Путь через ночь

Глава первая

Она пришла первый раз в этот дом и постучала громче, чем следовало. Калитку открыла незнакомая женщина.

— Проходите, Татьяна Ефимовна! — женщина улыбалась ей, как старой приятельнице.

— Я к Николаю Михайловичу, — сказала Татьяна.

— Он скоро будет дома. Проходите.

Нет, Татьяна определенно не знала эту женщину. Но, кажется, где-то видела, мало ли встречается людей.

Маленький дворик полукольцом охватывали навесы и сарайчики, почти вплотную примыкая справа к веранде дома. Эти навесы и сарайчики, летняя кухня, были сделаны слишком заботливо, словно для показа. Чистота и опрятность жили здесь, видать, постоянно.

Женщина пропустила Татьяну впереди себя, услужливо открывая двери на веранду и в комнату.

— Маня! Дай тряпицу ноги вытереть, — негромко крикнула она кому-то, — Татьяна Ефимовна пришла.

Слева из-за русской печи вышла девушка, разбросила у порога мокрую тряпку, поклонилась, сказала:

— Здравствуйте! Мир вам и любовь.

Татьяну удивило необычное приветствие, но сказано оно было не заученно, а очень душевно.

Девушка снова ушла за печь. Женщина взяла у Татьяны пальто и платок, повесила у двери под занавеску. Пригласила пройти в горницу. Полы еще блестели после мытья, Татьяна сняла туфли. Женщина это отметила одобрительно.

— Надюша! — позвала она. — К нам тетя Таня пришла!

Похоже было, что ее все здесь ждали, специально вымыли полы, прибрались к приходу Татьяны.

Надя сидела за столом над книжкой. Только на минуту подняла голову и снова стала рассматривать рисунки. Она совсем не походила на ту девочку-зверька в доме Полины, что сидела постоянно в углу за плитой, настороженно наблюдая за людьми, или на стуле, пряча под себя ноги калачиком. На ней было чистое платье, волосы заплетены в косички.

— Галгафа! — сказала Надя, показывая на картинку.

— Голгофа, — поправила ее женщина. — Господа нашего Иисуса Христа, как говорит святое учение, изуверы распяли на том месте, Наденька.

— Тут?

— Да.

Татьяна прошла к столу, взглянула. На рисунке был изображен голый холм, меж камней поросший редкой мелкой травой. Крест на холме. Выше — голубое небо, ровное по цвету, словно затянутое однотонным полотном. Слева — кусочек не то моря, не то залива.

— На этом кресте они его казнили? — спросила Надя.

— На этом самом. Видишь, гвозди, вот? — показала женщина. — За руки и за ноги прибили.

— Как же он убежал?

— Воскрес.

На следующей картинке по знойной улице двигалась толпа мужчин и женщин в длинных восточных одеждах. Вид у них был крайне сердитый. Передние держали в руках камни и палки. Вероятно, они собирались убить женщину, которая бежала впереди. Но рядом с ней уже стоял Христос. Он поднял руку, остановил толпу и что-то говорил. Видно, то, что было написано внизу: «Кто из вас безгрешен, пусть бросит в нее камнем».

— Садитесь, Татьяна Ефимовна, — предложила женщина. — Маня! — сказала она в дверь. — Готовь на стол.

Дугин говорил, что живет один, и Татьяна недоумевала, какое отношение имеет к дому эта женщина и Маня, распоряжающиеся на правах хозяек. Женщина была полна, даже грузна для своего среднего роста. Особенно эту грузность подчеркивала слишком большая грудь. Однако лицо у женщины было волевое. Маню Татьяна не успела разглядеть. Бросилось в глаза лишь то, что у девушки не совсем здоровое лицо, какое-то серое, отечное.

— А это та Варвара, — сказала Надя, показывая на очередную картинку. — Великая мучительница.

— Великомученица, — поправила женщина.

— Я знаю ее, Александра Тимофеевна. Вы мне рассказывали.

Но женщину больше интересовала Татьяна. Она несколько раз поглядывала на нее, вроде мельком, но со вниманием. Татьяна тоже отметила про себя, что женщина здесь не случайный гость: Надя знает ее имя и отчество. Когда Татьяна села, женщина взяла стул, поставила рядом, опустилась на него со вздохом. И сразу же сказала:

— Тяжело, когда ребенка нет дома. Как она там, Татьяна Ефимовна, Лена-то, поправляется?

— Лежит, — ее подкупил участливый голос.

— Домой не думаешь забирать?

— Рано еще.

— Да. Лишь бы дело на лад шло. Я, правда, не совсем доверяю этим врачам. Сколько у них больных, не уследишь за всеми. Дома всяк час на глазах.

— Была дома, да хуже стало.

— День на день не совпадает, — заметила женщина. — То погода отзывается, то продует где. Мне тоже говорили: ложи Маню в больницу. Ничего, бог миловал, сама не хуже выходила.

Значит, Маня — дочь Александры Тимофеевны, подумала Татьяна. И спросила:

— Что с ней было?

— Кто знает! Простуда приключилась. Потом водянка пошла по всему телу. С год не поднималась.

— А теперь?

— Бог миловал, пронесло. Малость прибаливает, да против прошлого сравнения нет.

— В хроническую перешло?

Татьяна расспрашивала излишне подробно не потому, что ее очень интересовала болезнь какой-то Мани или сама эта Маня. Если бы она знала, что Дугина нет, она определенно зашла бы позже, или вообще не стала бы заходить. Она чувствовала, что Александра Тимофеевна слишком пристально ощупывает ее глазами.

Надя нашла что-то интересное, воскликнула:

— Гости собрались! Посмотрите сколько, Александра Тимофеевна!.. Один какой пузатый.

— Что ты говоришь так, Надюша! Нельзя. — Она поднялась, взглянула через плечо, погладила девочку по голове: — Это тайная вечеря. Ученики собрались ко Христу. Позвал он их.

— Почему они с бородами?

— Взрослые, потому. А этот — Иуда. Он и показал врагам Христа.

— Вы говорили мне про Иуду. Дядя Павел, что ушел от нас к мирским, он Иуда.

Александра Тимофеевна была захвачена врасплох этим признанием. Но не растерялась, изобразила улыбку и скороговоркой, полушутливо оправдала промах Нади: мол, дядя Павел по-другому Иуда, что ушел и стал неправильно рассказывать о братьях и сестрах.

— Глупа еще, — обернулась к Татьяне, кивая на Надю. — Все ей надо знать. А ума, — показала палец, — с ноготок. Муж-то пишет, Татьяна Ефимовна? Сколько их там, страдальцев! Одного недавно ни за что покарали, как есть ни за что. — Ее груди волнами переливались под кофтой. — Две или три булки хлеба нашли в корыте у поросят. Что ж из того! Купленный хлеб был, магазинный, не краденый. Если у человека корм израсходовался?.. Покарали. Год тюрьмы. — Подумала, посмотрела перед собою, как бы в пустое пространство, где совершенно не на чем задержаться взгляду, родиться новой мысли, и сокрушенно повторила: — Шутка сказать — год тюрьмы. Просто год прожить — и то труда сколько. А им, страдальцам, тот год за век кажется… Маня! Собрала на стол?

— Брата Николая не будем ждать? — спросила из кухни Маня.

— Как же! Он подойдет. Картошку пока придержи в загнетке. Ставь хлеб, посуду.

— Чашки или стаканы?

— Господи боже мой! — поднялась Александра Тимофеевна. — Что есть, то и доставай, — проговорила на ходу, отправляясь на помощь Мане.

Это тоже не ускользнуло от Татьяны: Маня не часто хозяйничает в доме Дугина, не знает, что брать из посуды для стола.

Так образовалась цепочка открытий. Первое из них — Татьяну здесь знают. Не только хозяин дома, но и еще кое-кто, в частности, Александра Тимофеевна и Маня. Знают и о ней: Лена больна, муж в тюрьме. Второе: религия в доме прочна и нерушима. Надя говорит о Голгофе, о Варваре-великомученице. С нею занимаются, достают для нее особые книжки с рисунками религиозного характера. Кто-то из «братьев» порвал с сектой — дядя Павел, — его стали звать Иудой: в секте есть трещина. Маня болела водянкой, «выходили» дома — к врачам баптисты не обращаются, считают грехом. Выживет человек, значит бог помог, скончается — тоже воля бога. Все от бога, люди не должны вмешиваться в его дела и заботы.

Но все это подумалось как бы само собою. Татьяне было совершенно безразлично, что какой-то Павел наречен Иудой, что ее знала Александра Тимофеевна и говорила будто со старой знакомой. Не иначе как Дугин рассказал этой женщине о Татьяне. Только одно вызвало некоторый интерес: как же они теперь поступят с Полиной? Ведь Полина лежит в больнице, набирается «мирских» грехов. Вряд ли с нею врачи станут толковать о боге. Если и станут, то определенно не в пользу религии. И спросила, когда вошла Александра Тимофеевна:

— Полю-то в больнице навещаете?

— Ходим. Николай Михайлович заботится.

— Хоть бы вылечилась, молодая еще. И дите к тому же.

— Дите не без присмотра, — отвечала Александра Тимофеевна. — Дите и без нее проживет.

Вошел Дугин. Надя медленно отодвинула книжку, бросилась к отцу. Что-то шепнула ему на ухо, полезла в карман пиджака. Татьяна вспомнила, как Дугин приходил к Полине, тихонько совал девочке хлеб и колбасу, получая в ответ благодарный взгляд Нади. Прикармливал, как настоящего зверька, которого ему так хотелось сделать ручным. И это вышло. Несчастье с Полиной еще больше укрепило отношения между отцом и дочерью. Что же будет, когда вернется из больницы мать, подумала Татьяна. Опять грязный угол за плитой для Нади, молчаливая радость для Дугина, когда ему разрешат побыть с дочерью?

— Нашлись квартиранты, — сказал Дугин. — Завтра переедут.

— Брат Леонтий так и отказался? — спросила Александра Тимофеевна, видно, хорошо зная, о чем разговор.

— Какой толк ему переезжать, — ответил Дугин. — Через месяц войдет в свой дом.

— Кто такие квартиранты?

— Из Кемерова. Рабочий народ.

— Большая семья?

— Шестеро. Сами, трое детей да старуха.

— Пожилые сами-то?

— Не молодые уже. Ему — лет сорок пять будет.

— А дети?

— Малы. Видно, поздно семью завели. Старшему лет двенадцать, другие того меньше.

— Ты мне отдай ключи, сама поселять буду, — Александра Тимофеевна основательно верила в свою значительность; выражение внутренней силы наиболее отчетливо проступало на ее лице и действовало на всех в этом доме равно.

— Пустует Полин дом, — словно оправдываясь, сказал Дугин, обращаясь к Татьяне. — Пускай люди живут, сохраняют. Вот и Александра посоветовала: пусти квартирантов.

Он не мог признаться, что сам высказал мысль о квартирантах. Дугин боялся возвращения жены из больницы, новых ссор с нею, нового раздела семьи. Ему хотелось сразу же привезти Полину к себе, в свой дом, дать ей возможность забыть прошлое, снова жить вместе. Татьяна отчетливо видела в его волосах седину и искренне жалела этого большого человека с нескладной судьбой.

За столом сидели молча, изредка произнося: «Подвинь хлеб» или: «Дай соль».

— К дочери собираетесь, Татьяна Ефимовна? — спросила после обеда Александра Тимофеевна.

— Да, — ответила Татьяна и подумала: и это знает. Что ей Николай Михайлович полный отчет дает в своих делах?

— Утречком Виктор подъедет, договорились, — сказал Дугин.

Казалось, он стеснялся присутствия Александры Тимофеевны, ее участия во всем, настойчивости, с какой она вмешивалась во всякий разговор. В то же время Дугин слишком осторожно выказывал эту стеснительность, неуловимо для Александры Тимофеевны, как бы только для Татьяны. Но ей не к чему было разбираться в их отношениях.

За столом Татьяна внимательнее разглядела Маню. Ей было не более семнадцати лет. Но по отекшему серому лицу, не столь одутловатому, сколь мятому, напоминающему большую дряблую редиску, можно было равно дать и двадцать и тридцать. Остатки болезни удержались и на руках, они выглядели уродливо-серой массой, с пальцами, вылепленными мастером, не имеющим малейшего понятия в анатомии. «Выходили», — подумала Татьяна, вспоминая слова Александры Тимофеевны. Где же выходили! Так и останется больной на всю жизнь: ни в люди показаться, ни с парнем встретиться. Дома вылечили!.. Обошлось… против прошлого сравнения нет… Ей стало жаль Маню. Девушка была так тиха и послушна, что сама, видно, не понимала каким оказалась уродом благодаря заботам матери.

Сумерки заволакивали окраину города, на небе уже мерцали первые звезды огоньками далеких сторожевых постов, когда Татьяна вышла из дома Дугина, унося на плечах напутствие Александры Тимофеевны: «Мир и любовь тебе, мятущаяся душа». Почему мятущаяся? Откуда она знает все про Татьяну, или почти все? И сколь искренне ее пожелание?.. У нее у самой больна дочь, но эта женщина нисколько не сокрушается о болезни. На бога надеется? Пожалуй, да. Неужели религия так помогает человеку переносить страдания?..

У соседних ворот, по другую сторону дома Дарьи Ивановны, стоял мужчина. Он был хорошо виден Татьяне; спиною к ней, широкий в плечах, вглядывающийся в сторону площади. Она растерянно приостановилась и, не задумываясь, торопливо открыла калитку, юркнула во двор, боясь оказаться замеченной. Правильно, правильно, на ходу отстучал мозг, нет никакой надобности с ним встречаться. Ты уже сделала достаточно много, чтобы порвать с ним. Теперь надо забыть о нем, выбросить из памяти.

Дверь в дом оказалась не заперта.

— Это ты? — недоуменно встретила Татьяну Дарья Ивановна, словно ждала кого-то другого. — Мальчик Степан весь порог обтоптал, все прибегал, спрашивал. Чего ты ему так понадобилась!

Татьяна знала, что хотел ей сказать мальчик Степан.

— Вы должны нам помочь. Болезнь пошла на убыль, но я затрудняюсь вести речь о гарантиях на будущее. — Врач говорил так, словно Полина могла окончательно выздороветь только при участии Татьяны. Его темные задумчивые глаза глядели устало. — Сам случай нельзя назвать особым, необычным… — он подумал, подбирая слова. И добавил: — Из ряда вон выходящим. Характерное нервное потрясение. Однако прошлые религиозные убеждения больной вызывают тревогу. Ведь она снова вернется к баптистам, не так ли?

— Да, — ответила Татьяна.

— Вот видите!.. Снова ей начнут туманить голову.

Она кивнула, соглашаясь.

— Не исключена возможность, что Кондова вторично окажется у нас. В таком же состоянии, как оказалась и этот раз. — Он снял с чернильницы никелированную крышечку, покрутил в пухлых пальцах. — Возможно, и в худшем, — сказал равнодушно, опуская крышечку на чернильницу. — Вы хорошо поступили, что рассказали о ее религиозных убеждениях. Это, видите ли, для нас важно: знать, на какой почве возникло заболевание. Как вы думаете, муж… любит ее?

— Да, — подтвердила Татьяна и добавила, что Дугин сильно переживает.

— А к кому из них больше расположен ребенок?

Сейчас, понятно, к отцу. Но с возвращением матери все может измениться. Если, конечно, Полина останется такой, как прежде. Ведь она была очень тиха, душевна, когда Татьяна впервые познакомилась с ней. Она сама оттолкнула от себя дочь. Но это на время. Мать остается матерью, в любом случае дети ближе к ней, чем к отцу.

Он долго молчал, меланхолически глядя перед собою на пустой стол. Слишком долго, как бы обдумывая решающий шахматный ход в последней партии чемпионата. И, вероятно, пришел к первоначальному соображению, сказал: Татьяна должна ему помочь. У больном образовались провалы в памяти. Она не плохо помнит себя, мужа, дочь. Но совсем не знает, в силу каких обстоятельств оказалась на лечении. Врачу удалось убедить ее, что она лежит с воспалением легких. И Кондова поверила. Это очень важно. Он просит Татьяну говорить ей то же самое.

Но и после решающего хода нельзя рисковать конем, даже пешкой. Ему снова пришлось подумать, прежде чем продолжить разговор.

— Надеюсь, дня через три-четыре мы переведем ее в общую палату.

— Сегодня она разговаривала совсем нормально, — сказала Татьяна.

— Да. Но вы заметили, что она ни разу не вспомнила о доме? Кто в нем сейчас живет?

— Ее муж пустил квартирантов. Неделю назад.

— Куда же она вернется после больницы?

— У Дугина свой дом. К нему.

— Это уже лучше.

— У него живет и дочь.

— Вы обещали ее привести к матери, — напомнил врач.

— Сегодня я зашла случайно.

— Понимаю.

— Следующий раз…

Но он не дал договорить. В его большой, красиво вылепленной голове окончательно созрел план, и медлить не следовало.

— Послушайте, Таня, — сказал он и поправился, извиняясь. — Я значительно старше вас, не обидитесь, что назвал по имени? Вот и хорошо. Вы говорите, что больной есть куда перейти, поскольку в ее доме живут другие? Отлично. Муж, как вы заметили, уважает ее. Так сказать, любит. Прекрасно. Выйдя из больницы, она попадет к нему. Там ее дочь. Все складывается наилучшим образом. Остается одно, пожалуй, самое главное: чтобы они выехали из этого района. Например в другой край города.

— Как же они уедут?

— В этом и вопрос. Надо поговорить с Дугиным. Посоветовать ему. Конечно, если он действительно желает ее сохранить. Как жену. Как мать своего ребенка. Следует изолировать больную от людей, с которыми она общалась ранее, убрать ее из привычной обстановки.

— Вряд ли это возможно! — не удержалась Татьяна.

— А почему — нет?

— Да… дом же свой…

— Вот и надо все это нарушить!

Этого Татьяна не могла понять, хотя, в конце концов, кое в чем и согласилась с доводами врача. Трудно сказать, как ко всему отнесется Дугин. Да и сама Полина.

— Ее я подготовлю, — убежденно проговорил врач. — Так сказать, беру все на себя. Безусловно, постараюсь убедить и Дугина. Но предварительно с ним надо поговорить кому-то другому. Пусть он придет после этого ко мне. Я тоже дам ему совет. У этого Дугина грустные глаза. Вы не замечали?

— У него была тяжелая жизнь, — ответила Татьяна.

— Что вы имеете в виду: тяжелая?

— Много неприятностей в прошлом.

— Неприятности есть у каждого из нас.

Ей пришлось ответить, что это так.

План врача оказался в принципе прост. Как в свое время она помогала Дугину, взволнованная его откровенностью, так и сейчас Татьяна чувствовала, что ей надо помочь врачу.

Она проснулась от непонятной боли и не сразу разобрала, что же это такое. Опять сердце или нога продолжает ныть — настойчиво и тягуче, как ветер за окном; в темноте вчера Татьяна оступилась, упала. Она попробовала вытянуть ногу, пошевелить ею под одеялом и успокоилась: боль почти не чувствовалась.

В слабый шум ветра за окном вплетались ровные, успокаивающие звуки падающих с крыши капель. Оттепель наступила дня два назад, а по ночам все еще основательно подмораживало; теперь, видать, погода явно изменилась. Но ненадолго. К новому году снова выпадет снег, нагрянут морозы.

Отчего же боль, подумала Татьяна. Или приснилось что плохое. Но она не помнила сна. Ветер утихал. Стук капели стал более отчетлив. Капли срывались с крыши и глухо шлепались в лужицы. Одна… две… три, четыре… пять… шесть, семь, восемь… девять… Какой этот доктор интересный: умный, видать!..

Но Дугин! — никогда Татьяна не ожидала увидеть его таким. Она зашла к нему в тот же вечер, возвращаясь от Полины. И обрадовалась: он был дома один. Понятно, она поторопилась сказать ему все сразу, ошеломила его столь неожиданным разговором: надо уехать, надо порвать с «братьями» и «сестрами», забыть прошлое, начать жизнь по-иному. Разве он не видит, что баптисты довели Полину до сумасшествия, разбили его семью, калечат Надю. На кого она похожа — эта маленькая девочка, забившая голову страданиями Христа, верой в несуществующий рай и ад, разной чепухой. Привычка, только она держит людей, не дает им раскрыть глаза и увидеть окружающий мир. Татьяна била карты Дугина его же козырями. Верил Дугин в бога, когда жил со своей первой семьей, пошел на войну, томился в плену у врага? Даже когда попал в лагерь, и душа обливалась кровью от несправедливости? Да нет же! В жизнь верил, в солнце, в свет дня. Нужда, боль, отчаяние загнали его к баптистам, подружили с богом. Что же будет дальше? Скоро Полину выпишут из больницы. Она вернется домой. Снова начнет молиться, терзать себя, гнать Дугина, Надю и, в конце концов, окончит жизнь в доме умалишенных.

— Думаете, они оставят вам дочь, Николай Михайлович? Нет! Они сделают из нее такую же святошу, как Маня. И если вы станете возражать, отбирать ее, они отнимут силой! Они на все способны, ваши «братья». Живого человека, Надю вашу, отпевали словно покойника. И умерла бы она, убили бы они ее своими молитвами… Да что они! — вы, родной отец, самый близкий, помогали убивать ее! А теперь конфеты носите, смотрите с жалостью. Не прячьтесь за бога! Все равно когда-то придется посмотреть жизни в глаза, может, перед смертью вспомнить, для чего столько лет дурака валяли, отгораживались от мира молитвами. И горько пожалеете, Николай Михайлович! Плакать будете, проклинать день, когда вас «братья» затянули к себе.

Он вскочил слишком поспешно, словно услышал сирену пожарной машины. Прыжком бросился к Татьяне, с силой ухватил ее за плечи, готовый ударить или убить. Волосы Дугина были всклокочены, а в глазах сверкала неподдельная злоба. И выкрикнул:

— Перестаньте мучить!

Татьяна испугалась его горящих глаз, сильных рук, от которых на теле определенно останутся следы и, повинуясь чувству самосохранения, толкнула его, что было духу. Но Дугин крепко держал ее. Он не опустил рук, когда она со страху ударила его в грудь и уже готова была закричать, хотя и понимала, что криком вряд ли чего могла добиться. И хорошо, что не закричала: Дугин странно обмяк, опустил руки, стал на колени. Татьяна отступила на шаг и ужаснулась: он плакал! Слезы скатывались крупными каплями, падая на колени, на его крепко сжатые жилистые руки. Он показался Татьяне в этот момент каким-то бессмысленно старым, изношенным.

— Встаньте, Николай Михайлович! — она растерянно подхватила его под руки, попыталась поднять. — Нельзя так!

Он поднялся обессиленный, совсем по-стариковски, упираясь в пол ладонями. Татьяна помогла Дугину дойти до стула, сесть. Что же она сказала такого? Чем обидела, заставила заплакать? Она готова была сама разреветься, чтобы только умалить его боль или обиду.

— Правду ведь я вам говорю, — сказала Татьяна, считая, что она обязана чем-то успокоить Дугина. — Чистую правду, Николай Михайлович. Жизнь-то какая у вас произошла — подумать тяжко. А в награду что? Опять-таки одному, до старости лет. Когда умрет кто — легче: оплакал, перестрадал…

— Да, — отозвался он, словно из подземелья — глухо и отчужденно.

— Полина боится идти и к вам! Стоит ей вернуться, как прибежит Александра Тимофеевна, еще кто-то, все пойдет по-старому.

— Да.

— Вот видите! Вы и сами понимаете.

— Понимаю.

— Тогда надо что-то делать.

Он вздохнул так тяжело, вроде все это время сидел в душной комнате. В щетине усов с правой стороны все еще искрилась, вздрагивая при каждом движении, слезинка. Мокрые от слез глаза Дугина — враз припухшие и красноватые, — казались близорукими.

— Если бы она согласилась! — проговорил он, с отчаянием сжимая руки.

— Вы сами должны сказать ей об этом!

— Как я скажу?

— Подумайте.

Она оставила его в том состоянии, когда человек вынужден думать, когда он не может заглушить в себе тяжелого течения мыслей.

Вспомнив о Дугине, Татьяна снова прислушалась к мятому стуку падающих за окном капель. Она не могла определить время, но знала, что еще рано и до рассвета далеко. Боль, от которой она проснулась, где-то снова неуловимо мелькнула, но где — она не смогла понять. Ей показалось, что на диване кто-то пошевелился, повернулся на бок. Это было так отчетливо, что Татьяна невольно приподняла голову. Будь дома Лена… Лена! Дочь сейчас спит и совсем не знает, что матери так тяжело. Вот она приняла горячее участие в судьбе Дугина. Совсем не потому, что кровно заинтересована в его будущем. А почему? — спросила себя. И горько улыбнулась в душе: чтобы не быть одной. Когда-то она искала покоя. Она нашла его в доме Дарьи Ивановны. Но покой со временем принес одиночество. Возвращение Дарьи Ивановны не нарушило одиночества. Она растеряла почти всех своих добрых знакомых — Варвару Петровну, Акопа Ивановича, Клавдию, Василия: один забыли ее, от других сама отказалась. И осталась одна.

Капли падали и падали. Донесся слабый голос петуха. Это было так неожиданно, что поверилось лишь когда петух пропел второй раз. Откуда он мог взяться на сонной, почти мертвой по ночам городской окраине. Петушиное пение повернуло мысль в сторону. На память пришла Каменка. Но помнилась она не такой, какая была на самом деле, а двумя рядами домишек под камышовыми крышами обочь пыльной дороги, которые она видела на фотографии у Клавдии. Татьяна устыдилась, что только теперь подумала о Григории, после всех, в последнюю очередь. И подумала так, как думают о чем-то рассказанном, но не увиденном своими глазами — слишком расплывчато. При всем ее желании Григорий не появлялся в воображении отчетливо. Она не видела его почти год, а те фотокарточки, которые иногда попадали в чемодане под руку, только путали память — на них он был совсем молодой, к тому же в армейской форме, слишком чужой и далекий.

Она слышала, как проснулась Дарья Ивановна. Весь вечер накануне старуха была чем-то расстроена: молчала, поглядывала на Татьяну косым настороженным взглядом, будто пустила на ночь незнакомого человека и опасалась его. Татьяна пришла поздно и скоро легла в постель, иначе Дарья Ивановна определенно рассказала бы, чем она недовольна. И вспомнила — у нее была гостья! Когда Татьяна подходила к дому, из калитки вышла женщина; молодая или пожилая она не разобрала в темноте. Как раз в тот момент, когда женщина прикрывала за собою калитку, Татьяна оступилась и упала.

Скрипнула кровать. Дарья Ивановна опустила на пол босые ноги. Они виднелись в темноте двумя гипсовыми слепками, долго валявшимися без нужды в сарае — мутно-серыми от пыли и сырости. Слепки прошагали на кухню, унося на себе такое же мутное нагромождение человеческого тела. Загорелся свет. Татьяна притворилась спящей. Ей не хотелось вставать, о чем-то говорить с Дарьей Ивановной, выслушивать уличные новости, в которых никогда не было чего-либо стоящего. Но Дарья Ивановна так громко стучала совком, выгребая из плиты золу, затем чайником, кастрюлями, что могла разбудить кого угодно.

— Не выспалась? — спросила она, как только Татьяна поднялась с постели. В голосе Дарьи Ивановны прозвучало не сочувствие, а открытая насмешка.

— Сегодня пели петухи! — делая вид, что не заметила этих недобрых ноток, ответила Татьяна. — Как в деревне.

— Спать не дали.

Татьяна промолчала.

Наступление началось, и Дарья Ивановна теперь не могла удержаться:

— Что-то ты зачастила к этому рыжему.

— У него жена в больнице, — ответила Татьяна.

— Его жена?

— Да.

— А тебе какое дело?.. Это та самая шмакодявка сковырнулась? Слава богу, домолилась!

— Она тяжело больна.

— Так ты что: вместо жены у него пока?

Татьяна остановилась, будто ей дали пощечину. Неужели Дарья Ивановна могла подумать такое!

— Как не стыдно, тетка Дарья!

— Чего бы это мне было стыдно! Ты бегаешь, а я буду глаза от людей прятать — интересное дело.

— Бегаю! — с обидой проговорила Татьяна. И подумала: что же теперь с тобой сидеть сутками? Но сказать этого она не могла.

— Перешла бы к нему на квартиру, чем каждый день тропку протаптывать. Ноги заболят.

— Да вы что в самом деле! Уж не думаете ли всерьез, что я хожу к Дугину?

— Всякое придет в голову, когда послушаешь.

— Меньше слушать надо, — Татьяне не хотелось затевать ссоры, но и молчать не стоило. Промолчи, подумает, что виновата.

Дарья Ивановна села на край табуретки: плохой признак, грозящий длительным и неприятным разговором. Однажды такой разговор уже был, вот так же поутру, на второй день возвращения Дарьи Ивановны из деревни. О Василии. Началось со злополучных перчаток. Татьяне удалось тогда выкрутиться, может, и убедить тетку, что ничего особого между нею и Василием не было и нет.

— Сядь-ка, — сухо приказала Дарья Ивановна. — И расскажи все, что ты думаешь делать в дальнейшем.

Татьяна непонимающе поглядела ей в глаза. В тишине было слышно, как отчетливо шлепались в лужу за окном редкие капли с крыши.

— Вот и расскажи, — напомнила Дарья Ивановна.

— О чем? — Татьяне вдруг пришли в голову слова следователя: «Расскажите все, что вы знаете о Григории Высотине».

— Встречаешься со своим водителем?

Ах вот о чем надо рассказать! Но разве это относится к будущему, к «дальнейшему», как сказала Дарья Ивановна. Нет, она с ним давно не встречается.

— Что же он сохнет по тебе?

— Кто?

— Водитель твой!

— Не пойму я вас, тетка Дарья, к чему разговор.

— Отчего же понимать перестала? Такое понимать — простое дело. Невесту бросил, дома не ночует, под окнами прохаживается, вроде в караульные нанялся, — чего не понять? Это мне надо удивляться, непонятные виды делать, а тебе все должно быть ясным. Раз ты провела меня, дуру старую, когда с Леной на свои гулянья уходила. Второй раз обдурила, сказку выдумала про серого бычка — когда перчатки я нашла. И опять пыль в глаза пускаешь! Не-ет, дорогая, не верю я тебе, ни единому слову. Не пойму и теперь: к рыжему бегаешь почитай кажен день или рыжий только ширмой у тебя нанялся служить!

Она била и била Татьяну словами, но они как-то странно пролетали мимо, не задевая ее. Вероятно, потому, что Татьяна не могла догадаться, что послужило причиной для этого разговора. Она молча смотрела — даже с некоторым интересом, — как после каждой фразы тетка заглатывала ртом новую порцию воздуха, но старые порции не выдыхала, словно они растекались по организму, заполняя пустоты.

— Долго смотрела я на тебя, матушка, глаза заболели. Молодая, разумею, да ведь надо не только о себе помнить… В мои годы такого позора я терпеть не стану, так и знай. Мы, бывало, молодые тележного скрипу боялись, а вы очень уж норовистые стали.

— Да скажите наконец что случилось?

— Ты мне скажи! — немедленно ответила она. — Ты скажи!

— О чем?

— О славе, что привела в мой дом! — она не кричала, но получалось у нее хуже, чем бы кричала, — острее, больнее. — Дожила, что начальству на тебя жаловаться ходили.

— Кто? — пряча испуг, спросила Татьяна.

— Знамо не я! Кому надобно, тот и ходил.

— Откуда вы знаете?

— Не надо было бегать вчера к рыжему, сама б узнала. Мать его пожаловала, водителя твоего. Сидела вот на этом месте.

Татьяна отшатнулась, словно Дарья Ивановна в самом деле ударила ее. Мать Василия приходила! — боже, какой позор. И они сидели вдвоем: Дарья Ивановна и она, родная мать Василия. И Дарья Ивановна теперь все знает! Что Василий просил разрешения у матери жениться на Татьяне, что он ночевал у нее, что… Боже, боже! Она беспомощно оглянулась, словно кругом — на полу, на табуретках, на столе и кровати, на диване — везде были его следы, оставленные посещениями, встречами, разговорами, и их уже невозможно спрятать, скрыть, уничтожить. И, не видя их, она еще мучительнее ощущала их присутствие.

— Вот и не знаю теперь: к рыжему ходишь или опять дуришь меня, — не давая Татьяне ответить, добавила она. — Мать-то какая у него интеллигентная женщина. Говорит: сраму боюсь! Будто и слушать не хочет твой водитель о старой невесте, на глаза ее не надо ему… Понятное дело, с замужней бабой мужику все двадцать четыре удовольствия враз! Что захотел, то и делай. Не то что…

Она говорила и говорила, как бы без конца лила воду на мельничное колесо: оно крутилось, скрипело, стонало, а кругом была вода и вода. Не думая оправдываться, — да это было бы и нелепо, когда Дарья Ивановна оказалась осведомленной из самых надежных источников, Татьяна прошла в комнату и упала на постель. Она слышала, как скрипнула за нею кухонная дверь. Но прежде чем дверь закрылась, донеслись слова: «Поискала бы себе другую квартиру…» Она лежала не шевелясь, задыхаясь в подушке, и с трудом догадалась, чего ей не хватает: слез. Но их не было. И заплакать сейчас было бы полнейшим унижением самой себя.

Прежде чем войти в проходную, она оглянулась: не смотрит ли на нее кто со стороны. Татьяне казалось, что мать Василия обязательно станет преследовать. Будет пытаться отговорить от встреч с сыном, усовестить — как всякая мать, желающая сыну добра. Ведь все зло, на взгляд матери, заключается только в Татьяне: сыновья удивительно скромные существа, агнцы, телки, и если они начинают встречаться с женщиной, то не иначе как соблазненные кем-то. В таких случаях постоянно вытаскивается на свет единственный аргумент: «Тебе что, мало девушек?»

Она обернулась всего на миг, чтобы посмотреть, в то же время не привлечь внимания на себя. И успокоилась. Со всех сторон к комбинату шли женщины — до начала работы оставалось пятнадцать минут. Яркая афиша извещала текстильщиц, что в ночь на первое января состоится грандиозный бал-маскарад, с танцами, играми и другими затеями. Рядом афиша — меньше, в четверть первой, — была занята всего одним словом: ЛЕКЦИЯ. Остальное: о чем лекция, где и когда, лепилось худосочными полосками по верху и по низу, задавленное и оттиснутое основным.

— Здравствуй, Таня!

Голос заставил замереть на месте, затаить дыхание. Буквы на афише ожили, зашевелились, стали сползать в сторону.

— На маскарад собираешься?

Нет, конечно! Но она не могла пошевелить языком. Как это Василий решился подойти, на виду у всех, перед сменой, когда на работу идут сотни женщин! Вот теперь будет разговоров. Где-то позади или сбоку идет Клавдия, смотрит на них со злой усмешкой. Нет — так ей немедленно другие передадут: видели парочку!

— Мне с тобой надо поговорить, — сказал Василий, не обращая внимание на ее молчание.

Это уж слишком! Нашел время и место. Татьяна круто повернулась, собираясь уйти, но он успел взять ее за руку.

— Десять минут можешь найти?

— О чем говорить? — пугливо спросила Татьяна: не могла же она начать вырываться, тем самым еще больше обратить на себя внимание, на то, что стоит с Василием.

— О тебе поговорить.

— Обо мне нечего.

— Только на десять минут можешь прийти? На переезд. Придешь? Часов в семь вечера.

— Приду, — коротко бросила она, лишь бы прекратить разговор.

— Буду ждать, — с надеждой ответил Василий и, не прощаясь, повернул в другую сторону.

Она вошла в цех в числе последних, досадуя на себя, что остановилась у афиши, что разговаривала с Василием и пообещала прийти на свидание. Именно на свидание, какой у нее может быть с ним разговор? Слишком много воды утекло с тех пор, когда им было о чем говорить. Конечно, она не пойдет на переезд в семь часов вечера: нечего там делать. Если он явится, пусть поймет, что прошлого назад не воротишь.

— Жива-здорова? — что-то слишком любезно встретила Татьяну Надежда Прахова.

— А что мне, — громко сказала она, зная глухоту ткачихи.

— Конечно, чего? — дружелюбно ответила Надежда. — Я в твои годы… — но не сказала дальше, что именно она делала или какой была двадцать лет назад. Подошла ученица Агнессы — эта неженка с химической завивкой, Татьяна почему-то ее недолюбливала, — подала Надежде конверт. Взглянула так, будто хотела сказать: «Тоже мне, ученица!»

Татьяна знала, что письмо от Варвары Петровны. Она их слала аккуратно раз в две недели. Вчера письмо обошло половину ткачих: читала Агнесса, Клавдия, Настя Свистелкина, еще кто-то — близкие Варваре Петровне. Сегодня оно начало свой путь с Надежды. Она подержала в руках конверт, прочла адрес, посмотрела на обратную сторону и протянула Татьяне.

— Читай вслух!

Начиналось оно знакомым выражением, словно Варвара Петровна сама говорила с листка бумаги: «Здравствуйте, мои дорогие бабы!» — с присущей ей интонацией. Писала, что много приходится заниматься, знакомиться с новыми машинами, учиться трудовому волшебству ивановских ткачих. Но главное, на взгляд Татьяны, было в конце письма. «Скучаю о вас, мои дорогие бабы, просто тоскую. Были бы крылья, летала бы к вам каждый выходной день. Передаю свои горячий привет Агнессе, Людмиле, Нине, Клавдии, Надежде…» Татьяна прочла все имена, их было около двадцати. Но слова: «Татьяне» — не встретила. Понятно, не могла же Варвара Петровна перечислять всех ткачих, однако было неприятно, что о Татьяне она забыла. После перечня, еще до точки, значилось: «и другим». Но имела ли в виду Варвара Петровна среди «других» Татьяну? Вряд ли, подумала она, возвращая письмо Надежде.

— Ничего, дождемся, — уверенно проговорила Надежда. — Как думаешь?

— Дождемся, — поддакнула Татьяна, что ей оставалось еще сказать.

— Вставай-ка, берись сама за дело. А то из меня учительша неважнецкая. Вот, смотри, — стала показывать на основу, на челнок, поясняя процесс работы, рассказывая между тем, что сама она случайно ткачихой стала, никто не учил. Уборщицей была, приглядывалась, прислушивалась — глухота после наступила, — помогала ткачихам. Потом раз заболела одна, а подменной нет. Туда-сюда — станки стоят. Ну и дали возможность Надежде показать себя. А через неделю зачислили уже ткачихой. Техминимум прошла. Курсы трехмесячные. Но это все после.

Слушая, Татьяна поглядывала на нее с интересом: чего вдруг Надежда так разговорилась. То, бывало, слова не дождешься за весь день. И подумала, наверное, и Надежда видела ее с Василием?

В обед подошла Настя Свистелкина.

— На маскарад записать, Прахова?

— На какой еще? Мне каждый день дома маскарад с ребятишками.

— А… ты? — нехотя обернулась к Татьяне. — Пойдешь? — и настороженно застыла: неужели пойдет?

— Нет, — коротко ответила Татьяна. Чего она там не видела?

— Как желаешь! — кажется, Насте стало на душе легче, что Татьяна отказалась.

Неприязнь к Татьяне у Насти прошла — дело-то, в конце концов, чужое, хоть она и подруга Клавдии! — но товарищеской близости, пожалуй, уже не суждено было вернуться.

Обед отключил людей от дел. Ткачихи заполняли буфет шумной толпой. Татьяна и раньше приходила в числе первых, когда работала сортировщицей, не была связана с машинами. И теперь оказывалась первой — станки Надежды Праховой стояли почти у дверей. Потому она давно облюбовала себе место: в самом углу, на крайнем столике. Там было спокойно.

Она села, стала есть, слушая глухой говор женщин. И снова вспомнила неожиданную встречу с Василием. Она так и не посмотрела на него, не обернулась, не видела его лица: какой он, такой же, как и прежде или изменился? Потом пришло в голову, что он обязательно придет в семь часов на переезд, станет ждать ее. Будет стоять, вглядываясь в полутьму улицы — ведь в семь часов почти темно, сейчас самые короткие дни года. Пусть придет, давно он не ходил к ней. Постоит и уйдет. Интересно, что он хочет ей сказать? Опять о любви? — и вздохнула: пустое. Или извиниться за мать? К чему? Мать смотрит на все со своей колокольни, ее не следует обвинять. Надо было самому поговорить.

Она видела, как вошла девушка из конторы и не сразу поняла, что именно ее разыскивают.

— Я Высотина, — отозвалась наконец Татьяна, когда девушка вторично назвала ее фамилию.

— После обеда зайдите к начальнику отдела кадров.

Это сообщение вызвало тайный страх. Татьяне вспомнились слова Дарьи Ивановны: «Дожила, что начальству на тебя жаловаться ходили».

Ей пришлось посидеть несколько минут в коридоре, пока начальник отдела кадров вернулся с обеда. Он прошел мимо, совсем не обратив на нее внимания: это тоже показалось подозрительным. Неужели он так близорук?

Она вошла, не смея сделать шага от двери.

— Присаживайтесь, — пригласил начальник.

— Спасибо.

— Присаживайтесь, — повторил он.

— Я постою.

— Садитесь! — он поднялся за столом, показывая рукой на стул. Когда она села, сказал: — Мы же не на улице!

Ему потребовалось время, чтобы убрать со стола одни бумаги, вместо них достать другие, посмотреть, отложить в сторону, поправить очки и попытаться изобразить на лице подобие любезности. Он был сух по характеру, и никто не помнил, чтобы начальник отдела кадров когда-то смеялся, либо рассказывал анекдоты.

Он начал издалека, и Татьяна слушала настороженно, боясь пропустить главное.

— Вы можете со мной не согласиться. Мало того, можете обжаловать в профсоюз. Я заранее говорю вам об этом. Действия администрации — это…

Его руки лежали на столе ладонями вниз, и пальцы слегка пошевеливались, как бы прощупывая: а что там, под зеленым сукном. Он действительно был очень близорук, то и дело наваливался грудью на стол, чтобы лучше видеть Татьяну. Предупредив о праве обжалования, начальник отдела кадров сказал, что новая сортировщица — некая Дударева, — уходит в декретный отпуск. При этом так странно пожал плечами, как бы совсем не понимая, зачем люди уходят в декретные отпуска. Работали бы на здоровье! — так нет, все же идут. Выяснилось, что брать на четыре месяца нового человека для подмены Дударевой нет смысла. Дирекция решила перевести Татьяну из учениц в сортировщицы. Временно, разумеется. Пока Дударева в своем отпуску. Так и сказал: «в своем», подразумевая, что это совсем иной вид отпуска и с трудовым, либо без содержания его путать не следует.

Слушая, Татьяна успела вспомнить почти все прозвища этого человека, которыми окрестили его ткачихи: «Осина сухостойная», «Ржаной сухарь». За что его недолюбливали? Он просто близорук, здорово близорук, отчего не видел далеко, не здоровался с каждым, видимо, страдал от этого.

— Как вы смотрите? — спросил он, считая, что пояснения окончены.

— Не пойду сортировщицей, — ответила она не слишком энергично.

— Так я и полагал, — откровенно признался начальник отдела кадров.

— У нас в цехе есть еще ученица, — сказала Татьяна, подумав, как было бы хорошо заставить поработать сортировщицей Агнессину девчонку.

— Я знаю. Но…

— Нет, нет, я не пойду, — решительно заявила Татьяна.

— Дело ваше. Администрация имеет право переставлять людей по своему усмотрению, если, разумеется, не ущемляется заработная плата. Ученицей вы получаете меньше, чем получает сортировщица!

Дело упиралось совсем не в деньги. Ей было страшно и стыдно возвращаться на старую работу.

— Я предупредил вас: можете обжаловать. Но сегодня будет приказ.

— Все равно не пойду!

— Дело ваше. Кстати, — он порылся в бумагах, достал газетную вырезку, — тут у меня… недавно был суд… Это не родственник ваш, Григорий Высотин? По делу Кротова, Кривошеина, Метелкина, — и наклонился над столом, вбирая Татьяну в фокус стекол очков.

— Муж! — ответила она с явным вызовом.

— А-а-а!

— Его дело касается меня?

— Нет-нет, ни в коей мере.

Понятно, не касалось, но зачем он вырезал статью, хранил, подумала Татьяна.

Она заметила, когда вошла в цех, что вызов к начальнику отдела кадров Надежду Прахову здорово интересовал.

— Чего он с тобой надумал?

— Так, — неохотно ответила Татьяна.

— Насчет работы поди? — и проговорилась, как школьница: — Я ему сразу сказала — какая из меня учительша! Сама своим умом дошла, другая лучше тебя научит.

— Он сказал, что вы от меня отказываетесь, — солгала Татьяна. — Все рассказал.

— Не отказываюсь, а к другой попросила перевести.

Кажется, Клавдия улыбалась, поглядывая на них.

Поведение Надежды Праховой Татьяна сочла предательством. Она поняла, что Надежда накануне говорила о ней с начальником отдела кадров. Оставалось сыграть спектакль. Его исполнили по всей форме. Вероятно, в этом какая-то роль — и не последняя! — принадлежала Клавдии. Роль суфлера, без которого такие артисты, как Надежда, не рискнут выходить на сцену. Так думала Татьяна. На самом же деле все обстояло куда проще — именно так, как говорил начальник отдела кадров. Он действительно накануне беседовал с Надеждой и вынудил ее отпустить ученицу на четыре месяца. Но Надежда почему-то постеснялась правдиво сказать Татьяне; желая смягчить ее временный перевод в сортировщицы, ляпнула, что из нее плохая «учительша».

— Сходи в магазин, посмотри, есть ли крупчатка, — сказала Дарья Ивановна. — К новому году испечем кое-чего.

— Завтра узнаю, — ответила Татьяна. — Буду идти с работы, зайду, спрошу.

— Я бы сегодня ночью опару поставила. А завтра печь пора. На последний день нечего все дела откладывать.

Татьяна не хотела выходить из дому. Чего доброго еще Василий встретится, ведь она пообещала прийти на переезд. Но подумав, стала собираться слишком поспешно. Желание встретиться с Василием пришло вдруг, совершенно внезапно. Да, да, надо повидать его, сказать: хватит ходить, останавливать, позорить перед людьми! Нечего писать записки, гонять Степана. Пусть возвращается к Клавдии, скажет ей, что Татьяна уже давно не желает его видеть. Какая-то часть обиды была незамедлительно переложена на Василия: не будь его, Татьяна никогда не оказалась бы в ссоре с Клавдией, не было бы неприятного разговора с Варварой Петровной, спокойно училась бы на ткачиху. И еще — бог знает что! — во всем был в известной мере он виновен. Да, да, надо повидать его!

Было без пяти семь. Следовало торопиться, чтобы Василий не вышел навстречу: опять кто-нибудь увидит их вместе. Опять разговоры дойдут до Дарьи Ивановны, начнутся выговоры. Сейчас она особенно дорожила спокойствием в доме. Короткая фраза Дарьи Ивановны, камнем брошенная вдогонку Татьяне: «Поискала бы себе другую квартиру», — заставила подумать о многом. В самом деле, зачем ей нужен Дугин, его жизнь, страдания и радости? Будут ли они вместе с Полиной, либо все станет идти по-прежнему, как шло до того, пока она попала в больницу — не Татьянина это нужда. Пусть думают сами за себя. И решают сами. Врачу пообещала поговорить с Дугиным — тоже зря. Что она, умнее врача? Нет же. Женская добродетель — совать нос в чужие дела. Все это надо ломать. Ей достаточно своих забот.

Воздух был полон талон весенней сырости. После обеда — с час не больше, — шел снег, удивительно мягкий и нежный, но капель с крыш не прекращалась. Трудно было верить, что послезавтра новый год, первый день нового года. Скорее всего такие теплые дин бывают где-то в марте, когда зима идет на явную убыль.

Муки высшего сорта, которую Дарья Ивановна называла крупчаткой по старому давнему времени, было сколько угодно. Татьяна вышла из магазина, свернула на улицу к переезду. Она опоздала на несколько минут к условленному времени, тем не менее Василия еще не было. Она увидела парочку у калитки крайнего дома — парня с девушкой. Они стояли, тесно прижимаясь друг к другу. Это вызвало легкую, короткую грусть. На переезде показалась фигура мужчины, но Татьяна сразу отметила, что это не Василий. Молодой парень шел торопливо. Проходя мимо нее, он замедлил шаги, остановился. Поздоровался.

— Откуда ты, Виктор?

— Был… у друга, — замялся, желая скрыть откуда возвращался. — А вы, Татьяна Ефимовна?

— На свидание пришла! — ответила она, окончательно смутив парня. — Ты же ходишь на свидания?

— Хожу, — признался он, улыбаясь.

— Хоть бы показал мне свою девушку.

— Покажу как-нибудь.

— Красивая?

— Н-не знаю. Для меня — красивая.

— Лишь бы тебе она нравилась.

— А маме?

— Не мать же ходит на свидания! Девушка из ваших или мирская? — она специально спросила так, как называют баптисты непричастных к их религии.

Он опустил глаза. Сказал тихо, опечаленно:

— Не из наших она.

— Мать знает?

— Нет. — И попросил: — Вы ей не говорите, пожалуйста, Татьяна Ефимовна. Мать у меня строгая.

— Не скажу. Зачем мне мешать твоей любви.

Этот тихий, умный парень — сын Александры Тимофеевны, работал шофером. На легковой машине директора автобазы. Он возил Татьяну в Ивановку, к Лене, вместе с Дугиным. Так и познакомились. Иногда приходилось встречаться, здороваться, но Татьяне всегда казалось, что она знает Виктора с детских лет, и разговаривала с ним, как с близким. Он чувствовал ее доброе отношение к нему, слышал о Татьяне от Дугина, старался поддерживать, хранить человеческую дружбу.

— Когда к Лене собираетесь?

— Хорошо бы первого января съездить, — ответила Татьяна.

— В любое время!

— Спасибо, Виктор.

— Вы только скажите Николаю Михайловичу, сразу мне передаст.

Он ушел. Татьяна подумала: опять Дугина не миновать! К Лене поехать — через него. Можно и автобусом, да ждать по часу на остановках — не лето. Толкаться, трястись несколько десятков километров. Километра четыре, не меньше, от остановки в Ивановке до детского санатория — пешком.

Вероятно она простояла с Виктором минут пять, то и дело поглядывая на переезд. Но Василий появился с другой стороны — подъехал на «москвиче». Разговор с Виктором в какой-то мере остудил ее пыл, и она встретила Василия почти равнодушно. Он открыл дверку, позвал Татьяну.

— Что ты хотел сказать? — спросила она, не двигаясь с места.

— Сядь в машину.

— Я и здесь слышу.

Он вылез, подошел. Проговорил смущенно:

— Люди ходят… Пойдем, лучше отъехать немного.

— Раньше ты не стыдился, что нас могут увидеть.

— Не в этом дело.

— Ты стал слишком боязлив. — Она понимала, что говорит не то, что нужно, но не могла сдержать себя, настроить на другое. Она очень давно не видела его и теперь рассматривала с волнением. Он изменился за это время: лицо обветрело, взгляд стал строже. Кажется, похудел. Неужели он ее по-прежнему любит и надеется, что они когда-то снова смогут быть вместе?

— Сядь, Таня, в машину.

— И что дальше?

— Ничего.

— Ничего, и здесь достаточно.

— Я понимаю тебя, Таня… хорошо понимаю. Мне очень нужно поговорить с тобой. Спасибо, что пришла. Давай отъедем.

Странно было видеть взрослого человека, который с трудом отыскивал слова, убеждая Татьяну сесть в машину. Парочка у калитки — парень с девушкой, захихикали. Ей стало неловко за Василия, и Татьяна первой шагнула к «москвичу». Куда он меня думает везти, пронеслось в голове и вспомнилось, как увез ее за Каменку, в степь, Григорий, чтобы сказать, что любит. Вспомнилось первый раз за все время с момента ареста мужа. Василий вывел машину на площадь, свернул в улицу, сразу же попал в унылый поток машин. Он смотрел и смотрел в ветровое стекло — слишком сосредоточенно, словно ехал один и не с кем было обмолвиться словом.

— С матерью решено, — сказал он так неожиданно, что Татьяна вздрогнула.

— Что?

— Все!

Конечно, она ничего не поняла, потому переспросила с усмешкой:

— Ушел от нее, что ли?

— Согласилась она! — в голосе Василия чувствовалась победа, добытая тяжелым трудом. — Согласилась, чтобы я сватал тебя!

Вероятно он полагал, что Татьяна удивится, может, и обрадуется, ведь ему столько пришлось потратить сил, пока удалось уломать родительницу. Только вчера, наконец, она сказала: «Ладно, Вася. Ты ее, вижу, в самом деле любишь». Но Татьяна не выразила ни радости, ни удивления. Наоборот, резко отодвинулась к дверке и с раздражением бросила первое слово, пришедшее в голову:

— Дурак!

Он машинально притормозил, обернулся к ней, посмотрел растерянно: в каком, мол, смысле понимать? Перед «москвичом» тотчас образовалось пустое пространство. Донесся сигнал. Еще сигнал. Одна за другой машины стали объезжать «москвича», стараясь догнать уходящий поток, заполнить звено порванной цепи.

— Неужели ты думаешь, — сердито проговорила Татьяна, — что дело только в твоей матери? А я? Ты спросил меня: нужно ли говорить с ней? Она приходила к Дарье Ивановне, и потом Дарья Ивановна устроила мне настоящий концерт. Тетка считает меня чуть ли не потаскухой, разбивающей чужие семьи. Она думает, что и к Дугину я хожу не ради Полины. Она даже сказала, чтобы я подыскивала другую квартиру. А ты: все решено! Что решено? Кто просил решать за других?..

— Что ты говоришь, одумайся!

— Я давно все обдумала. Это тебе не приходило в голову спросить меня. Полагал, как решишь, так и будет. Ошибаешься! Решай о себе, а обо мне позволь самой подумать. Мне советчики не нужны. — Она вспомнила стыд и боль, когда Варвара Петровна вызвала Татьяну в конторку, стала говорить о Клавдии, косые взгляды Клавдии, разговор с Настей Свистелкиной — все это пришло на память, сваленное воедино, общей массой. Шумели и поскрипывали машины, объезжающие «москвича», а ей казалось, что это в голове у нее так шумит, грохочет что-то, и если она сейчас не успеет сказать все, что думает, так уж никогда больше не расскажет.

Откуда-то появился милиционер. Василий открыл дверку, сказал ему что-то, тронул машину. Снова поплыли дома справа. Снова поток нес их от перекрестка к перекрестку, заставляя останавливаться перед красными огнями светофоров и пробегать мимо зеленых огней.

Она еще говорила какое-то время, что сама способна решать свои дела, и Василий молчал.

— Мне пора домой, — сказала Татьяна, видя, что они заехали слишком далеко и надо возвращаться.

Он немедленно свернул в улицу, где было меньше машин, добавил газ.

Больше говорить оказалось не о чем. Татьяна отвернулась к стеклу дверки. Неужели он так равнодушно принял ее отказ? Может, он сейчас думает, что действительно зря спутался с Татьяной, поссорился с Клавдией, с матерью; не лучше ли набраться смелости и отступить, повернуть колесо назад. У него для этого достаточно оснований — Татьяна сама настаивает на полном разрыве. Он пытался встречать ее, посылал ей записки, наконец, эта прогулка в машине, разговор. Понятно, он что-то скажет, когда она откроет дверку и будет уходить. Бросит в спину какую-нибудь колкую фразу. Или раньше, еще по дороге.

«Москвич» круто свернул влево и пыхтя попятился, осторожно втискиваясь между другими машинами. Скрипнули рессоры, Василий протянул руку, повернул ключ зажигания. Наступила тишина. Потом он показал на знак, укрепленный на телеграфном столбе, и сказал:

— Здесь специальное место для стоянки.

Что же дальше? — подумала Татьяна. — Решил сходить за папиросами?

— Видишь ли, я не могу вести машину и говорить с тобой, — сказал он серьезно. — Потому и остановился.

— Надолго?

— Нет. На десять минут. Можешь проследить по часам.

Видно, не так много хотел он сказать, потому что достал папиросы, спички, положил все на колени, словно у него была уйма свободного времени и торопиться совсем не стоило. Закурил. Потом вынул какую-то бумажку, посмотрел, сунул в карман. Он молчал, по крайней мере, еще минуты две, пока сказал, скорее про себя, только получилось вслух:

— Нет, без тебя я просто не смогу жить. Все эти неприятности — чепуха. Они пройдут. Надо смотреть дальше. А дальше — это только вместе с тобой.

Он не дал ей ответить, слишком быстро повернул ключ зажигания, нажал на стартер, вырвал «москвича» из машин и погнал в сторону дома. Он вел машину совсем другими улицами, где не было скопления транспорта, обгонял грузовики, проскальзывал под боком у автобусов. Татьяна сидела как пьяная, качаясь из стороны в сторону от лихих поворотов машины, удивляясь, на какую прыть способен этот маленький «москвич», если его подгоняют. Переднее сиденье было не столь широким, чтобы могли свободно помещаться два человека, и качаясь, она задевала плечом Василия.

Неужели он так ничего не понял из ее слов, нисколько не обиделся на нее, думала Татьяна. Странный человек. Что же еще ему сказать? Как втолковать, что это совершенно пустая выдумка — быть вместе!

— Вася! — неожиданно для себя, она положила руку на его плечо. Он так резко затормозил, что Татьяна чуть не ударилась лицом о ветровое стекло. — Забудь все, Вася, все, что было, — сказала устало, стараясь придать голосу сердечность. — Не надо помнить, Вася!

— Хорошо, — ответил он, не веря своим словам. — Только я никогда ничего не забуду. Этого забыть нельзя. Даже на том свете, — добавил, подумав, он. — Я не стану надоедать тебе, но буду ждать тебя — год, пять лет, сколько угодно. И ты придешь ко мне, я знаю, — это прозвучало как пророчество.

Он остановил машину на площади, у автобусной остановки.

— Спокойной ночи, Вася, — сказала она, легко тронув его за руку.

— До свидания, Таня, — он ответил так, будто они расставались до завтрашнего утра или вечера.

Ей пришлось стать сортировщицей. Она восприняла это почти как должное, словно и не говорила начальнику отдела кадров: «Нет, нет, я не согласна». Ей даже подумалось, что все идет к лучшему. У Надежды в самом деле ничему не научишься, только время зря проведешь. Придется подождать возвращения Варвары Петровны, она найдет к кому прикрепить для обучения. И с отделом кадров ссориться не следует. Ничего не случится за четыре месяца, пока Дударева вернется из декретного отпуска. А там видно будет.

Татьяна пробиралась к дому Дугина кружным путем: от переезда по линии, затем тропкой мимо крайних домов улицы. С возвращением из деревни Дарьи Ивановны Дугин совсем перестал заходить.

— А ведь я только что от Поли! — радостно проговорил он, встречая Татьяну. — Господи, какое счастье, совсем она здорова!

— Что говорит доктор?

— Вот человек! — воскликнул Дугин, прежде чем ответить. — Благороднейшей души! Как брат родной. — Последнее время он все больше терял жалостливую святость в разговоре, становился таким, каким был, вероятно, раньше, много лет назад — самим собой. — Будет, говорит, жить! Она, Поля-то, знаете, Татьяна Ефимовна, совсем как ребенок. Как только на свет произошла.

— Видели ее?

— Как же! Беседовал сколько. Прижалась ко мне так, — неуклюже показал руками, только лицом выдавая радость, — говорит: не уходи, Коля! Раньше она меня завсегда Колей звала. Не уходи, говорит. Так и сказала! Мне, говорит, плохо без тебя. Я, говорит, каждый день тебя жду… Вы с работы?

— Да.

— Посидите, сейчас Маня придет, обед сготовит. Ушла погулять с Надей. Скоро вернется. Так вот, сижу я рядом с ней, в коридоре, на скамеечке, а Поля и говорит: «Не уходи, Коля!» И вспомнилось мне, Татьяна Ефимовна, как говорила она мне эти слова десять лет назад. Господи, думаю, да откуда же мне снова счастье пришло? Знаете, ну хоть плачь, слезы из глаз текут! Куда я от тебя уйду, говорю ей, жить нам да жить с тобой. Полюшка! И она плачет, слезы утирает. Расстроился я, рассказать невозможно.

— Ее уже перевели в другую палату?

— Как же, перевели! Три новых женщины и она, четверо выходит. А палата, что зал какой: просторно, чисто, воздух приятный.

Татьяне хотелось сказать: что же вы больницы боитесь, к врачам не ходите? Видишь как там, не нахвалишься!

— О Наде, говорит, сильно соскучилась, — продолжал Дугин. — День и ночь, говорит, вспоминаю. Привести опять просила. Свожу, свожу, обязательно. Женщины с нею лежат, видать, самостоятельные. Особенно одна, видная такая, серьезная. На костыле ходит. Поскользнулась и попала под машину, вот ногу и повредила. Со мной беседовала эта женщина, Верой Ивановной звать. Тоже советовала переехать куда-нибудь, поместить Полю в новую обстановку. О себе рассказывала, замужняя, трое детей.

Дугину необходимо было выговориться, поведать все, что составляло сегодня его радость, саму жизнь, и Татьяна терпеливо слушала подробности о «серьезной женщине», о разговоре с врачом, о том как Полина поцеловала его в щеку, когда он собирался уходить. Последняя подробность была рассказана особенно трогательно, будто Дугину было всего семнадцать лет и Полина наградила его первым девичьим поцелуем.

— На что же вы решаетесь теперь, Николай Михайлович? — спросила Татьяна, зная, что и врач и та женщина советовали ему куда-нибудь уехать, отвлечь Полину, изолировать от баптистов.

— Ума не приложу, — ответил он, сразу растеряв радость. — Надо уехать, но куда? Думаю вот.

— А с Полиной не говорили о переезде?

— Согласна она. Хоть куда, говорит, лишь бы вместе.

— Надо решать.

— Надо, надо, Татьяна Ефимовна.

— Когда ее выпишут?

— Недели через две. Врач сказал: будет доводить до полного выздоровления. Какой человек!

Татьяна знала, что причинит ему боль, но не побоялась спросить, все равно когда-то придется Дугину подумать над этим:

— Так кто, Николай Михайлович, бог помогает больным или врач?

Он не уклонился от ответа, хотя и сказал окольно:

— Не надо, Татьяна Ефимовна. Я ведь давно родился, все понимаю.

— Что же теперь говорят братья и сестры?

— У них свое, — ответил он со вздохом.

— А у вас?

— У меня… ничего. Пустота.

— Так и должно быть. Не все сразу. И у Нади пустота, только она еще ничего не понимает. А поймет, пойдет за матерью: сначала в религию, потом в больницу. Или сразу в дом умалишенных. И Маня пойдет, если не умрет от водянки. Вот она вера — во что? Кто спасся благодаря молитвам?.. Извините, Николай Михайлович, я вам неприятные вещи говорю. Да ведь это правда, никуда не денешься от нее.

— Правда, — неуверенно кивнул он.

— Слава богу, прозревать стали. Если бы не этот случай, все бы еще у родной жены гостем иногда сидели у печки, она вас даже в передний угол не приглашала. А уйдете от «братьев», поможете еще двум близким настоящий свет увидеть.

— Вы-то как, Татьяна Ефимовна, — перебил Дугин. Ему, видать, было больно слушать ее слова.

— По-старому, Николай Михайлович. Я сама себе хозяйка, куда хочу, туда и поворочу.

— Что же у вас с Василием, без продолжения?

— Что у нас с ним может быть! — и рассказала о последней встрече, о разговоре, не постеснялась поведать и самое неприятное: Дарья Ивановна намекает подыскивать квартиру.

— Знаете, я сейчас за вас больше беспокоюсь, Татьяна Ефимовна, чем за себя. Ведь это вы… даст бог наладится моя жизнь, за вас мне молиться, за ваше участие.

Это было сказано искренне.

Глава вторая

— Тетя Таня! Какой выпал снег!

— Всю ночь валил, — подтвердила Александра Тимофеевна. — На новый год не собрался, так теперь старается.

Татьяна подошла к окну, взглянула на улицу. Не снег, а белый покой покрывал ее ровной чистой одеждой. Безмолвный белый покой, которого так недостает иногда домам, деревьям, людям, всему на свете в мире солнца, ветров и дождей. Снег накрыл выбоины на дороге, кучу мусора под окном, разбитый кузов автомашины и ее, Татьянино, несчастье. Словно не было больше ни зла, ни добра, ни комбината и глуховатой Надежды Праховой, ни надобности идти куда-то, делать что-то: белый покой остановил все, окутал тишиной вечности. И люди закрылись в домах, отделились друг от друга безмолвием, уединились от сует, вступив в жизнь совсем иную, предсказанную пророками несколько тысяч лет назад.

— Холодно, наверно, тетя Таня, на дворе.

— Не знаю, Маня.

— На проводах — посмотрите: дорожки белые!

— Не приставай, Маня, к Татьяне Ефимовне, — вежливо одернула ее Александра Тимофеевна. — Тебе лишь бы поговорить, а у человека дела.

— Сегодня воскресенье, — отозвалась Татьяна. — Не работаю я.

— Так отдохни. Посиди.

— Не умею сидеть без дела.

— Как и я, — подхватила Александра Тимофеевна. — Все на ногах. То одно надо, то другое подоспеет. А на помощников моих надежда плохая. Маня совсем ребенок, Витя — день-деньской на службе. Сама и кручусь по дому.

Нет, от сует ничем не отгородишься. Белый покой постепенно нарушался. На улицу выбежал мальчуган из противоположного двора, огляделся по сторонам, бросился на дорогу, топча в рыхлом снегу петляющую тропку. Вошел Виктор, свалил у печи охапку дров. Поздоровался, смущенно глядя на Татьяну. Загромыхала ведрами Маня, собираясь к колодцу за водой.

— Сбегаю я на минутку к брату Николаю, — Александра Тимофеевна набросила платок, телогрейку. — Готовьте тут, Витя, я быстренько. — Оделась, ушла.

Татьяна вздохнула. Все ей было непривычно в этом доме: тихий говор, странная дружба семьи — до излишней услужливости, хрустяще накрахмаленные занавески, простыни, наволочки, к которым боязно прикасаться, чтобы не помять.

— Как спали, Татьяна Ефимовна?

— Спасибо, Виктор. Я, видать, простыла, голова побаливает.

— Пройдет, Татьяна Ефимовна, — от него еще пахло холодом, свежим воздухом улицы. — Позавтракаем — ложитесь, отдохните.

— Сегодня хочу к Полине сходить.

Он помолчал, посмотрел на дверь:

— Скоро, говорят, она домой возвратится.

— Видно, скоро.

— Да-а, — протянул в раздумье и умолк.

Александра Тимофеевна вернулась слишком быстро. Сбросила телогрейку, пошаркала в русской печи ухватом, переставляя одни чугунки из загнетки в печь, другие вытаскивая совсем. Ее полные груди под кофтой трепыхались и, казалось, стонали от порывистых движении. За столом она раза два взглянула на Татьяну так, будто хотела сказать что-то очень колкое, но утерпела, оставила на другой раз. Татьяна сразу заметила: Александра Тимофеевна расстроена.

После завтрака Александра Тимофеевна позвала Виктора в другую комнату, прикрыла за собою двери. Семейное совещание длилось минут пятнадцать; Татьяна успела вымыть посуду, убрать со стола. Виктор вышел из комнаты озабоченный, хотя и старался казаться спокойным. Он тут же оделся, сказал: «Так я немного похожу». Татьяне тоже хотелось пойти, побродить по рыхлому снегу. Главное, рассеяться, сбросить какую-то часть груза дум, от которых, наверно, и шумело в голове.

— Вот так в этом миру и хлопочешь, — сказала Александра Тимофеевна, присаживаясь на стул. — Туда, сюда — и день в сторону. А придет время, ничего тебе с собой на тот свет не понадобится. Все оставишь, все бросишь. Прах и тлен наша земная жизнь, Татьяна Ефимовна. И короткая, и сумасбродная. Говорят, старые люди по двести лет жили. А тем, что после нас будут, дак им еще меньше срок уготован. Лет по двадцать. Родился, подрос, а тебя уже господь к себе забирает. — И согласно кивнула: — Оно лучше, меньше человек греха натворит за такую короткую жизнь. Испытаний меньше.

— Как же тогда семьи будут? — без интереса спросила Татьяна.

— Будут как-то! Без отцов дети повырастают, без матерей.

— Плохо это!

— Чего хорошего! Сейчас все машины кругом, а потом человеку совсем нечего станет делать. Силы-то не будет пользовать, вот и охлябнет, квелым станет. И пойдет все на вымирание. Маня! — окликнула она дочь: — Вымой туфли Татьяне Ефимовне! Да просуши хорошенько. К теплу близко не ставь, а так, в сторонке.

— Не надо! — запротестовала Татьяна. — Я сама!

— Сиди, милая, — остановила ее Александра Тимофеевна. — Маня помоложе. Ей не в труд такое.

— Я хотела… сходить на улицу, — добавила Татьяна, но Маня уже протирала мокрой тряпкой ее туфли.

— Пойди, пойди, погода нынче приятная. Я тебе сейчас сапоги достану, самая подходящая обувка для снега. И сухо и тепло. Маня! Вынь из ящика резиновые сапоги. Да посмотри: там носки должны быть шерстяные. — Подождала, пока дочь копалась в ящике под кухонной кроватью, спросила: — Есть? Давай сюда! Вот, померь, надень на ногу.

— Они же совсем новые! — воскликнула Татьяна.

— Новые, — кивнула Александра Тимофеевна. — Надевай, надевай. Вишь, как хорошо! Вот и ходи, мне-то ни к чему они.

Сапоги оказались в самый раз. Мягкие, блестящие, они смотрелись на ноге удивительно красиво. Татьяна смущенно поблагодарила Александру Тимофеевну.

— Не за что, — остановила та, — небольшой подарок. У нас так заведено: помогать один другому. Говорят: баптисты! А кто как следует вник в нашу веру, в нашу жизнь? Только болтают.

Татьяна насторожилась, думая, что Александра Тимофеевна начнет расхваливать религию. Но та махнула рукой, мол, что зря толковать. И добавила:

— Хочет человек молиться — пусть, кому какое дело. Религия не запрещена. В законе о том сказано.

Татьяна согласилась, что это так.

— Так ты, Ефимовна, к сестре Полине собиралась? — повернула разговор Александра Тимофеевна.

— Схожу сегодня.

— Я ей соберу кое-чего. — И тут же распорядилась: — Маня, приготовь сестре Полине подарок. Там все, в шкафу. Заверни поаккуратней.

Для Татьяны ее слова означали: надумала, то и пойди сейчас, зачем время тянуть. Она собралась, взяла сверток, приготовленный Маней. Александра Тимофеевна смахнула с ее пальто прилипшую где-то нитку и напутственно попросила:

— Посмотри на нее, Ефимовна, хорошенько, на Полюшку. Не доверяю я врачам этим, как бы хуже чего не сделали. Сама думала навестить, да где мне!.. Что говорит послушай. Расскажешь мне подробно. Она у нас была святая душа, столь уж благолепна — сказать трудно. А с братом Николаем, с супругом ее, ты, Ефимовна, не особенно распространяйся. Не нравятся мне некоторые его разговоры: пустомыслие находит!.. Расскажешь после о сестре Полине. Иди, иди, Ефимовна, в час добрый!

Следовало разобраться в событиях последних дней, разложить все по местам, взглянуть со стороны, чтобы оценить общим словом: «хорошо» или «плохо». Будущее так не разглядишь, его могут изменить десятки совершенно непредвиденных обстоятельств. А прошлое — все на виду. Из него не изымешь ничего и ничего в него не добавишь. Оно как завершенное здание, сданное в эксплуатацию и обласканное светлыми улыбками людей, а может, как могильная плита, вызывающая только скорбные воспоминания.

Вторые сутки Татьяну окружало настойчивое внимание Александры Тимофеевны, Мани и Виктора. Вторые сутки она носила на себе их взгляды, дыхание, тихие голоса. Постепенно она переходила в собственность этих людей, их дома, хотя по-прежнему считала себя независимой, как и раньше, в доме и обществе Дарьи Ивановны. Главное — независимой, это был маяк, на который Татьяна всегда держала направление.

Начиная разбор событий последних дней, Татьяна неизменно воскрешала в памяти вечер, проведенный с Василием. Этот вечер послужил стартовой полосой для стремительного рывка во что-то новое. Они не виделись недели три после поездки и довольно странного объяснения. Похоже было, что Василий умышленно избегал встреч с Татьяной, при желании он мог найти время для этого. И избегая, будил и будил в ней подробности встречи. Конечно, он хотел ей сказать тогда многое, определенно хорошее. Он специально подъехал на машине, чтобы не стоять на холоде, не быть похожими на молодых влюбленных, которые не имеют пристанища для встреч. Татьяна вела себя в тот вечер крайне раздраженно. Она нагрубила ему, обидела. Можно было все сказать по-иному, без зла, без выкриков. Ей хотелось извиниться перед Василием, попросить у него прощения. Но он не показывался. И когда они встретились, Татьяна постаралась быть более внимательной, чем прошлый раз. Они долго бродили по улицам, говорили о погоде и других мало что значащих для них вещах, старательно избегая воспоминаний о прежней прогулке. Василий пригласил Татьяну зайти в кафе. Она согласилась. Было пиво, играл джаз, время шло незаметно. Они сидели как старые знакомые, как друзья детства, не опасающиеся, что дружба может перейти в любовь. Оттого им обоим было легко и весело. Выйдя из кафе, они еще долго бродили, то молча, то смеясь над чем-то, что в другое время и не вызвало бы смеха. Шел снег, подмигивали огни светофоров на перекрестках.

Когда Татьяна вернулась домой, был второй час ночи. Дарья Ивановна не спала. Она посмотрела на Татьяну с презрением. Татьяна отлично поняла этот уничтожающий взгляд. Люди не бывают добродетельными бессменно, изо дня в день, из года в год; кто делает добро, тот имеет право когда-то получить обратно часть добра. Татьяна, по мнению Дарьи Ивановны, платила только злом, черной неблагодарностью.

— Я была… — заговорила Татьяна, совсем не собираясь оправдываться, но чтобы нарушить молчание.

— Вижу, — перебила ее Дарья Ивановна. И добавила: — Ищи себе квартиру. Хватит.

— Хорошо, уйду, — ответила Татьяна. Она давно знала, что это может случиться.

— Вот и уходи.

Куда она могла уйти? Только к Дугину. На время, пока подыщет что-то более подходящее. Она не обиделась на Дарью Ивановну, наоборот, в какой-то мере обрадовалась этой неожиданной развязке: как сразу упростится жизнь, когда она станет жить одна. Она может в любое время запереть комнату и пойти куда вздумается, вернуться когда угодно, сходить в кино — ведь за год она видела только два кинофильма! — почитать книгу. Вообще побыть одна, совсем не думая, что кому-то это, быть может, не нравится. Дугин одобрил ее решение, а Александра Тимофеевна любезно предложила комнату — все равно пустует! — совершенно отдельную. На следующий день она ушла.

— К баптистам подаешься! — язвительно проводила ее Дарья Ивановна.

— А что вам баптисты? — огрызнулась Татьяна. — Такие же люди. Не воруют, не убивают, лучше некоторых других! — Не потому вступилась в защиту, что рядом стоял Виктор, — он пришел помочь Татьяне унести вещи. Религия у них особая, так Татьяне до религии нет никакого дела. Силой верить в бога ее никто не заставит.

Она так и не оценила все прошедшее — к добру или к худу. Но пока о худе нельзя было говорить.

— К Кондовой вам? — встретила ее в проходной больницы та сама сестра, которая дежурила, когда Татьяна приходила к Полине первый раз. — Подождите минуточку, нет свободного халата.

Люди входили и выходили. Человек десять, видать, дожидались возвращения посуды — сидели с пустыми сумками и сетками.

— Поправляется ваша больная? — спросила сестра.

Татьяна улыбнулась, кивнула головой.

— К вашей больной мужчина ходит один. Такой высокий и рыжий.

— Муж ее.

— Этой больной? — удивленно спросила сестра.

— Да.

— Вот бы не подумала! Кондова совсем молодая против него. И… приятней куда!

Да, Полина выглядела хорошо. Она поправилась, побелела, словно все это время отдыхала на курорте и в больнице оказалась благодаря простым формальностям: проверить давление крови, быть может, или что-то в этом роде. Потому пришлось снять свою одежду и временно нарядиться в больничный халат.

— Скоро домой! — радостно проговорила она, встретив Татьяну. — Наверно, Варвара Петровна заждалась!

— Она на курсах, у ивановских ткачих. К маю вернется, не раньше.

— Вот как! — удивленно сказала Полина. Потом спросила, как работает Татьяна, поинтересовалась здоровьем Лены. Говорила Полина нормально, только изредка задумывалась, словно слишком долго лежала в больнице и кое-что уже успела позабыть.

— Мы ведь с Николаем уехать собираемся! — сказала она, придвигаясь к Татьяне. — Он уже и работу нашел, квартиру приготовил. Знаешь, у него золотые руки, любую мебель делает.

— Он у тебя хороший, — поддакнула Татьяна.

— Надя на следующую осень в школу пойдет. — Оглянулась, склонила голову и шепотом спросила: — Таня, правда это, что люди в небо летали? Гагарин и Титов. Ты слышала такое?

— Летали, Поля, — подтвердила Татьяна, улыбаясь в душе.

— Вот чудеса!

— А ты что, не верила?

— У нас в палате одна лежит, — торопливо зашептала Полина, — Верой Ивановной зовут. Все знает. Особенно, как произошел человек, отчего день и ночь бывают, про древних животных. Послушала бы ты ее, до чего умная! Она и подсказала насчет работы моему Николаю. Муж у нее где-то начальником. Я тоже работать пойду. Будешь к нам в гости приезжать.

Татьяна отдала ей сверток, переданный Александрой Тимофеевной. Домашнее печенье, конфеты, варенье, мясо; все это. Полина осмотрела и вернула обратно, сказала, что кормят хорошо. Татьяна почувствовала, что говорить не о чем, и стала собираться домой. Впервые ей стало неприятно слышать о здоровье и будущем отъезде Полины, о Дугине и совершенно неизвестной Вере Ивановне, и она в душе пожалела, что пришла в больницу. Здесь положено видеть больных, страждущих, обремененных страданиями, здоровый же человек производит обратное впечатление, словно он специально подрядился унижать больных своим бодрым видом.

Она распрощалась и вышла поспешнее, чем следовало, будто у нее были дома неотложные дела. Не заметила, как прошла автобусную остановку, и решила не возвращаться. Улица вывела ее к парку культуры. Татьяна сразу узнала это место, где сидела осенью, разглядывая прохожих. Но теперь была зима, и в парк вела не широкая, однако хорошо протоптанная тропа. Как и осенью, под массивную арку входа шли взрослые и дети, другие возвращались обратно. На щите виднелся кусок знакомой афиши: «Надежда Колоскова — русские народные, песни. Виктор Лесняк — отрывки из оперетт…» Неожиданно она увидела в числе выходящих из парка Виктора. Он шел под руку с девушкой и смутился, даже покраснел, заметив Татьяну. Виктор что-то сказал девушке, оставил ее, подошел к Татьяне.

— Вы, пожалуйста, не говорите дома, что видели меня, — попросил Виктор. — Мать по делу послала, а я встретил Любу.

— Сегодня выходной, можно погулять, — ободрила его Татьяна. — Не торопись возвращаться, я тебя не видела.

— Спасибо, Татьяна Ефимовна.

Постояла еще минуты две, наблюдая, как Виктор бережно взял под руку свою подругу, и пошла к автобусной остановке. Она не успела рассмотреть девушку, но, кажется, у нее были красивые темные глаза и капризно вздернутый носик. Может, и наоборот, светлые глаза и носик совсем не вздернутый.

Планы Александра Тимофеевна имела дальние. Она давно приметила Татьяну, знала о ней все, что следует знать, чтобы при нужде помочь, при случае подсказать, приблизить к себе, сделать активной баптисткой. Люди без характера и в религии приносят мало пользы. «Не своди с нее глаз, сестра, — несколько раз напутствовал Александру Тимофеевну пресвитер. — Женщина мечется, сама к нам идет». Но делать все приходилось крайне осторожно. Первое время хорошо помогала Полина, ей удалось зазвать Татьяну на моление. Александра Тимофеевна весь вечер наблюдала за гостьей, следила за каждым движением. И осталась довольна: Татьяна ушла взволнованная, взбудораженная виденным. А ведь запоминается лишь то, что не похоже на обычное. Александра Тимофеевна не тешила себя мыслью, что Татьяна после первого посещения станет верующей. Наоборот, это на какое-то время оттолкнет ее от веры еще дальше. Она будет думать о баптистах кто знает что. Вот и хорошо, пусть думает, это очень важно: заставить думать! Сначала о виденном, потом о религии, постепенно и о боге.

— Не пересоли, сестра, — как-то сказал пресвитер.

— Понимаю, не первую приобщаю ко Христу.

Болезнь Нади тогда несколько спутала карты, но Александра Тимофеевна и здесь усмотрела положительное. Пресвитер не вступил в спор, не повысил голоса, смиренно ушел — это должно было заинтересовать Татьяну: почему у баптистов такая вера. Татьяна так и не узнала, что в тот вечер Александра Тимофеевна тоже была у Полины, вышла вместе с Дугиным, осталась в сенях, слышала все, что произошло в доме.

Дугин включился в «приобщение» Татьяны тоже по воле Александры Тимофеевны. Ему довольно быстро удалось войти в доверие, тем самым Александра Тимофеевна оказалась в курсе всех событий, окружавших Татьяну. Она велела съездить Дугину в Каменку, узнать о суде; ей стоило труда разыскать мать Василия, рассказать о связях ее сына с «мужней бабой», дать адрес Дарьи Ивановны. Надо было сломить гордыню Татьяны, и Александре Тимофеевне это удалось. Татьяна была и оставалась главной ее заботой.

Теперь все выглядело проще. Татьяна оказалась в ее доме — изгнанная Дарьей Ивановной, потерявшая подруг на работе. Почти одинокая. Но еще более опасная своим одиночеством.

— Не пересоли, сестра, — снова напомнил пресвитер, когда Александра Тимофеевна с радостью рассказала ему: «Сидит в моем доме, голубка, бери голыми руками».

Как было бы хорошо теперь снова свести Татьяну с Полиной! Старые соседки, почти подруги, есть о чем поговорить. Но рассказ Татьяны расстроил Александру Тимофеевну. Она сумела не выдать особой заинтересованности и, расспрашивая, комментировала ответы чрезвычайно осторожно.

— Здорова, значит. По времени положено выздороветь, коли дело на поправку наметилось. Брат Николай частенько навещает ее?

— Не знаю.

— Не спрашивала?

— Она говорила: ходит.

— Надо ходить. Я ведь брата Николая почти силком первый раз отправила. Не к чужому человеку, к своему: надо ходить. Так что со школой-то говоришь, Ефимовна?

— Насчет Нади.

— Господи! Куда они ее отдадут, девочка совсем неразвитая.

— Она уже несколько букв знает, — возразила Татьяна, вспомнив, как недавно Надя еще неумело вывела на листке: «Мама».

— Знает, знает, — подтвердила Александра Тимофеевна. — Витя научил. Он с ней любит заниматься. И Маня. Маня у меня очень добрая.

— Да, она хорошая. Ласковая, — согласилась Татьяна.

— Не поняла я, — словно вспомнила Александра Тимофеевна, — что ты, Ефимовна, про отъезд сказала? Какую-то новую штуку придумал брат Николай!

— Уехать будто бы собираются.

— И куда же намерены?

— Она не сказала.

— Интересно! Вдвоем!

— Да.

— Что же, каждый своим умом мыслит! Только вряд ли соберутся. Уехать не вопрос, да кто ждет, куда голову приклонить на чужом месте. Хороших людей не встретишь на каждом углу.

— Так он и работу уже подыскал, — бездумно выдавала Татьяна чужую тайну. — И квартиру присмотрел.

— В нашем городе или на стороне?

— Не знаю.

— Поди на заводе где. Не думает, совсем не думает человек о себе! Сорвется с места, помается, снова придет, просить будет: помогите. Помню, приехал сюда: разут, раздет. Всем миром его до ума доводили.

— Из тюрьмы не запасешься одеждой.

Александра Тимофеевна посмотрела с удивлением:

— Что ли в тюрьме он был? — спросила почти шепотом. — Не зна-ала! Поди ка ты, а! Ты-то откуда, Ефимовна, прослышала?

Татьяна поняла, что ей совсем не следовало говорить о прошлом Дугина, но, в свою очередь, тоже удивилась: неужели Александра Тимофеевна не знает, что Николай Михайлович был в плену, отбывал срок в лагере. Или притворяется, скрывает его? И сослалась на Дарью Ивановну, будто бы она как-то говорила, ведь Дарья Ивановна давно живет здесь, всех наперечет помнит.

— Значит, на комбинат решает брат Николай направиться, — она с первой минуты, как Татьяна переступила порог дома, умышленно называла всех: «брат Николай» или «сестра Ольга», чтобы приучить Татьяну к непривычному для нее обращению. — Там, конечно, дадут квартиру на комбинате. Строят все, строят, конца не видно.

— Не знаю.

— А ты расспроси его, Ефимовна. Не то, что по просьбе от меня, а сама. Обо мне не поминай, мы с братом Николаем немножко не в мире.

— Что же так?

— Да по своим делам, — отмахнулась она. — По пустякам, можно сказать.

Вскоре после этого разговора пришел Виктор. Рассказывая ему о здоровье «сестры Полины», Александра Тимофеевна снова заставила Татьяну повторить почти все, главным образом о предполагаемом отъезде Дугина. При этом она подсказала возможные места, где Дугин сможет найти и работу и квартиру, и, кажется, обиделась, что Татьяна ничего не добавила к ранее сказанному.

С переходом на новую квартиру к Татьяне снова вернулась радость. Началось с того, что начальник отдела кадров при встрече в цехе поздоровался, спросил, как идут дела, и пообещал с возвращением из отпуска Дударевой поставить Татьяну к самой лучшей ткачихе. Затем ей пришло письмо от Варвары Петровны. Лично. Его принесла секретарь директора и подала у всех на виду. Письмо вызвало интерес даже у Насти Свистелкиной, хотя Настя по-прежнему все время старалась не замечать Татьяну.

— От Варвары Петровны? — спросила Настя, не скрывая удивления.

— Да. Вот адрес обратный: Иваново. Смотри.

— Лично тебе?

— Читай: «Татьяне Высотиной. Лично». — Гордая радость шептала на ухо: дай ей конверт в руки, пусть подержит; сейчас она пойдет к Клавдии, расскажет.

Разве можно дотерпеть, дождаться конца смены с таким письмом в кармане — сил не хватит. Татьяна отошла в сторону, разорвала конверт.

— В гости приглашает?

Татьяна обернулась. Насте определенно хотелось узнать, что пишет Татьяне Варвара Петровна.

— Приглашает!

— Не ври!

— Послушай. «Очень часто я о тебе думаю… Сюда бы тебя, в Иваново!» Ясно? С Гагановой встречалась!

— Неужели?

— Вот, могу прочесть.

Вполовину меньше показались ей все прошлые обиды, когда Татьяна дочитала письмо и принялась за работу. Не только не забыла ее Варвара Петровна, а велела держаться, «не вешать носа». Все наладится, все войдет в колею. Она чувствовала на себе завистливый взгляд ученицы Агнессы и радовалась, что сумела ей отомстить. Ей хотелось прочесть письмо вслух — всем! — пусть не воображают, что Татьяна хуже их.

— Вам будет неплохо у нас, Татьяна Ефимовна, — сказал Виктор, захлопывая дверку машины. — Мать у меня добрая.

— Очень добрая.

— Правда, религиозная, но это ее дело.

— Если ей хочется верить в бога, пусть верит.

— Вот именно.

— А ты, Виктор, тоже веришь?

— Да, — ответил он слишком просто, будто его спрашивали о чем-то далеко не существенном, вроде: «Ты любишь зиму?» Так просто отвечают люди, глубоко убежденные в чем-либо.

— И давно веришь?

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Всегда.

— Ты совсем не похож на верующего! — рассмеялась Татьяна. — Такой, как все.

— А каким я должен быть? — он нажал на стартер, стал прогревать мотор.

— Не знаю. Я всегда думала, что верующие — старики и старухи. Им это как-то больше подходит.

Машина плавно тронулась. Татьяна обернулась к стеклу, помахала Мане рукой. Маня всегда выходила за ворота, когда Виктор подъезжал на «Волге», провожала его. В ее глазах каждый раз светилась радость за брата, умеющего управлять такой красивой машиной. Директор автобазы никогда не отказывал в «Волге», если Виктору надо было отвезти кого-то, положим, на вокзал, либо еще куда. Виктор считался одним из лучших водителей: не пил, не курил, за два года ни разу не попадал в аварии. Благосклонное отношение директора автобазы к своему шоферу было для Татьяны чудесной находкой; она могла почти каждое воскресенье навещать Лену.

— На работе знают, что вы верующий?

— Знают.

— И ничего.

— А что могут сделать? Я не нарушаю порядка.

— Не в том дело, — допытывалась Татьяна. — Не смеются?

— Бывает, — признался он. — Раньше смеялись. Теперь редко. У нас там несколько человек верующих. И шофера есть. Иногда директор рассердится, сам говорит: «Лучше бы вы баптистами стали, пить бы хоть бросили, материться перестали». Не о нас это, а о других. Выпивают многие, смотришь — и авария.

— Так ваш директор сам советует таким идти в баптисты? — улыбнулась Татьяна.

— А что — правильно советует. Из наших никто ему не досаждает.

— Дело не только в том, что не досаждают. В самой вере дело.

— Вера у нас хорошая, — возразил Виктор. — Мы никому не мешаем. Наоборот, других от плохого отговариваем.

Ей не хотелось вступать в спор. Собственно, что она могла возразить Виктору? Полина сошла с ума от молений? Случается такое и по другим причинам. В Каменке один мужик «рехнулся» ни с того, ни с сего: работал, жил нормально. И вдруг пошел куролесить. Вообразил себя генералом! Командует, кричит… К врачам не ходят баптисты? Их дело. Приспичит — так пойдут! Может, и правда, что одни только разговоры: баптисты, баптисты! Александра Тимофеевна, видать, не зря сказала: «Кто как следует вник в нашу веру, в нашу жизнь?» Не режут друг друга, не убивают.

— Слушай, Виктор, есть бог или нет? — ей было приятно сидеть на мягком диване «Волги», разговаривать об отвлеченных вещах, не думать о зиме, о работе. Еще полчаса — и она увидит дочь.

— Есть. — Он сказал это с той же убежденностью и простотой, которую следует безоговорочно принимать за веру.

— Откуда ты знаешь? Кто видел бога?

— Мама видела. И сестра Прасковья, которая прошлый год умерла. Еще сестра Пелагея.

— Своими глазами? — удивленно посмотрела на него Татьяна.

— Да. Не каждому дано, но некоторые уподобляются.

— Интересно!

— Сестра Пелагея еще при жизни на том свете побывала. Такое рассказывала — одно удивление!

— Ты что, на самом деле? — Татьяна рассмеялась, думая, что Виктор шутит. — Как это она побывала на том свете? — Ей не следовало смеяться, Виктор рассказывал сказку не для детей. В его голосе было слишком много доверия, и Татьяна неосторожно спугнула это доверие, как птицу, прилетевшую на подоконник раскрытого окна. Маленьких за это ругают, больших наказывают молчанием, давая возможность обдумать поступок. — Ты рассердился? — смущенно спросила Татьяна, видя по его лицу, что он не намерен отвечать. — Прости, Витя! Я первый раз слышу, чтобы живой человек побывал на том свете. Расскажи, пожалуйста!

Наказание следовало отбыть, перенести, чтобы научиться ценить доверие. Виктор отмолчался удивительно вежливо. Он остановил машину, вышел, поднял капот, что-то осмотрел в моторе, давая возможность Татьяне отвлечься, забыть о разговоре. И когда сел, направил разговор в другое русло:

— Я ведь тоже Лене подарок везу! Хорошая она у вас девочка. Ей бы сейчас не в больнице лежать, а на санках, вон с той горы! — Он нашел больное место Татьяны, как опытный хирург. — Заберите ее домой, Татьяна Ефимовна.

— Нельзя, Витя.

Они молчали почти до самой Ивановки. Машина разогнала стаю гусей среди села, посигналила возу с сеном и нырнула в снежный проход к дремлющим зданиям санатория.

Татьяна каждый раз испытывала одно и то же, когда поднималась на крыльцо, входила в коридор — нетерпение скорее увидеть дочь. Это нетерпение на нескольких метрах крыльца и коридора достигало предела, и сердце стучало так, что врач мог его прослушать без стетоскопа. Похоже было, что она могла не застать Лену, если промедлит лишних десять-пятнадцать секунд; ее куда-то уведут, либо запретят навестить. И постоянно останавливалась, переводила дух, прежде чем зайти к Елизавете Прокофьевне, поздороваться, увидеть улыбку в глазах врача.

— Сегодня она сама выйдет к вам, — сказала Елизавета Прокофьевна, отодвигая в сторону книгу. В ее кабинете было удивительно уютно, хотя кроме дивана и узкого коврика на полу ничего лишнего не находилось. Да стол — письменный, большой, со множеством ящиков, с медными кольцами, сверкавшими на старом полированном дереве, как серьги в ушах негров из далекой Африки. — Сейчас позову, — поднялась Елизавета Прокофьевна. Но не утерпела рассказать, что гипс снят, вытяжка прошла хорошо, надо сделать перерыв, отдых для организма, И что Лена поправилась на семьсот граммов. Не вообще прибавился ее вес, а именно поправилась. Ей было приятно рассказывать матери об улучшении здоровья ребенка, и слезы на глазах Татьяны Елизавета Прокофьевна приняла как положенную плату за заботу.

— Лена! — сказала она в открытую дверь палаты. — К тебе пришли.

Лена выскочила очень поспешно, излучая великую радость. И вдруг остановилась в нерешительности, увидев мать, словно ждала кого-то другого. Это было секундное замешательство, оно тут же прошло, и радость не успела померкнуть, но от взгляда Елизаветы Прокофьевны не ускользнуло.

— Извините, — сказала врач, — я пойду. Разговаривайте.

— Мне уже лучше! — сразу же доложила Лена. — Видишь? — протянула ножку вперед.

— Вижу.

— И не болит.

— Скоро совсем поправишься.

— А бабушка приехала?

Пришлось на ходу выдумать, что Дарья Ивановна занята делами, некогда ей. Как-нибудь в другой раз приедет.

— Тетя Фиса к тебе ходит?

— Нет. Не нужна она.

— Почему?

— Не хочу ее.

Все привезенное было выложено тут же, во время разговора. Лена разглядывала обертки на конфетах, знающе говоря: «шоколадная», «с начинкой вареньевой». Большая шоколадная плитка — подарок Виктора, — лежала отдельно, на виду, старшей среди всего привезенного.

Как всегда разговор быстро подошел к концу. Не рассказывать же ей о работе, о больной соседке, подумала Татьяна. И спросила:

— Хочешь домой?

— Нельзя мне, — с рассудительностью взрослого, ответила Лена. — Рано еще. Весной можно.

— Какая ты у меня умная! — расчувствовалась Татьяна. — Весной я тебя увезу. Будем гулять с тобой. Будем?

— Да.

— В кино ходить!

— И в парк! Пойдешь со мной, мам?

— Обязательно.

— А на реку поедем?

— На какую?

— Забыла уже? Дядя Вася обещал. Ты сказала: после поедем.

— А-а-а! Помню. Поедем.

Подошла Елизавета Прокофьевна. Постояла, улыбаясь спросила:

— Соскучилась о маме, Леночка? К тебе часто ездят. А у других девочек мамы далеко живут. Поездом ехать надо, потом машиной…

Она не договорила. Татьяна обернулась и тоже умолкла. В коридоре стоял Василий. Только Лена не растерялась, наоборот, обрадовалась его приходу. Она соскочила с колен матери, бросилась к нему, забыв обо всем.

Следовало как-то разрядить этот неожиданный заряд внимания к Лене. Виктор поднялся, сказал, что выйдет посмотреть машину. Елизавета Прокофьевна проговорила Василию «здравствуйте» и попросила Татьяну зайти в кабинет.

— Я должна вам сказать, — заговорила она, как только прикрыла за собою дверь, — этот «дядя Вася» ездит к вашей дочери почти каждое воскресенье. Не волнуйтесь, пожалуйста. У девочки чисто детская привязанность, она знает, что дядя Вася не отец. Тем не менее Лена ждет его с большим желанием.

— Я это знаю, — кивнула Татьяна.

— Вот видите! С моей стороны не совсем хорошо поощрять подобные посещения, но поймите: мы лечим ребенка.

— Я вас понимаю, — сказала Татьяна.

Но чем больше старалась убедить ее Елизавета Прокофьевна, тем больше росло какое-то непонятное, но определенно нехорошее чувство к такому пособничеству. Может, эта была своеобразная вспышка ревности, — к Василию Лена бросилась куда радостнее, чем к матери, а Татьяне не хотелось, чтобы Лена относилась к Василию так тепло.

— Через неделю мы снова наложим шины, — сказала Елизавета Прокофьевна.

— Так быстро?

— Вы хотите сказать, что слишком мал срок отдыха? Что поделаешь, лечения нельзя прерывать.

— Это… очень больно?

— Я бы не сказала, что больно. Скорее утомительно, тяжело. Ребенку приходится много лежать, причем на спине. Ходить разрешаем мало. Но дети сравнительно легче переносят страдания, чем взрослые. — Татьяна сразу подчеркнула слово «страдания». — Ваша Лена удивительно терпелива. Она верит, что будет ходить как все, совершенно свободно.

Они разговаривали с врачом до тех пор, пока не вошла Лена.

— Уехал дядя Вася, — сказала она. — Пойдем.

Нетерпение, с каким Татьяна шла к дочери, прошло. Перед отъездом человек живет не окружающим, а будущим. Наказывая беречься, ходить поменьше, пока еще ножка болит, слушаться врачей и обязательно хорошо кушать! — последние дни у Лены пропал аппетит, сказала Елизавета Прокофьевна, — Татьяна уже думала о дороге, о Мане, о своей комнатушке в доме Александры Тимофеевны. В этом чистом и светлом коридоре она впервые обратила внимание, что пальто ее выглядит слишком неважно: концы рукавов обмахрились, ворс местами вытерт; из темно-коричневого оно стало бурым. До основания был выношен и платок. Только резиновые сапоги Александры Тимофеевны сверкали весело, даже вызывающе весело, подчеркивая контраст и, определенно, свое превосходство над пальто и платком. Татьяне в голову не приходило, что следует откладывать часть денег из каждой получки, чтобы собрать на пальто, на платок; сразу купить эти вещи она не могла, зарплаты хватало лишь на питание да на мелкие расходы, тем более когда она перешла в ученицы — тут не до покупок. И вдруг совсем нежданный приезд Василия. Все это тотчас же сказалось на настроении. Вспомнилось, как два дня назад Александра Тимофеевна принесла из магазина отрез чудесной шерстяной материи на платье. Сказала: «Сестре Анисье хочу подарочек сделать». А кто ей сестра Анисья? Никто. Просто живет по-соседски, Татьяна узнала от Мани.

Татьяна поспешно простилась с дочерью.

С гор дул резкий ветер, солнце затягивала серая стылая муть. Пока Татьяна прощалась с Елизаветой Прокофьевной — та вышла проводить на крыльцо, — шла к машине и садилась, ее охватил озноб, словно на вытертых местах пальто не удерживало тепло, и ветер свободно проникал сквозь ткань.

Ей хотелось лишь одного: скорее домой, в свою комнатушку. Стать спиной к стенке русской печи, выходившей в Татьянину одиночку. И греться — закинув руки на плечи, ни о чем не думая, вбирать и вбирать в тело живое тепло от кирпичей. Но Виктору зачем-то потребовалось остановить машину у сельмага.

— На минутку, Татьяна Ефимовна, — сказал он. — Помогите мне выбрать туфли для Мани.

Глаза разбежались, когда Татьяна остановилась перед прилавком: черные, белые, красные, коричневые — сотни туфель смотрели с полок, улыбаясь глянцем кожи. Обувь была во всех магазинах, много обуви, но Татьяна всегда проходила мимо, равнодушно, бросая на нее лишь беглый взгляд, так смотрят люди на манекены в витринах.

— Для зимы, — попросил Виктор продавщицу. — Тридцать пятый размер. Вон те, пожалуйста! — показал на отделанные по верху светлым мехом.

— Померьте, — протянула продавщица Татьяне полуботинки, вероятно, полагая, что для нее хлопочет Виктор.

— Нет, нет, — отшатнулась она от прилавка.

— Вы хоть посмотрите, — смущенно попросил Виктор. — Я в них совсем не разбираюсь.

Полуботинки он купил — они были слишком хороши, чтобы не соблазнить любого покупателя отделкой, мягкой кожей, всем своим праздничным видом. Татьяна уже направилась к двери, как Виктор опять окликнул ее. Он держал в руках чудную, голубого цвета шерстяную кофточку.

— Только сорок восьмой размер, — говорила продавщица, когда Татьяна подошла. — Но вы посмотрите на шерсть, на качество. Импортная! Последняя осталась. Берите, молодой человек, это лучший подарок для женщины!

Цена ужаснула Татьяну: больше половины ее месячного заработка. Но вещь стоила денег. Рука сама протянулась пощупать, подержать кофту. И когда Виктор сказал, что не знает как быть, померить бы, Татьяна сняла пальто, помогла убедиться, что продавщица права, кофта в самом деле отличный подарок. Будь у нее свободные деньги, она с удовольствием купила бы такую вещь для себя.

Ветер стал злее, зашвырялся колючим снегом, когда они вышли из магазина. Виктор включил отопление. Езда в машине всегда действовала на Татьяну успокаивающе, это переросло как бы в привычку, но сегодня она не находила покоя. Покой, казалось ей, наступит не скоро. Может, когда спадут морозы и не понадобится пальто, или когда рядом будет Лена. Три человека семьи, и все в разных местах! — тяжело. Всем тяжело: Григорию, Татьяне, Лене — каждому по-своему.

— Ты уже служил в армии, Виктор? — спросила она, думая о Григории, когда тот вернулся в Каменку в армейской форме.

— Нет. Отсрочка у меня. Желтухой болел прошлый год, не взяли.

— А теперь как? — ей было безразлично, что он ответит, но сидеть молча не хотелось.

— Не знаю. Могут взять.

Татьяна помолчала и спросила с внезапным интересом:

— Вот ты, Витя, верующий. По вашей вере нельзя убивать?

— Да, — ответил он.

— Николай Михайлович говорил: убивать нельзя, воровать нельзя, что-то еще. А в армии, например? Возьмут тебя, и вдруг — не война, а… на границу поставят, к примеру. И идет шпион. Его тоже нельзя убивать?

— Нельзя.

— Как же так? Он тебя убьет!

— Возьмет грех на душу.

— Гре-е-ех! — протянула Татьяна. — Тебя-то не будет в живых! А шпион перейдет границу и таких дел натворит! Тогда и в армию нечего идти. Какой же из тебя солдат.

— Если бы армия была добровольно, не пошел бы.

— Кто же тогда б служил в ней? Убийцы? Для них в тюрьме место, не в армии. Отец твой служил?

— Да. Всю войну.

— Ну вот!

— Он был поваром.

— Все равно солдат.

— Он не убивал! — возразил Виктор.

— Но он же служил, кормил тех, кто воевал, убивал врагов! — Ей казалось, что она приперла Виктора к стене своим доводом. Татьяна была слишком большим новичком в религии, чтобы спорить даже с Виктором. Ему же, видать, не хотелось затевать долгий спор на такую тему, Виктор мог довольно убедительно рассказывать кое-что об этой заповеди, одной из главных в учении баптистов. Он задал ей контрвопрос:

— Разве хорошо, Татьяна Ефимовна, что бывают войны?

— Плохо, — немедленно ответила она.

— А если бы все люди стали верующими, они убивали бы друг друга?

— Наверно, нет.

— Значит, не было бы войн. К этому ведет и советская власть. Зачем убивать, когда все можно решать спокойно. Почему же обвиняют религию, призывающую: не убий? Разве мы против мира? Разве мы против, чтобы люди были по-настоящему братьями? Религия давно борется за это!

Что-то было слишком скользкое в его словах, хотя внешне все выглядело довольно правильно. Хорошо, что Виктор не стал говорить дальше, давая время осмыслить сказанное. Но из этой попытки у Татьяны ничего не получилось. Раньше, еще при царях, почти все были верующими, а воевали без конца. Разница в вере? Другая она у баптистов, возможно, не все ее как следует понимают. И говорят о ней так, как начальник отдела кадров на лекции: вообще, без фактов. Татьяна хотела вспомнить его мудреные слова, по кроме «перерыва постепенности» — это как-то удивительно запало в память, как монета сквозь дырявый карман в подкладку пальто, — другого ничего не пришло в голову. Да к чему все? — подумала она. Пусть веруют, мне-то какое дело до них! Спасительная защитная ширмочка, которой Татьяна пользовалась, когда хотелось отгородиться от чего-либо, пока что задергивалась легко.

Они вернулись домой около семи часов вечера и застали Александру Тимофеевну и Маню почти на пороге.

— Мы идем в молитвенный дом, — сказала Александра Тимофеевна. — Командуй тут, Ефимовна.

Татьяна ждала, что ей скажут: «Может, и ты пойдешь с нами?» Она ждала этого с первого дня житья у Александры Тимофеевны, но та ее ни разу не пригласила. И опять сказала: «Командуй тут, Ефимовна», — словно Татьяна была слишком молода, либо инакомыслящая, чтобы быть приобщенной к таинствам веры.

— Может… — у нее чуть не вырвалось: «Может, я пойду с вами», но она сумела сдержаться и сказать другое: — Может, ужин приготовить? Все равно делать нечего.

Александра Тимофеевна отлично поняла, что хотела сказать Татьяна, отчего запнулась на слове, перевела разговор на ужин. И ответила так же, повторяя запинку Татьяны:

— Пожалуй… не надо. Все успеется.

Взрослые напоминают во многом детей. Теперь Татьяна знала, почему еще по осени баптисты перестали собираться у Полины. Они построили молитвенный дом, совершенно отдельный, на соседней улице, почти на самой окраине города. Похож ли он на церковь, так же темен, как дом Полины — это вызывало интерес. И чем больше Александра Тимофеевна «придерживала» ее от встречи с верой, с «братьями» и «сестрами», с самим молитвенным домом, тем чаще появлялось желание приблизиться к запретному. Это вызывалось так же и определенными обязательствами по отношению к Александре Тимофеевне — платить добром за добро, как в свое время существовали негласные обязательства Татьяны и Дугина.

Начало к «приобщению» было положено в конце этой же недели. Александра Тимофеевна видела, что за полмесяца Татьяна достаточно свыклась с новой квартирой, с хозяевами, в религии слаба, можно начинать с нею «занятия». Но с осторожностью: никогда нельзя доверять необъезженной лошади, какой бы она податливой ни казалась со стороны.

Она пришла усталая в тот вечер, велела Мане готовить ужин и озабоченно сказала:

— Полы еще надо мыть в молитвенном доме, очередь сегодня моя. Не поможешь ли, Ефимовна?

— Пойдемте, — без промедления согласилась Татьяна.

— Уж извини меня, — начала было Александра Тимофеевна. Но Татьяна не дала ей договорить: пол мыть дело не трудное. Готовность Татьяны лишний раз убедила Александру Тимофеевну, что она делает правильно. Не вести квартирантку сразу на собрание, а действовать исподволь: показать ей молитвенный дом, посвятить сколь можно в религию. Помочь надо: пальтишко совсем износилось, еще что-нибудь подарить. Подарок лучше всего напоминает о зависимости.

Молитвенный дом походил на клуб — просторный и светлый. Она остановилась в дверях, увидела два ряда скамеек — слева и справа от прохода, возвышение впереди, вроде сцены, только без кулис и занавеса, фисгармонию в центре этого возвышения, пюпитр — справа от фисгармонии, и слева нечто вроде трибуны. Эта трибуна, пюпитр, фисгармония были покрыты белыми накидками с вышитыми на них цветами и словами из евангелия. На стенах висели написанные на бумаге тексты религиозного содержания. Один из них она прочла сразу же, как только вошла, он особенно бросался в глаза: «Мы славим Христа распятого».

Торжественность этого зала по сравнению с темной и душной комнатой дома Полины произвела на Татьяну большее впечатление, чем полагала Александра Тимофеевна.

— Здесь мы и собираемся, — сказала Александра Тимофеевна.

— А… икон нет? — Татьяна не видела ни одного изображения святых.

— Зачем же иконы? В писании сказано: если веришь, верь в душе. Носи в душе имя божье, не забывай его. Это давние, дикие люди поклонялись всяким фигурам. Сделают из камня и молятся. Потом рисовать стали. А бога не нарисуешь, он свят и незрим.

Это верно, подумала Татьяна.

— В душе — он всегда с тобой, — Александра Тимофеевна старалась говорить просто, как о чем-то само собою разумеющемся, чтобы не насторожить Татьяну, не показаться навязчивой. — Вот такой, к примеру, момент. Решил человек ограбить другого. Может, он и верующий, этот грабитель, в церковь ходит. Пока в церкви, думает о боге, а вышел — и забыл. Носи он имя господне всегда в душе, не пошел бы на дурное.

— Да, — сказала Татьяна.

— Ты еще не знаешь нашей веры, Ефимовна. Чистая она у нас, как вода родниковая. Денно и нощно с божьим именем живем в душе. У церковных как: родился человек, его поп сразу и крестит. После этот человек и не захочет принимать веру, а его уже во младенцах приобщили. А у нас по-другому. Вырос парень или девушка, вошел в разум, в сознание, разобрался во всем и сам выбирает себе путь истинный.

— У вас детей не крестят? — это она слышала впервые.

— Нет, нет. Дите еще глупо, ничего не смыслит.

— Почему же дети бывают на молениях?

— Да ведь как тут ответить: кому дома их не с кем оставить, а которые дети сами просятся. Пение у нас красивое. Да чтобы и по улицам меньше шастали. Улица, Ефимовна, добру не научит.

Тоже возражать не приходилось, Александра Тимофеевна говорила правду. Улица многих портит. Бегают, бегают да и залезут в сад к кому-нибудь. А там, глядишь, еще что. Так оно и до милиции доходит.

— Разговорились мы с тобой, будто время свободное, — спохватилась вдруг Александра Тимофеевна. — Пойдем к сестре Марфе за ведрами.

Татьяна мыла половицу за половицей и краска словно оживала под ее руками. Очень хотелось угодить Александре Тимофеевне. Ей снова пришло на ум, что, видно, в самом деле вера у этих людей особенная, не похожая на другие. По православной вере и курить не возбраняется и водку пить. Там все просто. А здесь — строго. Даже в лагере, как рассказывал Дугин, и то баптисты не жаловались на жизнь.

Пока Александра Тимофеевна управилась на «сцене», Татьяна вымыла зал. Стало еще светлее, просторнее, и цветы на материи, покрывавшей пюпитр, фисгармонию и трибуну, выглядели совсем живыми.

Возвращались молча, каждая думая о своем. После мытья они отнесли ведра обратно к «сестре» Марфе, горбатой старушке, приставленной для наблюдения за молитвенным домом. Она жила во дворе, в пристройке к дому, занимая одна комнатку. У Марфы было тепло, и морозный воздух на дворе казался густым и колючим. Так вот где они теперь собираются, думала Татьяна. Как бы попроситься сходить на их собрание, послушать, посмотреть? Не разрешат, пожалуй. Но ведь Полина говорила, что к ним может приходить всякий, лишь бы не мешал молению.

— Александра Тимофеевна! — Татьяна подошла к ней, почти касаясь плечом. — Можно сходить на собрание?

Та приостановилась, посмотрела на Татьяну:

— Зачем тебе, Ефимовна?

— Послушать.

— Не… знаю. Можно-то можно, запрету нет, к чему только?

В этот вечер Татьяна чувствовала себя почти равной в доме. Пока она ничем не могла отблагодарить Александру Тимофеевну за внимание и заботу, сегодня впервые представился случай помочь хозяйке. После ужина она как бы случайно взяла со столика маленькую книжку в темном переплете — евангелие, словно собиралась переложить ее на постоянное место, на комод, но заинтересовалась, открыла, стала смотреть. Конечно, ничего Татьяна в евангелии понять не могла, но знала, что это занятие доставит удовольствие Александре Тимофеевне. Та действительно не замедлила сказать:

— Почитай, Ефимовна, не помешает. Умные люди собрали в книгу слова божьи. — Она подошла с кофтой в руках, с той кофтой, что Виктор купил в Ивановке и которая так понравилась Татьяне. — Маня! — позвала дочь. — Примерь-ка еще разок.

— Велика она мне, — ответила Маня.

— Примерь, посмотрим вместе с Ефимовной.

Кофта Мане была велика, на этом сошлись все единодушно.

— Прикинь на себя, Ефимовна, — попросила Александра Тимофеевна. Она обошла вокруг Татьяны, погладила плечи, одернула кофту на спине. Отошла, посмотрела со стороны, попросила застегнуть на пуговицы, потом расстегнуть. И совсем неожиданно сказала: — Как по заказу! Тебе ее и носить, Ефимовна!

— Что вы! — Татьяну бросило в жар от такой щедрости. — Она же очень дорогая! У меня и денег таких нет.

— Носи, носи, Ефимовна, сочтемся. Знаю я, сколь ты получаешь, все знаю. Хочешь, найдется где и подработать. Все равно вечерами дома сидишь, никуда не отлучаешься. Поговорить могу о тебе.

Месяц на небе казался слишком хрупким и немощным, неспособным на долгую жизнь. Снег под окном искрился от мороза, и редкие шаги прохожих доносились отчетливо и пугающе. В такие ночи Татьяна любила накрываться одеялом с головой, чтобы отгородиться от зимы, от стужи, но в этот вечер она засыпала спокойно, словно добрая Александра Тимофеевна могла уберечь от всех земных зол.

В середине марта случилось невероятное: Дугин ушел из общины. Событие оказалось равным извержению вулкана. Первые толчки вызвали неверие в возможную катастрофу, слишком все казалось прочным. Затем появилась растерянность. Эту растерянность, словно барометр, отмечали многочисленные короткие советы в доме Александры Тимофеевны. Наконец произошел взрыв — скандальный выплеск всего, что можно было придумать о Дугине. Будто бы его подкупили служители православной веры, вернули в церковь, вроде, на должность псаломщика; при этом называлась и цифра — не каких-нибудь тридцать серебряников, а две тысячи рублей в новых деньгах! Пополз слух, что Дугина принудили выйти из общины, припугнули судом за то, что он частно изготавливал на дому мебель. Дело рук милиции, утверждала Александра Тимофеевна. Но скоро сама отказалась от этой версии. Появилось новое: Дугин совсем не Дугин, ни в лагере, ни на войне он не был, а подослан «властью» испытать веру людей, разрушить религию, ввести общину в искушение. Надо молиться, благодарить бога за то, что он помог увидеть, распознать работу сатаны; молитвой искупать грех прошлого общения с неверным «братом».

Татьяна понимала, что все это вздор, чепуха, разговоры вызваны одним: очернить Дугина, не дать истиной правде дойти до «братьев» и «сестер». Она уже больше месяца не видела Николая Михайловича, только от Виктора слышала, что тот оставил дом и куда-то уехал. Она понимала и то, что в известной мере была соучастницей Дугина в отходе от баптистов, что этому поступку определенно содействовали разговоры с Дугиным, свидания с Полиной в больнице. И боялась. Боялась, что Александра Тимофеевна направит зло против нее. Боялась встречи с проповедником, которого так грубо дважды выпроваживала из дому Полины. Боялась, что может остаться без квартиры, без покровительства Виктора и Мани. Особенно теперь, когда она вошла почти в неоплатный долг к Александре Тимофеевне. Эта шерстяная кофточка, сапоги и новое пальто: из зарплаты Татьяне придется рассчитываться с хозяйкой не меньше года. Пальто тоже появилось как бы случайно в ее скудном гардеробе. Как-то в воскресенье пошла Татьяна с Александрой Тимофеевной на рынок. Завернули по пути в магазин. Хозяйка почти насильно заставила квартирантку обзавестись хорошей вещью: «По тебе сшито! Рассчитаемся, даст бог!..»

И Татьяна старалась не вызывать недовольства Александры Тимофеевны. Каждый понедельник напрашивалась делать уборку в молитвенном доме, помогала Мане по хозяйству, а главное, уходила из дому на работу и возвращалась всегда в положенное время. Это нравилось Александре Тимофеевне.

— Ты веришь, что Николая Михайловича специально подослали навредить вашим? — спросила Татьяна однажды Виктора.

— Мама говорит, да.

— А сам как думаешь?

— Наверное, правда.

— Ты серьезно?

— Мне нельзя думать по-другому, — признался Виктор.

Он был откровенен с Татьяной.

— Все пекусь о тебе, Ефимовна, — заговорила после ужина Александра Тимофеевна. — Хороший ты человек. Работящая, послушная, а истинного счастья нет. Бьешься, что рыба, об лед, да где этот лед пробить возможно. Суета…

— Многим тяжело, — на всякий случай согласилась Татьяна.

— Многим, — подтвердила Александра Тимофеевна. — Всяк свою дорогу в жизни ищет. Поди посмеиваешься когда над нами, мол, от мира отошли, в религию скрылись.

— Что вы! У вас религия не плохая.

Она немедленно закивала головой, потрясая обвисшими щеками. Седеющая прядь волос скатилась с виска:

— Разобраться в ней надо, в нашей религии, чтобы оценить. — Но дальше не пошла, перевела на другое. — Похлопотала я о тебе. Все равно все вечера дома, скучаешь. Из Мани какой для тебя собеседник, она дите еще. А я — редко когда свободная минута образуется. Витя уже подрос, женится в скором времени, надо на нега кое-что справить, за одежкой, всем доглядеть… Деньги, что вода, сквозь пальцы текут… Брат Егор у нас в артели работает, так нас надомниками держит. Рукавицы шьем, заготовки к туфлям, шапки. Тебя решили взять в компанию.

— Можно ли? — обрадовалась Татьяна. Ее угнетала зависимость от Александры Тимофеевны, положение бедной родственницы в доме.

— Упросила. Завтра сведу. У сестры Елены собираемся.

— Спасибо вам большое!

— Спасибо после, загодя не благодари. Возможно, что еще не понравится, откажешься.

— Нет, нет, — запротестовала Татьяна.

— Вот и ладно.

Татьяна ждала этого вечера с нетерпением. Казалось, что с ним придет что-то особенное, что определенно изменит ее жизнь, понятно, в лучшую сторону. Во всяком разе, У нее будут лишние деньги кроме заработной платы на комбинате. Она сразу же станет рассчитываться с Александрой Тимофеевной. Но потом ей пришла мысль, что Александра Тимофеевна немного подождет. У Татьяны сейчас такое хорошее пальто, с меховым воротником, а платок совсем никудышный. Шаль бы купить, пуховую, оренбургскую! Давно мечтала приобрести такую шаль; Григорий обещал купить, все не удавалось. Она уже мысленно делила новый побочный заработок: Лене пару платьев к весне, себе платье, кое-что из белья, туфли к лету. Простыни сменить бы, наволочки. И чем больше думала, тем больше набиралось предполагаемых покупок.

Пожалуй, она более тщательно одевалась, чем всегда, словно хотела кому-то понравиться. И когда Александра Тимофеевна сказала, что пора идти, Татьяна почувствовала страх и радость. Она несколько раз видела «сестру» Елену, молодую красивую женщину, но сказать о ней что-либо хорошее или плохое не могла. Кто еще будет там, как встретят, примут Татьяну?

Дом «сестры» Елены стоял рядом с магазином — высокий, просторный, с большими окнами на улицу. Не доходя до калитки, Татьяна увидела, как вошла туда женщина, за нею еще двое: старушка и совсем молодая девушка. Эта девушка показалась Татьяне знакомой.

У самой калитки Александра Тимофеевна остановилась, сказала с нескрываемым удовольствием:

— Дай бог тебе, Ефимовна, дружно жить с нами.

Она первой вошла в дом, на правах старшей, заслоняя Татьяну спиной. Поздоровалась приветствием:

— Мир и любовь вам, сестры во Христе!

Их приняли как долгожданных гостей: помогли раздеться, поинтересовались здоровьем.

— Проходите, — пригласила хозяйка дома, проводя в другую комнату. — Как хорошо, Татьяна Ефимовна, что ты насмелилась зайти, — Елена легко пожала ей руку.

— Александра Тимофеевна позвала.

— Знаю. — И объявила с порога: — Татьяна Ефимовна пришла к нам! — как в свое время объявила Александра Тимофеевна первый приход Татьяны в дом Дугина — с уважением, доброжелательно.

Татьяна не сразу определила, сколько женщин было в комнате; она увидела лишь двух из них: ткачиху Агнессу и ее ученицу, которая так вызывающе постоянно глядела на Татьяну в цехе. Они и здесь сидели рядом, будто только лишь вместе отошли от машин. Но во взгляде ученицы совсем не было оскорбительного выражения, она смотрела спокойно, почти кротко. Восемь человек, наконец сосчитала Татьяна: старуха, пять женщин и две девушки.

Все, видимо, было решено заранее, и Елена не дала Татьяне даже минуту почувствовать себя чужой в этом доме. Она провела ее к столу в углу комнаты, усадила за швейную машину.

— Будем начинать, сестры, — сказала, садясь рядом с Татьяной. — Ты шила детские рукавицы? Это просто. Вот, погляди.

Елена взяла со стола раскроенный кусочек хромовой кожи, показала как прошить, чтобы вышел чехол для большого пальца. Затем этот чехол вшивается в вырез заготовки самой рукавицы. Так же делается и байковая подкладка. У нее все получалось ловко и быстро. Не больше как минут через десять появилась первая пара красивых кожаных рукавиц. — Вот и все, — улыбнулась Елена. — Ты заработала двадцать пять копеек. Приноровишься, пар двадцать за вечер можно шить.

Она отошла к другому столу, начала раскраивать материю.

Татьяне казалось, что весь вечер она будет в центре внимания, ведь новенькая, первый раз пришла. Но на нее никто не смотрел. Агнесса шила из цветной кожи заготовки к туфлям, ее ученица наклеивала на заготовки подкладку. На третьей машине работала старуха, высокая, сухая, с большим крючковатым носом, как у бабы-яги. Остальные занимались отделкой меховых шапок. На минуту в комнату заглянул муж Елены, спросил что-то и вышел. Вместе с ним ушла и Александра Тимофеевна.

Работа оказалась в самом деле простой, требовалась лишь аккуратность, и Татьяна старалась, чтобы сшитые ею рукавицы были не хуже сделанных Еленой. Откладывая в сторону первую пару, она машинально подумала: «Еще двадцать пять копеек!» За второй парой мысль пришла сама собой: «Еще двадцать пять». Как ей пригодилось умение шить на швейной машине! — спасибо бабке Герасимихе. Вот сейчас еще будет двадцать пять копеек. Это уже рубль — десять рублей по старым деньгам! В тепле, без натуги, совсем запросто: рубль. Елена сказала, за вечер можно сшить двадцать пар. Сколько же это выйдет, в переводе на деньги? И, подсчитав, ужаснулась сумме: пять рублей! А за месяц… нет, нет, что-то много: сто пятьдесят рублей! Да, сто пятьдесят, если работать без выходных. Она готова работать каждый день, все равно свободна, никуда не ходит. О, если бы в самом деле зарабатывать по вечерам сто пятьдесят рублей в месяц! Да на комбинате семьдесят!.. Татьяна даже приостановила колесо машинки, сумма показалась ей слишком значительной. Она не только рассчиталась бы с хозяйкой, но купила к лету все, что нужно. Все-таки Александра Тимофеевна добрая женщина, кто бы другой заботился о чужом человеке?

— Давайте споем, сестры, — нарушила молчание Елена. — У нас есть новая песня.

Татьяна, кажется, первая кивнула в ответ. Как давно она не пела! А сегодня само рвалось из души что-то доброе, красивое, что можно рассказать лишь песней.

— Ты веди, — проговорила старуха Елене. — И напев дай.

— Напев, как в «Ключе славы», — ответила та.

— Слова напоминай, — не унималась старуха, не поднимая крючковатого носа от шитья.

— Слова хорошие, сами в сердце западают. Сестра Александра со слезами сегодня слушала. — И с воодушевлением прочла первое четверостишие:

«Что за песня? — подумала Татьяна. — Ни разу не слышала».

Проговорив, Елена запела. Голос ее звучал молодо, без всякого напряжения, скорее сдержанно, чтобы не выдать полной силы. К ней тут же присоединилась Агнесса, затем старуха и остальные. Чувствовалось, что поют они не впервые, слаженно, в два голоса, стараясь не мешать друг другу. Татьяна не сразу разобрала, кто из женщин ведет песню в полутоне, как она сама любила петь, связывая воедино первые и вторые голоса. И удивилась, что поет так ученица Агнессы.

Окончив, Елена проговорила новый стих. В нем, как и в первом, не было ничего особо религиозного, но он не походил и на обычные песни:

Татьяна силилась вспомнить, где она слышала этот протяжный мотив, грустный и одновременно торжественный, странно успокаивающий, уводящий за собою. На память пришел вечер, почти год тому назад, когда она впервые остановилась у калитки, очарованная звуками, как ей тогда показалось, струившимися с неба.

Третий и четвертый стихи говорили о любви к ближнему и покое, которого так недостает человеку в его бренной жизни. Продолжая петь, Елена подошла к Татьяне, посмотрела, сшитые ею рукавицы, кивнула головой, отошла обратно к столу.

Агнесса предложила еще раз спеть песню. При этом она посмотрела на Татьяну, как бы приглашая и ее в хор. Елена повторила слова начального стиха, и песня полилась снова, более стройно, более душевно. Татьяна тоже подхватила напев, совсем не потому, что песня понравилась ей, скорее, чтобы войти в семью поющих, не быть в стороне. Ее голос не остался незамеченным. Елена одобрительно улыбнулась, Агнесса кивнула.

Вечер прошел быстро. За четыре часа Татьяна сшила четырнадцать пар детских рукавиц. Складывая их стопкой, она в уме немедленно подсчитала, что заработала три рубля с полтиной. Подумала: для начала совсем не плохо.

Женщины стали расходиться.

— Подожди немного, я провожу тебя, — сказала Елена.

— Зачем же! — возразила Татьяна, но уходить не стала.

Осталась и Агнесса. Хозяйка вышла на кухню. Помня, что у Агнессы были неприятности в семье, Татьяна спросила:

— Пьет твой мужик или бросил?

— Бросит ребенок соску, жди!

— Что же он так?

— Дружки сманивают. Нальет глаза, драться лезет. Кричит: «Разгоню вашу богадельню!»

— Ты… — она хотела спросить «баптистка», но посчитала не совсем удобным: — Ты верующая?

— Да.

— А он, муж твой?

— У него свои бог — водка!

— Давно пьет?

— А все время. Как поженились…

Разговор перебила Елена. Подошла, подала Агнессе две бумажки по десять рублей. Предупредительно сказала:

— Ничего, обойдемся. Только мужу не говори. Терпи, сестра. Иди с богом. К Нине я завтра сама схожу, не волнуйся.

Месяц стоял прямо над окраиной города. Со стороны степи дул талый теплый ветер. Близилась весна, и снежные сугробы начинали оседать. Татьяна специально перешла на другую сторону улицы, чтобы пройти мимо дома Дарьи Ивановны. Но окно было темным, словно чернильное пятно на тусклой в полутьме серой стене.

Дверь в молитвенный дом на собрание баптистов открылась перед Татьяной в последнее воскресенье марта.

Накануне этого пресвитер Кондратий долго беседовал с Александрой Тимофеевной.

— Завидую тебе, сестра, — говорил он, признавая заслуги Александры Тимофеевны. — Завидую многотерпению твоему, пониманию души человеческой. Истинная и глубокая вера руководит тобой в делах, господу богу нашему угодных. Молюсь о здоровье твоем и благоденствии.

Александра Тимофеевна принимала хвалу, скромно опустив глаза, но с должным достоинством. Пять будущих «сестер», которых ей удалось подготовить ко вступлению в общину, лучше всего говорили о ее ревности к вере. Пять будущих «сестер!» — когда вера в бога с каждым днем слабеет, становится слишком мало утешительной — это надо действительно уметь сварганить в такой короткий срок. И главное, все пять новых «сестер» — с текстильного комбината. Со временем там будет группа верующих.

— Еще раз хочу спросить, сестра, готовы ли они к приобщению?

— Готовы, брат Кондратий. — Она знала, что из пяти новых «сестер» пресвитера больше других интересовала Татьяна. — Готовы, повторяю. — И умышленно повела издали: — Девушки две, светлых невесты Христа — месяца четыре под началом сестры Елены и сестры Агнессы. В хор обоих надо определить, золотые голоса. Две Марии, тоже комбинатские. Солдатка одна, нуждающаяся. Другая — во грех вошла без мужа, дитя нажила. Рвение к богу достойное. Изучила я их, как саму себя. Только поодиночке не годится пускать, обоих вместе надо: свыклись они и сестру Елену чтут высоко. Она с ними и придет. А девушки — с Агнессой.

— А та как?

— Татьяна? — уточнила Александра Тимофеевна и, довольная, улыбнулась: — Как за себя ручаюсь! Уж я так к ней подошла, лучше некуда. Квартира отдельная, питается с нами, подарками задобрила.

— Не скупись, сестра.

— Она у меня полная послушница. Сама просится на собрание, я уж тебе говорила. Рукавички шьет; мы ей по четвертаку за пару объявили, на каждой паре гривенник себе убытку.

— Не скупись, приучай.

— Куда скупиться! Кофту отдала, сапоги, пальто справила. Два месяца ни одного вечера глаз не спускаю. Все при мне.

— Это хорошо!

— Войдет в веру, я ее готовлю на комбинате помощницей своей сделать. Привлекать других. С ее характером для нас Татьяна чистая находка.

— Муж ей пишет?

— Редко. Я не травлю ее душу, прячу письма. Добра желаю, бог простит. К чему ей, праведной душе, мирские страдания, — сказала со вздохом, но получилось это предательски, наигранно. — Приведу ее завтра, — добавила Александра Тимофеевна.

— Что же, приводи, — согласился пресвитер. Ему было лестно увидеть в молитвенном доме человека, который совсем недавно так яро нападал на религию. И не просто, как приходят иногда посмотреть собрания баптистов с соседних улиц любопытствующие, а прочесть в глазах Татьяны наступающее отречение от прошлого, чего так добивалась Александра Тимофеевна. — Приводи ее, сестра, коли решаешь, — еще раз проговорил он.

Пресвитеру хотелось показать единоверцам, что на место одного отступника приходят трое, пятеро в религию. Отречение Дугина вызвало в общине тревогу. Слишком большой авторитет имел брат Николай среди общины. И если рядовые члены секты молчали, делали вид, что Дугин в самом деле был подослан «испытать веру людей в бога, ввести во искушение», то трудно сказать, что они думали про себя.

Зная это, Александра Тимофеевна спросила:

— Что же будем делать с братом Николаем?

— В воскресенье я отлучу его от общины, — сказал пресвитер.

— Ты виделся с ним?

— Да. Он работает на мебельной фабрике.

— А сестра Полина?

— Тоже с ним. Она не захотела со мною говорить. Ее совсем обуяла сатанинская гордыня. Помолимся на воскресном собрании за спасение ее души.

Вечером в субботу Александра Тимофеевна сказала Татьяне, что ей позволено сходить на собрание. Она увидела радость в глазах Татьяны, искреннюю, как показалось Александре Тимофеевне, и удовлетворенно отметила про себя: пора пташку выпускать из клетки.

— Вы не поедете к Лене? — спросил Виктор, как только мать его вышла из комнаты.

— Нет. В следующее воскресенье.

— Вы не были и прошлое воскресенье, — сказал он невесело, как показалось Татьяне, даже с упреком.

— Я работала у сестры Елены. — Она тут же поймала себя на слове «у сестры», но слово это в доме произносилось столь часто, что Татьяна основательно привыкла к нему и говорила уже без той стеснительности, с которой пыталась впервые вставлять его в разговор.

— Сегодня я видел шофера, который приезжал к Лене.

— Какого? — ей удалось показаться не понимающей, о ком идет речь.

— Василия.

— Ах, его! И что же?.. Откуда ты знаешь его имя?

— Почти все городские водители знают друг друга.

Он был прав, и Татьяне не оставалось ничего другого, как повторить вопрос: «И что же?»

— Спрашивал, как вы живете.

— Зачем ему? — она все еще держалась как бы на одной половице, хотя и рисковала оступиться, выдать заинтересованность. Татьяна нередко вспоминала о Василии, особенно в последнее время. Встречается ли Василий с Клавдией? И от дум, что он холост и Клавдия одинока, ей становилось больно. Но встречаться с ним она не хотела, и не могла, находясь под столь пристальным надзором Александры Тимофеевны, Мани и Виктора. Особенно Александры Тимофеевны, контролировавшей каждую ее отлучку. — Так зачем ему знать, как я живу?

— Любит он вас! — теперь уже определенно с упреком сказал Виктор.

Притворство рассеялось, как дым под ветром. Для чего Виктор говорит ей это? По поручению Василия? Возможно, он знает еще что-то о Василии?

— Любит он вас, Татьяна Ефимовна. Ничего передавать не велел, но я по глазам узнал. И с той, из-за которой у вас… скандал вышел, он не встречается. Вас ждет.

— Неправда это! — воскликнула она, отстраняясь от Виктора рукой. — Он не может меня ждать! Он знает почему. Я давно не встречаюсь с ним, целую вечность… Неправда все!

— Извините, Татьяна Ефимовна, — смущенно сказал Виктор. — Мне не надо было вам говорить. Но это все правда, как хотите, — и, не давая возразить, вышел из комнаты.

Солнце заливало городскую окраину ослепительно ярким светом.

Александра Тимофеевна остановилась у дверей молитвенного дома, поправила шаль.

— Успеем еще, Ефимовна. Дай на свет божий наглядеться. Сердце в грудях не помещается — сколько радости!

В самом же деле ей хотелось, чтобы побольше людей увидели «новенькую», увидели вместе с Александрой Тимофеевной. Оценили ее заботу о росте общины. Она расстегнула пальто, достала носовой платок, сделала вид, что вытирает с лица пот, то и дело кланяясь женщинам и мужчинам.

Когда она вошла, зал был полон. Слева от прохода на скамейках сидели мужчины, справа — женщины: тихо, пристойно. На возвышении заняли место певчие хора. Александра Тимофеевна провела Татьяну вперед, и по мере прохода мимо скамеек женщины услужливо поднимались, предлагая места. Но молча, словно в зале собрались одни глухонемые. Передний ряд полностью занимали дети. Они тоже сидели удивительно тихо, похожие на лилипутов, втягивая головы в воротники пальтишек и ватников. Тишина и покой на лицах людей напоминали Татьяне посещение кладбища, когда лучше всего молчать, глядеть и думать.

Она видела, как поднялся из хора мужчина, прошел к фисгармонии, сел на стул, откинул вверх белое полотно. Следом за ним к столу, слева от фисгармонии, вышел другой мужчина: низенький, полнотелый, с лысеющей головой. Он обвел собравшихся долгим внимательным взглядом, вздохнул и устало, просительно заговорил:

— Братья и сестры! Как хорошо, что мы опять собрались вместе, что все мы пока живы и здоровы, видим детей своих, пребываем в радости от встречи друг с другом. Воздадим же слова благодарности господу нашему…

За последними словами лысеющего человека вздохнули меха фисгармонии и ровные звуки медленной мелодии поплыли в зал.

Парень лет восемнадцати раскрыл книгу. Встал, прочел стих. Следуя за мелодией, запел хор. Тотчас к хору присоединились все сидящие а зале. Затем парень прочел второй стих. Татьяна внимательно вслушивалась в слова, надеясь найти в них что-то особенное, непостижимое для неверующих. Но слова песни были предельно понятны.

Третий куплет оканчивался двустишием:

Пели красиво. Двуголосый женский хор сдержанно дополнялся басами мужчин. Но это была не мольба перед всевышним, а скорее просьба.

Разглядывая хор, Татьяна увидела Маню. Она сидела с краю второго ряда, и лицо ее — вдохновенное, устремленное куда-то выше голов людей, — не казалось таким уродливым, каким было на самом деле.

Пение окончилось. К столу подошел благообразный мужчина, словно списанный с лика святого. Он сказал, что сегодня будет прочитана очередная глава из евангелия, в которой рассказывается о посещении Христом дома Марфы и Марии. В рядах зашелестели страницы книг. Открыла свое евангелие и Александра Тимофеевна. Она подняла его так, что Татьяна тоже могла читать. И она стала читать, одновременно слыша эти же слова, произносимые проповедником. Однажды пришел Христос в дом сестер Марфы и Марии. Марфа немедленно начала готовить угощение, стряпать и печь, а Мария села у ног Христа, слушая его. Когда Марфа окончила работу и пригласила гостя к столу, Христос в ответ на приглашение сказал: не тем сыт человек, что он ест, а тем, что питает его душу. По его словам, Мария заслужила большей похвалы, она слушала его. А Марфа, занимаясь делами, не слышала слов Христа.

Прочитав главу, проповедник дал ей толкование. Он свел к тому, что многие слишком усердно занимаются делами, отводя вере и молитвам мало времени. Господь не осудит, если верующий не сделает на работе того, что ему назначено, если он будет ходить в старой одежде, питаться одним хлебом.

— Только в молитве наше утешение, братья и сестры, — говорил он. — Мы получим спасение и царствие небесное не по нашим заслугам на земле, а по милости божьей. Откройте Евангелие от Матфея, прочтите главу шестую, стих двадцать шестой. «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и отец небесный наш питает их. И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые цветы, как они растут? Не трудятся, не прядут… Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем».

Будь это на цеховом собрании, такого докладчика немедля приперли бы к стене: как это не думать о завтрашнем дне? Но здесь никто не намеревался опровергать или протестовать, слова воспринимались как истина, не требующая доказательств.

Снова донеслись звуки фисгармонии, и, следуя за чтением каждого стиха, зал вместе с хором пел новую песню. Прошло больше часа с начала собрания, и у Татьяны стала ныть спина: скамейка была узка, неудобна для долгого сидения. К тому же стало душно, хотелось пить. И когда после песни началась молитва, она с удовольствием вместе со всеми опустилась на колени, стараясь хоть немного размять одеревеневшую поясницу. Она не знала слов молитвы, но догадывалась, что молящиеся как бы вступают в непосредственный контакт с богом. Вслед за шепотом послышалось нарастающее бормотание, гудение, словно в потревоженном улье. Девушка слева зашмыгала носом, вероятно, сдерживая подступающие слезы. Но проповедник не дал вспыхнуть страстям, его настойчивый голос постепенно нарастал, заставляя людей вслушиваться, перебивая гул зала. И гул пошел на убыль, начал теряться по углам, снова переходить в шепот, в движения губ и исчез совсем, как только молящиеся стали подниматься, садиться на скамейки.

С момента прихода Александра Тимофеевна словно не замечала Татьяну, слушала, пела, молилась, глядя только перед собой: то на проповедника, то на хор. И все остальные были будто чужие, не знакомые друг с другом.

Вероятно, наступало главное действие этого пока что не во всех деталях понятного для Татьяны обряда.

К столу вышел пресвитер. Он был в черном костюме, и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, подчеркивала смуглость сухого лица, нездоровый блеск темных, блуждающих глаз. Он смотрел в зал, как показалось Татьяне, минуты три, во всяком случае слишком долго, угнетая, давя людей взглядом.

Его голос вызвал облегчение.

— Братья и сестры! Восславим господа нашего Иисуса Христа, единого и всепрощающего.

Внезапно его глаза остановились на Татьяне. Они вспыхнули еще ярче, словно с демонической силой сняли с нее пальто, кофту, белье, и она, казалось, предстала перед людьми совершенно нагая, со всеми слабостями и пороками, написанными на ее теле. Ей стало страшно и стало стыдно под этим горящим взглядом. Она почувствовала, как по лицу скользнули капли бессильного пота. Она не сразу поняла, что пресвитер уже не смотрит на нее, на ее теле еще дотлевали угольки от жара его горящих глаз.

Татьяна почти не разбирала, что именно говорит он; она шла за его словами, как слепой за поводырем, доверяя и боясь, упираясь и в то же время страшась остаться без этих слов, уводящих ее вместе с толпою таких же, как и она, загипнотизированных людей. Он говорил о вечном блаженстве и муках ада, о великой скорби всевышнего. Речь его была столь возвышенна и непостижимо давяща, как ночное небо перед наступающей грозой. Наконец в предгрозовой агонии мелькнула первая молния, предвестница грома и бури:

— Жертвою духовного блуда оказался бывший наш брат по вере Николай. Искушенный дьяволом, он вошел в наш дом, не выбросив из души мирские похоти и вожделения.

«Сам ушел Николай Михайлович, — пронеслось в голове Татьяны. — Не подослан, не подкуплен, сам…» Это было приятно. Значит, он сумел сохранить человеческую честность, хотя его и обидела жизнь.

— Глубокая скорбь наполняет нас, истинно жалеющих ослепшего брата. Как тяжело его душе будет возноситься на небо — не в сонме ангелов, а в когтях сатаны; как будет трепетать она, видя котлы с кипящей смолой и раскаленные сковородки, слыша плач и стоны убиенных самими собою…

В другое время она посмеялась бы над подобными словами, назвала сказками разговор о котлах со смолой и горячих сковородах — детей, разве, пугать! Но люди воспринимали слова пресвитера не меньше, чем откровение. Многие женщины плакали, открыто, не стыдясь слез, мужчины — Татьяна хорошо видела их, слева на трех первых рядах, — сидели, хмуро понурив головы. Все они — женщины и мужчины, — становились во время молений действительно детьми. «А может, они уже видят присутствие своего бога или ангелов, что не дано еще видеть мне, — подумала Татьяна. — Они ближе к своему богу». Ей на какое-то время опять показалось, что она сидит одна, совершенно обособленно от массы, хотя и вместе, но как инородное тело в большом живом организме. Зачем она сюда пришла, коли не имеет отношения к этим людям? Они видят ее, возможно, осуждают, но определенно не считают равной.

— Пусть бывший наш брат Николай останется без утешенья и надежд. Пусть никто из нас не подаст ему руки, не станет говорить с ним, не будет слушать его безбожных речей. Пусть он останется нищим духом и силой, подобно блудному сыну, забредшему в пустыню зла и горестей. Пусть отвернутся от него кущи садов и светлые родники, дороги покроются камнями и солнце не даст благодатного света и тепла. Истинно сказал господь наш: небожителю нет моего благословения…

«Как же так: а люби ближнего, как самого себя? Люби врага своего, подай ему руку в нужде и испытаниях? Почему же Николая Михайловича отвергают так строго?»

— Восславим господа нашего…

Звуки фисгармонии вызвали новые слезы. Но это уже были слезы радости, очищения, духовного причастия к чему-то слишком высокому и светлому. Женщины плакали улыбаясь, как плачут при встрече мать и дочь после длительной разлуки, испытывая страданья счастья, всепрощения и человеческой любви. Разумеется, бог или его представитель был уже где-то совсем близко, его не могли не привлечь эти вдохновенные лица, омоченные слезами, горящие глаза людей, вздохи и пение фисгармонии. И пресвитер дал возможность верующим использовать столь счастливый случай высокого присутствия: поведать богу свои горести и печали.

— Господи! Услышь нас, помоги нам в этой короткой жизни сохранить свою любовь к тебе! Помоги слепым прозреть, матерям найти детей своих, укроти болезни, отведи несчастья. Молитесь, братья и сестры…

Измученные почти трехчасовым сидением, духотой, возбужденные, доведенные до экзальтации молитвами, пением, речами проповедников, люди в зале шли за пресвитером словно стадо овец. Его голос скоро потонул в страстном шепоте, во вздохах, в окончательно загустевшем воздухе. Это было время личных молитв, персонального общения с богом. Шепот нарастал, ширился, подобно мчащемуся откуда-то ураганному ветру, который уже запутался в листве деревьев, но не потряс еще могучей рукою их стволы. Женщина впереди Татьяны опустилась на колени. Другая, за Александрой Тимофеевной, поднялась. Встало со скамей несколько мужчин. Шепот стал обретать как бы наивысшую степень мощи. И вот кто-то заговорил вслух. Послышался другой голос, третий. Люди сползали с сидений на пол, становились на колени, другие, наоборот, вставали. С передней скамьи поднялась высокая сухая старуха с девочкой на руках.

— …помоги страдалице моей дождаться родителя своего… не отступись от калечной, обиженной…

Рыданья заглушили скрипучий бас старухи. Татьяна узнала голос Агнессы:

— …доколе же он будет, супостат, измываться над семьей, скоро ли зальет водкой ненасытную утробу, оставит нас в покое. Молю тебя, господи, сделай вино ему отравой…

— …день и ночь помню имя твое, господи, в сердце ношу любовь к тебе нетленную. Неужели ты не видишь слез моих, страданий женских. Восемь лет замужем, ни на что не жалуюсь, только никак не могу дождаться ребеночка. У животных есть дети, господи, за что же ты наказываешь меня, мужнюю жену, честную во браке… снизошли на меня милость твою, дай мне зачать и выносить дитя под сердцем.

Татьяна тревожно обернулась. Да, это говорила Елена. Платок сполз с ее головы на шею, смуглое, как у цыганки, красивое лицо было мокрым от слез.

Громкий плач, вырвавшийся слишком внезапно, потряс Татьяну. Женщина билась головой о скамейку, выкрикивая совершенно непонятные слова. Она ревела, как над мертвецом, словно прощаясь навсегда с тем, кто был ее опорой и радостью в жизни. Вот она с трудом поднялась, протянула руки вперед и рухнула на пол, сломленная, обессилевшая от горя, потерявшая разум и волю. И как тот раз, у Полины, никто не бросился поднимать ее, никто не захотел облегчить ее страдания. Она лежала страшно неудобно, застряв между скамеек, между ног людей, мертвенно бледная, с полуоткрытым ртом.

Шум нарастал. Теперь уже трудно было удержать, тем более остановить поток просьб, их единый вопль. Если господь в самом деле был вблизи, он должен был как-то отозваться. Татьяне стало дурно. Ее начало тошнить от духоты, от запаха пота, от выкриков, бормотания, от вида темного провала рта на бледном, словно покрытом известковой пылью лице женщины, лежащей в обмороке. Она поднялась, осмотрелась и снова села, видя, что выйти ей не удастся. И тут же почувствовала на себе огненный взгляд глаз проповедника. Он тоже что-то говорил, должно быть, молясь за всех, либо поверяя всевышнему личную человеческую тайну. Он смотрел в зал на мятущихся людей, как факир, заклинатель, не давая опомниться, выйти из общего экстаза.

— Только об одном прошу тебя сегодня: помоги, господи, дочери моей приемной, Татьяне. Дай ей силы справиться с печалью, удержи в семье своей. Пусть всегда она будет с нами, в защите и благополучии. Возврати ее ребенка в свою обитель…

Это молилась за Татьяну Александра Тимофеевна. Забота хозяйки вызвала слезы. Они все время стояли где-то на ближних подступах, теперь хлынули свободно, неудержимо. И поддавшись общему настроению, Татьяна невольно подумала: «Дай мне, господи, поскорее увидеться…» Она хотела сказать: «с Григорием», а против воли вырвалось: «с Василием». Она испугалась этой святотатственной просьбы и несколько раз повторила: «С Гришей… с Гришей… с мужем». Но вышло слишком фальшиво. Видно оттого, что память отчетливо повторила слова Виктора о Василии: «Любит он вас!»

Татьяна с трудом досидела до конца собрания. Она не могла ни слушать, ни понимать толком происходящего. Слезы опустошили ее, и голоса молящихся ударялись и отскакивали от нее словно мячи от стены — глухо и однообразно.

За общение с богом следовало платить, так же, как за частный прием у врача. Мужчина медленно обходил ряды с тарелкой. Глухо стучала мелочь, замертво, бесшумно падали бумажки. Татьяна сунула руку в карман и вспомнила, что там лежит единственная пятирублевка. Если отдать, у нее не останется ни копейки, а зарплата дня через три, не раньше. Не отдать… Она подняла голову и увидела большие глаза мужчины — умные и грустные. Рука непроизвольно вынула пятерку и положила на тарелку: откуп, дань. И Татьяна еще раз согрешила, подумав: от бога приходится так же откупаться, как от нечестных людей.

Нет, она не стала верующей после этого собрания. Она лишь как бы протянула руки к богу, и бог не отверг ее. Разумеется, это совсем не означало, что сделка уже совершена, но путь к переговорам был открыт. Бог словно намекнул ей: «Теперь дело за тобой. Ты видишь, как люди любят меня, верят мне. И я стараюсь им помочь. Я могу вернуть ребенку отца, зачать во чреве Елены плод, отвести болезнь. Я — всемогущ. Только надо верить в меня. Верить искренне, отвергая все, что встанет на твоем пути. Это в с е тоже поставлю я, испытывая тебя, твою веру ко мне». «Не слишком ли ты доступен, господи, — осторожно выспрашивала Татьяна. — Сумеешь ли разглядеть искренность веры? Многие стали хитры и лживы, они способны обмануть даже тебя». — «Это я их создал такими, — отвечал бог. — Наделил добродетелью и пороками, любовью и злом, верой и неверием…»

Она вернулась домой страшно усталая, опустошенная, неспособная даже разговаривать. Чтобы ответить на вопрос Александры Тимофеевны, хочет ли она есть, Татьяне пришлось потрясти головой.

— Отдохни, Ефимовна, — понимающе сказала Александра Тимофеевна. — Вечерком евангелие почитаем: сестра Елена придет, очень уж ты ей по душе пришлась.

Татьяна не смогла уснуть, хотя и думала, что заснет сразу же, стоит ей добраться до постели. Ей пришло на ум: Виктор уже третий раз пропустил воскресное собрание баптистов. Говорит, что на работе, а сам тайно ходит к своей девушке. К «мирской», не из секты выбрал. Однако это не вызвало ни сочувствия, ни раздражения. И снова вернулось: «Не слишком ли ты доступен, господи? Смогу ли я поверить в тебя?..» Ей так хотелось, чтобы бог или кто из людей, пусть совсем случайно, сказал: «Да». Или она как-то почувствовала бы согласие. Но ей ответила только тишина. Тишина склепа, с холодной стеной не топленной утром печи и неверным светом угасающего дня.

Глава третья

Клавдия еще косилась, не разговаривала с Татьяной, однако страсти вокруг них утихли. Нашлось более интересное: замужество Насти Свистелкиной. Она собиралась на майские праздники играть свадьбу. Жених был вдов, старше Насти лет на десять. К тому же у него росла дочь, тоже Настя, ей шел седьмой год. Будущего Настиного мужа знали почти все, он работал в комбинате наладчиком машин, только в другом цехе, но иногда бывал и здесь, подменяя товарищей.

Одни подсмеивались: мол, Настя сразу приобретет себе отца и дочь. Другие хвалили ее выбор: не пьющий, не курящий, дело знает. И характером не чета кое-кому: тихий, рассудительный. Что старше — беречь станет, уважать, ценить. С виду ему никак тридцать три года не дашь, моложаво выглядит.

Но Татьяну оставили в покое — даже больше: к ней снова стали относиться как к равной — не только благодаря новым страстям и новым темам для разговоров. Ее взяла под свое покровительство Агнесса.

— Станет моя ученица мастером, — говорила Агнесса, — тебя возьму. Без специальности плохо. Ты бы помирилась с Клавдией, нехорошо зло на душе носить.

— Я не ношу.

— Вот и помирись.

— Она сама не хочет разговаривать.

Но и это уже было подготовлено Агнессой. Пора наконец заключить если не мир, то хотя бы перемирие. Клавдия сама подошла к Татьяне в конце смены, тронула за руку:

— Выйдешь — подожди меня.

— Подожду, — ответила Татьяна. Неужели никто не видел, что Клавдия сама подошла? Она обернулась и с трудом скрыла радость: все видели!.. Надежда Прахова рот раскрыла от удивления.

Шел дождь, мелкий и хрупкий, сверкающий на солнце, словно мишура фольги на новогодней елке. Первый весенний дождь, теплый, застенчивый. Клавдия не заставила долго ждать и на виду у всех еще раз подтвердила готовность к миру — взяла Татьяну под руку. Но не сразу нашлась, что сказать.

— Ты не видела мою новую квартиру?

— Во втором доме?

— Да. Так удобно, просто невозможно! Ванная, газ, паровое отопление… И дешевле, чем платила за старую. Наполовину…

«Ты не знаешь, как начать разговор о Василии», — подумала Татьяна. Она понимала, что рано или поздно они должны встретиться, заговорить на эту для обоих равно неприятную тему. Еще не так давно, месяца два назад, Татьяна боялась встречи. Но сегодня чувствовала себя на редкость спокойно. И первой сделала решающий ход.

— Проводи меня, Клава.

— Я думала, ты зайдешь ко мне.

— Некогда сегодня, домой тороплюсь. — Они уже достаточно отошли и никто не мог подслушать. — Ты все еще сердишься на меня. Я знаю, ты должна сердиться. Получилось очень… подло с моей стороны.

— О чем ты? — словно не понимая, спросила Клавдия. Но вышло это неуклюже. Татьяна заметила, как дрогнула, на секунду сжалась ее рука.

— Ты догадываешься о чем. О Василии.

— Не надо, Таня, — а голос выдал нетерпение узнать все, что известно Татьяне о Василии.

— Я не знала, что ты с ним встречалась. И он не говорил. Потому… Но мы больше не видимся! С того дня, как Варвара Петровна рассказала мне все. Однажды он зашел, я выгнала его… Потом он прислал записку. А теперь совсем… я ведь живу на другой квартире, не выхожу из дому. Только на работу.

Талый снег не хрустел под ногами, а продавливался с глухим шипением, подтверждая, что все это действительно прошлое: «прошлое… прошлое… шлое… шлое…» Клавдия тоже знала, что все это прошлое, что Татьяна не встречается с Василием. Но он забыл и Клавдию. Несколько раз она пыталась встретиться ему на пути, Василий делал вид, что не замечал ее. Однажды она передала с Настей Свистелкиной записку, он вернул даже не читая.

— Ты можешь с ним встречаться, — сказала Клавдия.

— Зачем?

— Мне он не нужен. Я переборола себя.

— Нет, нет, Клава!

— Видеть его не могу! Не хочу! — Клавдия проговорила это громко, резко шагнула вперед, увлекая с собой Татьяну. — Понимаешь, раз он меня бросил, то и тебя может бросить, кого угодно! Зачем мне такой? Пусть катится подальше… А ты встречайся, если хочешь, ты же была замужем, ничего не теряешь. Уйдет — черт с ним! — Она выплеснула сразу все и, спохватясь, зашептала: — Извини, Таня. Я хотела сказать, что нам-то не стоит ссориться. Если из-за каждого мужика трепать нервы — большой расход.

Но нервы она тратила слишком расточительно. «Что ей нужно от меня? — подумала Татьяна. — Если испытывает, совсем зря. Я же сказала, она и сама знает, что все кончено».

Они уже подходили к переезду, и на фоне серой степной дали, лениво глотающей мокрые рельсы железнодорожного пути, дождь был виден особенно отчетливо. Там, за степью, пряталось солнце, оно и натягивало дождевые струны, отделяя одну от другой. Золотистые струны какого-то огромного, невиданного музыкального инструмента. Если бы все они разом запели, мир задохнулся бы в звуках мелодии. Неожиданно в этих струнах показался человек. Он шел по мокрым сверкающим рельсам, как-то не прикасаясь к ним ногами, — еще не человек, а расплывчатый в дожде силуэт. Вдруг, Василий! Татьяна невольно замедлила шаг.

— Пожалуй, я вернусь, Таня, — сказала Клавдия, считая, что Татьяна нарочно идет медленно, чтобы Клавдия не провожала ее до дому.

Казалось, и человек на рельсах приостановился, заметив двух женщин. На какой-то миг Татьяне показалось, что она определенно узнала Василия в этом человеке, под редким и теплым дождем, различила его лицо, недоуменный взгляд. И немедленно согласилась:

— Ладно, иди… Только пойми, Клава, я перед тобою не виновата. Если б знала!.. Он еще вернется к тебе. А я… — Да, человек нагнулся, сел на рельсы. Ему определенно не хотелось встречаться с женщинами. — Я — никогда не буду врагом тебе, — она спешила распрощаться, чтобы не стоять на виду у Василия, — это он, Татьяна больше не сомневалась! — и торопливые фразы прозвучали откровенно.

Она успела дойти до переезда, пока разглядела, что шел по линии чужой человек, вероятно, путевой рабочий. Совсем не высокий, полный, в упруго вздутом от дождя плаще, он был так же не похож на Василия, как не похоже пение на обычную речь.

В этот день она не смогла избавиться от дум о Василии.

Вернулся с работы Виктор. Александра Тимофеевна ушла куда-то и пока Маня хлопотала с обедом он предложил:

— Идемте, Татьяна Ефимовна, дрова колоть. Дождь перестал, так хорошо на дворе.

Татьяна часто убирала в доме, кормила кур и гусей, помогала стирать белье, но колка дров входила только в обязанности Виктора. Тем не менее она набросила пальто и вышла.

— Топор отточил сегодня! — похвалился Виктор. Топор в самом деле светился зеркальным блеском. Лишь кое-где на нем остались темные ямочки от ржавчины, не снятые наждаком.

Они вошли под навес. Виктор выкатил из кучи большой чурбан, поставил его на попа. Двумя короткими ударами надсек место будущего раскола и, махнув топором, развалил чурбан на две половины.

— Сильный ты, Витя, — любуясь работой, сказала Татьяна.

— Мне еще негде было силу израсходовать. — Он поставил половинки, сел на одну, показал на другую Татьяне: — Садитесь. — И суховато, словно к ним подошел кто-то третий, проговорил: — Я специально позвал вас, Татьяна Ефимовна. Вот, — протянул конверт. — Пока будете читать, я дров наколю.

Она сразу узнала почерк Василия. Хотела вернуть письмо, но Виктор уже работал. К тому же одолело любопытство: что он пишет? И стала читать.

Топор опускался на чурки, лихо, со свистом рассекая воздух.

— Я его только что видел, — сказал Виктор. — Час назад. Завтра он уезжает.

— Далеко? — спросила она, задерживаясь на словах: «все равно вижу тебя».

— В колхоз. К подшефным.

«Я часто прохожу ночью мимо твоего дома…»

— Вы его зря обижаете, Татьяна Ефимовна. Скоро он не сможет даже передать вам письма.

Слова пролетали мимо нее.

«Скоро он не сможет передать вам даже письма», — слова Виктора совершили длительный полет и снова вернулись к ней, как возвращает выкрик эхо в горах. Почему не сможет даже передать письма? Она посмотрела на Виктора. Сверкнув, топор с жадностью набросился на чурку и, успев лишь прикоснуться, отколол толстое полено с бородавчатым следом сучка.

Виктор положил топор, отер рукавом мокрый лоб. Он что-то хотел сказать, но послышался голос Александры Тимофеевны. Она уже шла к ним, и Татьяна поспешно сунула письмо в карман.

Татьяна не замечала, как прогрессировала ее болезнь. Она давно, еще год назад, столкнулась с верой, когда слушала песню ночью у калитки, когда стояла над умирающей дочерью Полины, затем, не догадываясь о первых признаках сумасшествия соседки, ходила помогать шить ей платье. Когда встретилась с откровенностью Дугина, с его добротой и заблуждением, она восстала против этой веры. Но всякая медаль имеет оборотную сторону. Оборотную сторону помогла открыть Александра Тимофеевна. Она сделала это так умело, что прошлое стало казаться Татьяне нормальным. Ее подкупала спайка баптистов, их стремление помогать друг другу. И она шла навстречу всему, что готовила ей Александра Тимофеевна, пресвитер, община баптистов. Она слушала, смотрела, но, главное, думала. Сначала о виденном, затем о вере, постепенно и о боге. Она задавала себе один и тот же вопрос: неужели все эти сто человек, членов общины, ходят в молитвенный дом ради участия в любительском спектакле? Конечно же нет! Значит, они верят в бога. А если верят, значит бог есть. Татьяну взволновало признание Елены, что она забеременела. Она помнила мокрое от слез лицо Елены, платок, сползший на шею, неизбывную мольбу в глазах: «…день и ночь помню имя твое, господи, в сердце ношу любовь к тебе нетленную… восемь лет замужем, только никак не могу дождаться ребеночка…» И скоро совершилось чудо. И другое чудо, почти разом: бросил пить муж Агнессы. Правда, в этом «чуде» оказались некоторые неблаговидные детали. Пьяный муж Агнессы упал со стропил и сломал два ребра. Но не было ли это знамением божьим, наказанием всевышнего закоренелому пьянице? Отбрасывая шелуху, баптисты находили во всем зерно, факт: господь увидел, помог.

— Все в его руках, — пользуясь случаем, убежденно говорила Александра Тимофеевна. — И тебе помог — с Клавдией помирилась. Дочь скоро домой вернет. Ни одна молитва мимо ушей не проходит, сама убеждаешься, Ефимовна. Ты «Верую» выучила?

— Да.

— Заучи-ка еще «Царю небесному». Это вторая молитва. Перед дорогой в трудный час какой — читай дважды. Я тебе приготовила листок со словами. Поди возьми, в евангелии лежит.

И Татьяна все больше привыкала к мысли о существовании бога, как в конце концов человек привыкает к шумам многоквартирного дома, к моросящему осеннему дождю, даже к одиночеству.

— Беда у нас какая, тетя Таня! — Маня стояла на крыльце в одном платье, зябко прижимая к груди руки. Она увидела Татьяну в окно и выскочила сообщить страшную весть: — Виктора в армию забирают!

— Повестку принесли?

— Ага. Что же будет теперь, тетя Таня?

— Не знаю. — Она сняла платок, набросила его на плечи Мане, словно все надо было обдумать здесь, на крыльце, не заходя в дом. «С кем я теперь к Лене ездить стану?» — это первым пришло в голову. И другое, противоположное: «Девушка у него останется. Мирская, согласится ли ждать столько лет?»

— Мама плачет…

— Дома она?

— Там, — кивнула на дверь, — с братом Кондратием. Сестра Елена пришла.

Татьяна застала их всех вместе. Они толпились в кухне, ей не удалось незамеченной проскользнуть в свою каморку. Елена поднялась, позвала Татьяну в комнату. Прикрыла за собою дверь. Виктор сидел на стуле, опустив голову, сжимая ладонями виски.

— Вот, — сказала Елена, словно ввела Татьяну к тяжело больному. Был, мол, человек, посмотри на него последний раз.

— Витя! — позвала Татьяна. — Когда тебе являться?

Он не сразу поднял голову, а когда взглянул, в глазах его жил неподдельный страх, как у зверя, загнанного в ловушку. Страх и тупая решимость сопротивляться до последнего дыхания.

Кажется, он не понял вопроса, и Татьяна снова спросила.

— Послезавтра, — подсказала Елена. — С вещами. Как в тюрьму. Хуже еще, чем в тюрьму.

— Не пойду! — хмуро и решительно прохрипел Виктор.

Татьяна не узнала его голоса, не узнавала и его самого. Вместо молодого парня на стуле сидел бледный, хмурый человек, со взлохмаченными волосами и грубым, хриплым голосом.

— Не пойду! — вдруг выкрикнул он.

— Судить будут, Витя! — сказала Татьяна.

— Кто? — он вскочил, сжимая кулаки. — Кто будет судить? Они? — махнул рукой в сторону, имея в виду военкомат, или вообще всех неверующих. — Пусть судят! Пусть дают испытания! — и, опуская руки, сурово свел брови, снова выдавая страх, будто увидел перед собою толстые прутья тюремной решетки.

— Брат Кондратий уже беседовал с ним, — сказала Елена.

Сдвинулся стол перед глазами Татьяны, наплыл на комод и медленно вернулся на место. Ей так захотелось крикнуть в ответ на слова Виктора: «Не бесись! Тысячи людей служат, чем они хуже тебя? Загородился религией…» Это мелькнуло молниеносно, и Татьяна тут же вырвала с корнем еще бледный, слабый росток возмущения. Разве можно сказать такое сейчас Виктору в присутствии Елены? А за дверью пресвитер, Александра Тимофеевна!

— Молись, Витя! — чужим от волнения голосом и чужими словами проговорила она.

— Бог поможет, — добавила Елена. — Не поддавайся искушению.

Похоже, весь разговор был слышен в кухне. Когда они вышли, пресвитер схватил Татьяну за руку, радостным шепотом поблагодарил:

— Спасибо, сестра! Он так вас уважает… Спасибо!

— Только в молитве наша сила, — поддакнула Александра Тимофеевна, но совсем не грустно, вроде они уже решили, как поступить с Виктором, чтобы избавить его от службы в армии, и дело остается за чем-то малым, что не так сложно отрегулировать.

Новость немедленно облетела общину. Трудно сказать, какой невидимый провод связывал «братьев» и «сестер», но они шли и шли в дом Александры Тимофеевны. Встречая каждого, Александра Тимофеевна делала скорбное лицо, показывала рукой на дверь комнаты, молча разрешая навестить несчастного своего сына. Понимая тяжесть печали и не находя слов для утешения, «братья» и «сестры» заходили в комнату, вздыхали, говорили: «Молись, Витя», — и молча исчезали.

Признаться, Татьяну не тронул этот страх, который стоял в глазах Виктора. Не пытаясь спорить, она не могла и согласиться, что от армии надо как-то отделаться. Отслужит три года, вернется. Время мирное, бояться нечего.

Она пришла к Елене немного раньше обычного и сразу села за машинку. С каждой парой рукавиц в карман ложилось двадцать пять копеек, не следовало зря терять времени.

— Сегодня к нам новенькая придет, — сказала Елена. — Хорошая девушка. Будь с ней поласковей.

«Верят мне, — подумала Татьяна. — Своей считают».

Вошла старуха с большим крючковатым носом. Следом две женщины. Татьяне не терпелось увидеть «новенькую». И когда она появилась вместе с Агнессой и ее ученицей, Татьяна еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления. «Новенькой» оказалась Настя Свистелкина. Она робко переступила порог, взглянула на Татьяну и густо покраснела. И так же, как в первый приход Татьяны, на Настю никто старался не смотреть, не смущать ее, разговоры были слишком общие. Так же пели песни, внешне не имеющие к религии прямого отношения: о дивных лугах и стройных лесах, о цветах, разумеется, радующихся свету дня, славящих щедрость бога. Нельзя же утверждать, что стихотворение «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда» тоже религиозного характера. Кстати, то ли за недостатком мелодий, то ли в порядке более быстрого освоения слов, песня пелась на известный мотив «Буря мглою небо кроет».

Татьяна отложила в сторону седьмую пару рукавичек, подсчитала: рубль семьдесят пять. Двадцать пар можно сшить за вечер, говорила Елена, Татьяна шьет уже по двадцать пять! Это шесть рублей с лишним в день. За прошлую половину месяца она получила чистыми сорок два рубля с полтиной. А ведь работает только четыре дня в неделю — среда и суббота дни молений. Воскресенье — тоже не работают.

Она взглянула на Настю и чему-то улыбнулась про себя.

— Расскажи-ка, сестра Пелагея, как ты уподобилась на том свете побывать, — сказала Агнесса, оборачиваясь к старухе с крючковатым носом.

— Рассказывала тебе, — неохотно отозвалась старуха.

— Другие не слышали! — В порядке краткого введения в события она пояснила, глядя на Татьяну: — Вот уж поистине чудо приключилось, сестры, с нашей Пелагеей! Все повидала, что ждет нас в загробной жизни. Своими глазами!

Не о ней ли однажды рассказывал Виктор по дороге в Ивановку? — подумала Татьяна. Похоже, о ней.

— Своими глазами, — подтвердила старуха совершенно серьезно.

— Да ты расскажи! — попросила Елена.

— Долгий сказ, до сей минуты у меня мурашки по телу скачут от переживаниев да от страхов. Бес-от каждый момент начеку, так и норовит душу заграбастать.

Словом, появилось однажды у бабки Пелагеи желание попутешествовать в дали небесные, еще при жизни заглянуть туда, куда все равно придется попасть после смерти. Молила она бога, молила, да все не доходили до него ее слова. И вдруг случилось.

— Стою я, матушки мои, молюсь, прошу всевышнего, — старуха отложила шитье, повернулась, оглядывая сидящих женщин. — И ударил свет огненный полымем вокруг меня. И я, матушки мои, будто не я, а пылинка дорожная. Несет меня вверх сила неизвестная, к самым облакам. А потом еще выше.

— Страх какой! — проговорила соседка Татьяны.

— Все во мне трепетало и колыхалось, — продолжала старуха.

— Тут я разобрала, что ангелы летят по сторонам, для охраны души. Солнышко кругом, крылья блестят у ангелов. Сколь летели, не помню. И вижу сады с одной стороны. Будто весной зеленя кругом. И яблоки на деревах. А под деревами — мужики, бабы, ребятишки сидят: так, без дела какого, просто прохлаждаются. «Видишь рай, сестра Пелагея?» — ангел меня выспрашивает. «Вижу, — ответствую ему, — радуюсь». — «Веруй искренне и молись всечасно, — говорит ангел. — Тебе тоже место уготовил господь в этом саду». Ну, сказать невозможно, до того все красиво!.. Про сестру Прасковью я еще не говорила, что видела в этом саду?

— Нет, — отозвалась Елена.

— Видела, как же! Будто как тебя вот, сестра Агнесса. Смотрю, сидит под деревами и покойная сестра Прасковья. Сидит так, рот разинула. А ее ангелок из ложечки кормит… Зубов-то она еще при жизни лишилась. Вот и сидит, ровно дитя малое. Кашицу какую глотает или еще что. Такое меня умиление просквозило: ни шуму тебе, ни газов, только пение струится и струится. «Господи! — говорю. — Как возрадуются души усопших, видя столь райские места!» А ангел ответствует, мол, молчи, тут нельзя говорить. Молись в душе…

— Истинно сказано, — вставила Елена.

— Ну, сидят они, значится, рядочками так… мужики, бабы, ребятишки. Пение идет…

— Ты уже говорила, сестра Пелагея, — поправила ее Елена. — Потом-то что повидала?

— И старуху Марфу тоже, — ответила она. — И убиенного Кирилла. Авдокею потом. Тоже под кусточком. Павла того, Мареиного ребеночка…

Что-то застопорило в рассказе сестры Пелагеи. Видно, она давно не поведывала другим о своем более чем странном путешествии. Этим и воспользовалась ученица Агнессы, без умысла введя старуху во гнев. Спросила:

— Голые они там или в одежде?

— В какой еще одежде! — грозно сверкнули глаза старухи. — В своих одеяниях. Как из воздуха или из воды. Сквозь светятся.

— Потом-то что? — Елена спешила вывести «сестру» на торную дорогу. — Увидела рай. А дальше?

Сестра Пелагея вздохнула.

— И потом было. Опосля уже, значится, — старуха все еще сердилась на неуместный вопрос Агнессиной ученицы. — Пролетели мы мимо рая, и вижу, как сейчас вот, горы черные, а над ними смрад и скрежетание. И привели меня ангелы к воротам железным, кованым. Сказали стражам у тех ворот: «Покажите сестре Пелагее какой есть ад». Распахнулись ворота, матушки мои, и увидела я страсти невыразимые. Котлы со смолой кипят, а в них грешники варятся. Плачут, стонут, да куда из тех котлов выбраться! А те, что при жизни всякие мирские песни пели, те горячие сковородки лижут. А те, которые плясали…

— На танцы ходили, — пояснила Елена.

— …те пляшут на гвоздях. Доски лежат, а в досках гвозди набиты.

— Страсти, господи! — отозвалась соседка Татьяны.

— Повидала, повидала, матушки мои, — закачала головою старуха. — Жгут их нещадно, тех грешников, измываются над ними. Вечные муки ада испытывают. Молодых видела, как же! Много их. Старых — меньше. Старые все больше в раю. У старых вера крепкая, их мирские соблазны не искушают. Повидала, ничего не скажешь. Мишку Афанасина повидала. В котле он кипит, отступник… Убивцу одного, тоже в котле…

Старуха снова впадала в словесный транс, и Елена немедля пришла на выручку.

— При жизни надобно о будущем думать. Бог все видит.

Она еще что-то говорила: о вере, о молениях и чистых помыслах, — Татьяна плохо слушала ее слова. Она попыталась представить рай, но выходило что-то похожее на каменский колхозный сад: деревья, яблоки дозревают и вдруг… под деревьями голые люди! Все вместе: мужики, бабы, ребятишки. Такая как Елена — еще ничего: молодая, в теле, складная, с ней даже с голой сидеть приятно. А попадешь в общество бабок Пелагей, не обрадуешься и раю. Стошнит от одного вида. И другое: сидят — день, два, неделю, год. А что дальше? Ведь в раю придется жить вечность, тысячи тысяч лет, как говорит священное писание. Нет, ей совсем не хотелось сидеть голой рядом с такой как Пелагея. Тут же пришло имя Василия. Татьяна не сразу отмахнулась от него, и тайная дрожь рывком метнулась по телу. «Господи, всевидящий и вездесущий, — тоскливо стала читать она молитву, — сохрани и помилуй мя во житии и…» Но Василий уже как бы подошел, раз она позвала его, стал рядом, отстраняя рукой молитву, словно занавеску на двери, за которой пряталась Татьяна.

Подошла Елена, наклонилась. Прошептала:

— Следи, сестра, за Виктором. Молодой, как бы не набедокурил.

— Послежу.

— Даст бог, обойдется.

Татьяна кивнула. И опять взяла грех на душу. «Как же обойдется? Заберут — и все. Не пойдет — осудят! В тюрьму сядет. Религия, религией, а порядок никто не даст нарушать. Он не пойдет, другой откажется, третий не захочет, а как армия?» И снова тоскливо забормотала: «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя…» — ложкой воды в кастрюлю, как льют, чтобы не подгорело молоко.

Это показалось странным. Засыпая, Татьяна думала о Насте. О том, что и Настя со временем станет баптисткой. Вот она пришла, как говорят, «подработать». Собирается выходить замуж, а какое приданное у девушки-ткачихи, живущей в общежитии? Пара платьев да светлая мечта о будущем. В доме Елены она оказалась не благодаря заботе о ближнем, перед каждым встречным и поперечным баптисты не раскошеливаются. Дом Елены служил первой ступенью к приобщению. Здесь будущие «сестры» проходили своего рода ликбез, проверялись на гибкость, сдавали техминимум. Агнесса говорила о будущем муже Насти — не пьющий, не курящий, домосед и прочее. Он был баптист. Разумеется, он мог жениться только на баптистке. На этот счет религия не давала скидок. И Татьяне почему-то было жаль Настю.

Она и проснулась с этой мыслью. Что видела Настя в жизни? Только лишь вышла на самостоятельную дорогу. Устала в общежитии; у мужа свой домик, куры, гуси, будет сыта и одета. А для души?.. Бог. Братья и сестры во Христе. Молитвенный дом… Тьма. Жизнь животного с двумя ярмами на шее — физическим и духовным.

Молитва, словно живая, выползла из-под подушки. «Господи всевидящий и вездесущий, сохрани…» Мне-то какое дело до Насти! Пусть сама о себе думает. Татьяна бессильна нарушить что-либо совершающееся вокруг нее. Она могла лишь крикнуть, вызвать короткое возмущение, как вызывает возмущение мутного озера брошенный в него камень. Но, вызвав возмущение, камень идет на дно. Он даже не знает, что озеро отделалось от него несколькими дрожащими кругами и через минуту снова выглядело убийственно спокойно.

Было темно, но уже надрывно горланили петухи. Татьяна попыталась заснуть. Помешал стук: кто-то вышел из дому во двор. Еще раз скрипнула дверь. И еще. Послышался приглушенный говор в кухне.

«Сегодня Александре Тимофеевне не до сна, — подумала Татьяна. — Видно, всю ночь молилась». Она жалела, что Виктор уйдет, что останется в обществе Мани и Александры Тимофеевны. Завтра к десяти утра ему надлежит явиться в военкомат с вещами. Пожалуй, сразу и отправят, два года давали отсрочку, теперь идет вне общего призыва…

Нет, это разговаривала в кухне не Маня с матерью. Татьяна различила приглушенный голос. Встала с постели, подошла к двери, прислушалась: пресвитер пришел! И тут же голос стал отдаляться, зазвучал глуше: все из кухни отправились в большую комнату к Виктору.

Татьяна накинула пальто, вышла в кухню. Да, они были там, в комнате: пресвитер, Александра Тимофеевна, Маня, еще кто. Они молились. Глухое бормотание пресвитера, бубнящий голос Виктора и всхлипывание Мани или Александры Тимофеевны — они все еще надеялись на чудо, что Виктор не пойдет в армию.

Она вышла во двор. Начинало светать. Редкие звезды глядели на землю задумчиво и устало. Теплый ветерок нес талые запахи весны. «Кур что ли накормить, — подумала Татьяна. — Все равно уже не спать». Ей не хотелось возвращаться в дом, не хотелось показываться на глаза пресвитеру. Она прошла под навес, набрала в таз зерна из ящика. Открыла курятник. Куры еще сидели на насесте. Обернулась, увидела Виктора. Он шел из дому точно пьяный, без пальто и шапки. Татьяна пригнулась. Когда она снова подняла голову, выглянула из курятника, у нее от страху захватило дыхание: Виктор стоял под навесом с поднятым топором, левая его рука лежала на чурке. Он как бы окаменел в этой странной позе. Она сразу поняла, зачем он вошел под навес, поднял топор: чтобы избавиться от службы в армии! Татьяна хотела крикнуть, остановить его, образумить, но было поздно. Рука с топором опустилась, раздался глухой стук. Топор упал на чурку.

— Витя! — выскочила она, бросаясь к нему. — Не надо, Витя!

Он не слышал ее. Похоже было, что он вообще ничего не слышал, не видел. Даже не замечал, что у него больше нет на левой руке двух пальцев, указательного и среднего. Они лежали на чурке двумя огарками церковных свеч, совсем не похожие на частицы человеческого тела.

Из сеней выбежали Александра Тимофеевна и пресвитер. Татьяну увели в дом. Она повалилась на постель, не понимая, зачем около кровати села Маня, словно около больной. Она лежала так до тех пор, пока вошла Александра Тимофеевна, выпроводила Маню и сокрушенно заговорила:

— Беда какая, а! Пошел дров наколоть — и на тебе, без руки остался. Уж чему приключиться, умом не отведешь. Как я ему говорила…

— Сам он, — глухо сказала Татьяна.

— Чего сам? — Александра Тимофеевна нагнулась к ее лицу.

— Сам он, — повторила Татьяна. — Чтобы в солдаты не…

— Сдурела ты, Ефимовна! Господи милостивый, откуда тебе в мысли пришло такое?

— Видела.

— Показалось тебе! Бог свидетель, показалось. Кто же сам на себя руку поднимет?.. — и всхлипнула: — Родненькая, миленькая Ефимовна, выбрось из головушки пустое, не терзай мою душу сомнениями. Пошутила? И скажи, что пошутила надо мною. Господи, мне ли, женщине, перенести все на плечах. Да ведь если дознаются, что сам…

Татьяна с трудом вздохнула и сказала, чтобы прекратить разговор, отвязаться от Александры Тимофеевны, побыть одной:

— Ничего я не видела… сестра. Ничего не знаю.

Александра Тимофеевна схватила ее руку, стала целовать.

— Святая ты, Ефимовна. Вовек не забуду доброты твоей. Молиться за тебя стану…

«Ты уж не та, какой была прежде, — говорил Татьяне чей-то голос. — Что ты выиграешь, если выдашь Виктора? Его осудят, но получишь ли от этого радость? Не забывай, что ты зависима от Александры Тимофеевны. Тебе некуда от нее уйти. Держись за нее…»

— …дочь твою как свою родную в дом приму. Вези ее, Ефимовна, хоть сейчас! Полюбила я тебя с первого дня…

«Вот видишь, и Лене здесь будет хорошо. Скоро ведь ее надо забирать из лечебницы. Запомни: Виктор колол дрова и приключилось несчастье…»

— Может, не пойдешь сегодня на работу, Ефимовна? Сбегаю, скажу сестре Елене, чтобы передала на комбинат, мол, приболела. А?

— Не надо… сестра. — Все же тяжело было выговаривать это слово: «сестра».

— Смотри сама. Вставай, чаек готов. Вставай, Ефимовна! Мане доброе слово скажи, изошлась слезами, глупая… Вот ведь приключение!

Ее трясущиеся обвислые щеки стали отодвигаться от Татьяны. Они тоже были безжизненны в сером свете утра, как отрубленные пальцы Виктора. Татьяна почувствовала тошноту.

Вечером пришел следователь. Когда Татьяна возвратилась с работы, он разговаривал с Александрой Тимофеевной. Слезы текли из ее глаз ручьями. Татьяна сразу узнала своего старого знакомого с добрыми голубыми глазами. Она обрадовалась этой встрече, хотя совсем не чему было радоваться. Он тоже улыбался, пожимая Татьяне руку и на некоторое время как бы забыл об Александре Тимофеевне.

— Значит, вы здесь теперь живете?

— Да. С Нового года, с праздника, — отвечала Татьяна.

— Так и остались в городе.

— Все равно где жить.

— Да, конечно… Вот не ожидал встретиться!

— И работаю там же, в комбинате.

Ей так хотелось сесть с ним рядом и поговорить. Хоть о чем, пусть совсем о пустом. Он как-то странно возвращал Татьяну в прошлое, и хотя прошлое, связанное с ним, было не совсем хорошим, для Татьяны оно казалось более светлым, чем настоящее.

— Это и есть ваша квартирантка? — спросил следователь у Александры Тимофеевны.

— Она, она, — немедля закивала та.

— Только я одна здесь и квартирую, — добавила Татьяна, неизвестно чему улыбаясь.

— Да, конечно. Скажите, пожалуйста, вы знаете о… несчастье с сыном вашей хозяйки?

— При мне произошло, — ответила Татьяна, ловя настороженный кивок Александры Тимофеевны. — Лично видела.

— Расскажите, пожалуйста. Садитесь.

«Что ты выиграешь, если выдашь Виктора? — проговорил внутренний голос. — Не забывай, что ты зависима… Скоро Лену привезешь к себе. Запомни: Виктор колол дрова…»

— Сказ небольшой, — садясь на стул, заговорила Татьяна. — В армию мы его собирали. Она вот, хозяйка. Он ее сын. Ну и я тоже, раз здесь живу. Белье готовили, все другое в дорогу. У нас мужчин больше нет, одни мы, только Виктор. Он хотел дров наготовить, чтобы нам потом легче было. Вчера мы вместе с ним кололи, вечером… А сегодня… я как раз кур кормила. Взял он чурку… а она, эта чурка, так, — показала рукой, — вывернулась. Да по пальцам и махнул! У меня чуть сердце не разорвалось от страха. Ей-богу!

— Понимаю. Вы кур кормили, видели?

— Да.

— А курятник где?

— Рядом. Пристроечка. Это и есть курятник.

— Скажите, а он накануне или утром не выпил чего?

— А чего? — не поняла Татьяна.

— Водки. Или вина.

— Не-е-ет! Он не пьет! Он же шофер, второго класса. Ему пить нельзя! Ни в коем случае.

— Да, конечно. И потом что?

— Увезли в больницу. Я только что с работы, хочу сходить к нему.

— Вы знаете где он?

— Нет.

— Куда же вы пойдете?

— В городскую больницу. Я бывала там.

— Он сейчас в железнодорожной больнице. Когда вы пойдете?

— Да сейчас прямо.

— Я провожу вас до автобусной остановки с вашего позволения.

Александра Тимофеевна собрала что-то в узелок, передала Татьяне. Она уже было совсем успокоилась, видя, как складно Татьяна отвечает следователю. Но снова волнение появилось в ее глазах. Они пойдут вместе. Не проговорится ли в чем ее квартирантка? Напроситься третьей она боялась, это могло вызвать у следователя подозрение.

Когда они вышли во двор, следователь попросил показать, как стоял Виктор и где находилась Татьяна в момент несчастья. Сначала он стал на место Виктора, взял в руки топор. Затем зашел в курятник, выглянул из него. И, кажется, остался удовлетворен осмотром. На чурке виднелось несколько капель крови. На улице он сказал:

— Проедете автобусом до парка, там придется пересесть на вокзальный. Кажется, он ходит под пятым номером.

— Найду.

— Да, — но не сказал «конечно». Вместо этого спросил:

— Было светло, когда все случилось? Я имею в виду, хорошо ли вы видели, что чурка качнулась.

— Светло! Я же рядом была.

Он помолчал. И доверительно признался:

— Если бы не повестка в армию, то… Конечно, стечение обстоятельств может быть самым неожиданным!.. Отчего вы ушли от своей тетушки?

— Так, — неопределенно ответила Татьяна.

— Ругалась она с вами?

— Всякое бывало.

— Значит, было за что ругать?

— Было однажды, — она обрадовалась, что может перевести разговор на другое. Иначе, чего доброго, скажешь не то, что надо. По его голосу Татьяна догадывалась, что следователь пришел к выводу: случайность. — Наш комбинатовский парень стал заходить, просто знакомый. Тетка и прицепилась. А мне он что есть, что нет.

— Зачем же он ходил?

— Кто его знает!

— Холостой?

— Пока что да.

— Вы и сейчас… видите его иногда?

— Нет.

— Отчего же?

Кажется, следователь сожалел, что до автобуса так близко. Татьяна быстро поднялась на подножку, проговорив в ответ на вопрос: «Как-нибудь в другой раз расскажу». Она села так, чтобы следователь не оказался рядом. Когда сошла у парка, его уже не было видно.

В этот день она окончательно вошла в сделку с совестью.

Глава четвертая

Хотя Дугин не показывался на улице Заводской, мало кто знал где он, что делает, разговоры о нем в общине не прекращались. На каждом собрании проповедник неизменно призывал молиться за «заблудшего брата Николая». Это был определенный, довольно тонкий тактический ход, вызывавший жалость к Дугину. Любое отлучение, самое скандальное, определенно со временем забылось бы, потеряло краски и значимость, но постоянная память о нем была как незаживающая рана.

С некоторого времени и Татьяна прониклась к Дугину этой жалостью. Ей хотелось повидать Николая Михайловича, узнать, как он живет, почему так решительно порвал с общиной, хотя и понимала истинную причину.

Виктора выписали из больницы через неделю. Единственным связным между ним и домом всю неделю была Татьяна. Она и шла за ним, чтобы привести домой. Виктор лежал на больничной койке словно мертвец — бледный, с заострившимся носом, совершенно безучастный ко всему. Сквозь повязку на руке просочилась кровь и виднелось бурое пятно. Он посмотрел на Татьяну так, будто жалел, что еще жив, что приходится кого-то встречать, о чем-то думать, чего-то ждать.

— У него сильное нервное потрясение, — сказал врач, когда Татьяна вышла из палаты после своего первого посещения. — Слишком сильное для такой травмы.

Дело было не в двух пальцах. Виктор боялся, что его уличат, будут судить, посадят. Что толку, если и станут за него молиться братья и сестры? В тюрьме он не насытится их молитвами. На третий день к нему в больницу приходил следователь. Интересовался здоровьем, самочувствием, спросил, как все произошло. Его приход еще больше усилил страх. Он считался «ходячим» больным, и когда Татьяна снова пришла, Виктор увел ее на улицу, в самый дальний угол больничного двора, где никто не мог подслушать, и выспросил все, что она знала в связи с его болезнью. Кажется, он успокоился, но когда прощался, в глазах снова появился страх.

— Больного забирать пришла, — сказала Татьяна в проходной, придя в воскресенье за Виктором.

— Паренька? — переспросила дежурная няня. — Ждет уже. — И посочувствовала: — На всю жизнь калека. Такой молодой — и на тебе!

Виктор вышел в проходную с папироской. Увидев Татьяну, он растерянно опустил руку, спрятал папироску за спину.

— Куришь никак? — удивилась Татьяна.

— Балуюсь, — смутился Виктор.

— Нельзя же!

Она заметила, как Виктор пристально посмотрел по сторонам, когда они вышли на улицу, и предложил пойти домой пешком, по линии. Сказал, что от автобусного шума у него болит голова.

Весна уже основательно принялась за работу, ржавчину железнодорожной насыпи пятнами атаковала зелень пробивающейся травы.

— Пора огороды копать, — сказал Виктор и покосился на забинтованную руку.

— Болит? — Татьяна перехватила его взгляд.

— Нет. Странно только, чего-то не хватает.

— Теперь всегда не будет хватать.

— Привыкну. У нас один без ноги лежал. С фронта еще инвалид. Девятнадцать лет ему было, когда оторвало. Говорит, привык.

— Машиной уже не сможешь управлять, — вздохнула Татьяна.

— Смогу. Днем директор автобазы был, вместе с парторгом. Сказал: лечись и выходи на работу. На «Волге» без меня никто не ездит.

— Хорошо бы!

Они оба враз умолкли, остановились. Навстречу по линии шел Дугин.

Как собиралась Татьяна встретиться с ним, но сейчас с удовольствием перешла бы на другую сторону, будь это улица, куда угодно, лишь бы он не увидел ее. Встреча с Дугиным не обрадовала и Виктора. Они приближались друг к другу, торопливо придумывая, что сказать такое, чтобы побыстрее разойтись.

Дугин выглядел хорошо. Шел он бодро и, кажется, был в превосходном настроении. Во всяком разе, он улыбался.

Поздоровались.

— Вот, — сказала Татьяна, — из больницы идем.

Он вроде пропустил мимо ушей ее слова. Он действительно смотрел на Татьяну с радостью.

— Сколько раз вспоминал о вас! Поля так хотела повидаться. Как живете-то, Татьяна Ефимовна? Надюша все просит: позови тетю Таню в гости.

Она не совсем стройно отвечала, что живет хорошо, благодарит за внимание. И опять сказала неизвестно к чему:

— Виктора выписали. Домой идем.

Дугин взглянул на забинтованную руку Виктора. Поморщился. Посмотрел на Татьяну. Он словно прочел в ее глазах все, что знала она, и понимающе спросил:

— Два пальца?

— Два, — ответила она.

— В армию не захотел идти.

Она чуть не сказала «да», но вовремя удержалась:

— Дрова колол.

— Службы испугался, — возразил Дугин. — Они часто рубят пальцы, — кивнул на Виктора.

Виктор густо покраснел, словно его поймали с поличным на месте преступления.

— Нет, нет, — запротестовала Татьяна. — Я сама видела, как…

— Верю, что видели, Татьяна Ефимовна, — перебил Дугин. — Только причины не поняли.

— Что вы, Николай Михайлович, всерьез думаете? — голос Виктора сорвался, прозвучал тонко, как у молодого петушка.

— Ты помолчи, — строго взглянул на него Дугин. — Помолчи. Меня не обманешь, сам повидал всего довольно. Вот о ней думаю, о Татьяне Ефимовне. Она как там у вас? Вы же кого угодно с ума сведете! Особенно матушка твоя. Да брат Кондратий в придачу. Не бойся, — протянул руку к Виктору, — не выдам. Подожду, когда сам образумишься. Поймешь со временем… Иди-ка погуляй, хочу поговорить без твоего присутствия. Иди, иди!

Виктор покорно отошел.

— Так как же вы, Татьяна Ефимовна, не соблазнились еще верой в их чудеса?

Ее вдруг обидел, возмутил его тон, рассердила вольность обращения Дугина с Виктором. Она обязана отчитываться в своих поступках? К тому же Виктор стоял шагах в десяти и, конечно, слышал их.

— Не думаете вступать в ихнюю общину?

— А вам какое дело, Николай Михайлович? — возразила она, готовая к отпору.

— Мне, вроде, нет никакого дела. Да вас жалко. Помните, вы мне говорили, еще тогда…

— Ничего я не помню!

— Неужели они вас уже обкрутили?

— Как вам не стыдно, Николай Михайлович! — почти выкрикнула Татьяна. — Как не стыдно!

Он опешил, даже отступил на полшага, не зная, как себя вести дальше. Отступив, он, вроде бы, стал на не совсем твердую почву и несколько раз переступил ногами, пока сказал, уже без прежней уверенности:

— Я совсем не думаю о вас плохо. Там, наверно, обо мне всякую всячину говорят, — он определенно имел в виду общину, Татьяна так и поняла. — Мне очень хотелось вас повидать. — Его большие грубые руки не находили места. На какое-то время Дугин показался ей почти таким, каким однажды был у магазина, ожидая Татьяну. Почти. Однако на этот раз его растерянность была другого порядка. Он не выглядел просителем.

— Мне некогда, — сказала Татьяна. — До свидания.

— Что же, если вы так спешите, то до свидания, — ответил он, подавая руку. — Извините, если что не так, Татьяна Ефимовна.

— Ничего, все так, — она не могла уйти, не найдя дороги, пусть тропинки к миру, и почувствовала облегчение, что ей не надо отвечать на его вопросы, следовательно, не надо лгать. А правду говорить она не хотела. Правды, как таковой, собственно, еще не существовало, она должна была определиться через месяц, два, возможно, через год.

— Извините.

— Ничего, Николай Михайлович.

— Заходите как-нибудь.

Но он забыл сказать, куда же заходить, где искать его, если бы Татьяна и надумала навестить Дугиных. Она смотрела вслед, пока Дугин дошел до будки стрелочника, свернул с дороги и скрылся в сумятице разбросанных по парку домов железнодорожников.

Стоял и Виктор. Татьяна встретилась с его усталыми глазами, в которых еще витали тени страха. Она попыталась успокоить Виктора:

— Ничего Николай Михайлович не знает, на пушку берет!

— Знает! — строго ответил он.

— Откуда?

— Слышали, сказал: «Они часто рубят пальцы». Это про Николая Прилежина и Семена Острякова.

— Как? Разве…

Виктор понял, что проговорился. Что вот так же, где-то в разговоре обронит случайное слово, и его «секрет» перестанет быть тайной для окружающих. Кто-то расскажет другому, тот третьему. Пока дойдет до милиции, до военкомата. Пот выступил у него на лбу: как же он неосторожен!

— Говорят, — ответил он, — не знаю правда ли.

— А ты не верь всяким сплетням, — ответила Татьяна, с усилием удерживая равновесие в разговоре. И строже, по-родительски добавила: — Запомни раз навсегда: колол дрова. И все!

Она не собиралась стать над Виктором властительницей, он сам отдал себя под ее команду и защиту всего лишь одной внешне ничего не значащей фразой:

— Спасибо, Татьяна Ефимовна!

Понятно, встреча с Дугиным и разговор — во всех подробностях, — сразу же стали известны Александре Тимофеевне. Она плакала от радости, что Татьяна так «отбрила» Дугина. Слезы не давали ей говорить, и Александра Тимофеевна лишь смотрела на Татьяну с преданностью умного животного, которое не способно выразить свои чувства человеческой речью. Она тут же произвела наличный расчет за доброту квартирантки: открыла сундук, вынула отрез шерсти на платье. Бордовая материя казалась коричневой в складках, а на изломах алой, словно на ней выступала кровь Виктора.

Старая Марфа, караульщица и хранительница молитвенного дома, совсем занемогла. Татьяна затопила плиту в ее маленькой комнатушке, вскипятила чай, подмела. Старуха следила за нею глухим тоскующим взглядом.

— Посиди, — попросила Марфа. И просто, как о совсем обычном, сказала: — Помру я скоро.

— Страшно, наверно, смерть ждать? — Татьяна подоткнула ей под бок одеяло, поправила подушку.

— Нет, — отозвалась Марфа. — Все там предстанем.

— Все, — согласилась Татьяна.

— Я свое отжила… не жалуюсь… Восемьдесят три года.

— Дети-то есть?

— Был сын — помер.

Она долго лежала с закрытыми глазами. Татьяна подумала, что Марфа заснула и хотела уйти, не будить ее. Заходя за ведрами, когда мыла полы в молитвенном доме, Татьяна изучила нехитрый запор дверей комнатушки и могла сама закрывать за собою. Но Марфа не спала. Она открыла глаза, посмотрела на Татьяну:

— Второй день святая не кормлена… скажи сестре Лександре.

Похоже, она бредила. Татьяна тихо переспросила:

— Какая святая?

— Левона.

Татьяна ничего не поняла. Видно, старуха действительно забылась, говорит что-то неразумное.

— Скажу, скажу, — пообещала Татьяна вставая. И внезапно вспомнила невольно подслушанный разговор между Виктором и Маней. Как-то он вернулся слишком поздно, за полночь. Разуваясь у порога, сказал Мане: «Все в порядке. Привез святую». — «Какую?» — спросила Маня. — «Левону, — ответил Виктор. — Она еще совсем молодая оказывается». — «Ты раньше никогда ее не видел?» — спросила Маня. Виктор ответил, что даже не знал, у кого она обитала. Скажи он: «жила», значит разговор шел о живом человеке. Но слово «обитала» ничего не пояснило Татьяне. Возможно, Виктор перевез с одного места на другое какую-то картину — изображение святой Левоны, — или скульптуру. Через полчаса пришла и Александра Тимофеевна. Прямо с порога проговорила: «Перевезли пригожую, слава богу. Так волновалась…» — фанерная дверь пропускала из кухни в комнатку каждый шорох. Судя по тому, что перевозом занимались ночью, выходило, «святую» нежелательно показывать случайным людям. И вдруг теперь: «Второй день святая не кормлена!» Значит, она есть! Значит, она где-то близко, коли Марфа знает о ней. Кто же она такая? Или: что же это такое — святая?

Татьяна не могла уйти, она опять села около Марфы.

— Скажу обязательно. Чем кормите-то ее?

— Молочка ношу… хлеба… что есть.

— Давайте я, — сердце отчаянно забилось, — давайте я покормлю?

— Чего? — протянула Марфа. — Лександре скажи.

— Давайте, отнесу, — настаивала Татьяна.

— Нельзя тебе.

— Отчего же?

— Рано… рано, сестра.

— Она же голодная, Левона! — попыталась Татьяна убедить Марфу. — Разве можно два дня не кормить?

Старуха закрыла глаза. Татьяне стало страшно: закроет вот так и скончается. Она смотрела на ее известковое лицо, на пепел волос, на слабые движения впалой груди и невольно отодвинулась, точно Марфа уже скончалась.

Татьяна еще посидела минут пять. Следовало уходить, идти к Елене, шить рукавицы. Пусть Марфа лежит одна. Но в голове назойливо кружилось: «Что же за Левона? Где она, какая? Может, старуха скажет еще что-нибудь? Посмотреть бы на эту «святую». Пожалуй, первый раз ей сегодня не хотелось идти к Елене, не хотелось заработать лишнюю пятерку или тройку денег. Татьяна уже почти рассчиталась с Александрой Тимофеевной, но сколько предполагалось покупок! Ей не хотелось уходить не только потому, что она не разузнала ничего определенного о «святой». Она поймала себя, наконец, на внимании к этой маленькой и низенькой, однако весьма уютной комнатке Марфы. На пристальном внимании, можно сказать. Вероятно, здесь всегда жил покой. Можно войти, задвинуть планку засова на двери, сесть на стул и сидеть, ни о чем не думая. Или лечь. Или ходить из угла в угол: ходьба удивительно успокаивает, отсеивает посторонние мысли и сосредотачивает на главном, как, вбирая в себя массу солнца, увеличительное стекло выдает лучик концентрированного света и тепла. Еще лучше, жить здесь с Леной…

— Ты не ушла? — тихо спросила Марфа. — Иди, позови сестру… Лександру.

— Ладно.

— Иди… поспеши.

Идти не пришлось. Александра Тимофеевна явилась сама. Она взглянула на Татьяну и, похоже, вздохнула с облегчением: здесь! Подошла к Марфе, глянула на нее, спросила:

— Плохо, сестра?

— Сил нет, — ответила Марфа, не открывая глаз.

— Ослабела ты, — сказала Александра Тимофеевна. — Ослабела.

Слова сами сорвались с языка Татьяны:

— Левона не кормлена второй день.

Александра Тимофеевна вздрогнула, но сумела не выдать себя, отошла в сторону, остановилась, обдумывая что-то. Понятно, ее удивило, что Татьяна знает о «святой», в то же время она подумала, что рано или поздно Татьяна должна узнать.

— Покормлю, — ответила Александра Тимофеевна, все еще обдумывая, откуда Татьяне стало известно о Левоне и как теперь вести себя. Она уже недели две сама ходила кормить «святую», старуха Марфа плоха, не приспособить ли Татьяну к этому делу? Словно кадры в кино, мелькнули в голове события всех дней жизни Татьяны в доме Александры Тимофеевны: смиренная, разговоров лишних не ведет, послушная, Виктора не выдала, Дугина слушать не стала… И решила: можно и тут довериться. Если выстоит, — готовить к крещению. И радость озарила ее лицо, колыхнула обвисшие щеки. Господи! Неужто так быстро? Да кого? — такую, перед которой сам пресвитер терялся, уходил с ее глаз. Истинно возликуют «братья» и «сестры», увидев столь дивное чудо приобщения Татьяны.

— Давайте я помогу вам, — смиренно попросила Татьяна.

— Помоги, — согласилась Александра Тимофеевна.

Это было простое любопытство. Но когда Александра Тимофеевна налила кружку молока, отрезала от булки кусок, достала из кармана несколько конфет, любопытство уступило место чему-то другому, что нельзя было назвать ни страхом, ни удивлением, хотя в этом новом чувстве обозначалось и то и другое.

Решив, Александра Тимофеевна посчитала нужным подготовить Татьяну ко встрече со «святой».

— Вишь какое дело, Ефимовна, — она избегала лишний раз называть Татьяну «сестрой», — сироту подобрали. Восемь годков ей было. А по разуму, что старушка. Про видение рассказывала. Будто ночью раз сам господь подошел к ней и сказал: «Отрекись от сует, посвяти себя молитве и вере». Так и сказал. Жила она у нас года два, все молитвы наизусть знала. И опять видение ей случилось. Молилась, и вдруг упала, забилась, кричит кто знает что. Когда отошла, стала просить: «Спрячьте меня от людей, от свету. Хочу день и ночь с господом богом жить, только его видеть, с ним говорить». Как же не исполнить ее волю? Исполнили. По всем порядкам. Года три у Василисы жила, потом пришлось в другое место перевезти. Дознался кто-то, слух пустил, мол, насилие совершается… Господи милостивый, не дадут и волю сироты исполнить! Люди теперь — один другому сущий враг.

— Потом сюда перевезли, зимой, — сказала Татьяна.

— Сюда, — кивнула Александра Тимофеевна.

— Тут лучше.

— Всегда при нас. Сберегаем ее, кормим да поим. Теперь она уже настоящая святая, пять лет к людям не выходила, свету не видела. Молимся за нее.

Трудно сказать, сколько было в Александре Тимофеевне настоящей веры и сколько лицемерия, но она умела обо всем говорить так, что нельзя было не верить ее словам. И Татьяна поняла, что испытывает именно страх перед встречей с Левоной. Разрешит ли Александра Тимофеевна посмотреть на «святую»; ведь это уже сам по себе подвиг — просидеть без людей и света более пяти лет!

— Возьми фонарь, — сказала Александра Тимофеевна.

Татьяна подчинилась словно приказу перед боем, чувствуя, как задрожала ее рука. Чиркнула спичку, зажгла фитиль. Опустила стекло фонаря. Все было готово, и неизвестно почему Александра Тимофеевна медлила. Она подошла к Марфиной кровати, постояла, потом отодвинула ее вместе с Марфой. Отбросила в сторону старую обувь, тряпки. Там был вход в подвал: квадратное отверстие, закрытое досками.

Татьяна спускалась второй, следом за Александрой Тимофеевной, протягивая руку с фонарем, чтобы были видны перекладины лестницы. В свете фонаря темнота казалась еще более густой, вязкой, даже липкой от сырости.

В подвале стояла пустая бочка, фанерные ящики — штук пять, один на другом. За ними оказался вход как бы в следующую комнату, в такой же темный каземат подвала, как и первый. Свет выхватил угол стола, почти прямо перед входом, справа — угол койки. Но странно, сыростью здесь пахло меньше и воздух оказался не таким спертым. Татьяна силилась разглядеть, где же «святая», и чуть не выронила фонарь, когда справа, совсем рядом, странным видением вышла из темноты девушка. Именно видением показалась она Татьяне — худая, со слишком белым лицом и распущенными волосами, с протянутыми вперед руками и пустым взглядом.

— Мир и любовь тебе, Левона матушка, — сказала Александра Тимофеевна.

— Кто с тобой пришел? — спросила «святая».

— Сестра Татьяна.

— Я ее не знаю, — ответила Левона. Она шагнула ближе, дотронулась рукою до груди Татьяны, провела ладонями до плеч. Помедлила, как бы прислушиваясь.

Теперь Татьяна хорошо смогла разглядеть «святую». Ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Ее можно было сравнить с ростком, выросшим в подполье, никогда не видевшим света, столь она была болезненно бела. И слишком худа; кожа, казалось, просвечивала, выдавая на руках линии вен. Она подняла руки и прикоснулась к лицу Татьяны. Как-то уж слишком легко скользнула концами пальцев по подбородку, по щеке, к виску, дотронулась до волос. Похоже, она осталась довольна знакомством, на ее лице появилось нечто вроде улыбки.

— Поешь, Левона матушка, — сказала Александра Тимофеевна.

— Не хочу, — ответила та. Голос ее был таким же светлым и хрупким, как и она сама.

— Нельзя без еды.

— Зачем она?.. Сегодня ко мне ангел прилетал. Сказал: господь меня к себе зовет. Даров небесных принес, сыта я.

— Молочка попей.

Хорошо, что Левона ничего не спросила у Татьяны. Она не смогла бы ей ответить ни одного слова. Святая эта девушка или нет, но она живая, существующая, добровольная узница. Татьяну знобило. Она уже привыкла к мятому свету фонаря и разглядела табуретку около стола, кастрюлю на столе, вероятно с водой. На кровати лежали матрац и подушка, кое-как прикрытые байковым одеялом. Под потолком тянулась железная труба, от которой и шло тепло в подвал, а над входом виднелась дырка, уходящая в потолок. Видно, дырка служила вентиляционным выходом для воздуха.

Озноб не проходил. Под сердцем что-то давило, и Татьяна с трудом держалась на ногах. Неужели это живое существо действительно несколько лет томится в подвале, без солнца, цветов, не слыша людской речи? Кто обрек ее на столь страшное одиночество и для чего это сделано? Нет, Татьяна никогда не смогла бы согласиться на такую пытку. А вдруг она в самом деле святая, эта Левона? Может, действительно бог сохранил кого-то для живого примера заблуждающемуся человечеству? Но Левона соткана из той же ткани, что и Татьяна, что и Александра Тимофеевна. Она ест и пьет, чтобы жить. Она говорит человеческим голосом. Значит, она человек. Только лишь выше или особенней других своим подвигом во имя религии. «Восьмилетней сироткой нашли ее. — Забили голову богом, увели из мира, сделали «святой».

Татьяна удивилась, что именно в этот момент, когда надо падать ниц и целовать ноги Левоне, в ее голове собрались столь безбожные мысли. Но они находили и находили, сменяя одна другую, вызывая протест против столь жестокого обращения людей с таким же человеком, как и они. Не убей, не сотвори зла, люби ближнего, как самого себя, — этому учит религия. А Дугин отлучен! А Виктор отрубает пальцы, чтобы не идти в армию! А девушку, еще ребенком, садят в подвал! Больную Маню никто не думает сводить к врачу. И к умирающей Марфе не позовут врача. Как же все это? Послушание и молитва, молитва и послушание. Если бог есть, он должен видеть, что люди злоупотребляют его именем, становятся религиозными варварами. Или бог бессилен сдержать верующих, стал стар и дряхл, отдал все на откуп таким, как пресвитер Кондратий, Александра Тимофеевна? Ей снова подумалось, что бог слишком доступен. Ему можно поклоняться, но его можно и обойти, отвергнуть. Ведь распяли же римляне Иисуса Христа? Какой он бог, если поддался простым смертным, которых он сам сотворил, вдохнул в них жизнь и пустил в мир? Что же ему молиться, просить о помощи, когда он не способен защитить самого себя. И есть ли в том грех Виктора, поднявшего руку на себя, или это грех бога, который не сумел сделать ровным счетом ничего, чтобы уберечь Виктора от службы в армии, толкнул его на преступление.

Она с трудом остановила поток дум, торопливо забивая их молитвами. «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя во житии и помыслах… сохрани и помилуй меня…» Но слова были чужими и звучали мертво, как погребальная речь над уже засыпанной могилой, которая, по сути, совсем не нужна ни живым, ни мертвым.

— Татьяна! Что написать от тебя Варваре Петровне?

Женщины кучей сгрудились над столиком в буфете.

Татьяна поднялась, подошла, но пробиться к столику не смогла.

— Пиши: жду! Чего же еще.

— Очень ждет вас также и Татьяна Высотина, — поправила Агнесса. — Приезжайте скорее.

— Все равно к маю не успеет, — возразила Клавдия. — Числа пятого вернется, не раньше.

— В Москву в министерство заедет…

— Обязательно. А то и к дочери…

— Шесть месяцев дома не была!

— Тебя не видела, да?

— Тише! — выкрикнула Настя. — Что еще писать? О погоде не надо? Или, что план на неделю раньше выполнили, надо?

Снова враз заговорило несколько голосов:

— Приедет, узнает!

— К чему ей погода…

— Про себя напиши, Настя, что свадьба на праздник!

— Пусть скорее возвращается!

— Девки! Пять минут осталось до конца перерыва!..

— Ясно, ставь точку.

Возвращение Варвары Петровны радовало и пугало Татьяну. Больше пугало. Она определенно узнает, что Татьяна связалась с баптистами, ходит на их собрания, будет ругать за это. Подумает, что Татьяна и Настю соблазнила. И простила ли за старое, за Василия? Варвара Петровна в ее глазах была справедливым, но строгим судьей. За Настю она обязательно станет ругать. Хоть первой Агнесса завела Настю в дом Елены, а несколько дней назад и в молитвенный дом, Татьяна не останется в стороне. Вчера она тоже, как говорится, приложила руку к будущему Насти. Вопреки желанию. После работы Агнесса задержалась с Настей у Елены. Попросила остаться и Татьяну.

— Твой совет хотим услышать, — сказала Татьяне. — Настя замуж выходит, за верующего. Одобряешь или порицаешь? — И тут же сама дала направление разговору. — Хоть пить мужик не будет, как мой дурак. Спокойствие на всю жизнь.

Попробуй при Агнессе сказать, что Настя зря связывается с баптистами, остановить ее. Это немедленно вызвало бы великий скандал. И Татьяна поддакнула, мол, Настя верно решила. И хотя этого было достаточно, Татьяна добавила, что у баптистов самая правильная вера. Самая чистая. Что же, подумала Татьяна, каждый должен сам понимать, куда идет и зачем.

До первомайских праздников оставалась неделя. Солнце давно растопило остатки снега, и тополя принарядились в желтоватые клейкие листья. С приходом весны Татьяна часто вспоминала Каменку, поля, рыхлую землю на кукурузном массиве, неоглядные дали земли. И каждый раз чувствовала глухую боль от того, что не может поехать повидаться с Марией Звягинцевой, со всеми подругами, навестить бабку Герасимиху. На денек бы всего, — взглянуть и вернуться.

Возможность побывать в Каменке предоставилась совершенно неожиданно. В конце смены в цех пришел начальник отдела кадров.

— Опять лекция? — недовольно спросила Надежда Прахова.

— К подшефным ехать! — крикнула ей Клавдия. Она, похоже, знала об этом и была довольна.

Короткое собрание состоялось на ходу, в бытовой комнате. Начальник отдела кадров кратко сказал, что комбинат шефствует над колхозом, — это всем было известно! — на полях напряженная пора и надо помочь. Из цеха поедет восемь человек. На шесть дней. Тридцатого апреля они вернутся обратно. Он зачитал приказ. В числе едущих первой шла Клавдия, затем Настя Свистелкина, Агнессина ученица, еще одна ученица, принятая месяц назад. И вдруг Татьяна услышала свою фамилию. Совершенно отчетливо. Она удивленно взглянула на Надежду Прахову, но та стояла молча, терпеливо дожидаясь конца собрания.

Татьяна думала о родной Каменке, часто мысленно ходила по деревне, разговаривала с людьми. Но когда появилась возможность поехать, это вызвало страх. Вот она явится, сойдет с машины, и сразу кто-то узнает ее, окликнет. Начнутся расспросы о жизни, о Григории. А через день все — Клавдия, Настя и другие комбинатские будут знать подробности: как жила, как замуж выходила, за что мужа арестовали и почему Татьяна сбежала из колхоза. Именно сбежала — от стыда, от позора! Обязательно произойдет встреча с Афанасием Петровичем, бывшим председателем. «В известном смысле, — скажет он, — вы не оправдали высокого доверия колхозных масс. При принципиальном подходе, примерно сказать, бывший состав правления ошибся в личности и вашего супруга…» — или что-то в этом роде. А потом она встретится с Кириллом Валуевым, новоиспеченным председателем, бывшим травопольщиком. Ох и резалась она с ним на колхозных собраниях!.. И явиться в колхоз в роли рабочей, помогать Валуеву побыстрее закончить посадку овощных — нет, нет!

Она не успела выкрикнуть «Нет!» когда начальник отдела кадров назвал ее фамилию, но она должна ему сказать. Татьяна ни за что не поедет в Каменку, пусть и на шесть дней. Даже на шесть часов. Нет, нет! Ее никто не уговорит. Она не поедет, слышите? Что угодно пусть делают, но это твердо: она не поедет! Слово «Нет!», родившееся маленьким, как все слова, стало расти, подниматься, заслонять все остальное. И когда начальник отдела кадров выходил, Татьяна пошла за ним. Она вышла во двор, поднялась в контору, вошла следом в кабинет.

— Вы ко мне, Высотина? — он только теперь увидел ее и, кажется, удивился тому.

— Я не поеду в колхоз, — немедленно заявила Татьяна, но совсем не смело, как собиралась сказать.

— Как это не поедете? Другие же едут!

— А я не поеду.

— Вы плохо себя чувствуете?

Она не сказала ни да, ни нет. Она смотрела на пол, на широкие туфли начальника отдела кадров, на протертую подошвами ковровую дорожку. И молчала.

— У вас есть уважительные причины? — снова спросил он.

— Нет.

Как можно было сказать начальнику отдела кадров, что ей стыдно показываться в Каменке, что эта деревня — боль и совесть ее сердца.

— Итак, вы не желаете ехать, — он начинал сердиться, говорил суше и официальней. — Иначе говоря, вы отказываетесь от работы.

— От работы я не отказываюсь! — поспешно возразила Татьяна.

— Но поездка — это тоже работа! За вами сохраняется заработная плата. Прошлый раз вы не хотели переходить на сортировку, теперь… Знаете, Высотина, мне это не нравится. Будь у вас ребенок, другой разговор. Вы поедете. Машина отходит завтра из комбината в десять утра. Идите.

— Я не могу туда ехать! — чуть ли не выкрикнула Татьяна.

— Скажите почему.

— Я… там я жила… вышла замуж… потом уехала.

— Ах вот что! — он даже улыбнулся — глазами и уголком рта. — Это та деревня, где судили вашего мужа. Что же особенного? Ровным счетом ничего. Вы едете от комбината. Причина отнюдь не уважительная, чтобы ее принять во внимание. Еще что?

— Больше ничего.

Татьяна ушла от начальника отдела кадров вконец расстроенная. Что же ей теперь отрубить пальцы, чтобы причина оказалась уважительной?

— Откажись начисто. Ничего не сделают, — сказала дома Александра Тимофеевна. — Не имеют прав. Помолюсь я за тебя. Обойдется. Витя сегодня на комиссии военной был, — сообщила она. — Бумагу выдали на полное освобождение. Вот радость-то, Ефимовна! Увидел господь нашу нужду, смилостивился.

— Где же твои вещи? — Клавдия поставила в проходной чемодан. — Хоть бы платье на сменку взяла.

— Я не еду, — ответила Татьяна.

— Чего вдруг?

— Не еду — и все!

— Освободили?

— Сама не хочу.

Минут через двадцать в цех забежала Настя.

— Не дури, Таня! — с ходу выпалила она. — Сам начальник отдела кадров у машины. Услышал, что ты отказалась, позеленел!

— Пусть зеленеет.

— С ума сошла! Смотри, влетит!

— Ничего не будет.

Следом пришла Клавдия. Но и ее уговоры не подействовали. «Нет!» заслонило собою все, отгородило Татьяну от окружающего невидимой стеной. «Я помолюсь за тебя», — сказала вчера Александра Тимофеевна. Татьяна не приняла всерьез ее слова. Но сейчас и они были явной частью в арсенале сопротивления. «Господи всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй мя в жизни и помыслах…» — молитва зажурчала мутным ручейком. Помог же господь зачать Елене ребенка? Не он ли остановил в пьянстве мужа Агнессы? «Господи всевидящий и вездесущий…»

Но нечестивый оказался рядом, тут как тут, лишь только речь зашла о боге. «Ты веришь, что это господь помог зачать Елене? Неужели ты не видела в книжке у Александры Тимофеевны, что везде, где бог, там, неподалеку от него, стою и я. Я караулю каждый его промах и делаю все по-своему. И делаю не хуже его, поверь. Ты говоришь, что бог уберег Виктора? Глубоко ошибаешься! Бог оказался бессильным. Это я увел Виктора во двор, велел ему положить руку на чурбан и отрубить пальцы. На глазах у бога! Пойми, что может быть для верующего более богохульным, противоречащим религии, чем пролитие самим собою своей крови? Это я толкнул пьяного мужа Агнессы, поломал ему ребра. Я упрятал в темный подвал Левону, лишил ее земных радостей, на зло творцу. Я скрежещу зубами, когда вижу светлые лица людей, слышу смех и песни. У меня такая служба — делать все наперекор богу. Запомни, я и бог живем в тебе только при твоей жизни, благодаря способности твоего мозга мыслить, верить, понимать или догадываться. С твоей смертью умрет и вера в нас, следовательно, частицы нас в тебе. Когда ты умрешь, ты превратишься в прах и тлен, в навоз, идущий в пищу земляным червям. И это все, конец. Там, после смерти, только небытие. Ни рая, ни ада, ни золотых шатров, и апельсиновых рощ, ни котлов со смолой и горячих сковородок. Бездонная пустота вечности. Боишься? Не веришь моим словам? Хорошо, я дам тебе возможность сопоставить мою власть с властью бога. Я удержал тебя от поездки в деревню. Пусть теперь бог избавит тебя от наказания. Молись ему, если ты веришь в его силу».

Татьяна провела рукою по лицу, отгоняя эти страшные слова. Голова кружилась, и машины то приближались, то отодвигались куда-то, теряя очертания, словно их пропускали сквозь себя стены цеха, и дальше — стены двора.

В обед она взяла всего лишь бутылку кефира и сдобную булочку. Но и эта еда не шла. Кефир, казалось, горчил, а булочка была пресна и пахла мятой. Она старалась ни о чем не думать. Но внутренний голос не давал покоя.

«Еще не поздно, — твердил он. — Я поведу тебя к начальнику отдела кадров и ты расскажешь ему, что не поехала не только потому, что боялась показаться в деревне. Но и послушала Александру Тимофеевну. Помнишь ее слова, когда ты рассказала о предстоящей поездке: «Откажись начисто». Но тебе придется рассказать и о том, что ты зависима от Александры Тимофеевны. Что ты веришь в бога!»

«Верю ли я в него истинно?» — подумала Татьяна.

«Я требую от тебя большой платы, — продолжал голос, — но ты будешь спасена. Тебя простят. Тебе станет легче. Только откровение возвращает человеку покой».

«Нет, — ответила Татьяна, — я не смогу сделать этого. Ведь придется говорить и об Агнессе, о Насте, о Викторе. Откровение должно быть полным. Или о других можно умолчать?» — попробовала она рядиться, с голосом.

«Откровение должно быть полным, — ответил голос. — Рассказав о других, ты спасешь и их. Рано или поздно они будут изобличены. Помоги им сейчас».

«Нет, — Татьяна этого не могла сделать. — Нет! — повторила она. — Я не могу идти в отдел кадров. Пусть лучше я сама пострадаю».

«Что же, делай как знаешь. Доверься своему богу. Мы еще встретимся, и ты расскажешь, помог ли он тебе».

Время тянулось караваном в пустыне. Часы замирали на каждой минуте, готовые совсем остановиться, затормозить движение дня, начать счет пустоте вечности. Татьяна запомнила, что была половина третьего, когда вошла секретарша из конторы и протянула ей бумажку. Ей никогда никто из конторских не приносил никаких бумаг, и было странно получить вдруг что-то. Она даже улыбнулась про себя: ей ли? Буквы стояли четко и стройно, Татьяна пробежала по ним, как канатоходец по туго натянутой веревке:

«Уволить!» — это оказалось единственным главным словом во всей бумажке.

Откуда-то вдруг появилась Агнесса.

— Что такое? — спросила она. Но голос ее донесся до Татьяны так глухо, словно Агнесса была в другом конце цеха.

Она тоже прочла. И сказала:

— Иди домой. Вечером…

Татьяна не поняла, что произойдет вечером. Что-то случится. Не важно что, важно другое: Агнесса подала надежду.

«Вечером… вечером…» — твердила она, как заклинание, переодеваясь в бытовой комнате, выходя во двор. Она прошла по асфальтированной площадке от цеха до проходной так быстро, будто асфальт обжигал ей ноги.

Выйдя из проходной, Татьяна увидела Василия. Он стоял около машины, разговаривал с каким-то низеньким толстяком. «Вечером… вечером…» стучали в голове слова. Татьяна даже не обернулась, когда Василий окликнул ее. Он был для нее прошлогодней афишей, каким-то то чудом уцелевшей за зиму под дождем и ветром.

Марфа скончалась утром второго мая. Последнюю неделю она не поднималась с постели. Татьяна сутками приглядывала за ней, топила печь, поила чаем с сушеной малиной, сидела рядом как единственная родственница и наследница. Ей довелось и закрыть Марфе глаза, придавить пятаками веки. Разумеется, эту неделю Татьяна заботилась и о «святой» Левоне. Она с боязнью опускалась в подполье, всматриваясь в темные углы, с болезненным вниманием наблюдала за затворницей. Та сразу угадывала, что приходила Татьяна, и было бы грехом не верить, что Левона не «святая». Ведь она же совсем ничего не видела. Как у всех слепых, ее светлые глаза постоянно смотрели в одну точку, не мигая, всегда чуть выше лица Татьяны.

Увольнение окончательно разрушило мост, через который Татьяна ходила из одного мира в другой. Мост и так был плох, теперь на его месте лежала пустота. Собственно отпала и необходимость бывать на «той» стороне. Александра Тимофеевна восприняла увольнение Татьяны как указание свыше:

— На все бог, Ефимовна, — сказала она. — Проживем и без комбината. Привози-ка дочь, довольно мучить по чужим людям.

И обрадовала желаемым, о чем несколько раз думала Татьяна.

— Хочешь, живи у меня. Хочешь, могу посодействовать, чтобы тебе разрешили перейти в комнату Марфы.

— Если можно, — с откровенной радостью ухватилась Татьяна за ее предложение. Тишина, сад во дворе, покой — что желать лучшего! Лена будет всегда рядом. Три раза в неделю вымыть полы в молитвенном доме да присматривать за «святой» Левоной — вся работа. Да, да, ей очень хочется перейти в уютную комнатку Марфы.

Татьяна не собиралась стать затворницей, навсегда покончить счеты с огромным миром, лежащим сейчас по «ту» сторону. Но ей надо было переждать, перетерпеть, где-то спрятаться от жизни, пока все наладится, перемелется и покажется новый просвет. Переждать, пока вернется Григорий. Перетерпеть, чтобы сохранить себя и Лену. Спрятаться, чтобы не видеть Варвару Петровну, Дарью Ивановну, Василия, Клавдию — всех! Она не понимала, что это было начало попытки к бегству, подготовленное Александрой Тимофеевной, Дугиным, даже Левоной, хотя внешне «святая» не принимала в судьбе Татьяны никакого участия. Не догадывалась, что Александра Тимофеевна уже обговорила это с пресвитером, с влиятельными членами общины, что кандидатура Татьяны на место Марфы не сразу получила согласие всех и пришлось несколько раз возвращаться к этому вопросу.

Но все решилось. Татьяна перебралась в новое жилье через день после похорон Марфы. Две ночи у нее спала Маня: помогла осмотреться, привыкнуть. Теперь Татьяна будет жить с Леной.

«Волга» плавно катилась по асфальту шоссе. Навстречу бежали поля, далекие горы опять подошли ближе, им было скучно вдали от людей, от зелени пашен и крикливых птичьих стай.

— Больно руку? — заботливо взглянула Татьяна на Виктора.

— Нет. Немного непривычно.

— На грузовой не сможешь работать?

— Не разрешат.

— А директор… другого шофера не ищет?

— Что вы, Татьяна Ефимовна! Все время ждал. Сам ездил со мною в автоинспекцию, чтобы они там не возражали. Знаете сколько ему пришлось за меня хлопотать!

Кое-что Татьяна знала. Автобаза представила на Виктора отличнейшую характеристику. Законно или незаконно, ему оплатили время болезни. Помогли отрегулировать взаимоотношения с военкоматом.

— Ты в последнее время стал совсем другим, — сказала Татьяна.

Он коротко взглянул на нее, снова стал смотреть на дорогу.

— Я считала, что ты со мной всегда откровенен.

— А теперь как считаете? — в его голосе послышалась обида.

— Ты от меня что-то скрываешь.

Виктор упрямее склонился над рулем, пристально вглядываясь в дорогу, словно вел не легковую машину по отутюженному полотну асфальта, а тяжелый грузовик, поднимая его на крутой склон косогора. Меж бровей у него легла хмурая складка. Месяц назад этой складки не было. Вместо ответа он спросил:

— Зачем вы берете Лену домой?

— Ей будет со мной лучше.

— А будет ли?

— Там сад… и… — этот вопрос почему-то застал ее врасплох. Разве только из-за сада она берет ее из санатория? Она хочет, чтобы Лена была рядом. Всегда. — Мне плохо одной, без нее.

Он кивнул головой. Складка меж бровей стала расходиться. К чему он сказал, что будет ли Лене дома лучше, подумала Татьяна. Она теперь сама себе хозяйка. Лето, тепло, большого ухода за Леной не надо. Она не хотела сказать даже самой себе, что взять Лену настоятельно советовала и Александра Тимофеевна. Понятно, из добрых побуждений, но надо ли об этом говорить.

— Слышала, ты собираешься жениться? — она мельком знала это от Мани, не совсем определенно, и спросила, чтобы не говорить о Лене.

— Собираюсь, — ответил Виктор. — Мать нашла невесту.

— Мать?

— Да. Нину Кондрашову. Знаете?

— Зна-аю, — она всегда стоит в хоре рядом с Маней, худощавая смуглая девушка. Только Виктор никогда не говорил о ней, не встречался с нею, намеков не было на любовь. — А как же с той, что в городе, рассорился?

Складка снова легла между бровей Виктора:

— Нет.

— А что?

— Ничего. Все по-старому.

— Ты же любишь ее! Или не разрешают, она мирская.

— Мать против.

— Значит, и конец?

Он промолчал. Татьяна впервые увидела суровость на его лице: где-то незаметно для всех Виктор перешел линию юности и стал мужчиной. Но сможет ли он отстоять свою любовь? Под началом Александры Тимофеевны не так просто обрести самостоятельность. Конечно, он не рискнет ради девушки уйти из дому, бросить мать, сестру, на такой шаг у него не хватит смелости. Похмурится, повздыхает и женится на Нине Кондрашовой. Поживут, привыкнут друг к другу…

Мысли перекинулись на другое. За четыре месяца Григорий прислал одно письмо. Сердится: Татьяна редко пишет. А сам как в воду канул. Письмо на половине странички из школьной тетради: жив, здоров, работает. Еще два с половиной года одной, а там… Наверно кто-нибудь из цеха уже написал Варваре Петровне, что Татьяну уволили. Пусть, все равно узнает. Теперь она уже не станет выговаривать за связь с баптистами. Да и связь ли это? Так всего: живет у них, ходит на собрания… «Молитвы выучила, песни, — подсказал внутренний голос. — Подарки берешь. Ухаживаешь за «святой» Левоной. В кино не ходишь, книг мирских не читаешь. Скрываешь преступления… Не обманывай себя, это уже связь». — «Но я не собираюсь стать верующей!» — она еще могла позволить возразить самой себе. «Ты станешь верующей! — убежденно ответил голос. — Вера, что мозоль, она приобретается незаметно».

Елизавета Прокофьевна не удивилась, что Татьяна приехала за дочерью на полмесяца раньше срока. Курс лечения окончен, Лена чувствует себя хорошо, мать истосковалась — пусть забирает девочку.

— Побольше пусть гуляет на свежем воздухе, — наказывала она. — С неделю походит с палкой, а там можно и так… Обязательно укладывайте спать днем на часок, она привыкла здесь. Месяца через два приезжайте, посмотрим, как будет самочувствие.

— Милая ты моя, хорошая, — гладила Татьяна волосы Лены. Она соскучилась по дочери, готова была враз отдать все, что недосмотрено за Леной, недолюблено, осталось как-то без внимания.

Разговоров набралось на всю дорогу. Татьяна рассказала, что теперь они будут жить с Леной совсем отдельно. Во дворе — сад! Можно в нем играть целыми днями. Летом в саду будут яблоки и груши. И сливы: два дерева сливовых.

— Бабушка тоже живет с нами?

— Нет, одни мы. Только с тобой.

— Давай и ее возьмем!

Пришлось выкручиваться: бабушка не может уйти из своего дома, у нее хозяйство. И болеет она, не ходит. И уедет скоро к бабке Фисе. И еще что-то, лишь бы покончить разговор о Дарье Ивановне.

— А на речку поедем? — мечта пережила осень, зиму, весну и была такой же светлой, как почти год назад.

— Поедем. Попросим дядю Витю, когда у него окажется свободное время, и поедем.

— Нет, с дядей Васей!

— У дяди Вити машина лучше! — протестовала Татьяна.

— Пусть! Я хочу с дядей Васей. Ты же обещала!

Выручил Виктор. Сказал, что один раз поедут с ним, другой — с дядей Васей. Выйдет два раза. Лена согласилась. Довольная, она рассказала два стихотворения и пояснила, что в санатории их учили петь. Она знает песню про кремлевские звезды и про мишку плюшевого, который не хотел кушать и потому заболел. И про трусливого зайчишку. Польщенная вниманием, Лена спела про зайчишку. Слова и само пение оказались на редкость наивными. Но они вызвали у Татьяны новый прилив нежности к дочери. Лена ходила без костыля! Она пела! — ничего подобного раньше не было… «Господи, как благодарить тебя, — подумала Татьяна. — Пусть со мной что угодно приключится, хворь какая нападет, только побереги дочь мою. Ребенок же, глупа, что она видела в жизни?..»

— Я знаю такое место, — сказал Виктор, — просто удивительное. Водопад! Вода из камней выходит и летит вниз метров десять. Брызги кругом, а внизу пена.

— Мыльная? — заинтересовалась Лена.

— Не-ет! Пена от воды.

— Мы поедем туда?

— Можем поехать.

— Обязательно поедем! Слышишь, мам? На водопад!

— Съездим, девочка.

Во дворе молитвенного дома их ждала Александра Тимофеевна. Она насыпала в подол Лене столько конфет, что в ее глазах должна была стать добрее бабушки Дарьи, мамы, всех прочих. Она погладила Лену по голове, назвала «голубушкой» и «сударыней», а потом вдруг прослезилась и чмокнула Лену в щеку.

Виктор уехал. Они втроем пили чай в комнатке Татьяны. Лена опять рассказывала о санатории. Умиленная настроением дочери, Татьяна не сводила с нее глаз.

Но что бы ни говорилось, все это в конце концов как-то связывалось с Василием. Что Лену туда и обратно возили на легковых машинах. Что к ней часто ездили. Что тетя врач Елизавета Прокофьевна разрешала приезжать к Лене всем, а к другим девочкам только мамам. И, как неизбежное, доложила Александре Тимофеевне:

— Скоро поедем на речку с дядей Васей!

— С каким это? — поинтересовалась Александра Тимофеевна.

— С нашим! С моим и маминым.

Татьяна покраснела. Она не успела слова сказать, как Александра Тимофеевна одобрительно кивнула:

— Знаю его. Хороший. Вчера он у нас был, с Виктором заходил. О жизни беседовали. Приятственный человек.

Татьяна хотела одернуть дочь, сказать: никуда они не поедут, нечего думать о дяде Васе. Но это вызвало бы продолжение разговора о нем. И сумела всего лишь обронить:

— Старый знакомый… немного.

— Говорил он, — сказала Александра Тимофеевна.

Что говорил? О чем? Как он говорил о Татьяне? Ей захотелось узнать все: когда приходил, зачем? Знает ли Александра Тимофеевна о настоящих прошлых отношениях Татьяны и Василия? Как он посмел зайти к ним в дом? Думал, что Татьяна все еще там живет? На какое-то время она почувствовала себя как бы деревом в открытой степи, вокруг которого сверкают огненные стрелы молний, способные в любую минуту ударить в дерево, рассечь его, сжечь. Что говорил Василий Александре Тимофеевне о Татьяне? Если такое, что могло не понравиться Александре Тимофеевне, то… ведь Татьяна сейчас полностью зависима от своей бывшей хозяйки! С жильем определена, не работает, а деньги все равно получает, от Александры Тимофеевны. Ну, моет полы, охраняет молитвенный дом, разве это работа для молодой здоровой женщины! Зачем приходил Василий к ним? Что он говорил?

По лицу Александры Тимофеевны она ничего угадать не смогла. После чая они вышли во двор. Лена отправилась осматривать деревья, полоску цветов у молитвенного дома. Татьяна с Александрой Тимофеевной сели у крыльца.

— Так вот о нем, — сказала Александра Тимофеевна, — о Василии хочу еще поговорить. Приятственный мужчина, со всех сторон. Не совсем мое дело, но я такого не гнала бы… Придет когда, так что ж из того? Ты не старуха. Бог простит.

Молнии погасли разом, словно выключенные электрические лампочки. Может, где-то они и натворили дел, но над Татьяной по-прежнему светило солнце. «Ты не старуха! Бог простит», — это прозвучало благословением душе и плоти.

Глава пятая

— Дом теперь только наш, мам?

— Только наш. Одни станем жить. Тебе здесь нравится, доченька?

— Да. А сад тоже только наш?

— И сад. Иногда будут в сад другие приходить. Посидят и уйдут.

— Зачем они будут приходить?

— Просто так. Песни петь.

— Пьяные?

— Почему же пьяные! — Татьяна зря полагала, что Лена не заинтересуется посещением баптистов, пением в молитвенном доме. Ее следовало подготовить к этому. Иногда придется оставлять одну, уходя на собрания; Лену она не собиралась водить с собой.

— Когда же мы на реку поедем?

— Скоро, в это воскресенье. — Теперь мать могла более твердо обещать, Александра Тимофеевна сама подвела к запретному.

— С дядей Васей?

— С ним. Или с дядей Витей.

— Сначала с дядей Васей.

Покой — большой, жданный! — наполнял все до основания, окутывал двор, сад, цветы вдоль стены молитвенного дома, двух новых жильцов, поселившихся в бывшей комнатке Марфы. Он был неосязаем, как воздух.

Татьяна сидела с Леной во дворе до сумерек. Ей приходили в голову самые разные мысли: о Дарье Ивановне и Варваре Петровне, о Каменке и будущей женитьбе Виктора. Но и мысли были объяты, окутаны покоем, ни одна из них не взволновала Татьяну. Над ними витала главная: можно же отойти от жизни в сторону, остаться наедине с собою! Пусть кто-то проникает в недра земли, в голубую даль неба, спорит на собраниях о качестве продукции, получает награды за труд — Татьяне это безразлично. Ей нужен покой. И покой есть. Его дала община. Религия баптистов действительно не похожа на другие. Правду сказала Александра Тимофеевна: «Никто как следует не присмотрелся к нашей вере».

— Мам, мы будем спать во дворе?

— Нет, в комнате.

— А там мы спали во дворе. Прямо под деревьями, на кроватках.

— Поиграй еще минутку и пойдем.

А не вынести ли в самом деле постель во двор? Страшновато одним. И тут же пришло: Василий иногда мог бы… Она немедля отогнала эту мысль, страшась и стыдясь даже думать.

«Но ведь Александра Тимофеевна сама намекнула тебе о Василии, — проговорил голос возражения. — Чего же стыдиться?

Она сказала: «Придет когда, так что ж из того?»

Она добавила: «Ты не старуха, бог простит. Не догадываешься, что она имела в виду?»

— Лена! — крикнула мать. — Пойдем спать. — Ей не хотелось доводить спор до откровения, до обнажения душевного порока.

— Нравится тебе здесь? — который раз спрашивала Татьяна. Ей так хотелось, чтобы Лена похвалила мать за тишину и покой.

Но покой был нарушен самым неожиданным образом. Где-то около полуночи в дверь торопливо постучали. Татьяна не вдруг разобрала откуда стук, и первое, что пришло спросонья в голову, что Левона надумала выйти из подвала. Татьяна замерла, готовая лежать до самого рассвета, не дыша, не выдавая своего присутствия. Нет, она ни за что не открыла бы Левоне выход, если бы «святая» просила, умоляла и проклинала ее одновременно. Но стук, когда он повторился, несся от двери. И голос, очень знакомый:

— Сестра! Отопри…

Татьяна подбежала к окну, различила Елену. Открыла. С Еленой оказалась Маня. Они слишком поспешно протиснулись в дверь, Елена тут же задвинула за собою засов.

— Спрячь скорее! — сунула в руки Татьяне узелок.

— Куда спрятать? — шепотом переспросила Татьяна. Неожиданно на нее напала икота.

— Где есть место понадежнее… В печку. Дай, я сама. — Выдернула узелок из рук Татьяны, подняла кружки на плите, сунула туда руку, засовывая узелок в дымоходную трубу.

— Господи! — прошептала Маня. — Убежали…

— От кого?

— Дай отдышаться… — Елена подошла к окну, посмотрела во двор, прячась за косяком. Маня различила в темноте стул, села.

— От кого же вы? — Татьяне не терпелось узнать, что случилось.

— Пьяные прицепились, — наконец ответила Елена. — Шли мы с Маней домой, а они…

Камень свалился с сердца. Татьяна бог знает что думала: несчастье какое, милиция кого искала. А за ними всего лишь пьяные гнались! Но дрожь еще долго подергивала голые руки. Что они принесли, почему прятали с такой осторожностью? Как оказались около молитвенного дома, когда обе живут на другой улице?

Они пробыли у Татьяны около часа, вконец нарушив покой и оставили новую хозяйку Марфиной комнатки с тупой головной болью. Татьяне страшно захотелось узнать, что спрятала у нее Елена. Она понимала, как нехорошо совать нос в чужие дела, но любопытство рождается вместе с человеком, его не всегда удается держать на крепкой привязи. В узелке оказалась стопка бумаг: листки, размером с ученическую тетрадь. Татьяна не разобрала, что на них написано, положила обратно в тряпку, сунула на старое место.

Видно, она крепко заснула, не слышала, как встала Лена, перелезла через мать, разложила на полу игрушки.

— Покормлю и поведу на прогулку, — сказала Лена. — Салфетки им купила, мишка всю рубашку кашей испачкал.

— Откуда у тебя салфетки? — спросила Татьяна.

— У окна нашла.

— Покажи мне.

Лена протянула листок. На нем четко было отпечатано:

— Мам, дай салфетку!

— Подожди, Лена! — Татьяна опасливо взглянула на окно. Стала дочитывать.

— Мам, дай же салфетку! Мишка опять…

Татьяна бросилась к дочери, отобрала у нее листки. Или Елена выронила ночью, или Татьяна обронила их, когда развязывала узелок. «Господи, всевидящий и вездесущий…» Вдруг кто зайдет, увидит! Да ведь это… это против власти! За такое по головке не погладят… Точно такие же листки Дарья Ивановна раза три доставала из почтового ящика, когда еще Татьяна жила у нее. Значит, Елена с Маней… да, да, не от пьяного убегали, а разносили ночью вот эти бумажки. Испугались кого-то…

— Зачем ты у меня их забираешь, мам?

— Не для тебя они!

— Дай хоть одну салфетку!

— Другую дам… потом.

Куда их девать? Достать узелок, положить обратно? Но Лена увидит, пристанет с расспросами. Сжечь?.. Она зажала в руке листки, мучительно обдумывая куда их спрятать, как уничтожить. И обмерла: в дверь кто-то стучал. За листками! — ударило в голову. Милиция! Все… все… конец! Сейчас ее заберут с этими листовками, уведут… «Господи, всевидящий и вездесущий… помоги мне, господи, избежать… не выдай меня, сохрани…»

Господь не мог, не имел права оставить Татьяну одну в столь ужасном положении. Он совершил чудо: сделал из милиционера Александру Тимофеевну. Беда прошла стороной: бывшая комната Марфы вместе с жильцами осталась в безопасности. Александра Тимофеевна справедливо оценила ситуацию:

— И того бойся и другого — всего бойся. За Маней вчера двое пьяных гнались. Поймают вот так, испортят…

— Не надо… сестра, не рассказывайте, — остановила Татьяна. — Знаю. Вот, — протянула руку с листками. — Растеряли ночью, собрала сейчас. Не попали бы кому чужому на глаза.

Александра Тимофеевна поняла все. Подошла, поцеловала Татьяну в лоб.

— Как за тебя молиться, Ефимовна!

Шла она к Татьяне, понятно, узнать, что думает «сестра» о ночном приходе Елены и Мани. Верит ли, что пьяные гнались. Убедить, если нужно, что гнались, потому, мол, пришлось прятаться. Но необходимость в разговоре сразу же отпала. Листки выдали Елену и Маню, их ночную «работу» и визит к Татьяне. Потому Александра Тимофеевна поинтересовалась:

— Надежно ли спрятала?

— Никто не найдет!

Следовало спокойно возвращаться домой. Но у Александры Тимофеевны была еще одна неприятность, терзавшая душу. Конечно, она могла и повременить, но раз уж зашла, время есть, почему бы не рассказать? Речь шла о женитьбе Виктора. Пора, специальность в руках, от армии освобожден, собой видный и прочее. Невеста на примете. Да вот беда — не согласен! Александра Тимофеевна долго ломала голову, не догадываясь о причине. А вчера все открылось. Сестра Мария видела Виктора с «мирской». Он во всем сознался матери. Что же теперь делать? Виктор наотрез отказался свататься к Нине Кондрашовой. А ведь Александра Тимофеевна уже все обговорила с родителями будущей невестки. Какой срам!

— Подождать надо, — посоветовала Татьяна.

— Хуже еще! Подумает, власть над ним я свою растратила.

— Что же делать?

— Кто знает! Брат Кондратий пробовал беседовать, да без толку. Может, ты, Ефимовна, поговоришь? Слушает он тебя, уважает.

— Поговорю.

— Не откладывай. Пришлю его к тебе.

…Покой! Каким он бывает на самом деле? Что люди подразумевают под этим словом? Безмолвную тишину могилы или толстые стены монастырской кельи, радость жизни или отрешенность от всего земного? Тихая комнатка Марфы оказалась слишком легко проницаемой для желающих нарушить идиллию покоя. Татьяна с горечью убеждалась в этом.

Игра обещала оказаться крупной. Сводя Татьяну с Василием, Александра Тимофеевна бросала на кон главный козырь, собираясь получить солидный выигрыш. На этот раз она не стала советоваться с пресвитером, взяла инициативу в свои руки.

Оснований для этого оказалось достаточно. Татьяна вполне «приручена». Знает о делах общины значительно больше, чем положено знать рядовой верующей. Умеет видеть и молчать. Во всем зависима от Александры Тимофеевны. На худой конец, понимает безвыходность своего положения. В двадцать шесть лет ублажать плоть молитвами дело весьма трудное, где-то Татьяна может сорваться, войти в такую связь, что после не расхлебаешь. Почему бы ей не встречаться с Василием? Они уже были близки, старую табуретку починить легче, чем сделать новую. Будет встречаться, определенно войдет во грех. Станет грешить, станет молиться, замаливать грехи. Это хорошо; больше молитв, ближе к богу. Замуж выйти за Василия она не сможет, муж жив и здоров, это тоже терзание.

Теперь о Василии. Виктор называет его «хорошим мужиком». Виктор умеет разбираться в людях. Муж Елены работает с Василием вместе, лучшего мнения о нем. Сама Александра Тимофеевна посмотрела на этого «хваленого», осталась довольна: скромен, приличие понимает, не молод, чтобы глупостями заниматься. Только курит. Не беда, бросит при надобности. Хочет он того, или нет, но Татьяна что-то будет рассказывать Василию об общине, значит, о религии, о боге. Он не станет смеяться над ней, боясь нового разрыва. Будет слушать. Привыкать. Заинтересуется собраниями, попросит разрешения побывать, посмотреть… Не этим ли надежным и испытанным путем вошли в секту Михаил Кулешов, Владимир Троицкий и Афанасий Горелов! Дорожка достаточно проторенная.

Нет, Александра Тимофеевна не собиралась держать Татьяну веки вечные в комнатке Марфы. Где-то в зиму Татьяна должна снова пойти на работу. Но уже не просто сама собой, а «сестрой во Христе», пропагандистом от баптистов. Не на текстильный комбинат. А, положим, в заготконтору, на овощную базу, где работают почти одни женщины. Кстати, там экспедитором «брат» Леонид Мирошин. Он помог устроиться на базу «брату» Филиппу Борзикову и «сестре» Евдокии Фроловой. Посодействует и Татьяне. Будет группа, можно помышлять о вовлечении новых «братьев» и «сестер». А пока — надеяться и ждать. Быть сеяльщиком, если заботиться об урожае.

Встречу с Василием Татьяна обдумывала слишком старательно. Даже пристрастно. Стоило Александре Тимофеевне приоткрыть заслон, поток дум и скрываемых желаний хлынул в отдушину, размывая на пути все, что казалось столь прочным, почти нерушимым. Зачем было обманывать себя пустой выдумкой, что Василий ей совершенно безразличен! Он всегда был рядом, даже тогда, когда Татьяна неделями не видела его. Как же добра Александра Тимофеевна! Не ей, не Татьяне нужен Василий, а Лене. Дня не проходит, чтобы Лена не говорила о нем. Но за внешней оболочкой билось другое: и ей, Татьяне, тоже нужен он. Пожалуй, не меньше чем Лене. Только она много старше дочери, умеет не выдавать себя.

Вышло что-то похожее на смотрины. С Василием пришел Виктор. Встречала его Татьяна вместе с Александрой Тимофеевной. Он вошел во двор молитвенного дома, вероятно, достаточно подготовленным, чтобы ничему не удивляться, ни о чем не расспрашивать. И это ему удалось. Василий поздоровался так, словно был здесь вчера, позавчера, много дней и месяцев подряд. Александра Тимофеевна сочла возможным удалиться, оставив стражем над Татьяной и гостем Виктора. Но караулить оказалось некого. Лена немедленно завладела Василием. Она была рада его приходу больше всех.

— Дядя Вася, когда поедем на речку?

— Хоть завтра, — смеясь, отвечал он. — Когда мама захочет.

— Давайте завтра!

— В воскресенье, — сказала Татьяна.

— Нет, завтра!

— Дядя Вася работает, днем ему некогда. А в воскресенье свободен.

— В воскресенье ты уйдешь песни петь! — выдала она мать.

— После песен и поедем.

— А я хочу утром!

Пришлось вмешаться Василию:

— Успеем и после песен. Два часа до речки, два обратно, три часа там — как раз управимся. После обеда лучше: вода теплее, купаться будем.

На том и порешили не к полному удовольствию Лены.

Василий пробыл с час. Сказал, что к дороге придется хорошенько подготовить машину — два дня осталось! — и ушел. Он принес и оставил доброе настроение, которого так не хватало Татьяне в последние дни. Именно он хранил и носил с собою ту частицу, быть может, тепла, человеческого света, радости, либо уверенности в жизни, может, еще чего-то, не объяснимого словами, без которой покой так же неполноценен, как небо без солнца.

Два дня назад поездка была желанием. В воскресенье она стала потребностью. Если бы что-то произошло с Василием или с его «москвичом» и поездка не состоялась, Татьяна была бы удручена не меньше Лены. Она поднялась перед рассветом, подбила тесто, затопила плиту, и когда солнце осторожно заглянуло в окно, на столе лежала куча румяных, улыбающихся пирожков.

— С творогом — мои. С мясом — тебе. С капустой — дяде Васе, — сортировала Лена. — А компот кому?

— Всем поровну.

Татьяна испытывала большую радость, чисто женскую, что может кого-то вкусно накормить, увидеть улыбку на лице человека, тронутого ее заботой. И, разумеется, блеснуть умением готовить приятные вещи. Сколько раз приходилось ей вставать так же вот, задолго до рассвета, варить, стряпать, собирая на работу Григория! Только они никогда с ним не ездили ни на речку, ни в горы — в деревне это не принято.

Александра Тимофеевна позволила поехать утром, пропустить одно собрание: Левону она сама покормит. Татьяна наотрез отказалась. Как это не послушать проповедь воскресного дня! Тем более перед дорогой. Она поймала себя на том, что боится навлечь немилость бога или пресвитера, если во время собрания будет находиться не в молитвенном доме, а в дороге, с мужчиной, думая совсем не о святости.

«Вот ты уже и верующая, — сказал ей внутренний голос. — Я был прав».

«Это еще ничего не значит, — возразила Татьяна. — Я могу и не пойти на собрание».

«Ты этого не сможешь сделать».

«Мне разрешила Александра Тимофеевна», — других козырей в ее колоде не оказалось.

«А сама рискнешь разрешить себе такое?»

На это Татьяна не смогла сразу ответить.

«Да, я был прав, — повторил голос. — Ты уже верующая. Не спорь со мною, я не осуждаю тебя, лишь хочу установить истину. Человек должен во что-то верить: в бога или в безбожие, в людей или только в себя. Летучие мыши вылезают из щелей ночами. Они слепнут от солнечного света. Разве можно их осуждать за то, что они довольствуются мраком?»

«Так устроил господь», — несмело отозвалась Татьяна.

«Недавно ты говорила: так устроила природа. О боге не было речи. Или ты уже успела постичь непостижимое? Сомневаюсь. Люди давно спорят о существовании бога. Одна часть говорит и поныне: «Есть», другая часть: «Нет». Спор так и остается нерешенным. Но будет решен».

«Кто же его решит?»

«Люди. Они сами создали бога и со временем признаются в том. Пока он им нужен, они не могут с ним расстаться. Одни используют бога для открытого барыша, для личной выгоды. Спекулируют его именем. Другие не могут еще объяснить многих явлений природы и прикрывают их покрывалом сверхъестественности, непознаваемости, богом. Но они откроют законы всех явлений, и бог окажется ненужным. Он перестанет существовать, исчезнет так же, как исчезла с лица земли великая империя моголов. Всякая болезнь излечиваете» временем. Вера в бога уже давно перешагнула свое критическое состояние… Но ты молись, если тебе от этого легче. Или совсем не ходи на собрания, если чувствуешь достаточно сил оставаться человеком».

Татьяна долго не могла сосредоточиться и разглядывала хор, вышитые накидки на пюпитре и фисгармонии, со вниманием буддиста, попавшего в католический храм. То и дело приходила в голову поездка на речку. Василий уже заправил машину и, возможно, выезжает из дому. А может, уже ждет их; они условились встретиться в конце улицы. Для Лены радость, а мне…

«Ты не рада? — спрашивал голос.

Но тут он был бессилен вызвать Татьяну на спор. «Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…»

Все это не прошло бесследно.

— Ты чем-то взволнована? — спросил Василий, когда Татьяна подошла с Леной, начала укладывать продукты, стараясь казаться веселее, чем была в самом деле. Ее выдавала бледность лица и болезненный блеск глаз.

— Я рано сегодня встала, стряпала. Лена тоже не выспалась.

— Третий час, — сказал Василий. — Поздновато выезжаем. Два часа туда…

— Два обратно, — подсказала Татьяна, улыбаясь. Пусть не думает, что она в самом деле взволнована. Конечно, едут они поздно, зато Татьяна побыла на собрании. Как раз проповедник читал главу об искушении, словно знал, что Татьяна сегодня встретится с Василием. Но у нее хороший защитник — Лена. Тормоз для благополучного спуска с любой крутизны. — Побудем часок и вернемся.

— А рыбу ловить? — спросила Лена.

— В другой раз.

— Нет сегодня, мам!

— Надоумил ты ее этой рыбой, — шепнула Татьяна Василию.

— Поймаем парочку для интереса. И хватит.

Когда-то Татьяне казалось, что «москвич» самая удобная машина. Но после «Волги» переднее сиденье выглядело слишком тесным для двоих взрослых людей. К тому же на коленях у Татьяны сидела Лена. Грунтовая дорога была удивительно узка, трава на обочине подступала вплотную к кузову. Пробитая за зиму, местами дорога напоминала желоб, трава словно поднималась и заглядывала через боковые стекла в машину.

Скоро Лена устала глядеть на степь, опустила голову матери на плечо, задремала. Василий молчал. Близкие горы на глазах как бы отодвигались, смеясь над столь наивной погоней.

Нет, Татьяна почему-то не так представляла поездку. Думалось, что Василий сразу же заведет разговор о прошлом, станет как-то говорить о своих чувствах, чтобы Лена не могла понять. Возможно, коснется религии, он же знает, что Татьяна живет при молитвенном доме. Но он молчал. И когда сказал, совсем сбил с подготовленного пути:

— Варвара Петровна приехала. Сегодня видел.

Она не стала расспрашивать, где видел, о чем говорили. Ей захотелось вернуться назад, закрыться в комнатке, лечь, забыть все на свете. Это желание появилось вдруг, но оказалось столь сильным, что Татьяна еле сдерживала себя.

Куда девалось хорошее настроение утра, когда она пекла пирожки, собиралась в дорогу — с томительной радостью, с непонятной настойчивостью. Что отодвинуло, заглушило эту радость?

Горы устали от бессмысленного бега; так устают старики, играя с детьми в догоняшки. То и дело из дорожной пыли поднимались птицы под носом у машины. Они слишком рискованно опускались тут же, метрах в тридцати — пятидесяти, как бы совсем не боясь людей. Василий не выдержал: остановил «москвича», выскочил, достал с заднего сиденья двустволку.

— Не надо! — воскликнула Татьяна.

— Тише! — прошептал он, взводя курки.

— Вася!.. Не смей! Не смей, слышишь!..

— На суп, Таня! — охваченный охотничьим азартом Василий вряд ли смог бы остановиться.

Татьяна успела помешать. Она сбросила Лену с колен, выскочила, ухватилась руками за стволы:

— Не убивай! Нельзя, Вася, кровь невинную… — И остановилась с открытым ртом, вдруг испугавшись своих слов. Не она, вера сказала за нее: «Не убий!» Татьяна болезненно опустила глаза, уронила со стволов руки. Искоса поглядела в сторону, на степь. Ей стало очень стыдно за глупый поступок, за то, что выдала себя с головой. Всех стволов руками не отведешь. Она ждала, что Василий обязательно что-то скажет, посмеется над ней. Но он опять промолчал. Опустил ружье, пошел к машине.

— Мам! Поедем!..

Это окончательно отрезвило. Как нехорошо получилось! Если бы она знала, что у Василия есть ружье, можно бы при выезде сказать, мол, стрельбы боюсь или еще что.

«Вот ты уже и верующая», — снова напомнил голос.

«Ты надоел мне», — ответила Татьяна.

«Я ловлю тебя с поличным, женщина».

— Скоро речка? — нетерпеливо спросила Лена. Татьяна немедленно ответила, лишь бы избавиться от разговора с самой собою.

— Скоро, доченька. Горы-то какие большие!

— Мы до самых гор доедем?

— До самых, — отозвался Василий. — Там и водопад.

— Я здесь никогда не была, — сказала Татьяна.

— Там очень красиво. Особенно у водопада.

Издали горы казались голыми. Только в складках залегали темные полосы зелени. Теперь эти полосы превратились в густые заросли кустарника, охраняемые беспорядочно стоящими елями. С небольшого пригорка как-то сразу открылся весь чудесный вид предгорья, обрезанный у самого подножья сверкающей на солнце рекой. Вправленный в раму ветрового стекла, пейзаж вызвал радостный возглас Лены.

Василий остановил машину у реки, у самой кромки воды, на серой, утрамбованной разливами песчаной отмели.

— Купаться будем! Купаться будем! — радовалась Лена. Она первой выскочила на берег, суетясь больше всех.

— Надо поискать брод, — сказал Василий. Он снял туфли, завернул брюки, вошел в воду. Следы от машин были выше и ниже места остановки «москвича». Река оказалась не очень широка, перекатиста, и скоро машина осторожно спустилась с берега, чуть ли не вплавь перебралась на другую сторону.

Минут через пятнадцать нашлось место для привала. Огромная ель, сошедшая с гор ниже всех других, распростерла над землей ветви настоящим шатром. Метрах в ста шумел водопад.

Конечно, о еде и отдыхе не могло быть и речи, хотя все трое не обедали, чувствовали усталость после дороги. Водопад! — он приковывал внимание, звал, сердился, что люди не бегут к нему немедленно, что-то мешкают возле машины. И он добился своего, Лена первая отозвалась на его шумный призыв.

— На водопад! — бросила она клич.

— Идите, — ответил Василий. — Вон той тропкой. Я задержусь на минутку… Только не спускайтесь к воде.

Водопад оказался совсем маленьким: Татьяна удивилась, как он мог так шуметь. Поток несся откуда-то сверху, петляя меж камней, перепрыгивая через них, и падал с высоты не более трех метров. Вода разбивалась о камни, место падения заволакивала радужно сверкающая водяная пыль.

Василий подошел с удочкой.

— Сейчас мы наловим на уху.

— Вася! Брось это занятие.

— Почему?

— Не надо, Вася.

— Это же забава! Но если ты не хочешь…

— Прошу тебя.

Он намотал конец лесы на удилище, наколол крючок на поплавок, положил удочку. Сел, обхватил руками колени.

— Что же мы будем делать? — спросил, глядя на падающую воду. — Стрелять нельзя, рыбачить — тоже. Купаться хоть можно?

— Пожалуйста, сколько угодно.

— Слава богу. А то ведь… Лена! Пошли купаться.

— В этой холодной воде? — Татьяна взглянула с недоумением.

— В этой. Вон там, чуть ниже. Затончик есть знакомый.

— Ты здесь все знаешь. Видно, бываешь часто.

— Третий раз.

Они оба понимали, что прогулка останется приятной только для Лены. Что прошлого уже не вернешь.

Затончик действительно оказался превосходным: маленькое озерцо в стороне от потока, глубиною чуть выше колен, с песчаным дном и заботливо нагретой солнцем водой. Лену чуть не силой пришлось вытаскивать из воды, так ей здесь понравилось.

— Таня, ты будешь купаться? — спросил Василий.

— Подожду когда вы уйдете.

Пришлось расстаться с водой, заняться приготовлением обеда. Лена добровольно напросилась к Василию в помощники.

— Дети мои проголодались, — сказала она, вытаскивая мишку и зайца, завернутых в тряпки. — Куда их посадить, дядя Вася?

— К нам за стол! Вот сюда, на край скатерти, под елку.

— У них есть салфетки!

— Хорошо.

— Посмотрите какие, с буквами!

Василий взял «салфетку», развернул. Прочел:

Он обернулся: не идет ли Татьяна.

— Откуда у тебя эти листки, Лена?

— Дома нашла. Их много было, а мама отобрала.

— Дядя Вася, хорошо я посадила своих детей? Мишка всегда балуется, пусть он ест отдельно от зайчика.

— Пусть, пусть…

— Зря я не взяла с собою собачку. Она бы нас охраняла.

— Лена! Отдай мне эти салфетки, я тебе дам другие, настоящие.

— А зачем вам?

— Так просто.

— Давайте.

Он отдал ей всю пачку бумажных салфеток за три листка. Свернул их, спрятал в карман.

Татьяна пришла радостная, веселая. Сказала, что так она купалась только в детстве. Соберется кучка девчонок — и айда! В Каменке тоже речушка — маленькая, мелкая, детворе раздолье в летние дни.

— Пирожки мои, видать, засохли за дорогу.

— Мягкие, мам!

— А это зачем? — увидела бутылку вина.

— Для аппетита, — ответил Василий. — Самое слабое, не крепленое.

— Нет, я пить не буду, — радостное настроение словно сдуло ветром. — Налей мне, пожалуйста, стакан чаю.

Василий не стал открывать вино, сунул бутылку в рюкзак. Он начал злиться на все эти причуды: не стреляй, рыбу не лови, вино пить не буду! А в доме листовки баптистские, призывающие умышленно работать в половину силы, не ходить на собрания, газет не читать, готовить себя с молодости к смерти, к тому свету. Он уже знал от Виктора, что Татьяна в общине пользуется хорошей репутацией, что Александра Тимофеевна нахвалиться не может ею, ее поведением. Но Виктор мог несколько приукрасить действительность. Теперь Василий сам убедился в правоте слов. Зачем же она согласилась встречаться с ним? Согласилась поехать за город? Только ради Лены?.. Сам черт этих баптистов не поймет! Птичку убивать нельзя, грешно, а мясо едят. Блудить с чужими мужьями великий грех, а соседка Александры Тимофеевны, Сима Морозова, второй год с Евгением Решетниковым путается. Виктор говорил, да и сам Евгений не скрывает, он вместе с Василием работает. Поблудят, помолятся — и снова чисты.

— Все же выпью стаканчик, — сказал Василий, доставая бутылку.

— А машину как поведешь?

— Ты что! Этого квасу я и не почувствую.

— Не надо, Вася.

Он налил стакан, выпил. Подумал, еще добавил половину стакана. Заткнул пробку, швырнул бутылку с остатком вина в сторону.

— Мам, искупаю зайчика? Я уже наелась.

— Иди, искупай, — не дожидаясь ответа Татьяны, разрешил Василий. — Только сама не залазь в воду. Сиди на берегу.

Татьяна посмотрела на него с удивлением: отец объявился! Она хотела убрать со скатерти остатки еды, Василий остановил: успеем, не к спеху. Достал папиросы, закурил. «Сейчас скажет о своих чувствах, — подумала Татьяна. — Очень удобно: до города далеко, не уйдешь пешком, волей-неволей надо слушать».

Да, он собирался говорить с ней. Но о другом. Татьяна это поняла по голосу, по первым словам.

— Я не верил, что ты зашла так далеко.

Пауза показалась слишком длинной. Татьяна нетерпеливо сказала:

— Продолжай, я слушаю.

— Не верил. Ведь я знал тебя, Таня. Знал, казалось, как самого себя. А теперь не узнаю.

— Постарела? — на какое-то время она почувствовала себя неестественно задиристо смелой, как год назад, когда встречалась с Василием, рвалась к нему и сдерживала себя до приступов головной боли.

— Выглядишь ты превосходно… Мне, например, нравишься еще больше, — ответил он.

— А другим?

— Другим? Тоже. Пожалуй, больше чем мне.

— Почему же это?

— Ты с ними ближе, всегда рядом.

— Как это, ближе? Не думаешь ли, что я… что с кем-то… — ей вдруг стало жарко, хотя под ветвями ели по-прежнему держалась тень.

— Этого я не думаю, успокойся. — Он приподнялся, посмотрел в сторону ручья. Лена сидела на берегу. — Этого я не думаю, Таня, — повторил он с большой убежденностью. — Дело в другом, ты сама понимаешь.

Было бы бессмысленно выспрашивать, в чем другом, и Татьяна решительно шагнула навстречу:

— В религии?

— Нет. В религиозности.

— Я все понимаю. Тебе не нравится, что я живу у баптистов.

— Не то слово «не нравится», — спокойно возразил Василий. — Жаль мне тебя, Таня. Ты сама не понимаешь, что делаешь с собой.

— Что же я делаю? — это слишком — выслушивать наставления в двадцать шесть лет! — Ты прямее, Вася, смелее. Я уже не девочка, кое-что в жизни видела. Не обижусь.

— Я и так не иду кружным путем. Жаль, что ты забила голову всякой чепухой. Подожди, не перебивай. Я тебе совсем не хочу говорить, что бога нет. Хотя его и в самом деле нет. Другое скажу. Если человека сегодня назвать дураком, завтра, на третий, пятый, пятнадцатый день, — он привыкнет к этому и будет думать, что в самом деле дурак. Так люди привыкают и к богу. Помнишь, как ты громила Дугина?

— Откуда ты знаешь?

— Он рассказывал. И Виктор. А теперь сама стала верующей.

— Когда же это случилось по-твоему? — Ей хотелось спорить, ругаться, любыми мерами стоять за себя.

— Трудно определить, — ответил Василий. — Кто может сказать: я стал верующим семнадцатого января! Или двадцать четвертого августа. Но ты уже стала верующей. Еще немного — и «сестры» доконают тебя. Они отнимут у тебя свет, волю, радость — все! Ты станешь такой, какой была Полина, — сумасшедшей бабой… Ты умная, Таня, сильная ты, зачем же идешь этой темной дорогой?.. Подожди, выслушай!.. Мы не вернемся в город, пока я тебе не расскажу, что думаю. Тебе было тяжело, я знаю. Ну, оступилась, потеряла почву, так одумайся теперь. Брось эту лавочку! Варвара Петровна о тебе спрашивала. Поможем вернуться на комбинат, квартиру найдем, только уйди от них! Плюнь на них! Разве…

— Хватит! — оборвала Татьяна. — Не хочу слушать.

— Тебе придется дослушать. Извини, но ты уже…

— Поучи других! Не рано ли нанялся…

— Перестань! — сердито крикнул Василий. — Ты стоишь на пороге преступления. Это же враги, твои братья и сестры! Чему они учат? Не только молитвам, а похуже.

— Чему же?

Он не собирался показывать ей «салфетки», взятые у Лены. Но рука машинально скользнула в карман, вынула их, протянула. Лишь взглянув, Татьяна сразу поняла, что Василий знает больше, чем она думала.

— Сегодня в этот ваш дом не пришла на молитву Агнесса. Она ночью разносила такие бумажки по поселку комбината и наскочила на милиционера. Ночевала в отделении. И ты захотела туда?

Татьяна словно одеревенела от этой новости. Агнессы в самом деле не было в молитвенном доме, она это помнит. Что же с ней будет? Неужели осудят, посадят в тюрьму? Надо было что-то сказать или спросить, не сидеть молча, истуканом. Но язык не поворачивался.

— Вот она, ваша набожность. Чувствуешь, какому богу служить пошла? Птицу убить нельзя по вашей религии, а людей убивать можно. Руку-то Виктор изуродовал не случайно, чистый факт. И тот, Иван, что слесарем на автобазе, глаз песком до бельма натер, как раз перед призывом… Вам бы в скит какой податься, в дремучий лес, от людей подальше. Так нет, других с толку сбиваете. Квартирантов, что живут в доме Полины, уже пригрели. Настю засватали. Подметные письма разбрасываете… Что с тобой?

Он видел, как Татьяна побледнела, немощно раскрыла рот, ухватилась руками за грудь.

— Что ты, Таня? Плохо тебе?

Василий успел вскочить, подхватить ее. Бережно опустил на землю, расстегнул ворот платья. И подумал: как она хороша! Потом сбегал к реке, принес кружку воды, намочил платок, положил ей на лоб. Бледность постепенно сходила с лица, дыхание становилось ровнее, глубже, и Василий успокоился: пройдет, обычный обморок. Нервы не в порядке. Он поднял ее голову, положил на свои колени, стал осторожно гладить волосы. Именно такой — тихой, утомленной, обессилевшей бывала она раньше, не способная говорить, смеяться, даже отвечать на поцелуи. Когда это было? И кто все отнял? Как он не углядел за ней, не поднял тревогу, когда она перешла к Александре Тимофеевне. Ведь знал, что Виктор баптист, весь этот кусок окраины захвачен баптистами, как чумой. Нет, он не отдаст ее пресвитеру, сестрам. Если потребуется, он разнесет в пух и прах всю общину, сделает что угодно, но Татьяну уведет от святой каторги.

— Я люблю тебя, Таня! — это сорвалось само собою. — Если бы ты знала, как я тебя люблю!..

Она вздохнула, открыла глаза, не совсем понимая где находится, почему вдруг ее голова на коленях у Василия.

— Милая ты моя… как ты еще глупа, Танюшка! Люблю я тебя, даже такую, непонятную. Черт тебя знает, чего ты мне так встала на дороге. Ни на кого смотреть не хочу, на глаза никого не надо. А с тобой сидел бы вот так, сутками… Даже целовать не стал бы… только смотрел…

Татьяна опять открыла глаза: не сон ли это? Она слышала, что говорил Василий. Что-то беспомощно радостное наполняло сердце, убаюкивало, уносило и вместе с тем витало вокруг нее. Она боялась пошевелиться, распрямить немеющую руку.

— Если не хочешь встречаться со мной, видеть меня, я не стану надоедать, Таня. Силой мил не будешь. Но ты уйди от них, от этих «сестер» и «братьев». Оставь их!..

И вдруг все лопнуло, раскрошилось на мелкие куски, словно от внезапного удара грома. «А бог? Он же видит, как Татьяна положила голову на колени Василия. Слышит его слова. Он не простит ей…» Она вздрогнула, оттолкнула его руку, вскочила.

— Лена! — крикнула дочери. — Собирайся, поедем.

Василий поднялся, подошел к Татьяне. Сказал глухо:

— Я тебя понимаю. Но… Лена тут ни при чем.

— Мы не успеем засветло доехать.

Вот так, подумал Василий, теперь, кажется, все. Я стал ее врагом. Он молча смотрел, как Татьяна торопливо собирала посуду, одела Лену. И вспомнил про «салфетки». Может, через них удастся оставить тропку к Татьяне? Маленькую тропку человеческих отношений.

— Таня! — позвал он.

Она подошла.

— Не сердись на меня. Я тебе зла не желаю. Вот, — достал из кармана листовки, чиркнул спичку, поджег их, — видишь?

— Спасибо, Вася.

Да, тропка осталась. Он видел это по лицу Татьяны, чувствовал по голосу, пока добирались до дому. Но тропка, не больше. Окольный путь. Дороги были перекрыты шлагбаумом религии.

«Вот ты снова вошла во грех, — сказал голос. — Ты даже не могла постоять за веру, за своих единомышленников».

«Я прервала разговор, — ответила Татьяна. — Разве это не в счет?»

«Ты испугалась разговора».

«Я не хочу слушать что попало».

«Раньше ты слушала».

Голос преследовал ее до двора молитвенного дома. Только войдя в калитку, она почувствовала облегчение. Здесь была ее крепость, в которой Татьяна могла держать длительную и надежную оборону против всего, что жило и делалось за оградой. Так ей во всяком случае казалось.

Во дворе сидела Александра Тимофеевна с Маней. Видать, ждала Татьяну. Сказала:

— Поди, Мань, покорми Леночку медком. Мы с Ефимовной подышим. — Лишь успев проводить, настороженно спросила: — Ничего там на улице не примет-но?

Татьяна не видела ничего, что могло броситься в глаза.

— Беда-то какая у нас! Господи, за что наказание даешь!.. Пожар произошел, Ефимовна. Сестра Елена… будет ли жива, один бог знает!

Татьяна ужаснулась, слушая Александру Тимофеевну. Елена опять ночью разносила баптистские листовки. Часть осталась. Она спрятала их в дымоход плиты. Днем, видать, забыла вытащить, затопила плиту. Понятно, дым в трубу не пошел. Решила плеснуть керосину, пробить тягу. Плеснула прямо из бидона. Огонь охватил и плиту, и бидон, и Елену. Бежать бы ей во двор, звать на помощь. Да, видать, о листках вспомнила, хотела вынуть. И задохнулась в дыму. Пока соседи дым заметили, прибежали, вытащили Елену, на ней вся одежда обгорела.

— Мужик-то на базаре был, — рассказывала Александра Тимофеевна. — Тут пожарные, милиция подоспела. Залили кое-как, сестру Елену в скорую помощь увезли. Стали, значит, дознаваться, откуда пожар, по какой причине. Разворотили дымоход, а там листки в узелке — целешеньки!.. Господи, спаси и помилуй… Милиция те листки забрала.

Стало понятно, почему Александра Тимофеевна волновалась, не видать ли кого на улице. Милиции уже известно, кто распространял призывы «Во имя господа Иисуса Христа». Начнется дознание, потянется цепочка. И одним из звеньев — пусть не первостепенным, — в этой цепочке окажется Татьяна.

— Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…

— В случае к тебе кто придет, — сказала Александра Тимофеевна, — ты глазом ничего не видела, ухом не слышала. Про бумажки-то.

— Понимаю.

— Ни слова, Ефимовна…

Голосом ли, просьбой, Александра Тимофеевна отчетливо напомнила прошлое. Ночью арестовали Григория. На рассвете к Татьяне прокралась тетка Пелагея, жена колхозного завхоза. Так же просила: «Придут к тебе, так ты прикинься: ничегошеньки не ведаешь и знать не знаешь что и почему». Просила стать соучастницей в скрытии преступления. И теперь Татьяну делают соучастницей. Неужели прошлое повторяется? На что же было потрачено полтора года жизни? Разве Татьяна не честно трудилась, не хотела быть такой как все, как Варвара Петровна? Так где же он, этот простой человеческий покой, где она жизнь, почему течение несет ее снова к обрывистому берегу?

Ведь и сюда, в молитвенный дом, может прийти милиция. Листовок уже нет, но в подполье живет Левона — полубезумное существо, еще при жизни с корнем выдернутое из почвы, превратившееся во что-то среднее между живым и мертвым. Разве не преступление держать человека годами заживо погребенным? Во имя чего? Во имя бога? Но где был бог, когда Елена взяла бидон с керосином, плеснула в плиту, закрытую «святыми» воззваниями. И отведет ли он беду от Татьяны, если кто-то дознается о Левоне.

«Ты уйди от них, от этих «сестер» и «братьев». Не по пути тебе с ними, — сказал Василий. — Искалечат они тебя, родная моя. Оставь их!»

Уйти!.. Как уйти? Куда?

«Ты сама растеряла своих друзей, — сказал голос. — Вспомни об Акопе Ивановиче, о Варваре Петровне, о Дарье Ивановне, о Клавдии и Василии. Неискренни они были с тобою?»

«Но я не могу к ним вернуться! — с болью ответила Татьяна. — Не могу».

«Почему? Ты боишься начать жизнь еще раз сначала? Да, тебе будет трудно. Я говорил уже: откровение должно быть полным. Решай, пока не поздно. Ты уже отступила на последние позиции, дальше хода нет. И если не решишься, уже никто тебе не поможет, — ни люди, ни бог. Решай, времени у тебя совсем мало, чтобы спрятаться от жизни еще на какой-то срок. От жизни не убежишь, не спрячешься».

«Я не сделала людям ничего плохого, чтобы они судили меня, — попробовала вывернуться Татьяна. — Если я в чем-то и виновна, то лишь перед собою и Леной».

«Не лги! — повторил голос. — Это ты сожгла Елену! Ты не остановила ее на дороге к преступлению. Ты боишься признаться в этом даже самой себе. Но если Елена умрет, ее смерть навсегда останется на твоей совести».

— Господи, всевидящий и вездесущий, сохрани и помилуй…

Но слова уходили в безликую пустоту, точно стрелы, пущенные во тьму ночи. Достигали ли они цели? И если достигали, то чего, кого? Скорбного лика бога или смеющейся морды дьявола? Или ударялись о стены и тут же глохли, даже не засоряя эфир короткими трепещущими звуками.

— Господи! Покарай меня, если я грешна перед тобою. Отними у меня речь. Или помоги мне, если ты всемогущ и всемилостив. Но не оставляй одну, не бросай!

Она опустилась с кровати, стала на колени, зашептала:

— Явись мне, господи, если ты есть! Я буду верить тебе всю жизнь. Если я недостойна милости твоей, так скажи, подай знак, напомни как-нибудь. Но не молчи! Мне страшно, господи, страшно!.. Я пришла к тебе вся, скажи, что делать дальше… Что же ты молчишь? Или ты не слышишь меня? А может… может, в самом деле нет тебя?.. Ты слышишь, господи, я богохульствую: останови, накажи!.. Нет, ты не всемилостив, ты жестокий и злой, как отчим, тебе совсем безразличны страдания людей. Для чего же они молятся тебе, верят в тебя, когда ты глух и нем к их молитвам. Ты сам помогаешь людям отойти от тебя, отворачиваешься от них, бросаешь их по дороге к неверию. Ты сам оставил безбожный завет: пусть ищут молодые — находят и ошибаются, радуются и страдают, у них впереди жизнь, чтобы постичь истину…

Что она могла еще сказать богу, о чем просить его? Она даже не имела права сердиться на него за молчание. Как можно сердиться на жителей далеких миров, если ты не уверен в их существовании. Зачем просить солнце светить ночью, когда наперед знаешь о бессмысленности такой затеи. Ей оставалось самой решать, как поступать дальше. Своим молчанием бог развязывал ей руки. Татьяна с трудом поднялась, прошла к постели, чувствуя непонятную тяжесть, словно ее одежда стала каменной. Но внутри отчетливо стояла пустота.