. «Наверняка пойдет снег», — подумал Дугар: на небе не было ни звездочки. Но он тут же успокоил себя, — когда так много машин вместе, метель не страшна. И в это время Сухбат остановился так резко, что Дугар едва успел вывернуть руль. Грузовик скользнул в сторону, прямо перед колесами зачернела пустота. Дугар рванул тормоз. На лбу выступил холодный пот. Машина чудом остановилась на самом краю оврага. «Почему я не падаю?» — думал Дугар, выскакивая из кабины. Оказалось, что оба задних колеса застряли в глубокой рытвине. Дугар закричал, замахал руками. Колонна остановилась. Грузовик Дугара выволокли на дорогу. А что с Сухбатом? Неужели он свалился в овраг? Нет, машина Сухбата была в колонне.

— Ты почему так резко тормозишь, да еще останавливаешься без предупреждения? — сердито крикнул ему Дугар.

— А ты бы сигналил почаще, — огрызнулся Сухбат.

Ехали всю ночь. Дугар вел машину очень осторожно, опасаясь повредить новый грузовик, который ему только что доверили. И почему этот Дэгэху так к нему придирается? Прежде, еще в военном гараже, Дугар смотрел на него с восхищением — как на истинного революционера, который с оружием в руках защищал свободу и независимость Монголии. Рассказывать о себе Дэгэху очень не любит, даже сердится, если кто начнет расспрашивать. А может, он и вовсе не воевал? И откуда Сухбат так близко его знает? Иной раз можно подумать, что они закадычные друзья. Тут мысли Дугара перескакивают на другое. Насанху, любимая, как-то она там одна? Трудно быть женою такого человека, как он. Умница, красавица, а в мужья выбрала его, Дугара. В прошлый раз Сухбат очень ее напугал. Она рассказала обо всем мужу под большим секретом… Где они теперь, однако? Кажется, Дастын переваливают. Дальше тоже дорога нелегкая: перевал через Сужигт-Хустын, перевал Цаган, переправа по льду через Иро. Метель усилилась. Егор передал по колонне: остановиться. Сделали привал, разожгли костры. Время от времени водители бегали к машинам. Начинал фыркать то один, то другой мотор, разогревая стынущую воду. Наконец рассвело. Колонна снова тронулась в путь. Метель утихла, только легкий ветерок кружил над дорогою крупинки снега. Повсюду, насколько хватал глаз, расстилалась белая равнина. Вперед подвигались медленно, то и дело какой-нибудь грузовик увязал в сугробе. Дневной привал устроили подле зимнего стойбища на берегу Иро. В Алтанбулак прибыли ночью. Тамошнее отделение Монголтранса приготовило заранее две теплые юрты. Наутро, отдохнув, шоферы выгрузили шерсть и пушнину, а взамен погрузили муку, крупу, чай, шелк. До отправления в обратный путь оставалось два часа, и Дугар с Сухбатом, которые прежде в Алтанбулаке не бывали, пошли посмотреть город. Дорогою Сухбат пустился в воспоминания, рассказал, как однажды, в самом начале боевых действий, его отряд разместился в монастыре, и внезапно ночью напали враги. Пришлось отбиваться из пулемета. За разговором не заметили, как зашли далеко. Вернувшись и открыв дверцу кабины, Дугар с изумлением увидел на сиденье молодую девушку. Девушка была очень красива: узкие брови, бледный лоб, на щеках нежный румянец, наведенный морозом.

Заметив изумление Дугара, девушка коротко сказала:

— Я ваша попутчица, меня посадил сюда ваш начальник.

— Везет тебе, Дугар! — закричал Сухбат. — А мне в попутчики дали паренька. Давай поменяемся!

— Вечно ты скалишь зубы, Сухбат. Не обращайте на него внимания, девушка.

Девушка молча смотрела в окно. Дугар исподтишка наблюдал за ней. Она была очень молода, из-под шапочки на лоб выбилась прядь иссиня-черных волос. Будь на его месте Сухбат, он бы уж не упустил случая поухаживать. Дугар усмехнулся. Девушка оторвалась от окна.

— Что с вами? Как говорится в пословице: плачущего не спрашивай, а смеющегося спроси.

— Да так, пришла в голову одна мысль, — ответил Дугар и смутился; стараясь скрыть смущение, он спросил:

— Где вы работаете?

— В ЦК ревсомола. Ваш приятель, ну, тот, рябой, тоже шофер?

— Да, — улыбнулся Дугар.

— Человек пожилой, а шутит, словно мальчишка какой-нибудь…

— Как раз об этом я и подумал и засмеялся, — признался Дугар. — В Алтанбулаке долго пробыли?

— Немногим больше месяца.

— Соскучились по дому?

— Еще как! — сказала она и чуть улыбнулась.

— Семья у вас большая?

Девушка ответила вопросом на вопрос:

— А у вас дети есть?

— Нет.

— Вы не женаты?

— Женат, но детей нет.

— И давно вы женаты?

— Больше пяти лет.

«Как ловко направляет она разговор», — подумал Дугар и вновь услышал:

— Жена работает?

— Да, в Комитете зрелищных предприятий.

— Как ее зовут? Может, я ее знаю.

— Насанху.

— Ах, вот что! Нет, мы с нею не знакомы, но я много раз видела ее на сцене. Как она поет — настоящий соловей! Счастливец вы! Во всем городе нет женщины красивей вашей жены.

Они разговаривали долго, потом девушку сморил сон, и она задремала, прислонившись головой к плечу Дугара. Рука у него затекла, но он боялся лишний раз шевельнуть ею, чтобы не разбудить свою спутницу. Даже козырек опустил, чтобы солнце не било ей в лицо. Внезапно колонна остановилась. Сухбат подбежал к грузовику Дугара. Увидев голову девушки на его плече, ухмыльнулся понимающе:

— Ты бы уж спрятал птичку к себе за пазуху, а то как бы не замерзла.

— Тише ты! — оборвал его Дугар, но девушка уже проснулась.

— Ох, как долго я спала! А вам я не очень мешала?

— Ступай, ступай отсюда, Сухбат, — сердито сказал Дугар и захлопнул дверцу.

Но Сухбат подскочил с другой, стороны.

— Девушка, переходите в мою машину! Я буду вас опекать не хуже, чем он.

Девушка покраснела.

Дугар сердито насупился, наклонился к стеклу дверцы. Сухбат исчез.

— Как вас зовут?

— Дугар. А вас?

— Дэлгэр.

— Ну вот и познакомились, — сказал Дугар, снова берясь за руль: колонна тронулась.

Девушка больше не спала, и они снова разговорились. Незаметно, слово за слово, Дугар рассказал ей о себе. Сухбат, ехавший позади, вдруг засигналил. Дугар машинально рванул тормоз, но поздно: грузовики столкнулись. Ничего страшного не произошло — только у машины Дугара побились габаритные фонари, но Сухбат уже кричал во все горло:

— Едешь с красоткою — так и позабыл обо всем на свете?

К Дугару подбежал Егор.

— Сухбат хотел меня обойти, вот и врезался в кузов. А недавно я чуть было в овраг из-за него не свалился, — оправдывался Дугар.

— Все равно, Дугар, надо быть осторожным, трасса очень трудная, — предупредил Егор.

В Улан-Баторе Дугар сдал машину механику Кононову, и тот так исправил повреждения, что никаких следов аварии не было заметно. Однажды, выходя из гаража, Дугар столкнулся с Сухбатом, которого не видел последние дни. Прищурившись, Сухбат сказал свистящим шепотом:

— Та девица, с которой ты обнимался всю дорогу, нажаловалась на меня начальству. Это твоя работа, Дугар! — Он цепко ухватился за рукав его дэла.

— Ты бы лучше вел себя поприличнее, вместо того, чтобы каверзы другим подстраивать. И отпусти меня, Сухбат, что ты в меня вцепился?

Дугар рванул руку так, что Сухбат не устоял на ногах и сел прямо в снег. Отряхиваясь, он закричал на весь двор:

— Я тебе этого не забуду, Дугар! Прежде все тебе прощал, а теперь — конец! Меня партия много раз проверяла, знает, что я за человек. А до тебя мы еще доберемся! Ты — настоящий феодал, сколько раз на казенной машине собственное добро возил. Забыл уже, как тестю торговать помогал? Ну погоди!

Дугар, большой, широкоплечий, молча надвигался на странно приплясывавшего в снегу Сухбата. К ним уже бежали товарищи:

— Перестаньте, люди на вас смотрят!

Сжав кулаки, Дугар пошел прочь.

После поездки Дугара в Алтанбулак Насанху будто подменили: она сделалась раздражительна, неразговорчива. Дугара это угнетало настолько, что он не выдержал и спросил напрямик:

— Что с тобой происходит, Насанху?

— Будто ты сам не знаешь!

— Откуда мне знать? Я места себе не нахожу, все думаю — не случилось ли чего. И со мной ты так холодна.

— Холодна? Станешь холодной, если ты себе другую завел!

— Другую?! — ахнул Дугар, а Насанху вдруг расплакалась. — О чем ты говоришь, родная?

— Не притворяйся, Дугар, я все знаю! Что это за девушка, которую ты вез из Алтанбулака?

— Кому ты поверила? Сухбату! — с горечью произнес Дугар, ощущая, как успокоившееся было злое чувство против Сухбата снова тяжело поднимается в груди. — Как ты можешь, Насанху, думать обо мне так?.. Этот Сухбат прямо-таки охотится за мною… Быть беде, верь моему слову… Да дороже тебя нет у меня никого на свете!..

Как ни сбивчиво говорил Дугар, Насанху поймала себя на том, что слушает внимательно, а самое главное — верит мужу. Она утерла слезы, улыбнулась.

— Прости меня, Дугар. Ты знаешь, как я тебя люблю. Забудем об этом разговоре. Сейчас я соберу тебе поужинать.

И она как ни в чем не бывало принялась хлопотать по хозяйству.

— А ты почему не садишься ужинать?

— Не хочется есть. Знаешь, что я должна тебе сказать, Дугар?.. — произнесла она так многозначительно, что Дугар отставил тарелку с едой. — У нас будет ребенок… Сын…

Он бросился обнимать ее. Насанху слабо отбивалась. На шум в их юрте явилась мать. Узнав, в чем дело, она сказала счастливым голосом:

— Это великая радость, дети мои, и для вас, и для меня. Но для меня, пожалуй, еще большая, чем для вас.

Январская ночь нестерпимо холодна. Скрип шагов гулко отдается в пустоте улиц. Двое людей осторожно крадутся в тени изгородей, прячась от яркого лунного сияния. У маленькой калитки в низком заборе они останавливаются. Звонко взлаивает собака.

— Банхар! — окликнул ее хозяин, и она умолкла, заслышав знакомый голос. Хозяин отпер калитку и, пропустив гостя вперед, вошел во двор. Во дворе стояла маленькая юрта с опущенным тоно. Хозяин звякнул ключом, уверенно нашарил в темноте лампу, засветил ее. Гость взял с печки чайник, но он был пуст.

— Пить хочется, — сказал гость хрипло.

— Выпить найдется, — отозвался хозяин. Приоткрыв небольшой шкафчик, что стоял в изголовье постели, он извлек из него бутылку водки, достал две фарфоровые чашечки, поставил на поднос тарелку с вареным мясом. Они пили и закусывали прямо у холодной печки. Сухбат украдкой осматривался. Убранство юрты показалось ему небогатым. У северной стены громоздились один на другом два сундука. На верхнем в беспорядке навалены книги и старые газеты. Еще выше, на стене, два портрета — Ленин и Сухэ-Батор. Тут же, под стеклом, небольшой портрет хозяина, написанный в китайском стиле. Дэгэху изображен на нем в военной форме. На кровати, слева от входа, сложена верхняя одежда… В тех краях, где родился и вырос Сухбат, Дэгэху слыл человеком очень богатым, но теперь он, как видно, богатства напоказ не выставлял — опасался. Дэгэху разгадал ход мыслей Сухбата.

— Что смотришь? Обыкновенная бедная юрта.

— А я слышал, что вы очень богатый, — признался Сухбат.

— Любопытно, — протянул Дэгэху, хотя лицо его при этом сохранило свое всегдашнее равнодушное выражение. — И от кого же ты об этом слышал?

— Один парнишка, по имени Базар, ученик Егора, говорил. Давно уж было дело.

— Базар? Возможно. Прошлой зимой он ездил в каши края. Только все это пустые слухи. Каждый знает, и ты тоже, что я из бедняков.

Сухбат кивнул головой, но про себя он думал иначе. Сухбат знавал Дэгэху еще до революции. Он помнит, как отец сторговал у него десяток отличных лошадей. Сперва тот заломил такую цену, что отец было отступился. Но потом водил Дэгэху не однажды в харчевню и всякий раз хорошенько поил его и кормил. В конце концов кони достались отцу Сухбата чуть ли не за бесценок. На следующую осень Сухбат встретил Дэгэху на рынке и, в свою очередь, дешево продал ему мерлушку для трех дэлов. Три дня они с Дэгэху пьянствовали беспробудно. Так стали они приятелями. Потом в знакомстве наступил долгий перерыв, и снова они встретились уже после революции, когда Дэгэху оказался на посту начальника военного гаража.

— Кто был при вашем разговоре?

— Кроме меня, еще Дугар.

Дэгэху задумался.

— Скажи, Сухбат, тесть Дугара при гаминах был крупным чиновником, верно?

— Верно! Я слыхал об этом от многих, — не задумываясь, солгал Сухбат.

— Доказательства? — быстро опросил Дэгэху.

— Ну, глаза мои такого не видели, но что с того?

— Тогда все это пустая болтовня. Скажи-ка, ты вправду хотел подстроить Дугару аварию?

— Вроде того, — откровенно признался Сухбат, — только я еще не такой хороший водитель, чтобы проделать это ловко и словно невзначай. Недолго и самому в аварию попасть.

— А про тебя тоже известно, что твой отец кулак. Ты это знаешь?

— Я этого и не скрываю. Его обложили высоким налогом, в коммуну не принимают. А я-то здесь при чем? Я — простой пролетарий, живу собственным трудом.

— Что ж, пожалуй… Но запасные части ты куда сбываешь?

— Это ложь!

— От меня зачем таиться? — с укоризною произнес Дэгэху. — Ты этих частей столько натаскал, что, я думаю, несколько машин собрать можно. Мне кажется, я даже догадываюсь, где ты их прячешь.

Сухбат растерянно заморгал.

— Я бы мог без труда засадить тебя в тюрьму, Сухбат. Однако причинять тебе неприятности не собираюсь. А кто, как ты думаешь, все мне рассказал? Твой лучший друг и приятель! Думаешь, он не замечает, как часто ты выписываешь запасные части, а использовать — не используешь?

Сухбата охватила злоба.

— Этого Дугара я бы с наслаждением в бараний рог согнул! Ничего, кроме зла, от него не вижу. Сперва невесту у меня отбил, а теперь вон с какой стороны подкапывается! Не выйдет!

— Помни, Сухбат: ты член партии.

— После смерти я стану членом партии! Убил бы обоих — Дугара и Насанху, — если бы тюрьмы не боялся! И за что только я кровь проливал? У отца что было — все отобрали! А кто он такой, мой отец, — феодал, или крупный чиновник, или, может быть, князь? Нет, он простой арат. Так за что же, за что!.. — Сухбат заплакал тяжелыми, пьяными слезами. — Разве можно сравнивать моего отца с таким богачом, как Сурэн?

Дэгэху слушал с невозмутимым видом, но в душе у него все так и кипело. В первую очередь надо убрать Дугара. По лицу этого парня видно, что он знает его прошлое и знает Самдана. Что, если случай сведет их внезапно? Это может кончиться плохо для Дэгэху.

— Подумай, Сухбат, нельзя ли доказать, что Дугар и Егор были белые? Только доказательства нужны надежные.

— Найду! И доказательства найду, и свидетелей представлю, если потребуется! — поспешно заверил Сухбат.

— Но пока помалкивай. Язык у тебя слишком длинный… А теперь ступай — ночь на дворе, да и жена, поди, заждалась. Небезопасно ходить одному в такую темень.

— Что мне бояться? У меня револьвер.

— Откуда?

— Купил по случаю.

— Молодец. Оружие всегда пригодится. А таких, как ты, обиженных, Сухбат, теперь много. Аратов сгоняют в какие-то колхозы да коммуны, они недовольны, а нам это на руку.

— Да, Дэгэху-гуай, если бы не новая власть, жил бы я не хуже князя.

— Еще раз скажу: придержи язык! За такие слова по головке не погладят.

Сухбат ушел. Дэгэху долго сидел, размышляя. С Базаром он поговорит, выспросит все, что парень знает. А кроме Базара, наверняка никому и ничего не известно. Да, но Дугар? О нем хорошо бы сообщить куда следует. Только вот доказательств нет почти никаких.

За подобными размышлениями незаметно миновала ночь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Неистовый ливень размыл дорогу так быстро, что и чай за этот срок вскипеть не успел бы. Потоки воды обрушиваются на пять грузовиков, идущих из Цэцэрлика. В передней машине, — Сухбат, следом за ним — Дугар, потом Алексей, Базар, в последней машине — еще один русский шофер. Рядом с Сухбатом сидит молодая девушка. Никто из шоферов прежде здесь не ездил, и Сухбат нашел попутчицу — показывать им дорогу. Колеса грузовиков то и дело буксуют, увязая в вязкой глине. Внезапно передние колеса машины Сухбата провалились в глубокую рытвину, до краев полную водой. Дугар затормозил, выскочил из кабины. Алексей уже тащил цепи.

— Как же ты так неосторожен, Сухбат? — не удержался Дугар. — Всякому видно, что место опасное.

— А я везучий, — усмехнулся Сухбат, включая скорость.

Машину благополучно вытащили.

Когда миновали перевал, солнце было уже низко. Спустившись вниз, отыскали сухое местечко в долине и устроили привал. Девушка чувствовала себя неловко среди пятерых незнакомых мужчин.

— До перевала Улалзай далеко? — осведомился Базар.

— Нет, — тихо ответила она.

Из троих монголов Базар был самым молодым. Девушка явно ему нравилась.

— Может, сядете ко мне в кабину? — предложил он.

Сухбат услыхал его слова, нахмурился.

— Не пора ли ехать дальше? — Сердито бросил он. — А вы, девушка, садитесь в переднюю машину.

Она покраснела и торопливо пошла к грузовику Сухбата. Дождь прекратился. Дорога стала суше, — видимо, здесь дождь был не такой сильный. В сумерках приехали к берегу неширокой, но очень быстрой реки и расположились на ночевку. Алексей умело и проворно развел огромный костер, повесил над огнем закопченный, испытанный в поездках чайник, развязал вещевой мешок, достал хлеб, колбасу, пиленый сахар.

— Давайте ужинать, ребята.

Каждый выложил свои припасы.

— А вы почему не едите, девушка? — спросил Базар.

— Садитесь к нам поближе, — приветливо пригласил Дугар.

Девушка робко придвинулась, но почти ничего не ела и только чутко прислушивалась к лаю собак, доносившемуся из дальнего аила. Шоферы стали готовиться ко сну. Дугар принес из машины большой брезент и отдал девушке. Она отошла в сторону и легла, накрывшись с головой. Дугар растянулся на земле, подложив под спину старый ватник, и с тревогой думал о доме. Для тревоги были все основания: Насанху вот-вот родит, а тещу они отправили в худон — хоть немного подправить здоровье на свежем воздухе.

Дугар зажмурился: надо спать, завтра снова целый день баранку крутить, тащиться по бездорожью. Но прежде, чем уснуть, он открыл глаза и увидел, что Сухбат поднялся и идет к девушке. Девушка проснулась, села. Они тихо заговорили о чем-то. Дугар повернулся на другой бок. Позади шумно возились, боролись. Он снова обернулся: Сухбат и Базар яростно наскакивали друг на друга, в любой миг могла вспыхнуть настоящая драка.

— Перестаньте сейчас же! — крикнул Дугар. — Хоть бы русских товарищей постыдились!

Базар оставил Сухбата и лег рядом с Дугаром. Дугару не спалось. Он лежал на спине и смотрел в небо, глубокое, черное, без единой звездочки. Наверняка опять будет ливень. Значит, опять лужи, вязкая, липкая грязь…

На рассвете Дугар поднялся, развел костер, вскипятил воду для чая, разбудил товарищей. К немалому удивлению монголов, Алексей разделся, разбежался и бросился в реку. Вода покрыла его с головой. Девушка испуганно вскрикнула — утонет! Но через несколько мгновений, которые показались Дугару вечностью, Алексей вынырнул на поверхность.

— Замечательная вода! — звонко закричал он.

— Удивительно, как это он не тонет! — восхитилась девушка.

— Что здесь удивительного? — буркнул Сухбат. — Просто плавать выучился.

После завтрака тронулись в путь. Через реку перебрались благополучно — нашли надежный брод. Взошло солнце. Дорога была узкая, трудная. Хорошо еще, что к утру ветер разогнал тучи, и дождь так и не собрался. Начали подниматься на знаменитый перевал Эгийн: поворот за поворотом, надрывный вой гудков… У перевальной точки машины затормозили. Шоферы выскочили из кабин. Подле колодца, прикрытого крышкой, возвышался обон{61} из камней. Алексей сфотографировал всех возле этого обона. Базар сказал с гордостью:

— Мы первые одолели этот перевал на автомобилях. Мы проложили путь!

— Это событие надо увековечить, — предложил Сухбат.

Алексей принес обрезок железного листа, нацарапал по-русски имена всех водителей и поставил дату: «17 июля 1930 года».

— Где же ваш аил? — спросил Базар у попутчицы.

— Во-он в той стороне.

— Вернетесь — скорее винитесь во всем перед мужем: придется отвечать за дорожное приключение.

Девушка смутилась.

Перевал остался позади. Вдали замаячила синяя лента реки Заг-Байдраг.

В аиле, до которого ехала молодая аратка, остановились ненадолго. Напились прохладного айрака — и снова в путь. Ровная степь Гулингийн ложилась под колеса.

— Эй, не гони так, Сухбат! — закричал ему вслед Алексей.

Но остальные водители не могли удержаться от искушения: после долгих часов осторожной, напряженной езды так хотелось ощутить настоящую скорость! Машины мчались как ветер, распугивая стада дзеренов{62}. Близ селения Цаган-Олом водители расстались: Дугар и Сухбат поехали по дороге в Кобдо, а Базар и два русских шофера направились в Улясутай. И тут с Дугаром приключилась беда: гладкая равнина неожиданно оказалась пересеченною довольно глубокой рытвиной. После сильного толчка машина стала. Задний мост оказался основательно помятым, и Дугару так и не удалось вывести машину на ровное место.

Сухбат сбросил половину клади рядом с машиною Дугара и налегке укатил в Кобдо за помощью. Дугар остался один. Тоскливо в степи человеку, когда он наедине с самим собой. Стрекочут кузнечики, где-то вдали кричит неведомая птица — больше не услышишь ничего. От безделья день тянется невыносимо долго. Дугар приготовил себе поесть, но кусок не лез в горло. Наверно, Сухбат уже в Кобдо… Скоро его вызволят отсюда… Мог ли знать Дугар, что Сухбат и не думает торопиться? Наоборот! Он завернул в аил, где держали кобылиц, и сперва долго, со вкусом угощался свежим айраком, а потом решил остаться ночевать.

Настала ночь. Дугар согрел воды для чая — очень немного, потому что запас питьевой воды подходил к концу, а источника поблизости не было. Миновала ночь, потом еще день. Вечером Дугар не выдержал и допил остатки воды. Еще один день — и жажда доконает его! Он едва дождался рассвета и с лопатой в руках принялся обследовать дно рытвины. Солнце стояло уже высоко, а признаков воды все не было. Наконец показался сырой песок. Внезапно Дугара осенило: Сухбат решил ему отомстить, помощи ждать нечего. Лопата замелькала вдвое быстрее. «Сырой песок пошел, значит — скоро вода», — успокаивал себя Дугар. По лицу градом катился соленый пот, жажда от этого становилась еще мучительнее. А воды все не было. Дугар бросил лопату и побрел к машине. Он еще раз осмотрел задний мост, который был в плачевном состоянии. Тем не менее он снова взялся за дело, пытаясь использовать обрезки труб, которые случайно обнаружил в кузове. За этим занятием незаметно пролетел день.

Наступила ночь — третья с тех пор, как Дугар остался один в степи. А Сухбат по-прежнему не спешил. Забрав в Кобдо все необходимое для ремонта, он не спеша возвращался обратно. В том же аиле снова скоротал вечер за айраком, снова ночевал. А Дугару всю ночь снилась вода, только вода — вода в озере, вода в реке, вода в чайнике… Утром с энергией отчаяния он каким-то чудом оживил мертвый грузовик, сел за руль, сдвинул машину с места. Потом выскочил, стал выталкивать ее наверх, потом снова бросился к рулю, поднял грузовик еще повыше, снова толкал… Наконец машина тяжело выкатилась на край рытвины. Дугар рухнул рядом и уже не увидел, как подъехала машина Сухбата.

Только на двадцатые сутки вернулся Дугар в Улан-Батор. Сдав груз, побежал домой. Дверь юрты была на замке; он растерялся, кинулся в школу шоферов, где в это время дня обычно бывал Егор. Но занятия уже кончились, и, не застав Егора, Дугар снова ринулся домой в надежде, что Насанху просто вышла ненадолго. Все, однако же, было по-прежнему. Тогда он отправился к себе на базу. Навстречу из-за поворота выскочил новенький автомобиль советского производства и затормозил прямо перед его носом.

— Дугар-гуай! С приездом! Что так задержались? А ваша жена в родильном доме. Поздравляю вас с сыном.

— Как она себя чувствует, Базар?

— Неплохо. Мы, как вернулись, на другой день вместе с товарищем Егором отвезли ее в больницу. Да ее не сегодня-завтра выпишут. Русский доктор сказал.

Дугар шел в больницу, и в сердце была огромная, незнакомая прежде радость. Сын! У него родился сын! На дверях больницы была прибита табличка: «Показательная народная больница». В приемной толпились люди.

— Дугар, — окликнул его знакомый голос.

Это был Егор.

— Где она?

— К ней нельзя. Только передачу можно послать.

Егор остановил девушку в белом халате.

— Вот муж Насанху. Он только что вернулся в город. Передайте ей этот пакет и скажите, что муж приехал.

Девушка приветливо кивнула и, забрав передачу, скрылась. И все-таки Дугар увидел жену! Во дворе Егор указал ему на какое-то окно. За окном, прижавшись к стеклу, белело женское лицо. Насанху! Губы Насанху шевелились, но толстое стекло не пропускало звука.

— Сына, сына покажи! — крикнул Дугар.

Она поднесла к окну сверток, из которого выглядывало красное личико. Дугар засмеялся от счастья.

— Как ты себя чувствуешь, Насанху? — снова крикнул он, его испугала ее бледность, но какая-то женщина в белом халате уже отвела Насанху от окна.

— Видел сына? Теперь пойдем, — сказал Егор.

Проводив друга до дому, Дугар зашел в магазин и накупил разных тканей: чтобы завертывать младенца, требуется много материи, так ему говорили. Потом он решил, что новорожденному нужен крепкий бульон, это очень питательно. Он кинулся на рынок и купил овцу. У ворот его ждали Егор и Базар. В руках у Егора была колыбель. Увидев овцу, которую вел Дугар, Базар сказал обиженно:

— Ты что же это, за друзей нас не считаешь? Овцу мы уже купили. Но только врач сказал, что новорожденным, кроме молока, ничего давать нельзя.

— Ты, Дугар, лучше приготовь одежду для Насанху — ее же вот-вот домой выпишут.

— Что же мы здесь стоим? Пойдемте в юрту, я приготовлю поесть, — спохватился Дугар и первый шагнул во двор, бережно прижимая к груди колыбель.

Базар, ученик Егора, оказался пареньком на редкость сметливым и скоро получил шоферские права. Ему дали назначение на почтовую базу. Таких баз в Монголтрансе было две: Базара назначили в ту, что помещалась близ монастыря Гандан. Первой самостоятельной поездкой молодого шофера и был тот самый рейс, когда у Дугара случилась авария.

На другой день после возвращения Дугара Базар помог ему доставить Насанху домой, а сам отправился на работу. И сразу же попался на глаза Дэгэху.

— Зайди-ка ко мне, — строго распорядился начальник.

В кабинете он уселся за стол и сухо кивнул Базару:

— Садись, разговор у нас будет долгий.

Базар примостился на краешке стула, недоумевая, чем вызвана эта неожиданная суровость.

— Из какого хошуна ты родом, товарищ Базар?

— Мы же с вами земляки!

— Что-то я тебя не припоминаю.

— Зато я вас хорошо помню, товарищ начальник.

В груди у Дэгэху что-то оборвалось; но он совладал с собою и, по-прежнему сурово, продолжал:

— Ты, верно, что-то путаешь.

— Нет, — упрямо сказал Базар, — ничего я не путаю. До революции, когда я был еще маленький, я слышал, как мой отец называл вас княжеским сыном. Вы дали нам в долг старого коня, а вернуть потребовали молодого. Отец не смог, и вы пригрозили высечь его плетьми. Тогда он испугался, выпросил коня у земляков и отдал вам.

— Ах, так ты, значит, сын батрака Дондока?

— Конечно! Вот видите, вы и вспомнили.

— Ты кому-нибудь рассказывал эту историю?

Базар задумался.

— Кажется, Дугару и Сухбату. А что?

— Понимаешь, дорогой Базар, что я человек знатного рода — это правда. Но задумайся о другом: многие в свое время переходили на сторону революции, но не все остались ей верны. А я остался. Я никогда не одобрял старый строй и теперь честно служу родине. Разве ты сам не видишь?

— Вижу, вижу.

— И Хатан-Батор Максаржав, и Джалханза-гэгэн, и премьер-министр Цэрэндорж, и многие иные до революции носили княжеский титул. Но теперь о людях судят по тому, как они трудятся ради общего блага. Так что мне скрывать нечего. Но вот что я хочу тебя спросить, товарищ Базар: хорошо ли тебе известно, что за человек твой новый друг, Дугар? Это действительно опасный субъект. Мне приходилось иметь с ним дело, и кое-что я о нем знаю.

Базар растерялся.

— Я знаком с ним не так давно, но ведь он — лучший друг моего учителя, Егора.

— Это как раз и подозрительно! Мне точно известно, что Егор служил в белых войсках. Сейчас-то он прикидывается тут нашим другом, а на самом деле, — Дэгэху понизил голос до шепота, — он японский шпион! — Базар оторопел настолько, что не мог произнести ни слова, а вкрадчивый голос Дэгэху настойчиво повторял: — Да, шпион, шпион. Тебе от этих людей надо держаться подальше. Один — шпион, другой — зять ростовщика и крупного купца. Не нужен такой человек нашей партии.

— Дэгэху-гуай, а их посадят?

— Пока нет. Ты ревсомолец, и я доверяю тебе тайну, но ты должен держать язык за зубами. Разумеется — до поры до времени.

— Неужели это правда?

— Истинная правда, мой дорогой. Враг очень хитер, он умело маскируется. Не предупреди я тебя вовремя, они и тебя втянули бы. Тебя предупреждает партия. Она учит различать, кто друг, а кто враг. Но повторяю еще раз: не проболтайся!

Базар вышел от Дэгэху в полном смятении; впрочем, и сам Дэгэху чувствовал себя не лучше. Правильно ли он поступил, оклеветав Егора и Дугара? Самому бы уцелеть! Ведь ему есть чего опасаться!

Дэгэху и в самом деле был из очень знатного рода. После смерти отца он должен был унаследовать его титул, но к тому времени не достиг еще совершеннолетия, и титул перешел к дяде, брату его матери. Обозленный подросток покушался на жизнь дяди, но неудачно, и его отослали от греха подальше — в Пекин. Там он оставался два года, когда же возвратился, в Урге уже были гамины. Дэгэху хорошо знал китайский язык, и его взяли на службу в военное министерство. Он принимал участие в арестах ни в чем не повинных людей. Потом пришли белые и выбили гаминов из Урги. Отступать Дэгэху не пожелал и переметнулся на сторону белогвардейцев. Спустя некоторое время Унгерн отправил его с депешей к Ванданову в Улясутай; на обратном пути Дэгэху попал в руки цириков Хас-Батора. Ночью завязался жестокий бой; воспользовавшись всеобщей сумятицей, пленник бежал. Он сражался на стороне белых, потом украл несколько отличных коней и решил вернуться в родные места. По пути выдавал себя то за белого нарочного, то за красного, смотря по обстоятельствам. Прослышав, что народная армия заняла Ургу, Дэгэху направился в столицу, разыскал давнего знакомца, высокопоставленного чиновника, и с его помощью получил должность в министерстве финансов, потом перешел в военное министерство и сделался начальником гаража.

Дэгэху подозревал, что Сурэн мог рассказывать о нем своему зятю: во времена гаминов они с Сурэном встречались не раз. И еще одна мысль не давала ему покоя: что, если кто-нибудь из тех, кого он арестовывал, остался в живых и может его разоблачить? Так он и жил — в вечном страхе. Впрочем, это не мешало ему воровать на службе по мелочам — выписывать фиктивные накладные, припрятывать запасные части. Краденое добро росло, умножалось. Незадолго до разговора с Базаром Дэгэху ездил по западным аймакам, и его очень обрадовало, что в своих затаенных мечтах о старом времени он не одинок…

Базар долго не мог опомниться. Ему очень хотелось рассказать обо всем Дугару, но, помня наказ начальника — хранить партийную тайну, он молчал. Дугара, однако же, стал избегать. Когда Дугар отмечал рождение сына, к нему пришли все товарищи — все, кроме Базара. Однажды — это было уже в начале декабря — Дугар приехал на почтовую базу и столкнулся с Базаром.

— Где ты все пропадаешь, Базар? Скоро совсем нас забудешь, — укоризненно сказал он. — А мы с Егором часто тебя вспоминаем. Так что же все-таки случилось?

Паренек насупился и смотрел себе под ноги. Подошел Сухбат и вмешался в разговор:

— Некогда ему по гостям ходить. Верно, Базар?

— Нет! Неверно! — Лицо Базара вспыхнуло, он поднял голову и посмотрел Дугару прямо в глаза. — Начальник Дэгэху говорил со мною… Сказал, что вы с Егором… ну, словом, что от вас нужно держаться подальше!

Перехватив напряженный, злобный взгляд Сухбата, Базар понял, что сболтнул лишнее, спохватился, замолчал.

— Вот оно что! Не знаю, что за душой у Дэгэху, но за Егора и за себя ручаюсь: мы честные люди и партии преданы не меньше, чем Дэгэху. А ты, Базар… Не думал я, что тебя так легко обвести вокруг пальца.

Дугар повернулся и пошел прочь.

В тот же день Сухбат рассказал об этом разговоре Дэгэху.

— Сделаем так: вот заявление, тут я кое-что написал о Дугаре, а ты добавишь, что найдешь нужным. Куда передать, сам знаешь. Потом сразу же выезжай в дальний рейс. Вернешься, когда все поутихнет.

Зазвонил телефон. Начальник Дорж просил список участников дальнего рейса. Дэгэху совсем забыл об этом поручении. Но теперь оно к лучшему, что забыл, и Дэгэху аккуратно добавил еще одно имя — Сухбат.

В канун нового, 1931 года Дугар вернулся домой поздно. Насанху его ждала.

— Извини меня! Сегодня в красном уголке русские товарищи встречают свой Новый год, я заглянул к ним. Смотри, Егор посылает нашему сыну новогодние подарки.

Дугар развернул пакет с игрушками и сластями. На душе у Насанху потеплело, — как и всегда, когда она встречалась с Егором или слышала о нем. Она относилась к нему, как к родному брату, и звала братом. В минувшем году Сухбат попробовал было сказать какую-то гадость о Егоре в ее присутствии, но она так с ним объяснилась, что теперь он даже имя Егора упоминать при ней не решается.

Насанху взяла со стола печенье, откусила кусочек и тут же положила обратно.

— Что-то нездоровится мне, Дугар.

— Ты слишком много работаешь, родная, тебе надо отдохнуть.

— Нет, это не усталость. Все тело ломит, кашель…

— Обязательно сходи к врачу, — сказал Дугар с тревогой.

Спустя несколько дней Дугар снова повстречался с Базаром.

— Здравствуйте, Дугар-гуай, — поздоровался Базар. — Я бы хотел кое-что вам рассказать. — И он пересказал Дугару свой разговор с Дэгэху. — Пожалуйста, попросите за меня прощения у товарища Егора. Провинился я перед вами обоими — поверил навету. Я долго думал и понял, что Дэгэху нарочно меня обманул. Только для чего? Сегодня я уезжаю в дальний рейс. Вернусь — тогда подумаем вместе.

Дугар наскоро простился с Базаром. То, что он услыхал, было очень важно, но дома лежала в горячке Насанху. В своей юрте он застал ту же картину, что наблюдал в последнее время изо дня в день: Насанху металась в жару. Подле постели сидел известный лекарь из монастыря Зун-Хурэ, постоянно пользовавший ее мать. Лама долго держал руку на пульсе больной, снова и снова расспрашивал, где и как болит, потом дал каких-то два напитка — один красный, другой зеленый. Когда он собрался уходить, мать поднесла ему длинный хадак и бумажку в десять тугриков{63}.

— Скоро вашей дочери полегчает, — пообещал лама и удалился.

Едва дверь за ним затворилась, Насанху потребовала, чтобы лекарства немедленно вылили — она не станет их пить ни за что! И у ламы лечиться не станет — пусть его больше не зовут. Мать всполошилась, заплакала. Чтобы успокоить мать, Насанху выпила глоток лекарства. Вскоре жар спал, она поела. Ночь прошла спокойно. А еще через несколько дней Насанху почувствовала себя настолько окрепшей, что, не слушая протестов мужа и матери, отправилась на работу.

Узкий длинный зал набит битком, слышны громкие шутки, говор, смех. Но вот занавес медленно поднимается, и шум мгновенно стихает. Дугар съеживается, замирает. Сегодня у них на базе выступают артисты народного драматического кружка, и Дугар с нетерпением ждет, когда появится его жена. Он еще никогда не видел ее на сцене. Как-то давно она сказала: «Если я замечу тебя среди зрителей — все пропало: не смогу играть от смущения». Но сегодня Дугар не устоял — пришел, выбрал укромное местечко, пригнул голову, чтобы не выдать своего присутствия… Страх, который он испытывал во время болезни жены, все еще не рассеялся, тем более что по ночам жар иногда возвращался. Дугар настойчиво советовал, чтобы Насанху показалась русскому доктору, но она была совершенно равнодушна к своему здоровью, а мать твердила ей одно: лечись у ламы.

На сцене появился хор, и в зал полилась песня «Ленин и молодежь»:

Последние звуки песни утонули в громких аплодисментах зала. Потом артисты пели поодиночке, по двое. Дугар с волнением ждал Насанху. А вот и она!

Голос у Насанху был нежный, теплый, а на высоких нотах звенел серебряными колокольцами. Она умолкла, и зал разразился настоящей бурею восторга. Едва дождавшись окончания концерта, Дугар бросился домой. Новое, неизведанное чувство переполняло его сердце — чувство радости и гордости за жену. Но дома он едва узнал свою Насанху — до того усталым и болезненным было ее лицо.

— Тебе худо? — спросил тревожно. — Зачем же ты вернулась к работе так поспешно? Пожалуй, тебе не надо было выступать сегодня.

— Нет, утром я чувствовала себя совсем здоровой.

Ночью у Насанху начался сильный жар. Ни лекарство, оставленное ламой, ни хлопоты мужа не помогали. Едва рассвело, Дугар помчался к Егору, и вдвоем они отвезли Насанху в больницу. Русский врач, женщина, встретила их приветливо. Они долго ждали у дверей кабинета. Наконец врач вышла, покачала головой.

— У нее туберкулез. Почему вы не обратились к нам раньше? Теперь ей надо остаться в больнице.

Дугар испуганно посмотрел на жену.

— Я останусь, — прошептала Насанху беззвучно, одними губами.

Уже двадцатые сутки лежала Насанху в больнице, а улучшения не было никакого. Она ужасно исхудала, нос и скулы заострились, на щеках пылал огненный румянец. Дугара теперь в дальние рейсы не посылали, чтобы он мог дольше и чаще бывать подле жены. И правда, он сделался чуть ли не сиделкою в маленьком белом больничном корпусе. Как только выдавалась свободная минута, он бежал сюда. Ученица русского доктора, молодая девушка-монголка, объяснила Дугару, что Насанху очень плоха и едва ли удастся поставить ее на ноги.

Это известие сразило Дугара, хотя девушка убеждала его не терять надежды и крепиться. В больницу к Насанху часто приходили товарищи по театральному кружку, постоянными посетителями были Егор с Базаром и многие друзья Дугара по работе. Правда, Сухбат не был ни разу.

Наконец настал самый страшный день в жизни Дугара — Насанху умерла. В тот день его пустили к ней на редкость быстро. Она лежала с закрытыми глазами, но узнала шаги мужа и едва слышно проговорила:

— Сядь ко мне, Дугар. Недолго уже тебе ходить ко мне, ухаживать за мною. Скоро все кончится. Может быть, даже сегодня.

Дугар беззвучно плакал, спрятав лицо в ладонях.

— Не плачь, Дугар… А сынок наш за это время подрос, как тебе кажется?

— Конечно! Мы поим его коровьим молоком. Если хочешь, я принесу его к тебе завтра.

— Завтра?

Она хотела сказать, что завтра будет поздно, что силы ее на последнем пределе, и не смогла. Дугар догадался, побелел смертельно.

— Что ты, Насанху! Ты выздоровеешь непременно!

Но силы ее таяли с каждым мгновением. Она скончалась у него на глазах.

После смерти жены Дугар словно оцепенел. Были похороны; в юрте собрался народ; мать Насанху готовила поминальный обед; девушки из театрального кружка ей помогали. А Дугар ничего не видел и не слышал. Старая мать Насанху обнаружила больше стойкости, чем он. Когда все было кончено, она подошла к зятю, положила ему руку на плечо:

— Сын мой, рождение и смерть — закон вселенной.

А Дугар прижимал к себе малютку-сына и не в силах был вымолвить ни слова в ответ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На небе ни облачка. Осенний полдень. Бледное солнце стоит прямо над головой и припекает вовсю. От зноя запах бензина и солярки во дворе гаража еще резче. Дугар придирчиво осматривает свой грузовик — готовится в дальний рейс. Едет он с охотою, сам себе не решаясь признаться, что ждет облегчения от предстоящей поездки. Когда жара становится нестерпимой, он садится в тень машины и курит; с тех пор как умерла Насанху, он не расстается с табаком. Подходит Сухбат.

— Что новенького, Дугар?

— Ничего особенного. Вот в рейс собираюсь. А ты, верно, и днем и ночью в дороге — тебя на базе не увидишь.

Сухбат достал и раскурил свою трубку, искусно пустил колечко дыма.

— Я только сегодня вернулся из Ундурхана.

— Какие новости в худоне?

— Выполняют решения Восьмого съезда — сгоняют аратов в коммуны. А заодно имущество отбирают у тех, у кого раньше не отобрали. Между прочим, я слышал, что ты после тестя припрятал немало добра, что связи с кулаками поддерживаешь.

— Шутишь, Сухбат, как всегда. Только шутки твои неудачные: партия меня знает.

— Но у тебя на дворе целых две юрты. Зачем тебе две? Смотри, Дугар, как бы и до тебя не добралась народная власть. И партия может спросить: место ли такому богачу в наших рядах? Я ведь о тебе беспокоюсь, дорогой приятель.

— Пусть забирают вторую юрту. Я ей не хозяин, я ее не покупал. А что до имущества, которое якобы осталось после тестя, так об этом я ничего не знаю… Пустое это…

Сухбат подошел к Дугару поближе, приблизил вплотную усеянное оспинами лицо.

— Послушай, Дугар, если надумаешь продавать юрту, скажи мне. Я дам хорошую цену.

— Нет, продавать я ничего не буду. Если отберут — дело другое. А так — пусть сын растет под той крышей, где его мать всю жизнь прожила.

— Ты, Дугар, всегда был дурнем! Неужели лучше, чтоб даром отобрали, чем взять за юрту десяток-другой тугриков?

— Прекрати, Сухбат, — резко оборвал Дугар, — и никогда больше к этому не возвращайся. И, пожалуйста, извини — я должен работать.

Сухбат постоял еще немного, потом пошел. У ворот он остановился и долго смотрел на Дугара; на губах его играла недобрая усмешка. «Поглядим, как ты заговоришь, когда у тебя не будет ни работы, ни дома», — со злорадством думал он.

После смерти Насанху Дугар разобрал большую юрту и сложил ее во флигеле. Базар, с которым они крепко сдружились в последнее время, был в дальней командировке; Дугар тосковал тем сильнее, что работы в гараже было немного, — как всегда, когда машины в разъезде. Разговор с Сухбатом оставил у Дугара тяжелый осадок. Он вынес из флигеля юрту, мешок муки, который не успел продать его тесть, седла, — свое и Насанху, — кое-что из платья. Мать Насанху с удивлением наблюдала за зятем. Он ничего не стал ей объяснять и сказал:

— Наше — только то, что здесь, в моей юрте. Ничем другим пользоваться не будем.

На душе у Дугара было спокойно. Стоял поздний вечер, бабушка укладывала внука спать. Огонь в очаге догорал. Неожиданно в ворота сильно постучали. Собаки ответили пронзительным лаем.

— Наверное, Базар вернулся, — сказала теща, успевшая лечь рядом с внуком.

— Непохоже, — сказал Дугар, направляясь к двери, — это чужие.

Во двор вошли трое.

— Семья Дугара здесь живет?

— Здесь.

Не проронив больше ни слова, трое направились прямо к юрте. Дугару стало не по себе.

— Мы чай пить не станем, тетушка, — сурово сказал один из них, очевидно, старший, видя, что старая женщина торопливо ставит на печку чайник. — Мы пришли конфисковать ваше имущество. — И, обращаясь к Дугару, продолжал: — Вы, конечно, знаете, что партия ведет борьбу против кулаков и богачей?

— Но я не кулак и не богач… — возразил было Дугар.

— В двадцать девятом году, — перебил его старший, — вы чудом спаслись от конфискации всего имущества. Впрочем, тогда мы отбирали только скот, а теперь и домашнее имущество. Нам стало известно, что ваш тесть Сурэн оставил вам много всякого добра. Узнали мы об этом не так давно.

— Когда дочь вышла замуж, мы ей дали кое-какое приданое. Но таков древний закон наших предков, — вступила в разговор старая женщина.

— А мы, тетушка, старые законы объявили недействительными.

— На что же мы жить будем?

— Это дело ваше.

Старуха ничего больше не сказала и только вздохнула глубоко.

Это был тягостный вечер. Описали все, даже седло Насанху. Дугар насилу уговорил не забирать серебряную чашку, которая досталась ему от отца. Он живо сознавал всю несправедливость происходящего, чувствовал, что политику партии бессовестно искажают, и решил обратиться в Центральный Комитет: там во всем разберутся.

Наутро он поспешил на работу, чтобы отпроситься на день-другой, но на базе его ожидал новый удар. Не глядя Дугару в глаза, заведующий базой объявил ему, что он уволен.

— Почему? — только и мог выговорить дрожащими губами Дугар.

— В партии и государственном аппарате идет чистка. А ты препирался с комиссией, настаивал, что ты, дескать, не богач, возражал против конфискации. Вот тебя и исключили из партии.

— Как? Без меня?

— Да, вчера же вечером, на общем собрании.

Заведующий смотрел в сторону, на его лице изображалось страдание.

— Ничего не поделаешь! Но ты не унывай, Дугар.

Заведующий тоже считал, что с Дугаром обошлись несправедливо. Но решающее слово накануне вечером осталось за председателем комиссии, который подробно перечислил, сколько добра нашли у Дугара, — мешок муки, запас чая, а в старом сундуке во флигеле (Дугар о нем и понятия не имел) пачки бумажных денег. Так же непримиримо выступил и Сухбат. Первым делом он высказал сожаление, что его бывший друг оказался таким нестойким, ненадежным человеком. Потом, словно бы невзначай, припомнил, что Дугар много охотился, часто использовал казенную машину для личных целей, и еще многое другое. Начальник базы выступил в защиту Дугара, но следом за ним снова поднялся Сухбат и заявил, что у Дугара в худоне есть скот, который он не сдает в коммуну. Напрасно заведующий базой возражал, что скот принадлежит не Дугару, а его теще, — большинство, правда самое незначительное, проголосовало за исключение. А когда кто-то пытался поддержать заведующего, Сухбат выкрикнул с места, что заведующий, верно, и сам замешан в темных делишках.

Дугар вышел во двор, шатаясь, словно пьяный, остановился возле своей машины, ласково провел рукой по крылу. Расстаться с ней — все равно, что потерять старого друга. Слезы повисли на ресницах, но Дугар тут же их смахнул: незачем показывать людям, что у тебя горе. И когда пришли принимать машину, он сдал ее по всем правилам. Подписав акт, пошел со двора, жадно вдыхая напоследок родной запах бензина. Шоферы, встретившиеся ему у ворот, поздоровались и тут же отвернулись, чтобы не видеть его лица.

Когда Базар вернулся, новость о том, что случилось с Дугаром, ошеломила его. Вместе с Егором он тут же пришел к другу. Они сидели в тесной юрте, долго совещались и наконец пришли к выводу, что Дугар должен непременно обратиться в Центральный Комитет, а Егор пока сделает все возможное, чтобы Дугара вернули на прежнюю работу. Друзья так ободрили Дугара, что в ЦК он отправился исполненный лучших надежд. В здании ЦК было полно народу. Дугар нерешительно побродил по коридору и наконец открыл одну из дверей. Но здесь слушать его не стали, а тут же направили в другой кабинет. Так он ходил из комнаты в комнату, пока случайно встретившийся ему знакомый не отвел его к работнику, принимающему жалобы. Тот слушал Дугара недолго.

— Да, ваше дело мне известно. Вас исключили по заслугам: богачам и спекулянтам в партии не место. Я читал протокол партийного собрания. Все верно. Ваша жалоба совершенно неосновательна.

Зазвенел телефон. Одной рукой чиновник взял трубку, а другой сделал движение, означающее, что разговор окончен и Дугар может идти. Обида захлестнула Дугара. Он придвинулся к столу вплотную и надавил на рычаг телефона, прерывая разговор.

— Что такое? Что вы делаете? — пробормотал чиновник, испуганно откидываясь назад, — так страшен был вид Дугара.

— Я не богач и не спекулянт! Вы не имеете права обращаться со мной, как с врагом! Это преступление!

— Погодите, ведь против вас выступили ваши же товарищи. Они вас знают лучше, чем мы.

— А вы бы сперва разобрались, что это за товарищи! И запомните: хоть меня и исключили, я по-прежнему считаю себя членом партии. Впрочем, что с вами толковать! Только берегитесь: недолго и самому попасть в то же положение. Такой беды и врагу не пожелаешь!

С этими словами Дугар вышел, забыв затворить за собой дверь.

Дугар шел по улице. Горе душило его. Отчего он не погиб в бою? Отчего? Тогда ему не пришлось бы испытать этот невыносимый позор! Дорогою попался ресторанчик. Дугар вошел, заказал бутылку водки, пил, не замечая, что пьянеет, но, когда снова очутился на улице, ноги уже совсем не слушались. Он споткнулся и упал. К нему подбежала молодая девушка и стала отряхивать пыль с его дэла. «Что с вами?» — спрашивал ее изумленный взгляд. Дугар узнал Дэлгэр, которую вез когда-то в Улан-Батор из Алтанбулака.

— Вот уж не думала увидеть вас в таком состоянии! — с возмущением сказала девушка. — Вся улица на вас глазеет. Неужели не стыдно?

— Нет! Не стыдно! — зло вскрикнул Дугар. — Бродягам не бывает стыдно, им бывает только плохо!

— Пойдемте, я провожу вас до дому, — сказала Дэлгэр и взяла его под руку.

— Не хочу! У меня теперь ничего нет — ни жены, ни работы! И из партии меня выгнали, ведь я же враг!

К ним подошли два милиционера. Дэлгэр вынула свое удостоверение, попросила помочь ей доставить Дугара домой. Милиционеры кликнули извозчика. Дэлгэр не знала, где живет Дугар, и потому отвезла его к себе. Мало-помалу он отрезвел. Дэлгэр напоила его чаем, попросила рассказать толком, что с ним произошло. Из его слов она поняла, что Дугар незаслуженно пострадал за тестя. Дэлгэр была возмущена до глубины души.

— Я непременно буду говорить об этом в городском комитете партии!

— Бесполезно. Сегодня я был в ЦК. И слушать не хотят.

— Но в горкоме другие люди, они во всем разберутся.

Дугар вернулся домой несколько успокоенный. Ночью он спал как мертвый, проснулся поздно, когда солнце уже заглянуло в тоно. Он вскочил с мыслью, что опоздал на работу, но тут же вспомнил, что ему некуда спешить, и у него опустились руки. В юрте было пусто: теща с маленьким внуком куда-то вышла. Есть не хотелось. Дугар окатил голову холодной водой и стал нехотя одеваться. Сперва он решил разыскать Егора, но потом раздумал. Он долго бродил по городу и под конец поднялся на холм Тасган, лег в траву среди густых зарослей кустарника. Пряно благоухали цветы, мирно жужжали пчелы. Внезапно он вспомнил, как был здесь когда-то с Насанху. Дугар приподнялся, сел. Да, они сидели с ней как раз на этом же месте. Тогда он был счастлив, счастлив беспредельно. Тоска навалилась с такой силой, словно нарочно поджидала этого мига отчаяния. Дрожащей рукой он вытащил из-за пазухи револьвер, с которым никогда не расставался, не спеша проверил заряд. Приставив револьвер к виску, он уже был готов спустить курок, как вдруг неожиданно вздрогнул от пронзительного детского крика. Дугар в недоумении опустил руку, какой-то малыш громко звал родителей, показывая на Дугара. Дугар словно опомнился от тяжелого наваждения. На мгновение он увидел себя чужими глазами, со стороны: небритое, опухшее после вчерашней выпивки лицо… На земле валяется револьвер, из початой бутылки льется на траву водка. Неужели это он, Дугар? Ведь у него есть сын! Ради одного этого стоит жить, чтобы доказать сыну, что отец честный человек. Не отвечая на расспросы перепуганных родителей малыша, Дугар бросился бежать. Он ворвался к себе в юрту, подхватил сына на руки, крепко прижал к груди. Вечером пришли Егор с Алексеем.

— Я обо всем договорился, — сказал Егор. — Приходи завтра, тебе снова дадут машину.

Но, к удивлению Егора, Дугар отказался.

— Нет. На базе меня считают врагом. Я найду себе другую работу.

Егор почесал висок, где среди рыжеватых волос уже пробивались седые.

— Не ставь свою обиду выше дела, дорогой друг. Разве ты сможешь жить без машины?

Время для Дугара тянулось теперь удивительно медленно. Каждый вечер он ложился с надеждою, что утром его вызовут в горком. Но его не вызывали. Ему советовали обратиться в ЦК еще раз, но он считал себя невиновным и не желал ни о чем просить. Дэлгэр ходила в горком, хлопотала, настаивала, но все оставалось по-прежнему. Случалось несколько раз, что и сам Дугар, забыв о своей гордости, шел в ЦК — и просиживал там часами, не решаясь ни к кому обратиться. Осень была уже на исходе, а Дугар все не мог заставить себя смириться со сложившимся положением. Никаких жалоб он не подавал, и потому дело его лежало неподвижно на столе одного из инструкторов горкома, заваленное грудами других бумаг. А Дугар, разумеется, об этом и не подозревал.

Жить стало трудно — Дугар уже давно не работал. Он послушался Егора и побывал на базе, но начальник не скрыл от него, что принять его назад соглашается только по личной просьбе Егора, и Дугар отказался от работы: одолжений ему не надо. Все чаще и чаще стал он подумывать об отъезде. Он заберет семью и уедет в родные края, подальше от столицы, которая принесла ему столько горя! Он хороший охотник, прокормится охотою, и, может, чистый свежий воздух степей и тайги умерит его боль. Когда он сказал об этом теще, та не возразила ни единым словом. Хоть нелегко ей было расставаться с городом, где она прожила чуть ли не целую жизнь, она тут же принялась укладываться.

Впервые за много дней в юрте Дугара было людно и шумно. Друзья собрались на проводы. Пришел Далай, бывший повар Сурэна, приготовил вкусный обед. Егор принес вина, сладостей. Звенели рюмки, нестройно гудели голоса.

— Это ненадолго, — говорил Егор, — я все равно вытащу тебя назад!

Он радовался, что Дугар стряхнул с себя оцепенение, владевшее им в последние дни.

— Я уверена, что вас восстановят в партии, — сказала Дэлгэр. — Пишите нам почаще. Вы знаете, есть и в партии, и в государственном аппарате люди, которые возомнили себя сверхреволюционерами. Правильно их прозвали — «левый уклон». Вот они-то и бросают тень на всю партию. Но скоро все наладится, я твердо в этом уверена.

Друзья проводили Дугара к почтовой машине, следовавшей в Хубсугульский аймак. Егор обнял и поцеловал Дугара и его маленького сына.

— Не падай духом, друг, все будет хорошо, вот увидишь, — шепнул он.

Машина мягко тронулась с места. Егор шел следом и долго махал рукой. Несмотря на горе, на сердце у Дугара потеплело: друзья не бросили и никогда не бросят его в беде одного. Он крепче прижал к себе сына: машина открытая, а осенний день был холодным. Улан-Батор остался позади. Губы Дугара беззвучно шевелились: «Прощай, город, свидимся ли мы с тобою снова?»

ГЛАВА ПЯТАЯ

Теплое весеннее солнце растапливает наледь на степной траве, и воздух наполняется ароматом чия. На базе грузят муку. Трое грузчиков в засыпанной белою пылью одежде то и дело вскидывают на спину мешки и укладывают в кузове грузовика. Не успевают они передохнуть, как подъезжает новая машина, полная, ожидающая разгрузки. Учетчик поторапливает рабочих. Лишь одного из них, высокого, широкоплечего мужчину средних лет, торопить ни к чему, он и так трудится не покладая рук.

Дугар поступил грузчиком на склад аймачного кооператива. Чтобы прокормить семью, заработка хватало. Вечерами Дугар возвращался домой усталый, грязный, но довольный: у него есть работа. Теща огорчалась, что Дугар изводит себя, и не раз предлагала продать на базаре ее золотое кольцо; но Дугар говорил, что любой труд лучше вынужденного безделья. Иногда он охотился. Так проходило время…

У склада засигналила вновь прибывшая порожняя машина. Ее быстро нагрузили, но мотор не заводился, и шофер никак не мог отъехать. По давней привычке Дугар осмотрел колеса и ощупал резину; шины были покрыты засохшею грязью.

— Мыть надо машину, уважаемый, — сказал Дугар.

Шофер засмеялся:

— Посмотрел бы я, как бы ты ездил чистенький на моем месте.

Загудела еще одна машина, требуя освободить подъезд к складу. Учетчик всполошился:

— Товарищ водитель, отъезжайте поскорее!

Шофер, который уже и без того нервничал, раздраженно бросил что-то грубое другому водителю, началась перебранка. Потом первый шофер подошел ко второму, попросил помощи, но спор продолжался. Дугар тем временем открыл капот. Так и есть! Водитель, как видно, совсем неопытный: отсоединились провода высокого напряжения. Дугар подсоединил их, вскочил в кабину и отвел грузовик в сторону. Подошел водитель и смущенно, без единого слова, сел за руль. Но Дугар и без слов понял, как тот ему благодарен.

Прошло несколько дней. Однажды Дугара подозвал учетчик. Рядом с учетчиком стоял незнакомый человек.

— Вы Дугар? Поедете со мной. Вас приглашают в Хатхыльский городской комитет партии.

Дугар торопливо сбросил халат, почистил дэл. Незнакомец привел его в длинное белое здание горкома, распахнул дверь одной из комнат. За столом сидел пожилой мужчина, полный, с внимательным взглядом.

— Вы шофер?

— Да.

— Где работали раньше?

— На первой базе Монголтранса, в Улан-Баторе.

— Почему ушли с работы?

— Я не ушел, меня выгнали, — отчеканил Дугар.

Хотя ему указали на стул, он продолжал стоять и мял в руках шапку.

— Вот и расскажите все подробно, чтобы я понял.

Выслушав Дугара, он сказал:

— Ваше прошлое не так уж страшно, партия разберется. А пока переходите на работу к нам. Да, да! Будете возить нашего секретаря.

Дугар не поверил своим ушам. Даже руки у него вздрогнули, словно ощутив на мгновение тепло автомобильного руля.

— Но ведь я же враг, богач…

— Тебя не поймешь: то ты грузчик, то богач, — сердито сказал человек за столом. — Чему прикажешь верить?

— Я вам уже сказал, я сын бедняка-охотника, за богача меня приняли из-за тестя. Я был в партии, воевал за нее. А теперь у меня не осталось ничего, кроме чистой совести, — с горечью произнес Дугар.

— Ладно, товарищ, сделаем вот как: возьмем тебя на работу — шофер нам нужен позарез, — а об остальном поговорим после. Только ты пока не очень о себе распространяйся — сам понимаешь, какие трудности переживает сейчас партия. Сможешь приступить к работе завтра?

Дугар возвращался домой окрыленный. Он снова сядет за руль, снова машина будет ему повиноваться! Мог ли он мечтать о таком счастье?

Однажды среди ночи Дугара разбудил старик курьер.

— Я за тобой, сынок. Секретарь срочно выезжает в худон.

Дугар сунул за пазуху револьвер, взял, по совету тещи, дэл, подбитый мехом, поцеловал спящего сына и торопливо вышел из юрты. Темнота стояла такая, что не было видно даже дороги под ногами. Нигде ни огонька; только в здании горкома светились все окна. Дугар прошел прямо в гараж и выкатил свой «форд». За шторами мелькали тени. Изредка хлопала дверь, пропуская вновь прибывающих. Очевидно, по какому-то чрезвычайному поводу собирались горкомовцы в полном составе. Наконец все собравшиеся вышли на улицу. Секретарь и еще двое сели к Дугару, остальные бросились к грузовику. Дугар заметил, что все вооружены.

— Едем! — коротко приказал секретарь. — В сомон{64} Их-улы.

«Форд» тронулся и побежал по степной дороге, разгоняя темноту светом фар. Грузовик ехал следом. «Куда мы едем? — ломал себе голову Дугар. — Может, на охоту? Как раз время бить волков». Но седоки сидели молча, никто не обмолвился ни единым словом. Секретарь не шевелился, глядел прямо перед собой, хотя обычно всегда беседовал с Дугаром в пути. «Может, он узнал, что мне нельзя доверять, и потому молчит? — подумал Дугар с грустью. — Если меня выгонят из горкома, подамся в тайгу вместе с сыном и старухой. Прокормимся охотой».

Машина по-прежнему мчалась по дороге; время от времени свет фар выхватывал из мрака одинокие деревца. Ветви казались тонкими, причудливо заломленными руками. Вскоре темнота поредела, слабый рассвет поднялся над степью. А вот наконец и поселок, административный центр сомона Их-улы. Дугар остановил «форд» у крыльца сомонного правления. Было еще совсем рано, но в поселке, к удивлению Дугара, словно бы никто и не ложился спать. По пыльной улочке то и дело проносились конники — по двое, по трое. Примчался из степи всадник и, даже не привязав коня, бросился в дом. Еще через некоторое время с уртонной станции пригнали оседланных коней. Вышел секретарь.

— Я поеду верхом, ты жди меня здесь, — сказал он Дугару.

Отряд из двух десятков всадников во главе с секретарем ускакал в степь. К Дугару подошел водитель грузовика.

— Отгоним машины чуть в сторону и позавтракаем.

Они поставили свои автомобили вблизи правления. Шофер грузовика сказал:

— Давай завтракать по очереди. В такое время нельзя бросать машины без присмотра.

— А вы не знаете, что вообще происходит? Я что-то ничего не пойму.

— Вот тебе раз! Возишь секретаря — и не знаешь?

— Он ничего не сказал.

— Значит, не до того ему было. Беда случилась, товарищ. В западных районах вспыхнул мятеж. В монастырском поселке Хягана-тын готовился созыв народного хурала. Подготовку вели Гэнэн и девушка по имени Цэнд. Мятежники убили обоих. Во главе мятежа — Дамдинсурэн, по прозвищу Зеленая Шапка. Он всех их обманул, пробрался в председатели колхоза, а после расхитил колхозное добро и расправился с членами правления.

— Кто же его поддерживает?

— А тебя разве не было на последнем партийном собрании?

Дугар замялся:

— Как раз в этот день мне пришлось отлучиться.

— Левые уклонисты нарушили законы и постановления партии, насильно сгоняли аратов в колхозы и коммуны, отбирали имущество у всех без разбора — и у богатых, и у середняков. Это народу не понравилось. А контрреволюционеры воспользовались недовольством народа и стали подбивать темных и неграмотных на мятеж.

— Вот оно что! Значит, опять подняли голову темные силы, хотят снова посадить нам на шею князей да феодалов. Нет, не допустим мы этого!

Водитель грузовика посмотрел на Дугара с изумлением.

— Вы идите в юрту, — продолжал Дугар, — а я побуду здесь.

Он нащупал револьвер за пазухой. Пригодится ему оружие — он это чувствовал.

День прошел в неизвестности. Вновь наступила ночь. Шоферы решили вздремнуть по очереди: прошлой ночью они не спали ни минуты. Но едва Дугар сомкнул глаза, как совсем рядом раздался стук копыт и громкий собачий лай. Оба водителя вскочили и держали оружие наготове. Из темноты вынырнули всадники.

— Дугар! — Дугар узнал голос секретаря. — Выезжаем немедленно! В поселке Рашант телефонная связь прервана. Едем в аймачный центр.

Секретарь спрыгнул с коня, сел в кабину.

Поездка была трудная. Дугар остерегался оврагов и падей, где легко могли залечь враги, а он отвечал головой за жизнь секретаря. Поэтому часто он гнал машину по бездорожью. На рассвете выехали на берег Селенги.

— Как будем переправляться?

— Сейчас разыщу паромщика.

«Может, он просто-напросто время затягивает? Нет, не похоже», — подумал секретарь и тут же с радостью убедился, что не ошибся: Дугар возвращался с подмогой. Привели быков, подогнали к берегу плот. Дугар осторожно свел машину вниз, впрягли быков, поплыли. Секретарю дали коня, и он переправился верхом. Как ни старался Дугар уберечь мотор от воды, он все-таки заглох. Пока Дугар приводил машину в порядок, секретарь стоял рядом неотступно. С Дугара ручьями текла вода, — ему не удалось избежать купания в реке.

Секретарь сказал:

— Переоденься, Дугар, простудишься.

— Некогда, дарга, одежда высохнет дорогою.

Дугар включил зажигание — мотор заработал. Вскоре, еще не доезжая аймачного центра, они попали в монастырский поселок Дайчин-вана.

— Останови, Дугар, тут тоже должен быть телефон. Вдруг повезет.

И правда, в поселке оказался телефон. Секретарь бегом бросился к маленькому деревянному домику. Пока он звонил, Дугар очищал машину от грязи. Когда секретарь вернулся, лицо его было спокойно.

— В районы мятежа направляются войска. Мы их будет ждать здесь, — сказал он Дугару.

Прошло два дня. Секретарь часто звонил в столицу, в аймак, подолгу беседовал с аратами, провел партийное и ревсомольское собрание, проверил работу уртонной станции. Между тем вести поступали одна тревожнее другой: Дамдинсурэн Зеленая Шапка со своими приспешниками грабил колхозы и кооперативы, убивая аратов. В западных монастырях поднялись ламы, установили связь с Тибетом, ждали японцев. Они запугивали аратов, убеждая их, будто народная власть скоро будет уничтожена, а новая власть жестоко расправится со всеми, кто стоял за народ.

На третье утро подошли войска — десяток машин с вооруженными цириками. Ослепительно сверкали на солнце штыки. Из головной машины вышли два человека в командирской форме. По старой армейской привычке Дугар вытянулся, чтобы их приветствовать, и вдруг вся кровь прихлынула к лицу. Он даже попятился.

— Неужели это ты, Дугар? — воскликнул командир, который шагал впереди, и крепко обнял Дугара.

— Даш!

Да, это был он, тот самый человек, который оставил такой светлый след в жизни Дугара.

— Вот уж никак не ожидал встретить тебя здесь. Ты ведь живешь в столице?

— Теперь уже нет. Перебрался под Хатхыл.

— Знакомьтесь, — обратился Даш ко второму командиру. — Это Дугар, мой старинный друг, десять с лишним лет прошло, как мы воевали с ним вместе. Отличный стрелок, больше таких не встречал, верьте слову. А что ты такой невеселый, Дугар?

И Дугар не выдержал — рассказал обо всем, что с ним произошло за последнее время. Даш слушал очень внимательно.

— Унывать нечего, Дугар. Надо позаботиться о том, чтобы ничего подобного не могло повториться. А пока ты снова будешь сражаться за народную власть.

— Я готов! — воскликнул Дугар.

— Иного ответа я от тебя и не ждал. А о твоем деле поговорю где надо. Ошибка будет исправлена, и очень скоро, а виновных накажут. На то наша партия и зовется Народной, чтобы защищать интересы народа. — И, глядя в просиявшее лицо Дугара, Даш скомандовал: — Цирик Дугар, встать в строй!

Дугар по-военному козырнул командиру и побежал к солдатам, которые строились в колонну.

Вместе с цириками Дугар доставил секретаря в Хатхыл. Домой он попал лишь на несколько минут — взволнованный, радостный, в новой военной форме. Наскоро обнял сына, перебросился двумя или тремя словами с тещей и снова убежал — отряд выступал без малейшего промедления. В селении Рашант цириков ожидала страшная картина: клубился дым над развалинами, кооперативный склад был разграблен, повсюду валялись трупы. Вместе с добровольцами — членами партии и ревсомола — отряд двинулся вдогонку за врагом. Но десять бойцов во главе с самим Дашем, пересев на коней, выступили в другом направлении. У них была особая задача, поставленная Военным советом, — выследить и захватить в плен главаря мятежа. В этот малый отряд вошли только старые, проверенные члены партии. Среди них был и Дугар.

Отделившись от основных сил, цирики первым делом переоделись — кто в штатское платье, кто в облачение ламы. Оружие искусно скрыли под одеждой. Сердце Дугара радостно билось: он снова нужен партии, он еще раз докажет ей свою преданность.

Ехали весь день. К вечеру, проезжая вдоль глубокой пади, услышали лай псов. Даш остановил коня.

— Оружие держать наготове, здесь могут укрываться мятежники. Всем оставаться на месте. Дугару следовать за мной.

Даш не ошибся — в пади стояло несколько юрт. Из первой на лай собак выбежали люди. Лица были неразличимы в сумерках.

— Придержите собак! — потребовал Даш. — Скажите, как проехать в селение Эрхмод?

— Это на Селенге. А зачем вам туда?

— Долг получить едем — давали тамошним людям коней взаймы еще в прошлом году. Может, они где-нибудь поблизости от вас пасутся? Не видали случайно? Двадцать лошадей, все буланой масти.

— Нет, не видали.

— А у вас что нового слышно?

— Какое тут новое, все старое! Зеленая Шапка лютует по-прежнему, — сказал один старик. — Слыхали мы, вчера в верховьях опять кровь пролилась — убил злодей парнишку по имени Дондок. Утром к нам приезжали какие-то люди, одеты как ламы. Сказали, что защищают религию, забрали у нас лучших коней и уехали.

— Пожалуй, дальше мы не поедем, а то как бы и у нас не отняли, — сказал Даш. — А куда те люди подевались, вы не знаете?

— Их палатки стоят под Западной горой, я утром видел, когда гнал стадо, — ответил сын старика.

Даш и Дугар попрощались с аратами и вернулись к своим, которые уже начинали тревожиться.

Вскоре дорога привела в лес у подножья Западной горы. Стало совсем темно, но цирики знали, что идут по верному следу: мятежников выдавали плохо загашенные костры. По-видимому, враги торопились и без конца меняли стоянки. Осматривая одну из них, цирики обнаружили на дереве двух повешенных.

— Что вытворяют, негодяи! И при этом зовут себя защитниками религии. А религия учит, что люди — братья друг другу, — с негодованием сказал Даш.

На пути встретился еще аил. Из юрты вышла старуха.

— Входите! Вы, верно, наши, защитники религии?

— А вы тоже с нами? — спросил Даш.

— Конечно, мой сын в ваших рядах, — спокойно ответила старуха. — Он ушел защищать веру.

— С кем же ушел ваш сын?

— С Дамдином: утром он был у нас, чай пил. Может, и вы чаю напьетесь?

— Нет, спасибо. Нам надо ехать дальше.

После этого Даш немедленно послал гонца к основным силам, извещая, что напали на горячий след.

Несмотря на темноту, переправились через реку. Дугар знал, что они находятся в глубине Ара-Хангайского аймака. Где-то за лесом стреляли. Отряд осторожно двинулся на выстрелы, которые, однако ж, быстро стихли. Впереди открылась просторная поляна. Посреди поляны догорал небольшой поселок — вероятно, сомонный центр. Здесь Даш и его спутники дождались основного отряда. Командиры приняли решение окружить мятежников, которые, как доносили разведчики, укрылись в глубокой пади. Цирики разбились на несколько групп, чтобы окружить падь и отрезать врагу все пути к отступлению. Но прежде всего надо было предложить аратам, попавшим в лагерь мятежников, мирно разойтись по домам. Для переговоров отправили троих, в их числе и Дугара. На глазах у противника они положили винтовки на землю и смело направились к краю пади. Враг не стрелял.

— Товарищи! Складывайте оружие и расходитесь! Вас обманули контрреволюционеры. Народная власть простит тех, кто положит оружие добровольно.

Долгое время на вражеской стороне было тихо — видимо, предложение обсуждалось… Потом вдруг чей-то зычный голос выкрикнул:

— Убирайтесь, красные агитаторы, покуда целы! А не то всех вас, проклятых, перестреляем!

Цирики едва успели броситься наземь, как над головой засвистали пули.

— Назад! — крикнул Дугар.

Что-то знакомое послышалось ему в голосе, кричавшем из вражеского стана. Неужели переводчик Самдан? Трудно поверить, но трудно было бы и ошибиться. Так вот куда он исчез, вот в какую глушь забился после того собрания, когда открывали Монголтранс! С тех пор Дугар больше не встречал его ни разу…

Возмущенный коварством противника, открывшего огонь по безоружным парламентерам, — одного из них ранило смертельно, — Даш приказал открыть ответный огонь. Застучали пулеметы. Этого мятежники, по-видимому, не ждали. После недолгого колебания они начали отходить к лесу, но и здесь их встретили огнем. Многие сложили голову в этом бою. В плен попали только двадцать мятежников. Ничтожные остатки разбитого отряда бежали в степь. Их не преследовали. Пленные на допросе рассказали, что главарем их был Зеленая Шапка. Один из пленных был тяжело ранен. Командир велел фельдшеру перевязать его, но тот отбивался здоровой рукой.

— Не нужна мне ваша помощь!

Дугар, стоявший неподалеку, бросился к раненому.

— Это вы? Что вы здесь делаете? — крикнул он, наклоняясь и не веря собственным глазам.

— Что делаю? — усмехнулся раненый. — Жалею, что не убил тебя, красная сволочь!

Дугар в ужасе отшатнулся. И этого человека он всегда считал образцом революционера!

— Кто это? — спросил Даш.

— Это «ответственный» работник Монголтранса, его зовут Дэгэху, — сказал Дугар.

— А этот Дугар, он ведь тоже из наших, разве не знаете? — крикнул Дэгэху.

— Это ты, негодяй, стал предателем! Вот и получай по заслугам!

Дугар повернулся и пошел прочь.

— Погоди, пуля и тебя найдет! — кричал ему вслед Дэгэху, корчась от боли.

Таинственно мерцая, взошла над лесом июньская луна. Тихо вокруг, только где-то вдалеке плещет неспокойная река. Беззвучно горят костры, возле них спят усталые цирики. В кустарнике прячутся дозорные. Они стараются шагать бесшумно, чтобы не потревожить спящих. Но Дугару не спится. Кровавые события в западных аймаках остались позади. Зачинщики мятежа — хутухты{65} — арестованы. Отныне навсегда потеряли они уважение и доверие народа. Теперь аратов в монастырь силой не загонишь, а рядовые ламы начинают оттуда уходить. И все-таки неспокойно еще в здешних местах. Еще гуляет на свободе, скрывается в тайге один из главарей контрреволюционного восстания — Тугжэ. Его надо выследить, обезвредить. Недавний чрезвычайный пленум ЦК непримиримо осудил левый уклон, вывел «левых» из Центрального Комитета. Араты дружно одобряют политику партии. Отряд Даша помогает им восстанавливать разгромленные мятежниками органы народной власти.

Даш старается заполучить сведения о Тугжэ, но тот неуловим, нигде не ночует дольше двух ночей кряду. Видели его то у озера Булнайн, то в Хубсугульской тайге, то в излучине реки Идэрийн. Уже несколько раз выскальзывает прямо из рук. Вот и теперь едва не попался, ушел чудом. Потому и ночует отряд в тайге.

Дугар поворачивается на другой бок: надо уснуть. Перед его мысленным взором плывут сожженные поселки, трупы погибших безвинно. Нет, больше это не должно повториться. Вернутся мирные времена, теперь уже навсегда. И Дугар снова сядет за руль, и будет снова лететь пыль из-под колес, и привычный запах бензина станет приятно щекотать ноздри. А сейчас — сейчас пахнет не бензином, а свежей травой, и вокруг тишина… Дугар незаметно засыпает.

В глубокой котловине тихо плещется озеро Булнайн. Цирики проснулись, едва первые лучи солнца зажгли вершины. Вражеский след потерялся, и Даш советовался с товарищами, что предпринять. Общее суждение было таково: скорее всего Тугжэ прячется в горах, их надо обыскать как можно тщательнее и только потом двигаться дальше… На опушке леса Даш приказал остановиться и вдвоем с Дугаром пополз в густой траве. Вот и они замерли на месте; чуть приподнявшись, Даш долго осматривал окрестности в бинокль. Вдалеке, на фоне голой скалы, заметил он человеческую фигуру. Человек пристально всматривался в степь.

— Наверно, дозорный, — прошептал Даш, прижимаясь к земле. — Ползи назад, Дугар, передай ребятам: двое пусть остаются караулить коней, а остальные — все сюда. Только осторожно.

Даш не спускал с дозорного глаз. Тому, вероятно, надоело жариться на солнце, и он уселся в тени огромного валуна. Потом на перевале появился еще человек, и после короткого разговора, — Даш видел, как они размахивали руками, — прежний дозорный ушел, а новый остался. «Смена караула», — отметил про себя Даш. Вскоре вернулся Дугар с товарищами. Цирики пролежали в траве до вечера. Когда смерклось, Даш принял решение: они с Дугаром попытаются приблизиться к врагу вплотную. Если начнется стрельба, остальные тут же придут к ним на помощь.

Ветер гнал по небу клочья облаков и собирал их над горами в темную тучу. Будет дождь! Разведчикам это на руку. Но держаться взятого направления в густом мраке было нелегко, и, когда хлынул ливень, Даш с Дугаром залегли в неглубоком овраге. Небо прорезала молния, при ее свете они успели разглядеть неподалеку от себя очертания юрты и палаток. Людей не было видно. Дождь постепенно прекратился, небо чуть посветлело, так что можно было разглядеть фигуру часового на перевале.

— Что будем делать дальше? — спросил Дугар.

Командир помолчал. «Придется дожидаться рассвета, — думал он, — иначе не узнаешь ни численности, ни силы вражеского отряда». Оба промокли до костей и дрожали от ночного холода. Зато овраг служил прекрасным укрытием: он весь зарос кустарником, и ветви переплелись так густо, что образовали подобие стены, сквозь которую было очень удобно наблюдать за противником.

Когда рассвело, разведчики увидели, что палатки и юрта стоят на ровной площадке в какой-нибудь сотне метров от них. Над дверями юрты был прибит желтый флажок. (Желтый — священный цвет ламаизма.) Из палаток начали появляться люди. Дугар насчитал двадцать человек. Они принялись разводить костры, греть воду для чая. Трое оседлали коней и, проехав мимо разведчиков, скрылись за перевалом. Тугжэ среди них, по-видимому, не было: Даш хорошо рассмотрел всадников, приметы Тугжэ не совпали ни с одним. Даш понял, что им надо оставаться в овраге до темноты, потом незаметно привести сюда отряд и ночью атаковать.

Закончив чаепитие, желтые цирики снова разошлись по палаткам. Оттуда понеслась протяжная, тоскливая песня. Часовой на перевале лениво прохаживался взад-вперед; от безделья он изредка целился в степь. Потом его сменил другой дозорный.

Миновал полдень, жара стала спадать. Из юрты вышел безоружный человек и направился прямо к оврагу, где прятались разведчики, — как видно, по нужде. Он едва не наступил Дугару на голову. Дугар мгновенно сбил его с ног, зажал рот ладонью.

— Только пикни, сразу пулю схватишь! — пригрозил он шепотом.

Даш крепко связал пленному руки и ноги, положил рядом с собой. У того начались судороги: Дугар загнал ему кляп слишком глубоко в глотку. Даш приставил револьвер к виску пленного и велел Дугару вытащить кляп. Глотнув воздуха широко раскрытым ртом, пленный прошептал:

— Не убивайте меня!

— Не убьем, если скажешь правду, — чуть слышно проговорил Даш. — Где Тугжэ?

Пленный молчал.

— Хочешь жить — говори! Где он?

— Уехал, а куда — не знаю, — выдавил из себя пленный.

— Когда вернется?

— Сегодня или завтра.

— Сколько вас?

— Двадцать шесть человек.

— Долго будете здесь стоять?

— Не знаю. Это как решит Тугжэ.

— Объясни мне, зачем ты связался с этим Тугжэ? Ведь он сущий разбойник!

— Мы поклялись стоять с ним вместе до конца.

— Какой от этого толк? Народная армия все равно вас разгромит.

— Будь что будет. Тугжэ прикажет сражаться — пойдем в бой, прикажет сдаться — сдадимся.

— Как твое имя?

— Норовсамбу.

— Из знатных, наверно?

— Да.

— И много таких, как ты, — знатных, родовитых?

— Немало. Не могу сказать за всех, а я готов отдать жизнь ради нашего вождя.

— Какой он вождь! Бандит он, вот кто!

— Нет, он настоящий вождь. А часовой — не иначе, как предатель: сюда средь бела дня невозможно пробраться незамеченным. И зачем только я не послушался Тугжэ! Звал же он меня с собой… Поехал бы — не лежал бы сейчас здесь связанный!

Пленный заплакал.

Больше Даш ни о чем его не расспрашивал. Дугар следил, чтобы все они оставались невидимы для чужих глаз. Ему очень хотелось есть и спать. Но и Даш тоже не спал всю ночь, и у него, как и у Дугара, не было во рту ни крошки со вчерашнего дня. Дугар потуже затянул ремень и терпеливо ждал сумерек. Перед заходом солнца степную тишину нарушил конский топот.

— Вождь возвращается! — воскликнул пленный, но Дугар так притиснул его к земле, что он мигом умолк.

— Попробую захватить Тугжэ один! — сказал Даш. — Если меня долго не будет, возвращайся к отряду. Пленного заберешь с собой.

— Нельзя вам идти одному! Это верная смерть! — испугался Дугар.

— А я попытаюсь обмануть Тугжэ, — улыбнулся Даш.

Он натянул на себя дэл пленного, надел его шапку и пополз; потом выпрямился и пошел в полный рост, не скрываясь. Никто его не остановил. Он приблизился к юрте и толкнул дверь. В юрте было темновато — горела только одна свеча. Тугжэ сидел один. Он искоса взглянул на Даша, тот отвернулся, чтобы свет не падал ему в лицо.

— Вождь, пойдемте скорее!

— Ну, что еще там?

Тугжэ нехотя поднялся.

— Скорее, — прошептал Даш, — не то будет поздно.

Тугжэ вышел следом за ним, и Даш, не оглядываясь, направился к оврагу. Вдруг он обернулся и ударил Тугжэ рукояткой маузера по голове. Сбив его с ног, Даш связал ему руки платком, взвалил на спину.

— Ну, Дугар, теперь можно и возвращаться.

— А как быть с этим пленным?

— Бросим его здесь. Нам лишь бы главаря доставить!

Они поползли к перевалу, волоча Тугжэ за руки. Нельзя было не снять часового: заметит — поднимет тревогу. Дугар поднялся на ноги.

— Кто идет?

— Свои.

— Чего тебе не спится? — спросил часовой, вероятно приняв Дугара за кого-то из товарищей.

— Пришел с тобой поболтать. Смотри, что я принес.

Часовой оказался любопытным, и это стоило ему жизни: едва он спустился, Дугар ударом кинжала уложил его на месте.

— А теперь — быстрей!

Исчезновение Тугжэ в лагере скоро обнаружили. Тишину разорвали выстрелы. Дугар и Даш спешили, как только могли. Тугжэ пришел в себя и начал слабо отбиваться. Но вот впереди послышался конский топот и ржанье — это на звук выстрелов мчались цирики Даша.

— Приготовить пулемет! — крикнул Даш.

На перевале показались первые фигуры мятежников.

— Огонь!

Мерно застрочил пулемет; враг в беспорядке отступил, бросив убитых.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Степь и горы оделись в желтое — пришла осень. Взметая над степью пыль, подул мягкий осенний ветер. Клубится пыль и за колесами почтовой машины, пересекающей степь. В машине с десяток пассажиров, большею частью школьники, едущие в город на учебу. Они смеются, шутят, угощают друг друга домашним печеньем, сушеным творогом. Дугар сидит, привалившись спиной к кабине, бережно держит на руках сына. Он наблюдает за школьниками и едва приметно улыбается.

После разгрома банды Тугжэ Дугара отпустили из отряда, и, по совету Даша, он подался в столицу. Его тещу заботливый водитель посадил рядом с собой в кабину. Наметанным шоферским глазом Дугар замечает: два года назад здесь пролегала лишь узкая тропа, а теперь — широкая дорога. Если бы все оставалось по-прежнему, то и его машина накатывала бы своими колесами эту дорогу! Дугар узнавал знакомые места, и сердце взволнованно билось. Кто-то затянул песню:

Остальные дружно ее подхватили. Машина въехала на крутой пригорок.

— Улан-Батор!

Все повскакали с мест. У Дугара дрогнули губы, когда он увидел город, окутанный синеватою дымкой. Там, в этом городе, довелось ему изведать и великое счастье, и великое горе.

Высоко в небе поднялись золоченые кровли монастырей… Если бы тогда они с тещей позвали к Насанху не ламу, а настоящего врача, любимая его сегодня была бы жива. Почему он сразу не решился прогнать этого знахаря-шарлатана?

В излучине Толы поднималась большая стройка. Все чаще попадались навстречу легковые автомобили, они проносились мимо, отчаянно сигналя, в клубах едкой пыли.

Дугар погрузил пожитки в извозчичью коляску, усадил тещу и сына. Для самого места не хватило. Когда проезжали мимо их прежнего двора, Дугар не удержался и заглянул: чисто подметено, стоят незнакомые юрты.

— Куда ехать-то? — спросил извозчик нетерпеливо.

— Прямо и направо, — ответил Дугар: на первых порах он решил остановиться у Базара.

Расплатившись с извозчиком, вошли в калитку. Собаки, которых он оставил на попечение Базара, узнали хозяина и с громким визгом бросились ему под ноги, а он их гладил, гладил… Из юрты выглянула молодая женщина, вскрикнула испуганно, снова исчезла; тут же показался Базар и, широко расставив руки, бросился к Дугару. Потом он подхватил на руки маленького Ульдзийсурэна, но тот потянулся к бабушке. Опять появилась молодая женщина, встала в дверях юрты. Дугар всмотрелся повнимательнее и с удивлением узнал Дэлгэр.

— Неужели это ты, сестренка?

Она смущенно приблизилась; Дугар пожал робко протянутую руку.

— Что же мы тут стоим? — воскликнул Базар. — Входите, дорогие мои, входите! От радости я вовсе голову потерял.

В юрте все было по-старому, добавилась только новая кровать да пара деревянных сундучков.

— А мы вас всегда ждали! Так я и представлял себе, что в один прекрасный день вы появитесь внезапно у нас, — сказал Базар. — И все-таки надо было предупредить телеграммой — я бы вас встретил.

Дэлгэр хлопотала возле печки — заваривала свежий чай. «Когда они успели пожениться?» — подумал Дугар. Вдруг Дэлгэр обернулась к нему:

— Почему вы нам ничего не писали?

— Некогда было, сестренка, воевал я, — ответил Дугар. — Скажи лучше, отчего у твоего мужа рубец на голове. Верно, в аварию попал? Хорошо еще, что целы остались глаза.

— Обо мне — после, — вмешался Базар. — Расскажи, Дугар, как ты жил?

— Что там рассказывать! Жил, как все. Сперва работал в Хатхыле, грузил товары на кооперативном складе. Потом — недолго, правда, — возил секретаря горкома. А потом встретил Даша, — ты его знаешь с моих слов, — и ушел с ним вместе воевать против мятежников. Теперь отпустили — вот и вернулся в Улан-Батор.

— А ведь я тоже воевал, в Ара-Хангайском аймаке, — сказал Базар.

— Удивительно, как мы с тобою не встретились!

— Давайте-ка пить чай, — предложил Базар, доставая для маленького Ульдзийсурэна печенье и конфеты.

Мальчик уже освоился и отлично чувствовал себя на коленях у Базара.

— Дэлгэр, а ты работаешь на прежнем месте?

— Нет, я теперь учусь.

— Где?

— В педагогическом училище.

— Так, так. Ну, а ты почему не рассказываешь, как воевал в Ара-Хангае, Базар?

Базар смутился и поспешил перевести разговор на другую тему. Вопрос, который так и вертелся у Дугара на кончике языка, вырвался наконец сам собой.

— Отчего ты ни слова не скажешь про Егора? С ним ничего не случилось?

Глаза у Базара мигом потухли. Дугар перевел взгляд на Дэлгэр — молодая женщина едва сдерживала слезы.

Дугара словно ударили в самое сердце. Он придвинулся вплотную.

— Что с ним случилось? Говори! — потребовал он, чувствуя, как мертвеют и перестают слушаться губы.

— Нет больше на свете нашего дорогого Егора, — еле слышно прошептал Базар.

Он откинул голову, слезы текли у него по щекам.

— Врешь, Базар! — отчаянно закричал Дугар, понимая, что это правда. — Скажи скорее, что ты солгал!

Обеими руками он схватил Базара за плечи, тряс его так, что голова парня беспомощно моталась.

— Нет, не лгу, — сказал Базар, переводя дыхание, когда Дугар наконец выпустил его.

Словно ища помощи, Дугар обратился к Дэлгэр:

— Это верно?

— Увы, Дугар, мы горюем не меньше твоего. Но Егор погиб. Погиб за наше счастье, за Монголию.

Тихо стало в юрте, только булькала вода в чайнике.

— Где это произошло? — прошептал Дугар.

Базар утер слезы с лица.

— Сперва, когда ламы подняли восстание в Ара-Хангае, из столицы отправили туда автоколонну со снаряжением. Начальником был наш Егор… — Базар надолго замолчал. Дугар не торопил его. — Потом, — продолжал Базар, — недалеко от Цэцэрлика банда Соднома отступала к границе. У них машины были, но они завязли в реке Тэрхэ. Там бандиты их и бросили. Отделение Монголтранса в Цэцэрлике послало пять грузовиков, чтобы вытащить эти машины на берег. Мы с Егором тоже поехали. До реки Тэрхэ добрались благополучно. Глядим — машины все как одна стоят в реке, и колеса в глину ушли. Только мы взялись за работу, как из прибрежных кустов прямо на нас выскакивают вооруженные всадники, не меньше двух десятков. Они спешились и пошли на нас с винтовками наперевес. Кричат: «Попались, проклятые красные!» Я поглядел на Егора. Он словно и не испугался. «Кто вы такие? — спрашивает. — Что вам от нас надо? Мы простые шоферы». Один из бандитов прицелился прямо ему в грудь. «Гляди-ка, говорит, здесь еще и русский красный объявился. Взять всех». — «Это какое-то недоразумение, — говорит Егор, а сам делает шаг назад. — Ведь русские и монголы — братья».

А главарь бандитов ему в ответ: «Только в могиле мы будем братьями, только в могиле». Он был рослый, в шелковом дэле, подпоясан хадаком, за хадак заткнут револьвер. Я кинулся было к Егору, но мне скрутили руки за спиной. Все же я вырвался, просто чудом. Смотрю — Егор отскочил в сторону и выхватил револьвер. Бандиты — врассыпную. Началась перестрелка. Двоих наших убили наповал, осталось нас трое. Пятимся мы к одной из наших машин, вдруг сзади на меня бросается бандит. Егор свалил его прикладом — мы успели взять у убитых врагов по винтовке. И как раз в этот момент позади Егора появились двое бандитов. Оказывается, враги нас окружили. Я хотел броситься на помощь, но меня стукнули по голове так, что я потерял сознание и упал. Очнулся, когда меня тащили к огромному костру, — бандиты подожгли одну машину. Мой товарищ и я видели, что Егор лежит неподвижно, раскинув руки. Ему снесли полчерепа. А нас волокли к костру, заживо сжечь хотели. Тут подоспели цирики и выручили нас. Но Егора уже не было…

Базар замолчал, и тяжелая тишина в юрте ничем не нарушалась. Только женщины всхлипывали. Обхватив голову руками, неподвижно застыл Дугар. К еде никто не притронулся. Даже малыш притих, чувствуя горе взрослых.

На другое утро Дугар с тещею пошли на могилу Насанху. Дугар припал щекой к земле — она была такая же холодная, как лицо умершей. Он убрал могилу ветками, сверху положил, по обычаю, скромные дары — лепешки и сладости.

Что делать дальше? Идти в контору Монголтранса? Или, может быть, Даш уже в столице и сперва надо повидаться с ним? Хорошо бы встретиться с Алексеем, но он в поездке. И Дугар направился на ремонтную базу, к Кононову.

У ворот базы Дугара остановил незнакомый старик сторож.

— Чего тебе, братишка? — спросил он.

— Мне нужен товарищ Кононов, — объяснил Дугар.

— У нас много русских, который из них твой Кононов, я не знаю. Ну ладно, проходи, сам его разыщешь.

Под навесом, где обычно работал Кононов, Дугар увидел нескольких русских в синих спецовках. Они что-то ремонтировали. Рядом лежали требующие починки моторы, старые камеры, погнутые рамы. Кононова на месте не оказалось. Расспрашивать русских Дугар постеснялся и повернул к выходу, но его окликнул знакомый голос:

— Когда ты вернулся, Дугар?

Кононов явно был рад встрече. Они долго хлопали друг друга по плечу, вглядывались один другому в лицо.

— Только вчера приехал, — ответил наконец Дугар. — Вот зашел к вам повидаться.

— Хочешь на прежнюю работу?

— А возьмут меня?

— Отчего же нет? Конечно, возьмут! Все знают, что тебя оклеветали. Я еще тогда подозревал, что это работа твоего дружка, Сухбата, и Дэгэху.

— Сухбат работает по-старому?

— Что ты! Уволили его. Где он теперь, право, не знаю. И про Дэгэху я ничего не слыхал.

— Ну, с этим-то я встретился.

— Где?

— Эх, товарищ Кононов, Дэгэху — изменник и преступник! Он участвовал в мятеже против народной власти в Хубсугуле. Мы взяли его в плен.

— Все это должно послужить тебе уроком, Дугар. Надо уметь отличать врагов от друзей. Я и сам виноват: надо было потолковать с тобою об этом гораздо раньше. Из-за таких мерзавцев, как Сухбат и Дэгэху, сколько честных людей пострадало!

Голубые глаза Кононова потемнели от грусти.

— И Егора не стало, — сказал Дугар, тоже мрачнея.

— Да, — ответил Кононов, — не стало нашего Егора. Он отдал жизнь за твой народ, Дугар.

— Я знаю.

— Что ты знаешь, Дугар! Лить слезы да вздыхать — не дело. Другое требуется: живи так, чтобы Егор гордился тобою, будь он с нами! Сколько раз, бывало, он повторял, что скоро снова увидит за рулем своего друга Дугара. Не забывай об этом, Дугар!.. Ты уже был у себя на базе?

— Лучше бы мне пойти на другое место…

— Не говори глупости! Ты должен вернуться на прежнюю работу. Хочешь, я пойду с тобою? Я и вправе и должен это сделать — вместо Егора.

Они подходили к первой базе Монголтранса. У Дугара даже дух захватило, когда он услыхал гудки, фырканье моторов. Во дворе гаража, куда его сразу пропустил знакомый сторож, Дугара мигом окружили товарищи. Он и не знал, что у него их так много! Каждый спрашивал, как он жил эти два года, какие у него планы. Кононов насилу вырвал Дугара из тесного кольца.

— Извините, друзья, успеете наговориться потом, сейчас Дугару нужно к начальству.

В кабинете, кроме заведующего базой, оказался и сам председатель Монголтранса, товарищ Дорж.

— Дугар? Откуда ты взялся?

— Я был в Хубсугуле. Вчера вернулся.

— Что ты там делал?

Дугар рассказал.

— Вернулся насовсем?

Вот так вопрос! Конечно, насовсем! Но Дугар только кивнул головой.

— Думаю, что Дугару снова надо садиться за руль, — осторожно вставил свое слово Кононов.

— Будешь работать у нас? — спросил заведующий.

— Буду. А в партии меня восстановят?

— За что его исключили? — спросил Дорж.

— Записали в богачи, отобрали имущество. Отсюда все и пошло.

— Ты и правда был богатый, Дугар?

Дугар горько усмехнулся:

— Нет, но мой тесть был крупным торговцем.

— Выходит, тебя перепутали с тестем?

— Выходит, что так, — вздохнул Дугар. — Вы знаете, иногда мне казалось, что жить больше не стоит.

— Мы во всем разберемся, — пообещал Дорж. — Видишь ли, Дугар, враги воспользовались нашей неопытностью во многих вещах. Они ни перед чем не останавливались — ни перед клеветой, ни перед вооруженной борьбой.

— Да, теперь-то нам известно, что Дэгэху и Сухбат оклеветали Дугара, — сказал заведующий.

— А почему вы с самого начала не проверили как следует? — строго спросил Дорж.

— Сухбат и Дэгэху сумели изобразить дело так, что собрание пошло за ними. Сами знаете, какое было время. Сухбат у нас больше не работает. А Дэгэху внезапно взял отпуск и с тех пор не появляется.

— С этим Дэгэху Дугар повстречался в бою, — заметил Кононов.

— Он был в банде Дамдинсурэна Зеленой Шапки, — объяснил Дугар. — Воевал против народной власти, был тяжело ранен и захвачен в плен.

Видя недоверие на лицах собеседников, Дугар прибавил, что, если Дэгэху выживет, его привезут в столицу и будут судить.

— А ведь каким верным другом и защитником народной власти прикидывался! — с горечью и гневом воскликнул Дорж. — В двадцать первом году его и ему подобных лишили всех титулов и особых прав. Долго таил Дэгэху свою ненависть. Вот такие, как он, и использовали ошибки, допущенные партией по вине «левых».

— Ладно, Дугар, на нас ты обижаться не должен. На работу выходи завтра же. Твою машину водит другой, но не беда — мы дадим тебе новую.

Дугар просиял.

— А насчет твоих партийных дел я завтра же буду говорить в Центральном Комитете. Никаких возражений, думаю, не встретится, — добавил Дорж.

Дугар не помнил себя от радости: его ждала новая, счастливая жизнь, в которой не будет бессонных ночей, мучительных тревог и раздумий.

В первых числах декабря Дугар получил новый автомобиль советской марки. То и дело подносил он руку к груди: там, у самого сердца, лежал партийный билет. Вместе с товарищами он выехал в Алтанбулак. На сиденье, рядом с Дугаром, уютно устроился Ульдзийсурэн. Отец брал его однажды с собою в короткий рейс — и теперь малыш так просился ехать с Дугаром, что тот не нашел в себе силы отказать. Дугар поставил юрту во дворе Базара; там он и жил теперь вместе с семьей. Теща привязалась к Дэлгэр: молодая женщина чем-то напоминала ей Насанху.

На душе у Дугара покойно. Машина новая, послушная, в кабине тепло. Сын то и дело спрашивает: зачем тот прибор, зачем этот. И, хотя Дугар объясняет не очень понятно — для малыша надо бы попроще, — мальчик кивает головкой и тут же задает новый вопрос. Дорога до Алтанбулака Дугару хорошо знакома: он знает все реки и перевалы на этом пути. Да и тракт за последнее время наездили так, что он стал ровный и гладкий. Первый снег уже выпал, но сегодня по-осеннему тепло: под колесами мокро, дорога пестрит белыми и черными пятнами. Длинная колонна пошла в рейс — тридцать грузовиков. Начальник колонны — Алексей. А прежде всегда был Егор…

За весь день не случилось ни единой задержки, — хоть и скользко было, но ехали благополучно. Начался подъем к перевалу. Ульдзийсурэн сладко посапывает: пригрелся под меховым дэлом и уснул. Медленно ползет тяжелый грузовик по горному склону к седловине. Но что это? Уж не заплутался ли Дугар? А ведь его машина головная, остальные двадцать девять идут за ним. Огромные валуны преградили путь. Раньше их здесь не было. Дугар затормозил. Встревоженные неожиданной остановкой, засигналили водители. Но Дугар не двигался. Вскоре все шоферы, включая и Алексея, собрались у его грузовика. Откуда взялись эти камни? На лавину никак не похоже. Алексей тщательно осмотрел завал, покачав головой, заявил уверенно:

— Плохо дело. Завал устроили люди.

Он перебрался через камни и, оказавшись на другой стороне, увидел свежие следы на снегу. Это окончательно подтвердило его догадку. Шоферы взволнованно зашумели:

— Выходит, не перевелись еще враги на нашей земле.

— Ишь что делают, сволочи!

— В какую глушь забрались, чтобы хоть тут напакостить!

— Изловить надо мерзавцев!

Один монгол сказал:

— Нас стараются остановить везде, где только могут. Одни враги берут винтовку и стреляют, другие вредят тайно, исподтишка. Как знать, может быть, дальше нас и засада поджидает.

— Совсем недавно ездил я в Убур-Хангайский аймак, — начал рассказывать другой. — Мост через реку Онги оказался разрушенным, на пути было много завалов, а вдобавок большую часть колодцев враги засыпали или загадили, так что воду уже не возьмешь.

— Что же мы стоим? Надо расчищать дорогу, пока не стемнело. Ведь объезда на Алтанбулак здесь нет, — сказал Алексей.

Часто поглядывая на солнце, опускавшееся за горы, шоферы ворочали тяжелые валуны. Пот катился градом по лицам, но сумерки не успели еще спуститься, а путь был свободен.

В Алтанбулаке простояли сутки. На обратном пути машина Дугара шла последней. Настала ночь. Ульдзийсурэн разыгрался, не спал. Поглядывая на него, отец думал о будущем, представлял себе тот час, когда сын тоже сядет за руль.

— Сынок, хочешь стать шофером, как твой папа? — спросил Дугар.

Малыш засмеялся, закивал головой. Он чувствовал себя прекрасно, на стоянках шоферы с удовольствием возились с ним, угощали сладостями. Он часто тянул ручонку и требовал:

— Хочу бов{66}, хочу печенья.

Русские водители скоро прозвали его на свой лад — Бовка. И, как ни странно, Ульдзийсурэн очень охотно откликался на новое имя. Ему так нравилось прыгать на коленях у своих новых друзей, что к отцу он возвращался без особой охоты.

Впереди у обочины маячила человеческая фигура. Грузовики проезжали мимо, не останавливаясь. Человек в отчаянии поднял обе руки вверх, замахал, что-то закричал. Дугар притормозил. Человек просунул голову в открытое окно.

— Подвезите, пожалуйста, замерзаю совсем!

Что за наваждение! Голос был удивительно знакомый. Дугар всмотрелся в лицо встречного и отпрянул: это лицо в глубоких оспинах, прикрытых теперь редкой бородой и усами, он мигом узнал бы среди многих тысяч.

— Ты, Сухбат?

— Дугар!

Сухбат соскочил с подножки и остановился в нерешительности. Но Дугар не спешил включить скорость. Этот человек принес ему столько горя — так надо ли ему помогать, не проехать ли мимо, словно бы не видя, не замечая? Но, с другой стороны, — глубокая осень, ночь, мороз крепчает, кругом ни души, безлюдная степь далеко окрест.

Дугар высунулся из кабины…

Сухбат не пошевелился.

— Ну! Давай живее, не то я отстану от колонны, хватятся меня, выйдет задержка.

Сухбат подхватил с земли свои вещи и шагнул к машине. Дугар устроил задремавшего малыша во всю длину сиденья у себя за спиной, освободив таким образом немного места для неожиданного пассажира.

— Откуда ты взялся в степи, Сухбат? И куда направляешься?

Сухбат не отозвался, не повернул головы: он глядел прямо перед собою, на мутно белеющую в темноте дорогу.

— Домой возвращаюсь, — сказал он, когда Дугар уже перестал ждать ответа.

Дугар исподтишка рассматривал прежнего приятеля. Ничего не осталось от Сухбата, кроме рябой его физиономии. Куда девались молодцеватая выправка, высокомерный вид? Он исхудал до неузнаваемости, остро торчали скулы, глаза смотрели угрюмо из глубоких впадин. Что он делал, бедняга, один в степи, среди ночи, как очутился здесь? Внезапно Сухбат проговорил:

— Да, старик возвращается домой. Только вот подвезти его некому — даже телеги попутной не смог найти, все заняты в это время, никому до путника и дела нет.

Дугар понимал, что Сухбат лжет, но промолчал.

— А сын твой здорово подрос, на мать удивительно стал похож.

Тон, которым были произнесены эти слова, все поведение Сухбата выдавали крайнее его замешательство. Он не смел взглянуть в лицо своему бывшему другу — не хватало на это сил. А ведь и он мог бы вести один из грузовиков в этой колонне! Теперь это казалось Сухбату таким немыслимым, таким недосягаемым счастьем, что слезы против его воли наворачивались на глаза. Ах, если бы можно было вернуть назад несколько лет! Дугар никогда его не простит. Да и нет ему прощенья! Но почему он так спокоен, Дугар? Почему ни о чем не спрашивает? Ведь он наверняка знает, какую гнусную роль сыграл Сухбат в его жизни. Уж лучше бы кричал, бранился, лучше бы выбросил на дорогу посреди степи — и то было бы легче!..

После того как Сухбата уволили с работы, он принялся вовсю торговать ворованными запасными частями. Попался, его судили, дали два года. В трудовой исправительной колонии было у него достаточно времени, чтобы подумать о прошлом. А прошлое это проходило перед ним сурово, беспощадно. Как могло произойти, что он, честно сражавшийся за народную власть, вступил на скользкий путь воровства и клеветы? Иногда ему казалось, что все это лишь тяжелый сон. На лесозаготовках он трудился до полного изнеможения — ему нужно было забыться. Но, несмотря на усталость, по ночам воспоминания мучили его по-прежнему, он судил себя беспощадным судом поздно пробудившейся совести. Почему он не обуздал своей жажды мести? Ведь сумел же он вовремя остановиться и не пойти вслед за Дэгэху до конца!

— Долго мы с тобой не видались, Сухбат, — нарушил затянувшееся молчание Дугар. — Ты бы рассказал, как жил эти годы. — Сухбат только горько вздохнул. — Тогда скажи хотя бы, как ты очутился в степи.

— Из-под земли выскочил. Удивил я тебя, наверно?

— Отчего же?

— Да оттого, что тебе, я думаю, и во сне не снилось вот так со мной встретиться.

— В жизни всякое случается…

— Скажи, Дугар, почему ты взял меня в машину? До тебя несколько грузовиков останавливались, но водители, видно, узнавали меня, и ни один не захотел посадить. Наверно, вид у меня очень страшный. Так почему же ты не проехал мимо? Ведь я принес тебе столько горя!

— Не будем начинать этот трудный разговор. Что и говорить, туго мне пришлось, Сухбат. Но теперь все позади.

— Да, хотел я подножку тебе подставить, да сам и свалился. — Дугар искоса поглядел на него. — А самое главное — жил я не так, как следовало, — глухо продолжал Сухбат. — Возвращаюсь я из тюрьмы… Что еще ты хочешь знать обо мне, Дугар?

— Если тебе трудно говорить, то не надо… Только я так думаю, Сухбат: тебе уже до пятидесяти недалеко, и если ты хоть к этому возрасту взялся все-таки за ум — это тоже хорошо. И пора нам покончить с нашею враждой, верно?

— Куда уж вернее.

Сухбата словно прорвало — он спешил высказаться, словно боялся, что Дугар не успеет выслушать его в этот раз, а другого случая может и не представиться.

— После того, как тебя уволили, Дугар, я и сам долго на базе не продержался. Отца моего раскулачили, но меня это никак не задело — меня сгубила жадность. Я воровал на работе, это открылось, меня выгнали, и тогда я стал приторговывать краденым. И, конечно, попал в тюрьму. Дал я себе тогда страшную клятву: если выйду, начну новую жизнь, чего бы это ни стоило. Смешно — задумался о новой жизни на старости лет!.. Дали мне два года, но я вышел досрочно, по амнистии. Решил идти в Улан-Батор пешком. Тут ты и подобрал меня… Все жадничал, хотел жить лучше, богаче всех. Жадность превращает человека в скота, в зверя, отнимает у него друзей и родных. На том я и с Дэгэху сошелся, попал к нему в руки. Если бы ты знал, какое волчье нутро у этого человека! Он меня все время подбивал против тебя. Хотелось бы мне повстречаться с ним еще раз — пощады ему не будет!

— Дэгэху уже прошел свой путь до конца, — сказал Дугар. — Больше он своими преступными делами заниматься не будет.

— Как так?

— Да так, что стакнулся он с контрреволюционерами, бежал в Ара-Хангайский аймак, участвовал в мятеже.

— Он арестован? Убит?

— Арестован, но у него тяжелое ранение, едва ли он выкарабкается.

— Да, у каждого своя дорога…

— Нет, Сухбат, у большей части народа дорога одна, а сходят с нее, избирают свою только те, кому не по душе наш общий путь.

Что мог возразить на это Сухбат? Он промолчал, но в душе согласен был с Дугаром.

— Что думаешь делать дальше? Вернешься на старое место?

— Что ты! Разве меня примут обратно — вора и клеветника? Об этом я и не мечтаю.

— Напрасно ты так думаешь, Сухбат. Нигде не сказано, что человеку нельзя загладить ошибки прошлого.

— Может, меня взяли бы хоть на черную работу? Я бы так старался, так старался!

От громкого разговора проснулся и расплакался спросонья Ульдзийсурэн. Дугар принялся его успокаивать, поглаживая одной рукой. Тогда Сухбат опасливо, не спуская глаз с лица Дугара, посадил мальчика к себе на колени. Дугар ничего не сказал. Дальше они ехали молча. Ночь подходила к концу. Небо на востоке стало медленно светлеть.

— Светает, — тихо, словно про себя, сказал Сухбат.

— Что же, самое время для встречи старых боевых товарищей, — многозначительно заметил Дугар.

Сухбат робко положил свою ладонь на руку Дугара, державшую руль. И рука эта не отстранилась.

Зал Народного дома набит битком. Загорелые, обветренные лица дружно обращены к трибуне, на которой стоит оратор. Многим плохо видно, и они, как могут, вытягивают шею; другие, смирившись, смотрят прямо перед собой в чужую спину, стараясь не пропустить ни единого слова.

Перед докладчиком лежит стопка исписанных листов, но председатель Дорж в них не заглядывает. Он говорит о том, как отстоял и расширил монгольский народ за двенадцать лет свои революционные завоевания; о том, как в июне прошлого, тридцать второго года партия осудила левый уклон и наметила новый курс; о том, какие задачи поставили ныне партия и правительство перед работниками транспорта. Наконец, переходит к работе Монголтранса, как он развивается и какую пользу приносит народному хозяйству, — и тут зал затаил дыхание.

— В двадцать пятом году у нас было около четырех десятков старых, наполовину негодных машин, теперь — больше трех с половиною сотен грузовиков, несколько ремонтных баз, склады, конторы, автостанции. Открылись трассы в Хангай и Гоби, автомобили Монголтранса доставляют товары в самые отдаленные уголки страны, вплоть до ее рубежей. Прокладываются новые трассы, строятся дороги.

Не выразить, товарищи, никакими словами и цифрами, как велика помощь Страны Советов нашему государству. Но особенно драгоценна помощь в деле подготовки национальных кадров водителей и механиков. Сколько профессиональных шоферов вырастили русские инструкторы и на особых шоферских курсах, и, так сказать, в индивидуальном порядке!

Тут председатель Дорж сделал короткую передышку, а затем, оглядев притихший зал, заговорил о трудовой дисциплине, о чувстве ответственности за свое дело, о бдительности…

Дорж кончил, и зал дрогнул от аплодисментов. Выступали и другие ораторы, отмечали успехи и недостатки в работе.

Когда Дугар с Базаром вышли после собрания, было почти темно. То тут, то там в окнах вспыхивали яркие электрические огни. Кое-где на улицах горели фонари.

— Как хорошеет город! — сказал Базар. — Прежде, бывало, как сумерки, так словно в черную яму падаешь — дальше собственного носа ничего не видишь.

— Ты завтра едешь с почтой?

— Да. А ты груз повезешь?

— Повезу. Послезавтра выезжаю в Замын-уд. Теперь потеплело, дальняя дорога не так тяжела, как зимой.

— Сына опять возьмешь с собой?

— Нет, пусть дома посидит. Наша бабушка, как одна останется, места себе не находит.

— Хорошая у тебя теща, Дугар!

— Верно, повезло мне с тещей. Жену потерял, зато мать нашел.

— Неужели ты больше не женишься? Дэлгэр часто говорит, что ты слишком молод для одиночества.

— А я и не одинок. У меня есть сын.

— Но мальчику нужна мать!

— Бабушка есть — и хватит!

— Но ведь бабушка стареет, а мальчик растет, ей не управиться с ним.

На это Дугар не сказал ничего. Слишком больно вспоминать о прошлом. Кто может заменить ему Насанху? Нет уж, пусть пока все остается по-старому.

Наступила осень. Дни теперь летели быстро, точно стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Скоро маленькому Ульдзийсурэну исполнится три года, и ему впервые постригут волосы, которых ножницы еще не касались ни разу. Теща готовится пышно отметить семейный праздник. Дугар не спорит с нею: он прикопил денег, купил мяса, вина, творога. В самый день рождения рано утром Дугар вместе с Ульдзийсурэном, Базаром и Дэлгэр поехали на кладбище. Мальчик обнял отца за шею, спросил:

— Что здесь, в земле?

— Ты еще мал, мой мальчик, не поймешь… Тут лежит твоя мама.

— А когда она встанет?

— Она всегда будет здесь спать.

— Ну и пусть! Мне, кроме тебя и бабушки, никто не нужен!..

— Ох, не говори так, сынок!

— Вырастешь, малыш, все узнаешь, все поймешь, — сказала Дэлгэр, слушая этот невеселый разговор.

По пути домой все молчали. У ворот их двора стояли два автомобиля и кони на привязи. Юрта Дугара уже была полна гостей.

— Пригласил, а сам исчез! — крикнул Алексей, но Кононов что-то ему шепнул, и тот сказал: — Извини меня, Дугар, я не знал, где ты был. А ну, Бовка, иди ко мне, — позвал он мальчика, и тот послушно пошел на зов.

Повар Далай принес кушанья, которые он стряпал в юрте Базара. Все занялись едой, а мальчик, конечно, тут же развязал большой пакет, который вручил ему Алексей. В пакете оказался игрушечный грузовик. Его довольно вместительный кузов был наполнен сластями. Ульдзийсурэн даже взвизгнул от восторга. А его ожидали еще другие подарки, — ведь это был день его рождения!

— Дугар, ты что, переменил сыну имя? — спросила одна гостья, подруга Насанху по театральному кружку.

Дугар объяснил происхождение этого прозвища, все засмеялись, а гостья воскликнула:

— Выходит, малыш, ты у нас пряничный мальчик!

Поднимая тост за сына, Дугар чокнулся с тремя рюмками, налитыми доверху и стоявшими перед ним. Нет его дорогого отца, нет жены, погиб любимый друг Егор, но в душе он не расстается с ними ни на миг. Гости догадались, погрустнели. Но Дугар сказал:

— Сегодня праздник, скорби не место.

И, однако же, каждый вспомнил дорогих и близких, которых уже не было. Алексей поднял рюмку.

— В счастливое время растет сын моего друга, и путь его будет счастливым и светлым. Выпьем же за здоровье человека, который так много сделал и так много перенес ради этого, за здоровье нашего Дугара.

Кононов перевел, и все выпили за Дугара. Потом Алексей взял свой баян, пальцы проворно забегали по клавишам. Все слушали внимательно, не понимая слов, но сердцем чувствуя, как хороша песня. Была в ней и радость, и легкая печаль, и свежесть, и прелесть. Долго молчали гости после того, как Алексей умолк. Потом с места поднялся гость из худона и произнес ёрол{67} — благопожелание. Были в том ёроле такие слова:

Потом хорошо поставленными голосами запели женщины, приятельницы Насанху по театральному кружку:

Дугар разволновался так, что глаза защипало, — эту песню, бывало, часто пела Насанху. Комок подступил к горлу Дугара, но он сдержался, не подал виду. Наоборот — ласково провел рукою, по седым волосам старухи, заменившей ему мать, и спросил:

— Почему вы ничего не кушаете, матушка?

И, чтобы не огорчать зятя, она положила в рот кусочек творога.

А в юрте уже звучала другая песня — песня о Монголтрансе, ее распевали в ту пору повсюду:

— А теперь пусть споет Базар, — предложил кто-то.

От неожиданности Базар залился краской. Покраснела и Дэлгэр, волнуясь за мужа.

— Что же мне петь?

— Ну хотя бы про синюю звездочку.

Базар запел. Слух у него был неважный, но гости слушали с полным вниманием, и исполнитель получил свою долю аплодисментов.

Долго еще звучали песни и смех в юрте Дугара. Поздно, очень поздно разошлись по домам гости.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Большак то петляет среди гор, поросших густым лесом, то, прямой, как стрела, бежит по ровной речной долине. Если смотреть издалека, на дороге виднеются семь черных точек. Они несутся одна за другой, и кажется, что это какие-то веселые зверьки бегут взапуски, пропадая временами в облаке пыли. Большак ведет из Цэцэрлика в сомон Тариат. Дивятся араты в долине на летнем стойбище: куда спешат эти машины, по какому делу? Иногда всадники пытаются состязаться с автомобилем, но даже самые быстроногие скакуны не выдерживают бешеной гонки и постепенно отстают.

Начальник небольшой колонны — Дугар. Он едет замыкающим. От пыли, которую оставляют идущие впереди машины, лица Дугара и Ульдзийсурэна совсем посерели. И все же Дугар не поднимает стекла в окне кабины. Правда, когда сын вертится и прыгает чересчур резво, он грозится это сделать. Но разве маленького удержишь, если каждое деревцо, каждая лужайка в цветах вызывает у него бурю восторга?

— Посиди, сынок, спокойно, выпадешь из окошка, — убеждает Дугар.

Сын не слушается, и Дугар, сердясь на непоседу, закрывает окно. Но очень скоро в кабине становится нестерпимо жарко и душно. И вот озорник, хитро прищурившись, следит за тем, как отец снова опускает стекла.

Позади остался долгий путь: миновали знаменитый Белый перевал, переправились через широкую реку Тамир. Вести машину становится все труднее, но не о дороге думает сейчас Дугар, а о людях: водители в его колонне все молодые, неопытные, недавние выпускники шоферских курсов. У каждого — всего несколько месяцев совместной работы с русскими инструкторами, это их первая самостоятельная дальняя поездка. А места они проезжают чудесные! Путь лежит по высокому речному берегу. Вдали несутся отары овец и табуны лошадей. Вон какой-то арат верхом пытается закинуть ургу{68} на шею молодого, необъезженного жеребца… Счастливой, мирною жизнью живет монгольский народ! Во имя такой жизни долго держал Дугар винтовку в руках, ради нее сложил свою голову здесь, на чужбине, дорогой друг Егор. Если бы он мог увидеть, что Дугару доверили целую колонну, как бы он порадовался! В этом, как видно, его, Дугара, судьба — сидеть за рулем, вести машину. Счастливая судьба. Другой ему не надо. И умереть он хотел бы только за рулем.

Долина незаметно привела к перевалу. На крутом изгибе поднимающейся вверх дороги машина впереди Дугара внезапно забуксовала и медленно поползла обратно. Дугар едва успел дать задний ход. Он кричал шоферу, чтобы тот тормозил как можно резче, но тот не слышал. Дугар продолжал отъезжать назад; через несколько томительных секунд передняя машина так же внезапно перестала буксовать, резко рванулась вперед и вверх. Дугар подождал, пока она достигла седловины, и только тогда поехал следом. На седловине шоферы устроили привал. Дугар подошел к водителю передней машины. По запыленному лицу молодого парнишки стекали струйки пота, коротко остриженные волосы топорщились на макушке.

— Опасно ездишь, браток. Думать надо о тех, кто идет сзади. До аварии сейчас недалеко было, могли столкнуться. Это к каждому из вас относится, товарищи водители.

На перевале гулял свежий ветер. Невесть откуда набежали дождевые тучи, и солнце робко проглядывало в редких разрывах между ними. Ульдзийсурэн погнался за бабочкой, его головка чуть виднеется над высокою травой. В охоте принимает участие молоденький шофер. Краем глаза наблюдая за ними, Дугар смотрит вниз: там течет речка, до слуха доносится мерное серебристое журчание.

— Что это за река? — спрашивает кто-то, и Дугар слышит ответ: Тэрхэ.

Как много говорит сердцу Дугара это короткое слово! Здесь, в этой земле, лежит Егор. Отдавшись воспоминаниям, Дугар молчит; его зовут перекусить, он не слышит. Больше его не приглашают, — шоферы думают, что Дугар раздосадован недавним происшествием. Вдруг в тучах сверкнула молния. Удар грома вернул Дугара к действительности.

— Едем, товарищи! Сейчас начнется гроза. А нам хорошо бы спуститься до дождя.

Подхватив сына, Дугар побежал к машине, успев по пути предупредить, чтобы спускались как можно осторожнее.

Первые тяжелые капли звонко ударили по крыше кабины. Под мерный стук начавшегося дождя машины осторожно съезжают по крутому спуску. Дождь прибивает пыль, и дорога кажется красной. Вскоре появляются глубокие лужи, вода заполняет рытвины и ухабы. Останавливаться теперь опасно — потом не сдвинешься с места. И каждый шофер думает про себя: «Как бы не засесть!» А дождь хлещет все пуще, заглушая в ушах водителя даже шум мотора. Ульдзийсурэн прячет личико в ладонях.

— Не бойся, сынок! Какой это мужчина боится грозы? — ободряет мальчика Дугар.

Но Ульдзийсурэн вздрагивает при каждом ударе грома или сверкании молнии.

Наконец спуск завершен. Но тут Дугар видит, что машина перед ним останавливается. И не она одна — остановилась вся колонна: река вышла из берегов и залила долину.

— Побудь минутку один, — сказал Дугар мальчику и выскочил из кабины.

Вода сразу же налилась в сапоги. Ехать дальше действительно невозможно. Головная машина угодила в глубокую рытвину и отчаянно сигналит о помощи: капот ее целиком в воде, задние колеса вертятся вхолостую, поднимая тучи брызг.

— Выключай! — крикнул Дугар водителю. — Бесполезно! Сидишь крепко!

Как раз в этот момент дождь начал стихать. Водитель услыхал — колеса остановились.

— Сейчас мы тебя вытащим! — снова крикнул Дугар и велел шоферам нести тросы.

Три машины разом тянули застрявший грузовик. Наконец он дрогнул и нехотя выполз из рытвины.

— Придется переждать, покуда спадет вода, — объявил Дугар и вернулся к своей машине.

Ульдзийсурэн крепко спал, свернувшись на сиденье калачиком.

Вода спадала медленно; прошло несколько часов, прежде чем колонна снова тронулась в путь. Но лишь выбравшись на высокое место, водители почувствовали себя в безопасности.

— Устроим привал, — сказал Дугар; он знал по опыту, что от долгого сидения у всех затекли ноги.

— Это здешние девушки накликали дождь, чтобы мы остановились, — пошутил Бадарчи, тот самый шофер, у которого на подъеме отказало управление.

Дугар усмехнулся.

— Не уверен, что они обрадуются, когда увидят таких чумазых парней. Давайте-ка приведем себя в порядок — сами умоемся и машины от грязи очистим.

Пока остальные плескались у берега, Дугар торопливо зашагал туда, где, по описанию Базара, должен был лежать Егор. Вот и три ивы, а под ними — три холмика. Который из них могила Егора? Холмики уже поросли травой. Чья-то добрая рука повязала на ветки кустов красные ленточки и лоскутки. Значит, люди помнят своих защитников, своих сыновей. «Никогда не забуду тебя, Егор! — шепчет Дугар. — Почему меня не было рядом с тобой в тот роковой час? Я бы заслонил тебя собственным телом!» Кругом тишина, лишь сердито ворчит река Тэрхэ. Дугар присел на плоский камень, задумался. Не было сил подняться, вернуться к машинам. Здесь и застали его товарищи. Они не смели подойти, почтительно остановились поодаль.

— Отец! — звонко позвал Ульдзийсурэн.

— Да, сыночек.

— Что ты здесь сидишь? В этой земле тоже кто-нибудь спит?

Дугар положил руку на голову сына.

— Да, родной, здесь спит замечательный человек, друг и учитель твоего отца. Запомни, сынок, когда бы ни проезжал ты по этим местам, на чем бы ни ехал — на машине или на коне, сверни к этим трем ивам, поклонись тому, кто здесь лежит. Низко поклонись ему, сынок! — Он оглянулся на водителей — они стояли подтянувшись. Каждый понимал, что происходит в душе их старшего товарища. Дугар жестом попросил их подойти поближе. — Здесь покоятся трое героев, пожертвовавших жизнью ради нас с вами. Все трое шоферы, как и мы. Среди них Егор Степанович Дорогомилов, мой русский товарищ. Он принял здесь бой с мятежниками и геройски погиб. Он прибыл в Монголию с первой советской автоколонной. Много лет обучал он наших парней шоферскому делу, сколько его учеников сидит теперь за рулем!

— Мы слыхали об этом человеке, — сказал один водитель, — нам уже рассказывал о нем товарищ Алексей.

— Это он сделал из меня шофера, еще давно, в годы революции. У него учились и Базар, и Доржху, и Дорлик, и Данзан, и многие другие.

Водители нарвали целую охапку полевых цветов и положили на могилы. Цветет монгольская степь, словно и не гремели здесь выстрелы два года назад, не лилась на землю горячая кровь ее защитников.

Дугар возвращался к машине с таким чувством, словно повидался с Егором: легче стало на душе.

Переправившись через Тэрхэ, обогнули гору Дархан и въехали в сомонный центр, недавно отстроенный заново. Все население поселка выбежало навстречу колонне. Она остановилась подле сомонного кооператива. К головной машине, где сидел Дугар, подошел председатель кооператива. Дугар подал ему накладную. Председатель засмеялся радостно и первым кинулся разгружать машину. С тяжелым мешком на спине он оглянулся на аратов и, широко улыбаясь, сообщил:

— Партия и правительство много всего нам наприсылали — на всех хватит и муки, и крупы, и тканей, и всяких других товаров. Давайте-ка все дружно перенесем грузы на склад.

Потом председатель отвел шоферов в специально приготовленную для них юрту, где их ждали мягкие постели и хороший ужин. За открытою дверью виднелось звездное небо; звезды были далекие, но яркие. После жаркого дня тянуло вечернею прохладой. Дугар придвинул тарелку с едой.

— Будем отдыхать, товарищи. Завтра рано утром — в обратный путь.

Вернувшись в столицу, Дугар первым делом повел колонну сдавать шерсть, которую они получили в кооперативе. Во дворе центрального склада царила, на первый взгляд, полная неразбериха. Но, присмотревшись к происходящему более внимательно, можно было обнаружить, что в этом хаосе есть свой порядок. Просто работники склада не справлялись с потоком товаров. «Завтра праздник, — годовщина революции», — вспомнил Дугар, пристраивая свой грузовик к длинной веренице машин, ожидающих разгрузки. Чуть поодаль стояла не менее длинная шеренга порожних автомобилей. Тут же суетились заведующие магазинами и лоточники, требуя товары для завтрашней праздничной торговли. Дугар едва дождался своей очереди сдать груз, и Ульдзийсурэн тоже весь извертелся от нетерпения. Но вот все закончено, можно ехать на базу, получить деньги и — домой.

Заведующего базой Дугар не застал — он был на заседании, где обсуждался порядок завтрашней демонстрации. Но Дугару и без него подсчитали в бухгалтерии заработок и тут же выдали деньги — без малого тысячу тугриков. Усталые, голодные, по счастливые, Дугар с сыном отправились домой. По пути они зашли в магазин, купили подарки бабушке. Славно было шагать по улицам родного города! Над учреждениями, над домами и юртами, которых оставалось еще немало, реяли алые флаги разных размеров, но все одинаково гордые. И всюду лозунги на красных полотнищах. А вот и новинка — черная круглая тарелка громкоговорителя на столбе. Льется знакомая, берущая за сердце песня:

Дугар узнал голос певицы Государственного театра, который вырос из драматического кружка, где когда-то играла Насанху… И он еще больше заторопился домой, обходя толпы, теснившиеся возле магазинов и ларьков: накануне праздника каждый спешил сделать покупки.

Семьи водителей были на летней стоянке, которая принадлежала автобазе, — на берегу реки Дунд. Во дворе играли дети. Дугар с сыном на руках вошел в свою юрту. В юрте пряно пахло перцем и чесноком: теща, уже знавшая о возвращении автоколонны, стряпала вкусную еду — начиняла овечий желудок. Она радостно поздоровалась с зятем, а он, без лишних слов, принялся ей помогать — принес дров, нащепал лучины. Огонь в очаге уже разгорелся, когда в юрту стремительно вошла Дэлгэр. В руках она держала полный кувшин айрака.

— Здравствуй, Дугар, с возвращением тебя! Знаю, после рейса шоферов всегда мучит жажда — вот и принесла тебе напиться.

— Спасибо, сестренка, угощайся и ты, пожалуйста: вот конфеты, печенье. А Базар тоже вернулся?

— Нет.

— Тоскуешь?

— Нет, просто жду. Днем учусь, вечером работаю. Вот сегодня утром на рынок ходила — за мясом.

— Дэлгэр нашему мальчугану такой славный дэл сшила, — похвасталась теща.

— Можно я надену? — захлопал в ладоши Ульдзийсурэн.

— Можно. — Лицо молодой женщины вспыхнуло от удовольствия. — Померить надо да пуговицы пришить.

Она вышла. Старушка сказала с одобрением:

— Все успевает наша Дэлгэр. Как только ей удается? Чтобы сшить дэл, несколько вечеров просидела, не разгибаясь, а время у нее на вес золота. Я было отказывалась, но она говорит: «Я и вам, матушка, новый дэл сошью».

— Теперь у нас будет больше денег, а у нее — меньше забот. Я только что получил тысячу тугриков.

— Купи себе, сынок, русский костюм, нынче все молодые щеголяют в русских костюмах.

— Хорошо, если вам так хочется. Только пока я останусь в том, что на мне: его шила Насанху.

— Славный ты у меня сын, Дугар. Но не думай, что дэл может служить вечно. Память памятью, а живому человеку думать надо и о жизни.

Настало праздничное утро одиннадцатого июля{69}. Раньше обычного поднялись в этот день горожане. Когда Дугар с сыном, бабушка и Дэлгэр все вместе вышли на улицу, она уже бурлила. Люди спешили на демонстрацию. Нарядные, веселые, шагали уланбаторцы, несли флаги, лозунги, цветы, зеленые ветки. Во дворе базы тоже было полно народа. Шоферы приходили семьями. Русские и монгольские водители тут же подхватили маленького Ульдзийсурэна, передавали мальчика с рук на руки. «Бовка! Как живешь, Бовка!», «Иди ко мне, малыш!» — неслось отовсюду.

Вскоре вышел из конторы заведующий базой. Он распорядился посадить стариков и детей в машины. Дугар усадил тещу и хотел передать ей сына, но Алексей, которого мальчонка обхватил за шею обеими руками, возразил:

— Мы с Бовкой пойдем пешком.

Заведующий, он же начальник колонны, вручил одному из шоферов, стоявшему в первой шеренге, огромный красный флаг на длинном древке.

— Слушай мою команду! Вперед — шагом марш! — громко, по-военному, крикнул начальник колонны, и демонстранты с песнями вышли на улицу. Позади медленно двигались пять грузовиков.

— Равнение в рядах! — весело покрикивал начальник. — Левой, левой, левой! Раз-два, раз-два, раз-два!

Миновали Консульскую падь, мост Сэлбэ, военное министерство и вышли с юго-востока на центральную площадь. На площади стояли войска, пели демонстранты. Слева на высоком буланом коне выехал командующий парадом. Заиграл военный оркестр.

— Это командарм Дэмид, — пронеслось по рядам.

Командарм начал объезжать войска, выстроившиеся большим прямоугольником. Что именно говорил он цирикам, Дугар почти не слышал — ветер относил слова в сторону, но зато хорошо было слышно, как цирики дружно кричали «ура». Потом войска замерли. Командарм подъехал к трибуне и приветствовал руководителей партии и правительства. Сдав рапорт, он тоже занял место на трибуне. Один из членов правительства шагнул вперед, к краю трибуны. В полной тишине речь его звучала громко, отчетливо:

— Товарищи араты, рабочие, красные революционные цирики! От имени и по поручению Центрального Комитета Монгольской народно-революционной партии, Малого Народного Хурала поздравляю вас со славной тринадцатой годовщиной Монгольской народной революции! Ура, товарищи!

Дружное «ура» прокатилось над площадью, словно вырвавшись из одной мощной груди.

— Тринадцать лет назад, в тысяча девятьсот двадцать первом году, под руководством партии мы совершили победоносную революцию, изгнали с нашей земли иноземных захватчиков, создали народное правительство. За эти годы страна наша достигла замечательных успехов. Мы справились с феодальной и всякой иной контрреволюцией, преодолели «левый» уклон… Впереди у нас замечательная жизнь, товарищи!..

Начался военный парад. Оркестр выступил вперед и расположился перед трибуной. Под звуки марша двинулись войска, их возглавили командующий парадом с десятью боевыми командирами. Проходили пехотинцы с шашками наголо, кавалерия, тоже сверкавшая на солнце стальными клинками, потом прошли танки и автомобили. После парада площадь заполнили демонстранты. Дугар засмотрелся на трибуну и едва не отстал от своих. Хорошо, что Алексей посадил Бовку на плечи: огромная фигура этого добродушного человека с мальчиком на плечах была видна издалека.

Все работники базы направились к берегу Толы, где уже было разбито несколько юрт и легких палаток. Люди в белых халатах накрывали столы на открытом воздухе. Поодаль, возле нового автомобиля, толпился народ.

— Дугар, иди сюда! — позвала Дэлгэр. — Смотри, вот твой портрет!

На одном из транспарантов, прислоненных к бортам грузовика, Дугар с изумлением увидел свой портрет. Подпись гласила:

Дугар смутился и хотел было отойти в сторону, но теща удержала его.

— Видишь, Дугар, кто честно трудится, того и народ уважает.

— Идемте, матушка, вам надо отдохнуть, — сказал Дугар, но заведующий базой пригласил подняться в кузов — посмотреть выставку, посвященную достижениям страны за годы революции.

У небольшого стенда Дугар задержался. Он смотрел на фотографию, под которой стояла подпись:

— А вот и Насанху, — услышал Дугар за спиной голос Дэлгэр.

Да, это была она. На фотографии Насанху стояла во весь рост в длинном платье. Тонкое, прекрасное лицо — родное! незабвенное! — улыбалось с фотографии. Светлая грусть овладела Дугаром. Это был первый праздник после смерти жены, который он проводил среди товарищей. Но и здесь Насанху была с ним рядом…

А веселье продолжалось. Выступали борцы, потом был концерт. Отправив домой тещу с сыном, Дугар вошел в палатку, где собрались русские шоферы. Увидев Дугара, Кононов усадил его рядом с собой, налил рюмку водки, придвинул тарелку с кружочками колбасы, с селедкой. Молодой шофер с белокурым чубом лихо растягивал мехи старенького баяна, лилась задушевная русская песня.

— А ведь скоро нам расставаться, друг, — сказал Дугару Алексей.

— Неужели ты уезжаешь, Алексей?

— Пора, Дугар, пора. Мы научили вас всему, что знаем сами. Теперь у вас есть свои водители — умелые, отважные парни. Так что можно и домой собираться.

Ошеломленный этой новостью, Дугар ответил не сразу. Потом заговорил было по-русски, но, чувствуя, что слов не хватает, перешел на монгольский, попросив Кононова перевести.

— Как жаль, что вы, русские мои друзья, уезжаете! Но я… Мы… никогда вас не забудем! Разве можно забыть таких друзей!

Дугар умолк, не находя слов, которые могли бы выразить его чувства. Но Алексей понял и положил руку ему на плечо. Они вышли наружу. Солнце уже давно село, дул свежий ветерок, приятно холодя разгоряченные лица. Кругом кипело веселье, ставшее еще более шумным.

— Дугар, — раздалось у него за спиной, — мы идем в театр. Не хотите ли с нами?

Дугар узнал дочь заведующего базой. Ей только что минуло двадцать лет, она училась водить машину. Хорошенькая девушка, за ней постоянно увиваются молодые парни, но Дугар слышал, что никому из них не удается добиться ее расположения.

— А мы достанем билеты? — спросил Дугар.

— Постараемся, — беспечно ответила она.

Они пошли впереди всех; Дугар украдкой разглядывал девушку. В полумраке были видны высокие, тонкие брови и огромные — в пол-лица — черные, блестящие глаза.

Как и опасался Дугар, все билеты были уже проданы. Директор театра, которого Дугар знал давно, дал ему только два пропуска, пообещав оставить билеты для всех, если завтра его товарищи придут пораньше. С общего согласия пропуска достались Дугару и его спутнице. С волнением вошел Дугар в зрительный зал: вспомнилось, как давным-давно они втроем — Дугар, Насанху и Сухбат — смотрели здесь спектакль, который играли ревсомольцы из ячейки Насанху.

Поднялся занавес, представление началось. Шла пьеса «Черный правитель» — о жизни молодежи в старые, дореволюционные времена. Тяжко жилось молодым в ту пору. Юноша Чулунбатор всей душой полюбил девушку Цэнгэ, но старые законы не дают им соединиться. Цэнгэ оплакивает свою горькую судьбу. Дугар посмотрел на свою соседку — у нее в глазах тоже слезы. А когда герой погиб, девушка на какое-то мгновенье припала плечом к его плечу.

Представление окончилось, а Дугару казалось, будто что-то новое начинается в его жизни.

— Вы домой? Я провожу вас.

— Какая страшная история, — говорила она дорогой. — И тем больше ценишь свое сегодняшнее счастье. Да, ничего не скажешь, нам очень повезло, что мы живем не в старое время, а при народной власти.

Кончились ярко освещенные улицы и площади. Прощаясь с девушкой в темном переулке, Дугар легонько коснулся губами ее прохладной щеки.

— Что это вы? — с дрожью в голосе проговорила она.

— Извините, умоляю вас! — в отчаянии от собственной дерзости взмолился Дугар.

Но девушка не бросилась от него прочь, наоборот — смотрела снизу вверх, лукаво и нежно. Тогда он снова привлек ее к себе робким движением.

— А что, если люди увидят? — прошептала девушка, когда он склонился к ней.

— Что они разглядят в такой тьме? — еле слышно шепнул Дугар, обнимая ее и чувствуя на своих губах ее дыхание.

Но коснуться ее губ он так и не посмел и только еще раз поцеловал девушку в щеку, испытывая разом и мучительное смущение, и восторг.

Ветер ласкал обоих, мрак скрывал от чужих глаз…