Путь через ночь

Глава первая

Ей приснился снег. Мягкий, прозрачный, сошедший с новогодних картинок снег сыпался, с неба совершенно безмолвно. Он покрыл дороги, дома, но деревья стояли как летом, совершенно зеленые. И теплые. Снег доходил Татьяне до пояса, но странно, ей не надо было разбрасывать белый покров, протаптывать в нем тропку: стоило шагнуть, как впереди образовывался проход еще на пару шагов. Кто-то звал ее долгими протяжными криками, и она шла и шла на этот зов. Она шла очень долго, пока кто-то другой не крикнул над самым ухом:

— Дождик!

Татьяне показалось, что она не спала, так резок и чист был переход к действительности. Казалось, она смотрела книгу, потом подняла глаза и увидела Лену.

— Мам, дождик какой! Пойду на улицу?

— Иди.

— Обед уже, вставай. Маня приходила. Молоко принесла.

— Хорошо, доченька.

Голова была удивительно светла. На редкость светла. Вот это я выспалась, подумала Татьяна. Но только ли сон принес удивительную ясность? Определенно было что-то и другое. И оно немедленно вспомнилось: сделка с богом. Вчерашний вечер — полный безысходной тоски, каменной тяжести: молитва, жестокое спокойствие бога, откровение и разочарование. Боль утраты и чувство приобретения чего-то иного. Она не отреклась от бога, — ей было жаль навсегда бросать его. Она всего лишь испросила право жить и действовать по своему разумению, коли бог ни в чем не может ей помочь. Отпускали же когда-то помещики своих крепостных на заработки, не имея возможности дать им работу, прокормить их. Ничего удивительного, что божье имение тоже пришло в ветхость: одни еще терпят, другие покидают его. Кто-то приходит новый, пытаясь на развалинах найти утешение. Напрасное стремление! Рано или поздно — и они увидят обман, почувствуют пустоту.

Лена вбежала мокрая, ликующая.

— Пойдем, мам!

— Приду…

— Скорее! — и снова убежала.

Все стояло на своих прежних местах: кровать, стол, шкаф для посуды. В то же время Татьяне казалось, что и в комнате произошли какие-то изменения. Она не видела их, но как бы чувствовала, как, не видя дыма, человек чувствует запах паленого, либо привкус горчака в хлебе.

Как же ей теперь вести себя? Делать вид, что она по-прежнему разделяет взгляды Александры Тимофеевны, общины, религии, или… Что: или? Уйти, выдать Левону, признаться в соучастии в преступлении Виктора, в беде Елены? Этого она не могла сделать. Это выглядело слишком дорогой платой. Жить самой по себе — такое быстро бросится в глаза Александре Тимофеевне.

Что же делать?

Только лишь каких-то двадцать минут назад она проснулась со светлой головой, совершенно спокойная — и снова вопрос: что же делать? Она слишком далеко зашла в чащу событий, чтобы повернуть назад и враз оказаться где-то там, откуда начинался путь.

Дождик то шел, то совсем переставал, роняя редкие бисеринки капель. Именно бисеринки, потому что светило солнце, и капли сверкали в его лучах отделимыми друг от друга стекляшками. Лена бегала по лужам. Без палки! — это сразу бросилось в глаза. Татьяна хотела остановить ее, загнать в дом, пока идет дождь. Но разве она сама не бегала в детстве так же вот по лужам, не помнит сколько удовольствия в такой забаве!

Бывает, достаточно уловить шелест одинокого листа, чтобы поднять глаза и увидеть звезды. Татьяна вряд ли разобрала тихий говор, скорее чутьем угадала, что у калитки стоят люди. Чужие, не из числа «братьев» или «сестер». Она прошла мимо стены, выглянула за угол молитвенного дома и увидела двух мужчин. Нет, она не испугалась, хотя один из них был в милицейской форме. Это вчера Татьяна бросилась бы назад, или голосом выдала излишнее волнение. Сегодня она смело вышла им навстречу.

— Это вы? — удивленно произнес один, приподнимая край мокрой шляпы.

— Да.

Она сразу узнала следователя, скорее по голосу, чем по его виду.

— Разрешите войти?

— Входите, — плечо дернулось с полнейшим безразличием.

— Ну, так… здравствуйте! — шагнув в калитку, следователь протянул ей руку. — Вот уж, поверьте, не ожидал встретить здесь знакомых!

— Что же так? — с редкой беззаботностью улыбнулась Татьяна, Хотя ее так и подмывало сказать: «Здесь дом для верующих, и вам нечего делать».

— Я полагал, что вы живете на старой квартире.

«Что это вас привело сюда, — подумала Татьяна. — Я вам, конечно, не нужна. Что же другое?»

Милиционер был высок, худощав и угрюм. Он мельком покосился на Татьяну, стал разглядывать вход в молитвенный дом, двор. Увидел «Пену, шлепающую по лужам.

— Вы здесь живете? — спросил он как-то без интереса.

— Да.

— А девочка чья?

— Моя.

— Еще живет кто в доме? — кивнул на дверь.

— Нет. Это… церковь, — она ответила так, чтобы он правильнее понял. Это храм, а в храмах не живут, в них молятся.

Просто шли мимо, подумала Татьяна. Зря и выглянула. Но скоро поняла, что следователь и милиционер совсем не случайные гости. Они прошли во двор, постояли. Следователь похвалил сад, заботливо наведенную чистоту во дворе.

— Это и есть молитвенный дом баптистов? — еще раз уточнил он. Поймав кивок Татьяны, повторил: — Не ожидал вас здесь встретить. Где же ваша квартира?

«Значит, ко мне! — отстучал мозг. — Не просто так…» — Вон, в пристройке, — показала Татьяна.

— С вашего позволения, разрешите заглянуть?

— Пожалуйста, — что ей еще оставалось ответить. Она хотела пойти вперед, открыть дверь, но нарочитая услужливость могла броситься в глаза. Татьяна замедлила шаги и совсем остановилась.

Они подошли к двери, открыли. Заглянули разом, словно боясь входить без хозяйки. Она ясно представила все, что они могли увидеть: незастеленную кровать, молоко в стеклянной банке и хлеб на столе, ночную рубашку на спинке стула. И еще: угол чемодана под кроватью, тряпье и старую обувь на западне. Ничего подозрительного. Татьяна терпеливо выждала, пока им надоел осмотр, они прикрыли дверь, отошли от пристройки. О, если бы сейчас сказать им о Левоне, показать вход в подполье, показать саму «святую». Как бы, наверно, засияла угрюмая физиономия милиционера, как обрадовался бы «открытию» следователь!

— Та-ак, — протянул он, не зная что сказать. — Много здесь собирается верующих? — кивнул на молитвенный дом.

— Не считала, — скрывая насмешку, ответила Татьяна. — Можете прийти, посмотреть. Вход свободный, не то-что в кино.

— Да, конечно. Скажите, вы хорошо знакомы с Еленой Русаковой?

— У которой пожар был? Знаю ее.

— Она верующая?

— Да. — Зачем скрывать, это ему определенно известно. Значит, дела Елены привели сюда милиционера и следователя!

— При пожаре у нее были найдены вот эти листки, — он вынул, показал один, знакомый Татьяне: «Во имя господа нашего Иисуса Христа…»

— У нее? — страх подкрался слишком осторожно и захватил Татьяну врасплох.

— В ее доме, — уточнил следователь, определенно заметив перемену настроения.

— Откуда Елена могла их взять? — Она тянула время, выигрывая секунды на размышление.

— Очень хорошо, — почему-то сказал следователь. — Оставьте на несколько секунд нас вдвоем, — попросил милиционера. Когда тот отошел, следователь в упор заявил: — Вам все известно. Расскажите, откуда Русакова получала эти листовки. Через кого? Они отпечатаны на ротаторе.

— Не знаю.

— Вы не хотите мне говорить. Жаль. Я всегда верил вам, хотя в нашей работе нельзя все принимать только на веру. Но вам я верил. Так или иначе нам удастся узнать. Кое-что расскажет Русакова, вы же часто бывали у нее. Она заходила к вам, заносила эти листки. Их присылает Войнович. Заходила ночью…

— Откуда вам известно?

Он не ухватился за короткое признание. А продолжал говорить, что этот, некий Войнович, уже достаточно информировал прокуратуру, что на днях и без участия Татьяны удастся во всем разобраться.

Страх не прошел, но и не глушил трезвую мысль: рассказать — выдать Елену. Говорила ли она что-нибудь следователю? И кто такой Войнович? Если бы на минутку сбегать к Александре Тимофеевне, спросить, посоветоваться. Но это невозможно.

— Ничего я не знаю. Зря вы мне секреты свои открываете.

— Вы боитесь говорить, — ответил он.

— Чего бояться! Нас никто не слышит.

— Боитесь за Русакову. Ей не грозит неприятность, уверяю вас. Нам надо знать, где печатаются эти листки.

— Так спросите у этого… как его… у Войновича, что ли?

— Я хочу узнать от вас!

— Напрасно! Ничего не знаю. Если бы вы мне сами не рассказали, так я и про листочки не знала бы. И про этого… Ваневича вашего, — она умышленно исказила фамилию, будто не запомнила. Подчеркнуть, что вообще первый раз слышит о каком-то неизвестном мужчине.

— Зря упираетесь, — сказал он с сожалением. — Вы намерены молчанием помочь людям. Но вместо этого приносите им зло.

— А вы добро, да? — ей захотелось сказать следователю что-нибудь обидное. Зачем? Да так, сбить с него спесь. Подумаешь, сыщик нашелся. Сразу ему и выложили! — раскрывай карман шире.

Он пристально поглядел на Татьяну, понимая, что от нее ничего не добиться. И сказал, сам не веря в надобность предложения: он сожалеет, конечно, что Татьяна упрямится, хотя знает о многом. Если надумает помочь выяснению дела, пусть придет в прокуратуру.

Нет, этого Татьяна не надумает. Какое же добро принесет она Елене, Мане, Александре Тимофеевне, если выдаст их? Чепуха, разговоры. Она условилась с богом, что станет поступать как ей заблагорассудится. Но значит ли это, что она должна пойти на предательство? «Нет, господи, тебя я не выдам. Ты и так достаточно обижен людьми, изгнан ими, забыт. Люди смеются над твоим милосердием. Но я не выдам тебя, не предам, есть ты, или нет тебя, господи».

«Есть ты, или нет тебя, господи», — слова снова пришли к Татьяне в этот день. Пожар в доме Елены и обнаруженные «святые» листки вызвали в общине куда больший страх, большую нервозность, чем даже отречение Дугина. И тогда была опасность раскрытия многих «духовных» дел, теперь опасность нависла тучей, готовой в любую минуту разразиться громом и молнией, сотрясти все, что до сих пор как-то удавалось поддерживать, ремонтировать, перестраивать. Только непосвященный не видел, как бегали из дома в дом «братья» и «сестры», коротко шептались, держа городскую окраину под неустанным наблюдением.

Александра Тимофеевна появилась тотчас, лишь ушел следователь. Она прокралась сквозь дыру в заборе из соседнего двора. Видать, слышала весь разговор Татьяны со следователем, потому что, подойдя, упала на колени, готовая целовать Татьяне ноги.

— Спасла ты нас всех, полой прикрыла, милая Ефимовна! — старость особенно отчетливо выступала на дряблой коже отвисших щек.

Татьяна подняла ее, взяла под руку, увела в комнатку. Но странно, ей совсем не было жалко Александру Тимофеевну, хотя та сокрушалась от чистого сердца.

— Несчастье за несчастьем! Витя-то задумал на мирской жениться. Как перенесу, господи! Вот уж не думала, не гадала такого услышать от своего дитя. Сразил, сразил он меня, повалом сразил!..

— Передумает еще, — сказала Татьяна.

— Как бык уперся! Маню со зла пихнул, зашлась вся. За что же, господи, — взмахнула вверх руки: — за что, спрашиваю? Или я так грешна перед тобой. Образумь его, господи, верни ему рассудок!..

— Что вы так убиваетесь, — не совсем учтиво сказала Татьяна. — И мирские бывают хорошие.

Александра Тимофеевна с ужасом посмотрела на нее:

— Господь с тобой, Ефимовна! Неужели ты всерьез?

— Так я просто, — поспешно отступила она. — «Черт с вами, решайте, как в голову стукнет. Тоже беда: Виктор женится! Какая же главная беда: женитьба или то, что милиция может прийти и найти Левону? Не зря этот длинновязый с угрюмой физиономией приходил в молитвенный дом вместе со следователем. Нюх-то у них особый, набитый на розысках».

— Не о Викторе надо бы думать, другое есть. У меня душа остановилась, когда они в дверь смотрели. Толкнут ногой обувку, а там и ход на виду. Тогда вот горе, не то, что с Еленой, похуже.

Это согнало с Александры Тимофеевны безутешную печаль по сыну. Снова страх подтянул дряблую кожу щек, сомкнул рот, насторожил глаза. Она всем видом как бы говорила: да, да, есть дела важнее.

— Ночью сегодня матушку Левону увезем. Подыскали место.

Татьяна вздохнула с облегчением. Не будь «святой», жизнь станет совсем простой: весь страх свалится с души.

— Лену ко мне на ночь отправь, чтоб не беспокоить ее.

— Днем бы, подозрений меньше! — сказала Татьяна.

— Что ты!.. Придет машина, дрова свалит. С ней и отправим. Никому в голову не ударит. Спущусь я, подготовлю матушку Левону к дороге. Ты покарауль. Стукну два раза, откроешь.

Татьяна вышла во двор, села у стены молитвенного дома. Скорее бы, подумала она. Пусть увозят. Каждый день как на иголках — не увидел бы кто, не догадался бы. Дважды кормить — утром и вечером, убирать за ней. Пусть увозят. Сколько они еще с ней таскаться будут? Пока не зачахнет окончательно, не простится с жизнью? Интересно бы вывести Левону во двор, дать ей подышать свежим воздухом, послушать птиц! Неужели она снова согласилась бы спокойно идти в подвал?

Странно, но Татьяна с первого дня не испытывала к «святой» особого почтения, положенного Левоне по столь высокому рангу среди смертных. И оттого знакомство со «святой» оказалось довольно обычным, когда еще не было веры в самого бога, потому не было веры и в его чудеса. Святая, по мнению Татьяны, должна была выглядеть как-то по-иному, говорить по-иному, делать что-то такое, что приводило бы в ужас, или оставляло бы боль. Левона же вызывала лишь сострадание, как увечный ребенок в здоровой семье.

Пусть поскорее увозят ее. Хоть бы верующим перед этим показали «святую», вывели на собрание, что ли. А то многие понятия не имеют, какая она.

Во двор вошел Виктор. Поздоровался. Спросил:

— Мать заходила?

Сказать ему, что она у Левоны или не надо?

— Была, — ответила Татьяна. — Ушла.

— Как же я ее не встретил? — Сел рядом, на корточки. Сорвал травинку, покрутил в пальцах, бросил.

Как он здорово изменился, отметила Татьяна. Она не помнила, чтобы после болезни Виктор шутил, даже улыбался. Стал хмур, молчалив, задумчив. И смотрит всегда так, словно все ему надоело и он зверски устал от работы, от общения с людьми, от солнца и света.

— Левону сегодня собираются увозить, — сказал Виктор. — Егор приедет за ней. К Токаревым решили, временно.

— К каким?

— На комбинатском поселке живут. Свой дом.

— Раз увозят, ладно, — согласилась она.

— Вы верите, что она истинно святая? — спросил он вдруг так же просто, как спрашивал, здесь ли мать.

— Что ты, Виктор? Опомнись! Кто же не верит? — неужели он подослан узнать, что думает Татьяна о Левоне.

— Я тоже верю, — скупо подтвердил он. — Единственный святой человек среди всех нас. Люди-то теперь, тетя Таня, дрянненькие. А она — святая.

Он помолчал. Татьяне вспомнилось, как Елена ввела ее к Виктору, когда пришла ему повестка из военкомата. «Вот», — сказала всего, мол, посмотри: был человек, а что с ним стало? Прошлое оставило на нем слишком глубокий след, своего рода тавро суровой зрелости. И если бы Виктор рассмеялся, Татьяна удивилась бы.

— Я сегодня не работаю, — сказал он. — Отпуск взял на три дня.

— Отдохни, — ответила Татьяна.

— Отдохнуть? — переспросил он, как бы не понимая, что такое отдых. В город поеду. Дайте мне три рубля. Только матери не говорите.

Татьяна проводила его с сожалением. Тяжело Виктору. В город поехал, к девушке своей. Надо было спросить, что он думает о женитьбе. Да что говорить: окрутят его с Нинкой Кондрашовой, никуда не денется.

Вечер принес безотчетный страх. Думалось, подойдет машина, посадят «святую» и увезут. Но это оказалось далеко не простым делом. Еще засветло пришла Александра Тимофеевна с двумя мужчинами, закрылись в комнатке Татьяны. Потом появилась Маня, с трудом уговорила и увела Лену. В сумерках чьи-то тени скользнули по углам двора. Пришли еще двое мужчин, сели во дворе, в тени деревьев. Часам к одиннадцати напряжение достигло предела. Улицу просматривали десятки глаз, притаившихся за заборами, за занавесками темных окон, в щелях калиток. Каждый редкий прохожий немедленно попадал под безмолвный обстрел, пока не скрывался из виду, либо не исчезал в своем доме. Появилось двое пьяных. Напевая, они медленно прошли мимо молитвенного дома, постояли, направились обратно. На смену им вывернулась из-за окраинного дома парочка. Понятно, парочка не нашла более подходящего места и села на скамейку у ворот. Татьяне пришлось открыть решетчатую калитку, погромыхать задвижкой, спугнуть молодых.

Наконец пришла машина. Развернулась, сдала назад, протиснулась в ворота.

— Не закрывай, — шепнул Татьяне шофер. — Меньше подозрений. Посматривай хорошенько.

Он сам скатил из кузова десяток чурок, хотел закрывать борт, как на улице появилось трое мужчин. Не пьяных, это Татьяна определила точно. Шли они не торопясь, неся с собою два папиросных огонька. Татьяна рывком бросилась к шоферу.

— Люди там! — показала на улицу.

— Наблюдай, — шепнул он в ответ и на секунду исчез за углом молитвенного дома. Там, вероятно, уже выводили «святую».

Вот эти трое поравнялись с оградой. Татьяна разобрала обрывок разговора.

— Я здесь первый раз, — сказал один.

— Спокойное место, — ответил другой.

— Сколько на твоих?

— Десять двенадцатого.

— Смотри, машина! Чего она тут ночью?

— Сейчас проверим…

Они свернули к воротам, подошли. Увидели Татьяну, разнобойно проговорили «здравствуйте». Эти трое оказались совсем не мужчинами, а молодыми ребятами с красными повязками на рукавах.

«Дружинники», догадалась Татьяна.

— Чья машина? — спросил один.

— Дрова привезла, — с трудом выговорила Татьяна.

— Почему ночью?

Ей не пришлось отвечать. Подошел шофер. Поздоровался. Протянул путевку. Вспыхнул свет карманного фонарика. Один из ребят сказал: «Я тебя совсем не узнал, Клименко. Это наш, — добавил в сторону товарищей, — с автобазы».

— Не управился днем, — словно перед начальством, оправдывался шофер. — А заказ есть заказ. Завтра с утра в Первомаевку ехать, решил все подогнать.

Тот, который держал фонарик, вернул путевку, прошел мимо Татьяны, посветил на чурки. Протянул слабый лучик в сторону двора, скользнул по дверям молитвенного дома. Сказал:

— Садитесь, ребята, доедем до площади.

— Придется вам обождать. Я тут с полчасика пробуду, — ответил шофер. — Помогу дрова убрать с дороги.

Видно, все это заняло не больше пяти минут, но Татьяне показалось, что она провела целую вечность лицом к лицу с бедой. Появилась икота. Во рту стало до боли сухо. Она так пристально смотрела вслед уходящим дружинникам, что временами совсем ничего не видела, словно ночная темнота густела, становилась непроницаемой материей.

Шофер опять исчез и вернулся испуганный.

— Уронили ее, — сказал со страхом. — Лестница подломилась. Бог милостив… Сейчас вытащат.

«Когда же, когда? — повторяла про себя Татьяна. — Хоть бы скорее! Уронили, жива ли?.. Хоть бы скорее!»

Смутная возня во дворе подсказала: ведут! Слава-те, господи!..

Донеслись вздохи, пыхтения, глухой стук от сапог по дну кузова. Шепот. В тот же момент Татьяна в испуге отпрянула от ворот: в огоньке спички она увидела милицейскую фуражку и полоски погон. В пяти шагах от машины, на тротуаре. Она забыла, что надо кашлянуть и громко крикнула:

— Шофер!

Подойди милиционер с другой стороны, он увидел бы, как группа людей шарахнулась за машину. Но он не заметил этого. Окрик остановил его у ворот. Лучик фонарика упал на радиатор, опустился к номеру, затем выхватил из темноты ночи грудь и лицо Татьяны. Но не задержался на ней, осветил оказавшегося рядом шофера.

— Ты, Клименко? Вижу, машина твоя. Чего тут?

Снова зашел разговор о дровах.

— А мне, брат, не спится, — признался милиционер. — Жену в санаторий отправил, дочь к бабушке. Один остался. Зайду в квартиру — пусто! Вот и полуночничаю, брожу по участку. Ночь-то, специально для влюбленных! Хороша-а-а!..

Он совсем не собирался уходить. Докурил папироску, бросил окурок, притоптал сапогом.

— Слышал, Клименко, про Репникова? В аварию попал! Лес перевозил. Конечно, клюнул, — щелкнул пальцем по шее. — На повороте недоглядел, спустил прицеп в кювет. Машину — вдребезги! Сам еще жив. Но не жилец, не-е-ет!

«Подослан или случайно подошел?» — думала Татьяна, замирая от страха. Вдруг кто кашлянет или чихнет, ведь за машиной человек пять, не меньше.

— На автобазу поедешь, Клименко?

— Нет, — через силу ответил шофер. — Не… заводится мотор.

— Свечи смотрел?

— Не-ет.

— Давай взглянем. Я ведь три года за баранкой провел. Потом в милицию послали… Держи фонарик, свети.

Он открыл капот, лег грудью на крыло.

— Слушай, Клименко! Говорят, у вас святая появилась в общине? Откуда это она взялась?.. Ты сюда вот свети, а не в сторону… Контакты, брат, чистить надо чаще. На, продуй свечу, вторую вытащу… Это я сегодня услышал о святой. Дети соседские играли… Девчонка легла на землю, руки вытянула и говорит: «Я святая». Спрашиваю ее: «Откуда ты знаешь, что есть святые?» Говорит: «Папа дома бабушке рассказывал». Вот она, значит, и слышала.

«Господи, всевидящий и вездесущий, помилуй и сохрани мя… Если он узнает — суд, тюрьма, позор на всю жизнь! Отведи, господи, уполномоченного, закрой ему глаза и уши…»

— На, сам возись, — участковый слез с крыла, подал ключ. — Не хочу китель пачкать. У тебя второй класс, Клименко? Это хорошо. Со временем первый получишь… Ну, брат, счастливо оставаться, пойду.

Он вышел за ворота, остановился, закурил.

«Уведи, уведи его, господи… уведи скорее…» — молила Татьяна.

«Ты же не в ладах с богом! — насмешливо сказал голос. — Когда трудно, ты надеешься на его помощь. Но лишь вчера отвергала его».

— Слушай, Клименко! — участковый вернулся, подошел к машине. — Каргополов на вашей автобазе работает? Тоже любит выпить. Поговорили бы с ним по-товарищески. — Он что-то обронил, включил фонарик, нагнулся. Татьяна увидела, как шофер вынул из-за спины большой гаечный ключ, поднял над головой уполномоченного. Секунда, и удар замертво повалит участкового.

— Ой! — слабо воскликнула она.

— Что вы? — участковый встал, подошел к Татьяне. Но сказал не ей: — Езжай, Клименко, или оставь машину. Запри ворота. Участок спокойный.

И ушел. «Не захотел умирать, — подумала Татьяна, с трудом держась на ногах. — Ушел… ушел…»

Она уже не могла радоваться, когда загудел мотор и машина вышла из двора. Перед нею еще какое-то время маячила голова участкового и большой гаечный ключ. Он наплывал на Татьяну, готовый и ей размозжить голову, если только она встанет поперек, попытается помешать «братьям» и «сестрам», как мешали дружинники и участковый милиционер.

— Да ты совсем не в себе, — зашептала Александра Тимофеевна, беря Татьяну под руку. — Слава богу, обошлось. Ох, и натерпелась я страстей, натерпелась, Ефимовна. Сердце наполовину за нынешний вечер истратила. Пойдем, нечего больше улицу караулить.

— Лена где? — Татьяна долго смотрела на постель, на стол пока поняла, что она в своей комнате.

— Ты никак заболела? Дай-ка лоб пощупаю.

— Устала я, смертно, — сказала Татьяна, опускаясь на стул.

Утром Александра Тимофеевна пришла как ни в чем не бывало: свежая, снова всесильная. Ей удавалось иногда выглядеть такой — всесильной, способной брать жизнь в руки и поворачивать в любую желаемую сторону.

— Как отдохнула, Ефимовна?

Стоило ли об этом спрашивать? Почти весь остаток ночи Татьяна просидела на стуле у стола, пытаясь что-то вспомнить, как ей казалось, необычайно важное. Но мозг застыл, словно масло на морозе, в тугой комок. Татьяне не удалось его расшевелить, заставить работать. Так она и уснула с этим комком в голове, не сумев ничего вспомнить, не сумев увести себя на кровать. Вероятно, выглядела она плохо. Александра Тимофеевна взяла ее властно за подбородок, подняла лицо:

— Ты и впрямь больна! Ложись-ка, чего сидишь.

Вошла Маня с Леной. Александра Тимофеевна выпроводила их.

— Полежи, Ефимовна.

— Нет… Я умоюсь.

— Умойся, умойся. Чаек тебе подогрею. Лена сыта, накормлена.

«Что со мной, — потрясла головой Татьяна, пьяно ступая по полу. — Что же это?» Вода не освежала. Казалось, лицо и руки покрыты копотью от плиты и вряд ли можно отмыть эту копоть.

Она снова увидела Александру Тимофеевну и поразилась: откуда у этой пожилой женщины столько сил, столько энергии? Неужели для нее вчерашний вечер был обычным, как все предыдущие вечера? Какого страха пришлось натерпеться!

— Слава богу, определили, — заговорила Александра Тимофеевна. — Благополучно доставили матушку Левону к месту. Далеко-о теперь она, никакой сыск не разыщет. Спокойствие тебе наступило вольное, Ефимовна. Ты тоже перестрадала за веру, вижу сколько.

«Что тебе еще от меня надо? — думала Татьяна. — Дай хоть немного прийти в себя. Или совсем добить хочешь?»

— Пей чаек, — налила стакан, пододвинула. — Маня! — крикнула в дверь. — Сумку подай. Принесла я тебе тут, — выложила сдобные булочки, колбасу, еще что-то.

Татьяна через силу выпила стакан чаю, надкусила край булочки. Хотелось лечь и лежать, совсем одной, с открытыми глазами. Чтобы никто не мешал: не ходил, не разговаривал, не дышал. Лежать день, два, неделю, пока в голове растает тугой комок мозга, вернется мышление, появится сила слушать и отвечать.

— Теперь бояться нечего, — продолжала Александра Тимофеевна. — Чисты мы перед людьми и перед богом!

«Чисты… — Татьяна посмотрела под ноги, — чисты…» — но так и не смогла осмыслить, в чем они чисты.

— Дельце есть одно, Ефимовна. Посылочку надо получить. И отдыхай себе, сколь захочешь.

— Мне посылка?

— На твое имя. Братья в Риге о нас позаботились, книжки прислали.

Александре Тимофеевне пришлось повторить, что посылка для общины, только адресом на фамилию Татьяны.

— Откуда они знают меня?

— Ну… мы им написали. На меня присылали, сестре Елене было две посылки, другим… На разные фамилии, чтоб в глаза не встревало. Паспорт взять и это извещение, — положила на край стола квадратик бумажки. — Маня с тобой пойдет.

Какая-то часть мозга наконец оказалась способной работать. Александра Тимофеевна никогда не оставит Татьяну в покое. Нужно получить посылку, книги прислали баптисты откуда-то. Посылка на имя Татьяны… У Татьяны Елена с Маней прятали «святые» листки — обошлось. Татьяна простояла до полуночи на карауле — обошлось. Видела, как Виктор отрубил пальцы — обошлось. Многое обошлось. Теперь надо снова идти на страх и риск. Для чего? Нет, нет, пусть они сами получают свои книжки, Татьяна не станет связываться с посылкой. И так нет сил, не может одуматься от Левоны, от участкового…

— Не пойду я никуда, — ответила она.

— Ты что? — Александра Тимофеевна протянула руку, взяла со стола извещение. — Как не пойдешь? — Этого от Татьяны она не ожидала и на какое-то время растерялась. — А посылка?

— Не пойду, — повторила Татьяна.

— Что с тобой, Ефимовна? — но в голосе прозвучало не удивление, а намерение во что бы то ни стало заставить пойти. — Ты думаешь, что говоришь?

— Не мне посылка! — упрямо ответила Татьяна. Нет, нет, она не пойдет, ни за что! — пусть Александра Тимофеевна хоть взбесится, бить станет — не пойдет!

— Одумайся, не тороплю. Завтра сходишь, — это было приказание.

— Не пойду ни сегодня, ни завтра! Сами получайте!

Она ждала бранных слов, чтобы тоже ответить громко, сказать, что у нее нет больше сил исполнять поручения Александры Тимофеевны; она живет в постоянном страхе, даже боится оставаться в этой комнатушке, хотя Левону и увезли. И если Александра Тимофеевна не поймет, Татьяна ей скажет, что ихнему богу совсем не нужны ни «святые» листки, ни сама «святая», ни книги… И поймала себя на мысли: «ихнему» богу! Да, да, у нее с богом совсем другие отношения. Она стремилась к нему, но все оказалось напрасным: бога надо было выдумать в детстве, чтобы в него поверить. Привыкнуть к выдумке, как со дня рождения привыкают к воздуху.

Бранных слов не последовало.

— Та-а-ак, — сказала Александра Тимофеевна. — Ладно… Маня у тебя побудет. — Она не сказала: Маня последит за тобой, — это следовало подразумевать. Из Мани неважный караульщик, но, на худой конец, приходится довольствоваться тем, что есть. И ушла: грузно, отягощенная раздумьями.

«Что ж, ладно, — посмотрела ей вслед Татьяна. — Ладно». Она не почувствовала ни обиды, ни сострадания к себе или к Александре Тимофеевне, только после ее ухода пустота стала гуще. И случайно увидела в зеркале глаза: чужие глаза — сухие и воспаленные глаза вконец больного человека.

Все же она пожалела о разговоре с Александрой Тимофеевной через час или через два, когда устала сидеть молча. Дело совсем не в посылке. Дело в том, что во всем была пустота: в вере, в самой религии. Все, что Татьяна делала в общине, напоминало работу поденщика в чужом хозяйстве. Когда-то эта работа и вызывала интерес, но теперь она обрела полную бессмысленность. Когда и как она перешла грань, за которой лежала ее теперешняя жизнь? И что будет дальше? Видно, так же вот шла и Полина: к чему-то стремилась, о чем-то мечтала, пока подошла к пропасти, оступилась в эту пропасть и упала. Во имя чего живет Татьяна в комнатушке покойной Марфы, неделями не показывается за ограду, делает то, что совсем не хочется делать? Это и надо было сказать Александре Тимофеевне, посоветоваться с ней: человек же она, ответит что-то. И помириться. Сказать, что посылку Татьяна получать не пойдет. Но должно ли это немедленно порвать отношения между ней и Александрой Тимофеевной?.. Вообще надо что-то делать, куда-то идти, иначе можно рехнуться, потерять остатки рассудка.

Она попросила Маню побыть с Леной и вышла.

Калитка была заперта. Татьяна вытащила из щели гвоздь, потянула на себя ручку, сунула гвоздь под задвижку. Она часто раньше пользовалась этим приспособлением, придуманным Виктором; вошла, снова закрыла калитку на запор.

Она обратила внимание на кучу дров, наколотых прямо среди двора: такого беспорядка раньше не было. И рано еще готовить в зиму дрова — июнь, успеется!

«Что же я скажу, — подумала Татьяна, подходя к сеням, — как объясню, что скопилось в голове? Может, других удерживает вера в бога: они пришли в общину каждый со своей бедой, со своим горем, потому и слепы в вере. Но она, Татьяна, не находит утешения. Видно, ей лучше уйти. Она не намерена рассказывать обо всем, что видела здесь, не станет выдавать Елену, Виктора. Просто уйдет, если Александра Тимофеевна не посоветует ничего другого».

Татьяна открыла дверь в кухню и остановилась в испуге: Александра Тимофеевна била Виктора! Исступленно, с безумным наслаждением она хлестала его куском веревки по лицу, по голове, не давая ни на минуту опомниться. Кофта у нее расстегнулась, и полы поднимались крыльями злой птицы. Виктор не сопротивлялся. Он стоял во весь рост у стены, словно приговоренный к пытке, неспособный отвечать на удары, лишь загораживая лицо руками.

Все вышло из головы: зачем шла она сюда, что хотела сказать. Татьяна почувствовала себя такой же беспомощной перед Александрой Тимофеевной, каким был Виктор. Она тоже не смогла бы ни кричать, ни сопротивляться, если бы Александра Тимофеевна обернулась и стала бить Татьяну, махая крыльями расстегнутой кофты. Она прижалась лицом к дверному косяку, боясь крикнуть, боясь упасть. Она видела только веревку, прыгающую в руках Александры Тимофеевны.

И вдруг веревка опустилась, упала на пол.

— Ты откуда взялась? — прохрипел голос Александры Тимофеевны. — Заходи, раз явилась!

Она умела владеть собой! — подошла, взяла Татьяну под руку, завела в кухню. И разревелась вслед уходящему Виктору:

— Сколько еще господь пошлет испытаний на мою голову! С одним не справишься, другое на пороге стоит. Знала бы ты, Ефимовна, как тяжело на старости лет во всем самой да самой… силушки больше нет, никакой мочи справляться…

— За что вы его? — спросила Татьяна.

Понадобилось проплакаться, чтобы суметь ответить. Слезы катились и катились по лицу Александры Тимофеевны. Но они не вызывали жалости у Татьяны. Она не верила этим словам, заранее не верила оправданиям Александры Тимофеевны. Что мог сделать Виктор, чтобы дело дошло до побоев? Он слишком неумелый для дурного. И любит свою мать.

— Подумай только, Ефимовна: не кому-то, мне заявил! — женится только на той, на своей… этой самой…

— В городе которая?

— Ну да!

Похоже, она сказала правду.

— Только что домой заявился, с утра глаз не казал! — застегивая кофту, она дрожала от негодования. — Вчера весь день терся у нее, сегодня, когда конец-то?.. Так и заявил: два года люблю!.. Поду-ума-ешь, разлюбовничался! А мать? А люди все? Променять захотел на какую-то красотку?.. Не-е-ет, не бывать такому! Не бывать.

«Так и заявил: два года люблю! Заявил-то — скромнее некуда, а его бить в ответ!»

— Пойду сама, разыщу его полюбовницу, поговорю с ней! — задыхалась от гнева Александра Тимофеевна. — Чем Нинка не невеста? Так нет, решил меня в позор ввести, из-под власти выйти. Скажи, я не права?

— Зря вы все это.

— Нет, не зря, Ефимовна! — покачала головою Александра Тимофеевна. — Никто у меня материнскую власть не отнял. И среди сестер еще уважение не потеряла!.. Не-ет, Ефимовна, не бывать супротив моего желания.

«Мирская — вся причина, — думала Татьяна. — А в общину или не идет или боятся зазывать».

— Зря вы, зря, — повторила она. — Виктор неплохой парень.

— Обмять надо, пока не поздно. Потом не справишься.

Татьяна все еще находилась под впечатлением дикой домашней сцены и не могла придумать ничего существенного в защиту Виктора. Он и так делал для матери все, что требовала она от него. Был послушен, уважал других.

— Зря, — еще раз сказала Татьяна, как бы подытоживая мысли.

— Что ты затвердила: зря да зря! Вырастишь своих, узнаешь. Всю жизнь нянькой…

Татьяна взглянула на руку, заметила, как она дрожит мелкой, противной дрожью. Зачем я пришла сюда? — думала она. — Здесь мне никто не поможет разобраться в своей боли. Отсюда добром не выпустят. А выпустят, проклянут навеки, как Дугина. Как того Павла… или Степана, которого называют в общине Иудой. Она увидела на полу кусок веревки, вещественное доказательство «любви к ближнему».

Александра Тимофеевна встала, прошла во вторую комнату. Взяла евангелие. Открыла, полистала страницы. Положила. Опустилась на колени. Татьяна смотрела на ее широкий затылок, на грузное тело и поражалась: как могут уживаться в одном человеке добро, зло, любовь и ненависть. Где же божье милосердие, основа учения баптистов? До нее донесся шепот Александры Тимофеевны. Видно, она жаловалась богу на черствость сыновнего сердца, оправдывала себя. Пожалуй, ей и в голову не приходило, что она не права. Бог для нее был отличной ширмой для утешения совести.

Следовало уходить. Татьяна пришла не вовремя для разговора о себе. Здесь хватало своих забот. О себе каждый должен думать сам.

Она поднялась. Легкий скрип стула вспугнул Александру Тимофеевну, заставил обернуться. Она посмотрела так, словно удивилась появлению постороннего человека.

— Позови-ка Виктора, Ефимовна.

Но не дала Татьяне выйти одной:

— Постой, сама я.

Они вышли во двор. Александра Тимофеевна потрогала запор на калитке и удовлетворенно кивнула, мол, дома сын, не посмел уйти.

— Витя-а! — позвала она.

Ей никто не ответил.

— Посмотри-ка в сарае, Ефимовна. Дерзок стал не по годам!

Татьяна заглянула под навес. Открыла дверку в курятник. Она не испугалась, лишь на какое-то время у нее остановилось дыхание, похолодела кровь в венах и глаза застлала темнота. Но и сквозь темноту она видела ноги Виктора, висящие в четверти от земли. Безжизненно висящие ноги смертельно уставшего человека, отдыхающего в странной позе: черные туфли, носками вниз, черные брюки, и между ними неестественно белая кожа тела без единого намека на живую ткань — два бутафорских гипсовых слепка, всунутых концами в туфли и брюки. У Татьяны не хватило сил поднять глаза; она отступила от курятника и бросилась вон со двора: от Виктора, от Александры Тимофеевны, от кучи свеженаколотых дров, от самой себя. Ей казалось, что кто-то совершил крушение враз нескольких поездов, умышленно перепутал стрелки, и составы раздавили друг друга, похоронили под обломками Елену, Виктора, еще кого-то. Они задавят и Татьяну, если она не успеет выскочить за калитку, крикнуть об опасности.

Неожиданно она увидела Дугина. Он мог спасти ее, увести или унести на руках от места катастрофы, где еще долго будут откапывать мертвецов, дышать смрадным воздухом, кощунствовать, ссылаться на несуществующего бога, обманывать друг друга, пока люди не раскроют этот рассадник лжи и лицемерия, не закроют притон мракобесия. И Татьяна из последних сил протянула к Дугину руки.

Глава вторая

Разговаривали в соседней комнате. Несколько человек.

— Он был еще теплый, когда сняли из… Думали, отойдет. Пока вызвали скорую помощь…

— Я его видел сегодня утром. На площади.

— Разве он не работал?

— Сказал, что в отпуску. Шел в город. Какие-то дела.

— Он собирался жениться.

— Девушка уже знает?

— Вряд ли. Она работает в городе. К тому же не баптистка, ей не скажут.

— Не из-за нее ли произошла эта история?

— Кто знает!.. Врачи нашли у него на лице и плечах полосы от ударов. Много полос.

— А мать?

— Тяжело ей, понятно. Не ожидала. Все молилась, пока его не увезли. Но не плакала. У нее характерец! Я ее давно знаю.

Говорили о Викторе, Татьяна сразу догадалась. Первый голос принадлежал Дугину. Второй мужской — Василию. Чей же был женский, такой знакомый? Этот голос спросил:

— Лену тоже увезли?

— Да, — сказал Дугин. — Я случайно там оказался. Кто ожидал, что произойдет такое.

— У баптистов первая заповедь: не убий.

— По религии они не имеют права человека пальцем тронуть, — ответил Дугин на женский голос. — Это главный козырь в вере. Они убивают людей другим путем: отбирают волю, отнимают душу, еще живых делают мертвецами. Как вспомню… Сам ведь зазывал к баптистам. Мужа Елены сначала затянул. Потом и Елену.

— У которой был пожар? Как она сейчас?

— В больнице. Поля ходила к ней. Врачи говорят: поднимется… Обгорела страшно. Двадцать девять лет ей всего.

Наступила короткая тишина. Часы отчетливо пробили одиннадцать ударов. Татьяна огляделась. Она лежала на диване. Было темно; из соседней комнаты в открытую дверь падала полоса света.

— Мы сами виноваты, что последнее время плохо боремся с религией.

— Кто: мы?

— Все! — сказала Варвара Петровна. — Я, Николай Михайлович, вы, Василий, Другие. Помните, позапрошлый год на комбинате появилась Зинаида Волкова. Не сразу ее раскусили: несколько человек затянула было в общину. Так ведь мы тогда всем цехом поднялись за своих людей! Майю Кислицину оторвали от религии. Не оставили товарищей в беде. Павел теперь лучший механик в прядильном отделении. Майя лет шесть была верующей, все же бросила «сестер».

— Много пришлось с ней поработать, — отозвался Василий.

— Зато Майя всю жизнь нам благодарна будет! Замуж вышла, ребенок родился. Поговорите с ней о прошлом — со страхом вспоминает… Успокоились мы, Вася. Ну, мол, есть одна баптистка, Кондова, какая беда — не страшно!

Татьяне захотелось крикнуть: «А Агнесса… Настя Свистелкина… Остановите их, пока не поздно!»

Но сил хватило только сесть, ярче увидеть свет в соседней комнате — крикнуть она не смогла.

— А Татьяна не виновна? Силой ее затащили баптисты?

— Она, как принято говорить, оступилась.

— Принято говорить! Почему ты не оступился? Или она в другом государстве родилась, не жила с нами, не видела, куда идет? Мы виноваты, признаю. Но и она должна отвечать за себя, за свои поступки.

Полоса света на полу лежала дорогой к людям, которые сидели в соседней комнате: одни защищая, другие обвиняя Татьяну. Ей было одинаково больно слышать слова защиты и слова обвинения. Она должна была рассказать все сама, что не смогла сказать начальнику отдела кадров, Варваре Петровне, Василию, следователю, всем, кто помог бы развязать или разрубить запутанный узел жизни.

Татьяна поднялась и пошла на свет.

Да, люди осудят, подумала она.

Но они и помогут.