Пятый угол

ГЛАВА 1

Настроение было окончательно испорчено; неокончательно плохим оно было с самого утра — ожидание допроса в английской полиции не предвещало ничего приятного. Беспокоила не столько сама процедура, — Бен достаточно четко разложил все по полочкам, сколько возможные проблемы с языком. Но, по всей видимости, с этим был порядок, и, даже во время взаимных с комиссаром колкостей, Наум остался доволен своим английским.

Он подошел к машине, сел на заднее сидение; хотелось немного расслабиться и собраться с мыслями. «Бен утверждал, что Сэм Шоу умный и корректный комиссар, — вспоминал Наум. — Я не заметил этого, хотя первое впечатление может быть ошибочным. В конце концов, его нервное поведение может быть следствием плохого самочувствия, или на то есть другая причина. Непонятно другое: какой-то странный был допрос, больше похожий на формальность, чем серьезный разговор. Или он церемонился со мною, поскольку я иностранец? Что пытался выяснить? Похоже, что главная линия вопросов сводилась к семейным взаимоотношениям; здесь он ищет ключ к разгадке разыгравшейся трагедии? Ну и, конечно, новое завещание, черт бы его побрал! Действительно, а было ли оно вообще?

Нужно связаться с Беном и рассказать про допрос. Сколько же ему, бедному, досталось за эти несколько дней! Кто бы мог подумать еще неделю назад, что над этим семейным гнездом разразиться такая буря? Хотя, если посмотреть объективно, еще до трагедии, даже такому новичку как я, были слышны раскаты грома. Трудно предугадать, как распорядился Давид со всем наследством, но то, что Бену придется несладко — факт несомненный.

По большому счету, вся семья ведет себя достойно, можно сказать — дружно, если не принимать во внимание скандалы мадам Мерин. Сложно разграничить, где кончается ее болезнь, а где начинается стервозность характера, или наоборот. Да бог с ней; как говориться — с глаз долой, из сердца вон. Вот только не получается пока «с глаз долой»: сколько еще времени придется проторчать здесь, в неопределенности? Не мешало бы вернуться в Москву, в родные пенаты, хотя скажи кому-нибудь там, на Родине, что вынужден был задержаться в Англии — долго будут смеяться от такой «неволи». Тем не менее, после почти двух недель бурных событий, переживаний, впечатлений хочется привычной обстановки, почувствовать тылы и расслабиться.

Если говорить о желаниях, то есть еще одно — встретиться с Людмилой Григорьевной. Совестно, конечно, при таких обстоятельствах, да и настроение далеко не праздничное. Но подсознательно услужливо появилось компромиссное решение: позвонить по телефону, а дальше — как получится.

Получилось все естественно и просто; через одну-две минуты разговора Людмила Григорьевна полувопросительно- полуутвердительно намекнула о давнем приглашении на встречу, ибо опасается, что он снова исчезнет на неопределенное время и натворит что-нибудь уже из категории интересов Интерпола.

При встрече, главное, что увидел Наум — теплоту глаз собеседницы, которую вначале можно было принять за вежливое участие, но через несколько минут он почувствовал нечто большее — желание женщины быть рядом. Если ты сам неравнодушен, то в этом легко ошибиться, приняв желаемое за действительное, но нежная рука, прижавшая его локоть к себе, мягко-пружинистый шаг, подчиняющий ритм движения тому единственно возможному варианту, когда неизбежно волнующее касание бедер, формальные, на слух постороннего, слова, намеки, интонации — все, в чем мужчина, если он действительно мужчина, не может ошибиться, были тому подтверждением. Постепенно тупел, отходил на второй план кошмарный дурман последних дней; Наум боялся потерять это, давно забытое ощущение парящего полета, свободы, всесильности. Он шел как канатоходец, одно неловкое движение которого чревато потерей баланса, равновесия между вот этим томительным, волнующим ожиданием обжигающей близости и возвратом к реальности. Сейчас граница между ними проходит через одно неловкое слово, движение, через нечто иррациональное, не подвластное анализу разума, лишь только абсолютному ощущению партнера.

- Послушайте, молодой человек, у меня совершенно мокрые ноги и спина; мы отшагали уже пол-Лондона, а я никак не услышу от вас разумного предложения. Я понимаю, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но смею вас уверить, если вы ищете путь к моему сердцу, можете смело идти тем же путем.

Нет, неправда, — он боролся, пытался прикусить свой язык, но безуспешно. И ответ прозвучал на грани бесшабашного остроумия и завуалированного хамства:

- Я готов идти к вашему сердцу не только через желудок!

Реакция собеседницы сняла напряжение момента — искренний смех, и ответ:

- Сначала обогрейте, накормите, а уж потом поговорим о путях-дорогах.

- При нашем размокшем состоянии ни одно приличное заведение не пустит на порог, так что не откажите в любезности принять истинно российское предложение: едем на хату, где есть холодильник с вином и закусками, камин и я, жаждущий естествоиспытатель новых дорог.

…Часы в салоне мягко пропели четыре раза — скоро хмурое утро нового дня. Все напряжение минувших суток с их нервными и эмоциональными нагрузками не пройдет бесследно; оно притаилось где-то внутри мозга, в нервных клетках, во всем теле и непременно распрямится, как пружина, и ответит. Можно не сомневаться, что ответ будет ощутимым и неоднозначным. Это потом, завтра или послезавтра, но и сейчас, хотя душа и пребывает в состоянии относительного покоя, сон не идет. Точнее, это не покой, не сон и не бодрствование — периодическое погружение в дремоту, при которой мозг не прекращает контролировать ситуацию. Несколько минут провала, забытья, и — пробуждение от толчка, беспричинного и резкого. Нет, не беспричинного, потому что снежной лавиной вновь обрушивается трагедия его, Вольского, семьи.

Кровать не рассчитана на двух человек, и Наум чувствует теплые плечи и бедра Людмилы — она спит на спине, подложив левую руку под голову, отвернувшись лицом к стене; дыхание ровное и спокойное. «Почему ее сон такой глубокий и безмятежный? Что это — усталость, или. — Наум даже поежился от этой мысли. — Или частый опыт чужих кроватей? Сегодняшняя наша встреча, стремительное развитие событий напоминают, скорее, порывистость юношеских эмоций, нежели контролируемые чувства уже зрелых, достаточно уравновешенных людей. Стоп! Правомерно ли обобщение? Была ли эта вспышка обоюдной?..»

Больше не было сил лежать в одной позе; невозможность принять другую, требующую пространства, усугубляло ощущение дискомфорта. Плавными, медленными и равномерными движениями («Как сапер», — подумал Наум) он начал высвобождать поочередно части тела и, смог наконец бесшумно сползти с кровати.

Половина шестого утра. Наум зажег камин в салоне, сварил себе кофе и сел в глубокое кресло, блаженно погружаясь в зрелище пляшущих, еще робких огоньков, и в аромат кофе, постепенно заполняющий все свободное пространство.

«И все же, что произошло? В чем привлекательность, точнее, шарм этой женщины? Красивая, умная? Нет, здесь что- то другое, так однозначно не классифицируемое. Это сумма, складывающаяся для него, пока, из чисто эмоционального восприятия мыслей с подтекстом, улыбок, ответов одними только глазами или губами? Нестандартные реплики? Мимолетная нарочитая вульгарность, которая, кроме как для «красного словца», не воспринимается?»

Часы пропели шесть раз. Вдруг, что-то большое и мягкое накрыло его, овладевая губами, глазами, ногами — всем телом. Оно, это явление, было настойчиво-мягкое и необыкновенно возбуждающее, требовательное, манящее. А еще — звуки. Звуки, нейтрализующие остатки трезвого мышления.

«Сирена, — мелькнула мысль. — Бедный я Одиссей! А быть может, богатый?..» Потом все превратилось в бешеный танец, рассекаемый вспышками огня в камине, грохотом падающего кресла, болью от резкого движения по жесткому ворсу ковра и, главное, ощущением собственной мужской силы.

За завтраком, у кухонного стола, Людмила сидела с мокрыми после душа волосами и медленными глотками, не отрывая взгляда от лица Наума, отпивала кофе. «Таких глаз я еще у нее не видел, — подумал Наум. — Что говорят они?.. Нет, они не говорят, они — просто зеркало ее состояния». Наверное, эти мысли отразились на его лице, потому что последовало:

- Мне надо поставить глаза на место.

- То есть?

- Они сейчас непозволительно болтливы. Между прочим, с твоими очами тоже неприлично выходить на люди; они как после глубокого похмелья.

- Ты не догадываешься, чего, точнее кого я так много выпил? Если следовать традиции нашей с тобой Родины, то клин похмелья выбивают клином. Ты намекаешь на это?

- Нет уж, оставь свой клин при себе, а мне пора на работу. Что же касается последних оставшихся у тебя сил, побереги их для грядущих подвигов. Я имею в виду, что стал слишком популярной личностью среди некоторых работников советского посольства. Не секрет, что все тайны государственного масштаба распространяются, как минимум, со скоростью звука. Не могу понять, что за возня там происходит, но уж слишком часто произноситься твое имя.

- Ничего мудреного, оно и на страницах газет мелькает.

- Дай бог, чтобы только это. Но уголовные дела не вызывают особого интереса у ленивых дипработников. Что ты еще натворил?

- Чист, как стеклышко. Думаю, Скотленд-Ярд направил документы о моем задержании в Англии в связи с незавершением дела о смерти дяди и Моррисона.

- В любом случае, будь готов к приглашению в посольство.

Оставшись один, Наум подошел к зеркалу и без воодушевления посмотрел на отросшую за ночь щетину и красные от бессонной ночи глаза. «Точно бомж с похмелья. Что она сказала о приглашении в посольство? Собственно, что удивительного в этом, если верноподданный их страны оказывается участником громкого уголовного дела, пусть всего-навсего в качестве свидетеля, и нужно получить достоверную информацию из первых уст, и оказать посильное содействие».

Приглашение не заставило себя долго ждать: около десяти часов утра раздался телефонный звонок, и спокойный мужской голос попросил зайти в посольство между двумя и четырьмя часами пополудни. Собеседник положил трубку, не дожидаясь ни вопросов, ни ответа.

ГЛАВА 2

Старый особняк на Кенсингтон Палас Гарден, бдительные английские полицейские снаружи и строго-внимательные лица отечественной охраны, молодой человек с несколькими папками в руке, нетерпеливо перебирающий ногами перед Наумом и, наконец, небольшой кабинет с высокими, плотно зашторенными окнами.

Хозяин кабинета, работающий при свете настольной лампы, прячет документы в ящик стола и встает навстречу Науму. Среднего роста, крепкого телосложения — о таких принято говорить «крепыш»; взгляд внимательный, изучающий. Пригласил, как бы не для формальной беседы, к журнальному столику.

- Ну что же, Наум Григорьевич, не получился у вас отдых? Сочувствуем. Нанервничались, наверное, как следует, да еще в чужой стране, в незнакомой обстановке. Но здесь вы на Родине, и можете расслабиться.

Наум согласно кивает головой в такт сочувственным замечаниям собеседника, а на последней фразе мелькнула мысль, что нелишне поблагодарить за благоденствие.

- Меня зовут Иван Кузьмич. Пригласили вас, как нетрудно догадаться, чтобы разобраться в случившемся и оказать посильную помощь. Мы располагаем лишь отрывочными сведениями, поэтому попрошу поподробнее рассказать о ваших родственниках и печальном событии того дня.

Наум предполагал ограничиться короткими объяснениями, но собеседник оказался настойчивым — задавал вопросы, просил дополнительных сведений, вновь возвращался к отдельным моментам, — как бы проверяя точность информации, — интересовался мнением о причинах смерти Давида и Моррисона. Беседа, скорее походившая на допрос, длилась не менее трех часов. Наум чувствовал, что от усталости не в состоянии продолжать эту процедуру; голова плохо соображала, начался озноб. Было непростительным ребячеством явиться в посольство как на прогулку, после бессонной ночи. Очевидно, это было заметно и внешне, потому что Иван Кузьмич, наконец, встает, приглашая собеседника проститься.

- Не смею вас больше утомлять, Наум Григорьевич. Мы постараемся помочь вам как можно скорее вернуться в Москву. Но есть просьба: изложите на бумаге все то, что рассказали мне сегодня; сами понимаете — бюрократия. И, пожалуйста, не позднее завтрашнего дня.

Тон просьбы не оставлял места для возражений, тем более, что в кабинете тут же оказался уже знакомый молодой человек с папками, приглашая пройти к выходу.

Первые проблески того, что мозг начинает потихоньку функционировать, появились только дома, под струями горячего душа; тепло постепенно оживляло части тела, проходил озноб и возвращалось спокойствие. Когда часы своим звоном оповестили о наступлении девяти часов вечера, Наум уже спал, и все события прошедших суток проплывали невероятным калейдоскопом в сновидениях: Иван Кузьмич клянется на своем партийном билете, что помощь советским людям за рубежом есть его главная в жизни цель, молодой человек с папками предупреждает, что Людмила Григорьевна арестована до тех пор, пока он не напишет все откровенно, но охранник не выпускает его из посольства. Дверь не открывается, хотя он непрерывно давит на кнопку звонка. Трель, назойливая и почти беспрерывная; Наум начинает понимать, что это в реальности — кто-то стоит у входной двери. Не нащупав в темноте тапочки и прошлепав босыми ногами по холодному полу, он впускает в квартиру Роберта.

- Только не спрашивай, где я был и сколько сейчас времени. Все завтра.

У Наума не было ни сил, ни желания задавать подобные вопросы, поэтому он быстро нырнул под одеяло. И перед тем, как крепко заснуть, успел подумать: «Хорошо, что он вломился не вчера ночью.»

Через стекло, покрытое каплями дождя, молочно-серый утренний свет вползал в комнату. Казалось, что на это действие он израсходовал последние силы и остановился, оставляя в темноте все пространство далее одного шага от окна. Хотя Наум чувствовал себя достаточно отдохнувшим, хотелось еще полежать, оправдывая свою лень возможностью обдумать план на день. Итак, подготовить материал для посольства и переговорить с Беном — это в первую очередь. Что еще? Телефонный звонок все-таки вытащил его из постели. Мужской голос был спокойным и уверенным: «Наум Григорьевич, мы ждем вас в посольстве к четырнадцати часам. С подготовленной информацией».

«Что им так приспичило? Или у работников посольства нет других проблем в Англии?!»

Тем не менее, в указанное время все тот же молодой человек засеменил впереди по коридору, пригласил зайти в комнату, забрал написанное и попросил подождать. Помещение напоминало, скорее, место для отдыха, нежели рабочий кабинет: мягкие кресла, журнальный столик, книжные шкафы, и только в углу, возле окна, приютился небольшой рабочий стол. Ожидание затягивалось.

«Наверняка эта комната прослушивается, — подумал Наум. — Микрофоны могут быть установлены где угодно, но не стоит особо вертеться и проявлять интерес — не исключена и телеаппаратура».

Наконец, минут через тридцать, в комнату зашел мужчина средних лет, худощавый, выше среднего роста, коротко постриженный и без особых примет, если бы не очки с высокими диоптриями, отчего его голубые глаза казались неестественно большими, как у фантастической рыбы или инопланетянина. Говорил Иван Сергеевич, — так он представился, — чуть наклонив голову вперед и к правому плечу, как бы заглядывая в глаза собеседнику и приглашая того ответить таким же вниманием. Через пять-шесть минут беседы Наум почувствовал себя дискомфортно, а еще через некоторое время понял, что вот так, глядя в эти расширенные глазницы, теряет нить разговора и плохо контролирует свои ответы.

Иван Сергеевич не стал наводить дипломатический туман, а напрямую сообщил, что знаком с написанным материалом и магнитофонной записью разговора с Иваном Кузьмичом, но не все моменты ему полностью ясны. Например, в какую сумму оценивается состояние семьи Вольских?

- Не имею понятия.

- Как же так? Вы прожили в семье довольно длительное время, и неужели с вами не поделились информацией об этом?..

- Ну, во-первых, несмотря на то, что по родословной иерархии я числюсь достаточно близким родственником, по сути я — чужой человек. А во-вторых — не считал для себя возможным заглядывать в их кошелек. Более того, скажу вам честно, для меня оказалось полной неожиданностью желание дяди определить какое-то наследство в пользу моей семьи.

- Мой вопрос не праздный, не для любопытства. Важно понять, кто из ваших родственников может наиболее существенно от этого пострадать.

- Насколько я понимаю — никто конкретно, поскольку дробить наследство между членами семьи не предполагается.

- Следовательно, можно подозревать каждого из них в отдельности и всех вместе в желании предотвратить изменение завещания, но сделать это таким образом, чтобы обеспечить себе алиби, а подставить кого-то другого. Например, вас.

У Наума даже дыхание перехватило от такой мысли. «Какая нелепость! Кто? Бен? Роберт? Нет, это абсурд, такого быть не может!».

- Простите, Иван Сергеевич, но в этом нет никакой логики: я убиваю незнакомого человека, чтобы ликвидировать документ, который может принести моей семье деньги и благополучие.

- Не торопитесь, Наум Григорьевич. При желании можно найти логическую связь между любыми фактами и событиями. Например, между полнолунием и насморком у моей тещи.

Иван Сергеевич засмеялся своей шутке, обнажив крупные белые зубы. Точнее, смеялся только рот, а глаза, эти два всевидящих объектива, продолжали внимательно наблюдать за собеседником.

- Я вам сейчас нарисую один из вариантов доказательства вашей виновности. Предположим, что покойный адвокат в личной беседе обещал отписать вам большой куш в виде денег, ценных бумаг или недвижимости. Но, в последний момент, когда уже поздно что-либо предпринять, вам удается узнать, что его отговорили от этой идеи, или ваша доля оказалась до смешного мала. Если документ попадет в сейф нотариальной конторы, уже ничего нельзя будет изменить. Тогда вы за воротами, под покровом темноты, останавливаете машину Моррисона и… — дальше можете сами придумать остросюжетное продолжение. В результате — папка с документом оказывается у вас в руках, а дядя вынужден будет составить новое завещание, и вам, на этот раз, удастся проследить за его содержанием. Но, увы, дальнейшие события нарушили все планы. Как вам такой вариант сценария? Скажете, что в нем есть проколы и отсутствуют доказательства? А если к этому добавятся свидетельские показания некоторых членов семьи о том, что вас видели у ворот перед выездом нотариуса, или, что еще более убедительно, были слышны его и ваш возбужденные голоса и крики? Вы думаете, что сможете доказать английскому суду свою невиновность? Вот так, уважаемый Наум Григорьевич! А вы говорите — логика. Она ведь женского рода и так же изменчива, как сердце красавицы. Так что, нам предстоит борьба, чтобы вы благополучно оказались на Родине. И понадобится ваша помощь. Хотите что-нибудь выпить?

- Да, пожалуйста. Воды.

Наум чувствовал, что его затягивают в какую-то «игру», где для него все варианты отступления запрограммированы как проигрышные. На ум пришло сравнение с детским развлечением под названием «Пятый угол», когда несколько ребят становятся кругом, внутрь которого попадает, случайно или намеренно, мальчик, которого толкают друг к другу, не давая остановиться. Слабый — падает, а сильный старается вцепиться в кого-нибудь из мучителей, и дело, зачастую, доходит до драки.

- Ну и что же вы, Наум Григорьевич, замолчали? Не защищаетесь? Насколько я помню. — Иван Сергеевич стал копаться в бумагах. — Вы провели вечер в беседе со своим родственником, мужем вашей кузины Кимом Форби?

- Да.

- И он может подтвердить ваше алиби?

- Надеюсь.

- А какой ему в этом смысл? Ведь он такой же член семьи, у которой вы отнимаете часть состояния. Насколько известно, он не очень богат, точнее, совсем не богат, и обеспечивает семью только своей небольшой зарплатой, плюс какие-то деньги, перепадающие его жене из общего семейного котла. Поэтому, вполне вероятно, он может показать, что вы отлучались из комнаты, и тогда круг окончательно замкнется. У вас есть возражения?

Наум молчал, желая понять, почему этот человек-телескоп пытается загнать его в угол, посеять страх, подавить сопротивление. Почему он взял на себя функции прокурора, а не защитника? Первые минуты, от неожиданности, он действительно растерялся, представляя себя в положении, навязываемом собеседником. Но, постепенно, стало подниматься знакомое с детства чувство злости и силы, как перед выходом на драку один на один с обидчиком. Однако, эта комната — не поляна в парке, а сидящий напротив чиновник не пацан, которому нужно набить рожу. Другой ринг и другие правила. Прежде всего, нужно взять себя в руки и понять, чего тот добивается; похоже, что до этого была только артподготовка, а атака еще впереди.

- Что же вы молчите, Наум Григорьевич?

- Пытаюсь понять, Иван Сергеевич, чем я так провинился перед Вами.

- Передо мной? Да вы, наверное, шутите! Просто вы выпорхнули из родного теплого гнездышка, прилетели в чужой лес, где другие звери и иные законы. Вот я и пытаюсь кое-что объяснить и помочь как соотечественнику, попавшему в переплет.

- Как же вы мне можете помочь?

- Прежде всего, дорогой земляк, мне нужна полная ясность. А уже потом будем искать выход. Итак, вы провели достаточно длительное время в беседе с господином Кимом Форби. О чем шла речь?

- Ни о чем конкретном. Мы встретились впервые, он спрашивал о нашей стране, Москве и, как оказалось, его познания были далеки от истины. Пришлось, грубо говоря, объяснять, что медведи не ходят по улицам. Но что касается наших общих профессиональных интересов, должен отметить его хорошую подготовку; оказалось, он даже знаком с некоторыми моими работами.

Наум поймал себя на откровенном желании похвастаться и прикусил язык.

- Что же вы замолчали, продолжайте. Знакомы ли вы с его работами?

- Нет, они мне не встречались. Но, по первому впечатлению — он толковый молодой человек и работает в солидном институте. Были у него личные проблемы, так что ему предстоит наверстать упущенное.

- Как я понял, вы нашли общий язык со своим родственником и коллегой?

- Надеюсь, что да, но это не столь важно.

- А зря, Наум Григорьевич. Расширение научных связей со специалистами передовых и дружественных нам государств — весьма полезно для нашей страны. Думаю, и вам не безразлично находиться в курсе мировых достижений в вашей области.

Туман, кажется, начинал рассеиваться, — Наум почувствовал приближение момента, ради которого второй день его усиленно «перепахивают» в посольстве: от имени страны Советов, в лице этого чиновника, ему предлагается новое поле деятельности. Что это — признак доверия или петля на шею? А может, и то, и другое? Если судить по вступительной речи Товарища, весьма напоминающей неприкрытую угрозу, ему не оставлены варианты для выбора. Значит, опять «Пятый угол»?

- Могу ли я расценивать ваше молчание, Наум Григорьевич, как знак заинтересованности в этом предложении?

«Форсирует события, — показалось Науму. — Можно прикинуться дурачком и выиграть время, а там видно будет».

- Я не совсем понял, о каком содружестве идет речь, и каково мое участие в нем? Предполагается заключение соглашения между странами о проведении совместных исследований или обмене информацией?

Иван Сергеевич даже поморщился от такого ответа, но тут же взял себя в руки и продолжил:

- Вы смотрите слишком далеко вперед. Прежде чем выйти на такой высокий уровень, необходимо обладать конкретной информацией о потенциале английской стороны, и мне поручено передать вам предложение решить эту проблему. Хотите знать почему? Буду откровенен с вами, взаимно, конечно. Во-первых, ваша высокая квалификация и известность среди специалистов, во-вторых, возможность общаться с мистером Форби не вызывая подозрений и, наконец, свободное посещение Великобритании, родственников и вашей будущей собственности.

«Намек более чем откровенный, и совершенно бесперспективно валять дурака. — Мысль заработала в поисках выхода из тупиковой ситуации. — Сказать «да» и вляпаться в это дерьмо исключается, сказать «нет» — реакция этой команды непредсказуема».

- И все же, не думаю, что я — самая подходящая кандидатура для такой работы.

- Почему?

- Не скажу, что я популярная личность в Англии, но среди специалистов в области моих научных интересов фамилия Вольский известна. Так что частные контакты с Форби, даже если он мой родственник, будут взяты на контроль соответствующими местными органами.

- Вы правильно мыслите, Наум Григорьевич. Но все же — начните работать, а там посмотрим.

- Прежде чем дать ответ, я хочу обдумать все как следует.

- Жаль, что мы теряем время, но это — ваше право. Только недолго, пожалуйста.

Уже на выходе из кабинета Науму пришла в голову мысль, вполне реальная в свете прошедшей беседы:

- Иван Сергеевич, ваши планы относительно меня строились независимо от несчастья в нашем доме, еще до моего отъезда из Москвы?

Чиновник смеялся совершенно искренне; даже снял окуляры и вытер глаза носовым платком.

- С вами не соскучишься, дорогой соотечественник. Приятно работать с людьми научного склада ума, но не на все вопросы возможно получить немедленный ответ. Главное — мы хорошо поняли друг друга, а в нашем деле это уже немало.

ГЛАВА 3

Зайдя в квартиру, уже у порога, Наум почувствовал резкий запах спиртного. На кухне, у стола, сидел Роберт; голова опиралась на согнутую левую руку, а в правой он крепко сжимал изрядно початую бутылку виски. Остатки какой-то пищи лежали на столе, но добрая часть их покоилась на полу.

«Кажется, и я доберусь сейчас до такого состояния». Острое желание выпить хорошую порцию появилось сразу, как за ним закрылись ворота посольства. Наум достал из холодильника бутылку водки, налил почти полный фужер и выпил, не закусывая.

- А-а-а почему меня не приглашаешь?

Роберт пытался поднять голову, но та, явно перегруженная, совершила лишь колебательные движения в горизонтальной плоскости и, в конце концов, упала на руку.

- Догоняю тебя.

- Давай, я далеко впереди. Как приблизишься — дай сигнал, и мы продолжим как братья по крови и несчастью.

«Кажется, его умственные способности пострадали меньше, чем физические», — констатировал Наум. Он не ел ничего с самого утра, да и завтрак был весьма условным. Как обычно, от голода понемногу начинала болеть голова, хотя, для этого было достаточно и других причин. Нужно встать и приготовить что-нибудь на ужин, но сил не оказалось.

После второй порции водки начали разжиматься обручи, стягивающие нервную систему в комок, постепенно ослабевала пульсирующая боль в висках, исчезало ощущение безысходности; осталось одно только желание — сидеть спокойно, расслабившись, и ни о чем не думать.

В который уже раз Наум задавал себе один и тот же вопрос: почему его мозг действует вразнобой, почему он не в состоянии координировать его работу, почему часть этих серых клеток хотят одного, а другая, как будто назло, показывает свой независимый норов? Почему сейчас, когда так хочется покоя, эта «пятая колонна» продолжает функционировать как компьютер, анализируя ситуацию шаг за шагом?

«Не исключено, что идея привлечь его к шпионской деятельности, — не надо строить иллюзии и называть это более деликатным термином, — родилась еще там, в Москве. И все это время он, не замечая, был подопытным кроликом? Они следили, подглядывали, подслушивали?!»

Наума даже подбросило на стуле от мысли, что в квартире установлена аппаратура, но встать и проверить, опять же, не хватило сил. «Собственно, сейчас это уже ничего не решает, — уговаривал он себя. — Завтра утром можно тщательно проверить. Что серьезного эта команда могла узнать? Да ничего, никаких контактов с Кимом. Фу ты, черт, а ночь с Людмилой?! Хороший материал для шантажа. Короче говоря, обложили как медведя в берлоге — убийство, шпионаж; для полноты букета не хватает чего-нибудь экстравагантного, например, попытки провоза наркотиков!»

На столе заворочался Роберт. Похоже, он поспал, и на этот раз попытка поднять голову удалась.

- Почему ты не спрашиваешь, что я здесь делаю?

- Я, кажется, догадался — ты пьешь виски и, притом, — без меры.

- Вот тут ты ошибаешься, потому что я каждый раз наливаю одну и ту же меру. Но главное в другом — хочу проверить один очень важный факт: «Клин клином вышибают». Один парень из. забыл как называется эта страна, но она возле Москвы, уверял меня, что это абсолютно проверено. Так вот, пока меня крепко заклинило, но если эта мудрость верна, то скоро я буду трезв. Например, как ты. — Он налил рюмку виски и выпил. — Ну а ты, Наум, не желаешь поставить эксперимент?

- Уже поставил.

- Какой, интересно?

- Не зная броду, сунулся в воду.

- Ничего не понял.

- Это можно понять только на трезвую голову. Лучше скажи мне, отчего это тебя повело на подвиги? Сбежал из дома?

- А ты?

- Не сравнивай, это твой родной дом.

Роберт медлил с ответом, вертел рюмку в руках, наблюдая за движением оставшихся в ней капель виски, затем резким движением переломил тонкую ножку.

- Видишь, какой хрупкой может быть связь с родным домом?

- Очень образно, но зачем ломать ценную вещь? Что случилось на вилле?

- Ничего особенного. Мамочка пребывает то в состоянии замороженной рыбы, то разъяренной кошки, а вокруг нее вьется эта нянька с бородой!

- А что необычного в этом?

- Все как обычно.

- Так что тебя так нервирует?

Роберт нашел в себе силы встать и, почти по кратчайшему расстоянию, подойти к Науму; качаясь, согнулся вопросительным знаком и зашептал ему на ухо:

- Ты что — слепой или играешься в дипломата? Ты не видишь, что этот прилипала стоит нам поперек горла? Тридцать пять лет сей рыцарь играет в платоническую любовь, а за нашими спинами люди хихикают!!

Он вернулся к своему месту, дважды попытался налить виски в поломанную рюмку, опрокидывал ее, плюнул и выпил несколько глотков прямо из бутылки.

- Все, я напился и пошел спать! А ты сиди, пей и думай. Кстати, все не могу вставить пару умных фраз. Тебя несколько раз спрашивал по телефону строгий голос из посольства, а потом я беседовал с родственником нашего великого писателя.

- Комиссаром?

- Угу.

- Ну, и дальше что?

- Я ему объяснил, что тебя пригласили на массаж в русское посольство. Он оказался очень любопытным и спросил зачем, а я был очень остроумным и пояснил, что тебя там очень любят и не могут равнодушно, без слез, взирать на бесчувствие английской полиции.

- Он не оценил твоего остроумия и повесил трубку?

- Нет, конечно. Шоу сказал, что тоже полюбил тебя и хочет сделать подарок в виде известных тебе шахмат. Его интеллигентность и вежливость, присущая абсолютно всем сотрудникам этого учреждения, не знала границ. Он даже не послал меня никуда, несмотря на мой невинный вопрос: нет ли у них более существенных находок в нашем деле?

- Я не сомневаюсь, Роберт, что ты оказался на высоте и выжал из него всю возможную информацию. Но пока не отправился на заслуженный отдых, могу я узнать — где и как получить шахматы?

Роберт, стоящий к этому моменту в дверях, вновь оживился.

- О, совсем забыл, он был так мил в своем красноречии! Я ему обещал, что завтра, с первыми лучами солнца, ты будешь стоять по стойке смирно у дверей Скотленд-Ярда, но любезный комиссар напомнил мне, что завтра воскресенье, которое он наметил провести с любимой женой. Знаешь, по-моему, он обиделся, когда я поинтересовался, что можно делать с женой целое воскресенье. Конечно, к тому времени я уже достаточно нагрузился, но не настолько, чтобы вмешиваться в интимные отношения столь уважаемого человека.

- Как я понял, он получил незабываемое удовольствие от общения с тобой. И все-таки, могу я узнать — на когда назначена встреча?

- Конечно, а для чего же я принял все муки от него? В понедельник, в девять утра.

За полчаса до назначенного времени Наум припарковал машину в нескольких минутах ходьбы от полицейского управления, и у него имелась возможность еще некоторое время не выходить на моросящий дождь. Он чувствовал себя вполне отдохнувшим и готовым к серьезному разговору с комиссаром, ибо не сомневался, что передача шахмат — лишь часть сегодняшней программы.

Воскресенье протекло, по выражению одной его знакомой, как «кошкин день» — с дивана к холодильнику и обратным рейсом на диван или кресло, затем, после передышки с дремотой, цикл повторялся.

Наум даже рассмеялся, вспомнив картину появления Роберта, когда он проверял наличие в комнате подслушивающих устройств: в нижнем белье, взлохмоченный, с красными глазами, удивленно следящими за его действиями — сцена, достойная пера Бабеля. Позже Роберт признался, что подумал о галлюцинациях, как результате обильного возлияния, затем пришла мысль о сдвиге в сознании родственника. А когда узнал об опасениях подслушивания со стороны Скотленд-Ярда — пытался острить над его мнительностью.

Но, что бы ни делал Наум в этот день, та, неподконтрольная часть мозга, работала над главной проблемой: как найти достойный выход из, казалось бы, патовой ситуации. Постепенно стало вырисовываться если не решение, то хотя бы направление, могущее дать положительный результат.

Сейчас, сидя в машине, он еще раз мысленно возвращался к реальной оценке размера бедствия и главным положениям этого плана. То, что выжимает из него советское посольство в лице «всевидящего ока» Ивана Сергеевича — понятно без оговорок, причем английская полиция, задерживая его в стране, играет им в этом на руку. Чего добивается Скотленд-Ярд? Еще день-два назад он бы ответил на этот вопрос вполне определенно: идет расследование уголовного дела, и его присутствие, как непосредственного участника, законно и необходимо. Теперь же, получив наглядный урок от своих земляков, возможно предположить, хотя и с небольшой вероятностью, наличие и других целей. Например, использование его качестве разменной карты в «игре» между двумя странами. Наивно? Слишком высокое мнение о пешке на шахматной доске? Но иногда и пешка становиться ферзем — самой сильной фигурой! А если без аллегорий, то представляет ли он реальную ценность для такой игры, и какую? Чем объективнее удастся ответить на этот вопрос, тем точнее он сможет вести ответную игру.

Безусловно, главная приманка — его специальность и работа, то есть, то же самое, что послужило лакомым кусочком для Ивана Сергеевича и его начальства. Конечно, политические игры — не область деятельности Скотленд-Ярда, и вряд ли комиссар Шоу полезет в это болото, но далеко не все зависит от него одного. Неординарность ситуации состоит в том, что в уголовном деле замешан гражданин из советской России, да еще и специалист по «закрытой тематике». Если органы туманного Альбиона-МИ-5- не дремлют, вполне вероятно, он вскоре почувствует их руку.

Итак, налицо две силы, выход на борьбу с которыми с открытым забралом означает заведомый проигрыш, но и бездействие — не лучший вариант, ибо финал окажется не менее плачевный. Ситуация более сложная, чем у царя Саула: два Голиафа против одного Давида. Все так, но не совсем, ибо великаны стоят по разные стороны барьера, и не в этом ли его единственный шанс на спасение?

Ну а если в предположениях допущен просчет, и с английской стороны он представляет интерес лишь для уголовной полиции, а его единственным политическим визави остается только всесильный Иван Сергеевич? Шанс реальный и, как это не парадоксально, с более непредсказуемыми последствиями. Что тогда?

При всей безрадостности такой перспективы Наум даже улыбнулся, представив идеалистическую картину русской деревни: красавица с длинной косой похрустывает стройными ножками в изящных валенках по свежевыпавшему снегу, колышутся бедра, а на плечике замерло в равновесии коромысло с двумя ведрами, полными до краев колодезной водой. Строго рассчитанные, изящные движения, и ведра, не шелохнувшись, плывут по морозному воздуху, и лишь студеная вода при каждом движении откликается мелкой рябью; ноша нелегка, но играючи плывет молодка, румянец гуще покрывает щечки, да играет улыбка на капризно изогнутых губах. Две силы гнут тонкий стан вниз, к земле, но неведомо каждой из них, что одна служит невольным соперником другой стороны, и что коромысло с его крючками-ловушками, — древнейшая находка Homo sapiens, — квинтэссенция противодействия двум Силам.

По-научному явление это есть не что иное, как нейтрализация или, в крайнем случае, взаимное ослабление этих сил; как искра между двумя наэлектризованными шарами гасит энергию обоих, как молния в грозовом небе — блеснет, и гром раскатится по округе, и человек вознесет благодарность Всевышнему за его милость.

Как говориться — помолясь, Наум вышел из машины под мелкий и холодный осенний дождь.

ГЛАВА 4

Дежурный проводил Наума в кабинет Шоу и попросил подождать комиссара. За одним из двух столов сидел мужчина средних лет в штатском костюме; кивком головы он поздоровался, показал вошедшему на стул у свободного стола и углубился в свои бумаги.

Как следовало из познаний Наума, почерпнутых из детективных романов, стол сотрудника полиции в его отсутствие должен быть свободен от бумаг и других предметов, на столе же комиссара была разложена начерченная от руки схема, на которой выстроились близкие по размерам и форме деревянные фигурки. Точнее, это были лишь головы, выполненные в стиле дружеских шаржей. Автор явно не пытался придать им законченность форм и лишь подчеркивал, а, быть может, и утрировал отдельные черты лица. Фигурки стояли на дальнем конце стола, сдвинутые в группу, что мешало рассмотреть их более детально — в целом же они чем-то напоминали актеров, сгрудившихся за кулисами перед началом спектакля и ждущих сигнала режиссера.

«Интересно, какие человеческие страсти разыграются перед завороженной публикой? А, возможно, ее ждут комедия или фарс? — Наум настолько увлекся своими мыслями, что вздрогнул, когда над его головой раздался голос комиссара:

- Мистер Вольский, рассмотрите повнимательней эти персонажи, и, быть может, они кого-нибудь вам напомнят.

Вблизи и наощупь работа показалась еще более грубой; дерево обработано только ножом, без последующей доводки, но восприятию это не мешало, а, как ни странно, наоборот — концентрировало внимание на одной или двух деталях, намеренно выделенных или более тщательно обработанных. В первую минуту глаза и мысли разбегались, мешая сосредоточиться на конкретном, но, постепенно, удалось сконцентрировать внимание: «Вот, например, эта фигурка — явно молодое лицо, богатая шевелюра, удивленно приподнятые брови и наморщенный лоб. Знакомая мимика! Господи, да это же выражение лица Роберта, стоящего вчера в дверях и наблюдавшего за поисками подслушивающих устройств! А эта? И вот эта?! Несомненно — Давид и Бен; так похожи, но одно лицо живое, а другое безжизненное, с закрытыми глазами. Итак, артисты — это мы, а место действия «спектакля» — вилла «Одесса». А вот этот персонаж наверняка навеян автору субъектом из Москвы. Не могу констатировать, что вижу себя именно таким в зеркале, но характерные черты подмечены: узкое, удлиненное лицо, лоб с выраженными залысинами, еврейский нос; спасибо, хоть эта деталь не утрирована.»

- Что скажите, мистер Вольский?

- Это ваша работа?

Шоу утвердительно кивнул головой.

- Не берусь оценить их художественные достоинства — не специалист, но суть схвачена точно. Это ваше хобби?

- Не совсем. Скорее, это часть моей работы: так иногда удается понять ход мыслей и мотивации поступков моих «подопечных», а иногда, скажу вам по секрету, — комиссар нагнулся к Науму и заговорил вполголоса, но так, чтобы сидящий за соседним столом человек мог все прекрасно слышать, — мне так надоедают мои коллеги, что хочется побыть одному в их обществе. Вот и притворяюсь, что занят умственным трудом.

Шоу откинулся на спинку кресла, и по изменившемуся выражению его лица Наум понял, что прелюдия закончилась и начинается официальная часть разговора.

- Пригласил я вас, мистер Вольский, по двум причинам: отдать дорогой подарок вашего дяди и задать несколько вопросов. Обратите внимание на схему — это участок виллы, где произошли печальные события, а вот это — комната, где вы провели вечер с мистером Форби, и окно, из которого хорошо просматривается задний двор и хозяйственный домик. По словам вашего визави, во время беседы вы предпочитали ходить по комнате и часто подходили к окну. Что вас там интересовало?

- Интересовало? Конкретно ничего. Такова уж моя привычка — двигаться во время разговора.

- Возможно, но вы останавливались именно у окна, а не у камина, хотя была довольно холодная и противная погода, или у другого места.

- Абсолютно инстинктивно. Хотя, возможно, меня интересовали капли дождя, падающие на стекла, порывы ветра, дробящие их на ручейки и заставляющие двигаться вопреки закону Ньютона. Вы находите криминал в моем поведении?

- Повремените задавать вопросы, мистер Вольский. Что вы еще видели, стоя у окна? Показалось ли что-то необычным?

- Но что можно было увидеть в этой непроглядной темноте, тем более, что в комнате горел свет?

- На территории все время было темно?

Наум задумался на несколько секунд.

- Пожалуй, нет. После того, как зажглись фонари, можно было кое-что различить.

- И что вы увидели?

- Джон шел по направлению к дому.

- Вы уверены, что это был Джон?

- Не могу утверждать. Но плащ был его, с капюшоном, и походка.

- В каком часу это было, не заметили?

- Нет, к сожалению, внимания не обратил. Могу лишь добавить, что в другие дни он включал освещение немного раньше, еще в сумерках. Но вполне естественно, что в этот вечер его задержал затянувшийся семейный ужин.

«Значит, он предполагает, что кто-то мог проникнуть на территорию? Джон знал и поэтому не зажег фонари? Этот некто имел возможность спрятаться в машине Моррисона и действовать уже за воротами?»

- О чем задумались, мистер Вольский?

- Пытался продолжить Вашу мысль о постороннем человеке на территории виллы.

- И о том, что у него был шанс спрятаться в машине покойного адвоката?

Наум почувствовал, что начинает краснеть, как в детстве, пойманный на чем-то недозволенном.

- У этого варианта есть право на жизнь, но — весьма незначительное. Объясню. Согласитесь — подобная роль для дилетанта, допускающего элементарные просчеты. Например, мистер Моррисон мог открыть заднюю дверь машины или багажник, чтобы положить вещи, или кто-то из гостей оказался бы его попутчиком. Но предположим, что все-таки преступник, действовавший по заданию одного из обитателей виллы, оказался в машине. Зачем же ему так торопиться и делать свое черное дело у ворот, навлекая подозрение на своего заказчика? Не проще ли отъехать на десяток километров и имитировать ограбление?

- Если возможно, скажите комиссар, были в машине следы посторонних людей?

Шоу медлил с ответом; закрыв глаза и постукивая пальцами по подлокотнику кресла, он, как казалось Науму, думает совершенно о другом.

- Так на чем мы закончили, мистер Вольский? Вспомнил, о следах в машине. Да, мы нашли этих людей; они обнаружили уже мертвого Моррисона и оказались обыкновенными грабителями, не имеющими никакого отношения к завещанию.

- То есть?

- Жулики не брали его и не видели, и этому можно верить. Вы беретесь, мистер Вольский, прокомментировать?

Наум отрицательно покачал головой.

- Вот и мы тоже в тупике и надеемся на ваше содействие.

Одно из наших предположений, что документ не вышел из стен дома, но и не уничтожен. Нам бы не хотелось нарушать покой Ваших родственников тщательным обыском, поэтому не могли бы вы подсказать, где он может находиться?

Поскольку Наум хранил молчание, комиссар добавил:

- Это и в Ваших интересах, мистер.

- При всем желании, мне трудно ответить на ваш вопрос — я всего лишь гость и думаю, что дом знаком мне не более, чем Вашим сотрудникам.

- И все-таки — если что-нибудь придумаете, дайте знать. Но это еще не все. Не исключено, что документ спрятан в вашей лондонской квартире. Не удивляйтесь, мистер Вольский! — Это был ответ Шоу на реакцию Наума. — Вариант вполне реальный.

Нет, реакция Наума была не на предположение комиссара; в первую очередь до него дошел не смысл сказанного, а ощущение усиливающегося давления, напора, оставляющего мало шансов на обдумывание и принятие собственных решений.

- Я не понимаю, комиссар, почему для вас так важен этот документ? Будем считать, что его не было, и миллионером я не стану.

- Вы не правы. В нашем деле не бывает мелочей — истина, набившая оскомину, но неоспоримый факт. В конкретном случае это сводится к нескольким доводам.

Комиссар положил на стол руку открытой ладонью кверху и загнул мизинец.

- Во-первых, новый вариант завещания, по нашему мнению, является главным мотивом преступления. Во-вторых. — Шоу загнул безымянный палец. — Если он будет найден, станет известным имя человека или двух, наиболее пострадавших в результате внесенных изменений. В-третьих. Возможно, что на бумаге остались интересные для нас отпечатки пальцев. Имеется и «в-четвертых»: преступник, зная, что документ в наших руках, может предпринять неосторожные действия и открыть себя. И, наконец, последнее. — Ладонь сжалась в кулак. — Что бы ни болтали некоторые жалкие газетенки, Скотленд-Ярд не любит, когда его пытаются тянуть за нос, тем более на виду у вашей уважаемой страны. Я был достаточно убедителен, мистер Вольский?

- Да, комиссар, вполне.

Мысль Наума работала в одном направлении: почему он так уговаривает, почти обхаживает, если нужно провести обыск в квартире? Не проще ли пойти официальным путем, без всяких реверансов? Нужно обязательно посоветоваться с Беном. Что, собственно, он добивается от меня? Я должен сказать «да», или «нет»? Мое «нет» что-то изменит или только продемонстрирует, что мне есть чего опасаться?

- Вы меня убедили в важности документа, но что зависит от меня? Вы вправе действовать в соответствии с законом.

- Конечно, но это значит бюрократия, время, излишний шум; более разумно, если мы будем действовать как союзники. Опять же, в ваших интересах пригласить наших специалистов для помощи, и я бы действовал именно так: в плюсе имеется перспектива приобрести капитал, а в минусе — останетесь, пока, при своих интересах.

- Комиссар, у вас удивительный дар убеждения! Это метод вашей работы или я, как гражданин СССР, есть исключение?

Шоу засмеялся, откинувшись на спинку кресла.

- Вы сможете убедиться, что мы самая. — Несколько секунд он молчал, подбирая наиболее точное сравнение. — Самая непредсказуемая служба в мире. Так как же мое предложение?

- Жду в удобное для вас время. Что же касается причин — шума, бюрократии и тому подобного, разрешите считать их лишь малоубедительными предлогами.

- Отлично. Самое разумное — сделать это прямо сейчас.

Комиссар вежливо улыбнулся, но выражение его глаз из официально-дружелюбного моментально изменилось на внимательно-настороженное.

«Что произошло, почему такая реакция?» — Наум почувствовал напряжение собеседника. «Возможны два варианта: ссылка на невозможность визита в связи с непредвиденными обстоятельствами или согласие. В первом случае, у комиссара должны возникнуть подозрения, что дело не чисто, и я пытаюсь что-то скрыть. Но что? Завещание? Но это же не поддаётся элементарной логике! Значит, в этом царстве-государстве моя персона заставляет кого-то насторожиться, и визиты в посольство не остались без внимания?! А неожиданный налет на квартиру позволит обнаружить компроматы?! И как элегантно оформлено: мистер Наум Вольский посетил Скотленд-Ярд с нижайшей просьбой найти завещание! Именно к этой уважаемой организации, не имеющей никакого отношения к политико-шпионским играм! Интересно, кто есть тот молчаливый субъект за моей спиной?»

- Конечно, комиссар. Если вы считаете, что так важна оперативность, мы можем выехать немедленно.

Судя по выражению лица Сэма Шоу, готовность сотрудничать не особенно разрядила обстановку.

- Отлично, мистер Вольский, мы сможем выехать через несколько минут. Пока же я хочу выполнить приятную для нас обоих процедуру.

Он встал, подошел к сейфу, вынул пакет и положил его на стол перед Наумом.

- Это — уникальный экземпляр, я вам завидую. Хотел более детально полюбоваться на него, да так и не нашел времени. Наслышан, что вы любитель шахмат, так что теперь сможете скоротать свой досуг в Англии. Кстати, как вы его проводите? Ваш юный кузен очень образно объяснил, что вы — частый посетитель советского посольства.

«А вот это уже более чем намек. Констатация факта или вопрос?.. В любом случае, есть шанс использовать момент для подогрева любопытства к моим визитам. Но, только не переиграть!»

- Разве не право гражданина любой страны на помощь своего государства?

- И какую помощь вы от них ждете?..

- Прежде всего, я бы хотел оказаться у себя дома, в Москве. Кроме того, к нашему обоюдному интересу, я смог найти приложение своим знаниям.

Показалось Науму или нет, что комиссар метнул быстрый взгляд ему за спину, в сторону молчаливого свидетеля их разговора?

- В таком случае вам будет легче перенести вынужденную задержку. Но простите меня за праздное любопытство, какое отношение имеет ваша специальность, если не ошибаюсь — радиоэлектроника, к будням дипломатических работников?

- Консультации по некоторым проектам.

«Надеюсь, посыл принят», — подумал Наум и вдруг осязаемо почувствовал появление в кабинете, у себя за спиной, Ивана Сергеевича, строго посмотревшего через окуляры на всех присутствующих и прошептавшего ему на ухо: «Вы уже вышли на контакт с мистером Форби?» Ощущение было настолько реальным, что он поймал себя на желании обернуться на голос.

ГЛАВА 5

Прошло не менее получаса после отъезда «гостей», но только сейчас Наум почувствовал некоторое расслабление, хотя перед глазами продолжали двигаться их молчаливые фигуры. Надо признать, работали они весьма интеллигентно — тихо, спокойно, сохраняя порядок в квартире; движения ровные, точно отмеренные, доведенные до автоматизма. Этим они напомнили Науму их старого семейного мужского портного Макара, перешивающего и перелицовывающего старые костюмы в послевоенные годы. Его морщинистые кисти рук мягко скользили по телу вместе с видавшим виды матерчатым метром, на секунду замирали, зафиксировав нужный размер, и снова «плыли» от шеи к бедрам и вниз, по худым мальчишеским ногам. У него, старого человека с пышными седыми усами, была профессиональная память: сделав 5–8 замеров, он только тогда огрызком карандаша записывал их на маленьком кусочке бумаги из ученической тетради. В заключение, сдвинув очки на кончик носа и глядя поверх их, он просил Наума пройтись по комнате, чтобы проверить, на какую сторону носит юноша свое «мужское достоинство». На неизменную улыбку мамы, Макар с достоинством отвечал:

- А как же? Он почти мужчина, и должен быть припуск в этом месте!

Ранние сумерки вместе с дождем стучались в окно, заполняя постепенно всю комнату; не было желания двигаться, хотя желудок, пустой с самого утра, весьма активно напоминал о себе. Мысль о том, что надоела вся эта сухомятка из холодильника, прервалась телефонным звонком, и на его обычное «вас слушают» — пропел мягкий женский голос:

- Вы там еще живы?

- Сейчас я должен сообразить — да или нет. Скорее всего, ответ положительный, поскольку очень хочется есть, а вы?

- Из чисто гуманных соображений готова составить компанию, ибо долг советского человека протянуть руку помощи затерявшемуся на чужбине земляку.

В уютном небольшом кафе посетителей было мало, и нашелся столик недалеко от камина. На крохотном возвышении, которое с натяжкой можно было назвать сценой, хватало места лишь для пианино и стула. Молодой длинноволосый тапёр наигрывал попурри из песен «Битлз»; негромкие пассажи давали возможность либо вслушиваться в любимые мелодии, либо беседовать, не напрягая голосовые связки. Зал утопал в полумраке; из низко свисающего над столиком абажура падал конус мягкого темно-красного света, создающего вместе с бликами и теплом камина ощущение защищенности и покоя.

- Я привела вас сюда, оттого что мне здесь всегда комфортно. Часто тут не бываю, но всегда — одна. Так что, я открыла вам явочную квартиру меня с самой собой. Это как бросить монету в фонтан.

- Ты хочешь сказать, что покидаешь Лондон и меня?

Контраст между «вы» и «ты» вызвал у обеих улыбку.

- Встретились мужчина и женщина, — начал Наум, — и провели чудесную ночь, а наутро он обращается к ней: «Дорогая, ты.»

- На что эта ночная прелестница возмущенно отвечает: «То, что мы были близки, не дает вам право на столь фамильярное обращение ко мне», — закончила Людмила. Затем, помолчав, добавила: — Я хочу вот так сидеть, слушать тебя и музыку, а все остальное — потом.

Потом было прощание под зонтиком, мало спасавшим от косых лучей дождя. Людмила опустила руки в карманы его плаща, и так, прижавшись, они стояли несколько минут.

- Ты все молчишь, ничего не рассказываешь. Могу догадаться, что знакомство с Англией не доставляет тебе особого удовольствия. Осунулся очень, да и глаза грустные. Не думаю, что мои советы очень нужны тебе, но информация не помешает: у наших милых девушек из посольства лучше всего работают глаза и языки; нас видели вместе в аэропорту, и молва, точнее, шушуканье, опередили свершившийся факт. Меня мало волнует общественное мнение, но неприятно другое: один из так называемых «советников по культуре», у которого нелады со зрением, «по-дружески» беседовал со мной, пытаясь прощупать уровень нашего знакомства. Ничего серьезного, но, как мне показалось, интерес к тебе не праздный, и, судя по отдельным фразам, ниточка ведет на Родину. Так вот, постарайся уйти от их внимания, держись подальше. Я хочу видеть тебя в Москве таким же. — Она помедлила со сравнением. — Таким же, как в наши замечательные часы.

Дождь усиливался, и дворники с трудом справлялись с потоками воды на ветровом стекле. Наум вел машину, пытаясь сосредоточить все внимание на дороге, но мысли невольно возвращались к этому прощанию под аккомпанемент ветра и дождя, теплой руке Людмилы в его кармане и нежному поцелую.

Несмотря на поздний час, Роберт сидел у телевизора, хотя, судя по его полусонным глазам, более точно это соответствовало дремоте у телеэкрана.

- Что-то ты у нас загулял, кузен дорогой! — оживился он.

- А ты почему бодрствуешь, работаешь дежурным? — в том же тоне отреагировал Наум.

- Точно, за секретаря. Ты стал очень требователен, почти как Фигаро!

- Вот не думал, что английские панки знают кто это. Так кого нужно срочно постричь или побрить?

- Это, скорее, тебя побреют: Бен разозлился, что ты наносишь визиты в Ярд, а он не в курсе.

- Ясно, что еще?

- Звонили из Москвы, из дому.

- У них все в порядке?

- Ты говоришь по-китайски?

- С акцентом.

- Вот так же и они по-английски — ничего не понял.

- Не огорчайся, у тебя все впереди.

Роберт рассмеялся.

- Иногда ты веселишь меня своим английским языком: у меня имеется не только кое-что впереди, но и сзади тоже. — Он продолжал смеяться, демонстративно оглядывая себя со всех сторон. — Все, стоп, истекло время моих секретарских обязанностей, и я мечтаю отойти к заслуженному сну. Должен лишь доложить вам, босс, что меня дважды беспокоили из вашего посольства, и просили непременно связаться с мистером, с которым вы имели честь беседовать в последний раз. Послушай, может, они наймут тебя на какую-нибудь работу, а то зря теряешь время?

- Я сейчас скажу кое-что, но ты опять не поймешь: типун тебе на язык…

Шел уже третий час ночи. Позади длительный и напряженный день; сказывается перевозбуждение, не удается уснуть. Наум подошел к журнальному столику, где лежали шахматы, и открыл доску: чудесные фигурки солдат и их бравых офицеров, коней, застывших в позах диких скакунов, впервые почувствовавших на себе седло, и слоны с поднятыми хоботами, трубящие сбор на бой во имя короля и отечества. Белый король со скипетром в одной руке и мечом — в другой, как бы присевший отдохнуть на несколько минут перед решающим сражением, и его венценосная подруга в окружении верных слуг, не смыкающая глаз в волнении за судьбу любимого супруга и короны.

Черное войско во главе со своим королем готовилось не к решительному сражению, но рыцарскому турниру: закованные в легкие доспехи офицеры, кони, защищенные латами от ударов копья, и ладьи — каменные башни средневековых замков. Король в легких доспехах с непокрытой головой, держащий в приподнятой руке жезл и готовый дать сигнал к началу состязаний. Наиболее эффектна черная королева в темно- коричневом платье с белоснежным платочком за обшлагом рукава, который, как бесценный дар, будет брошен победителю на изрытое копытами ристалище.

Вглядываясь в тонкую работу, Наум, повидавший немало образцов искусно и с выдумкой выполненных шахмат, думал о том, что это удивительное произведение с его тонкими и изящными линиями, именно благодаря своей эксклюзивности не предназначено для вдумчивой и серьезной игры. Наоборот, шахматная доска, выполненная из хороших пород дерева с инкрустацией металлом под старину, вызывала двойственное ощущение: достойная уважения ручная работа, но несоразмерные геометрические формы, делающие ее похожей на кованый сундук или сейф. Засыпая, он подумал, что фигурки и доска — работы разных мастеров.

Настойчивый телефонный звонок заставил-таки Наума подняться с постели; еще не проснувшись окончательно, он услышал женский канцелярский голос:

- Наум Григорьевич? вам необходимо встретиться сегодня с сотрудником посольства. В одиннадцать часов у подъезда вашего дома будет машина. Не опаздывайте, пожалуйста. — До боли знакомая механическая интонация секретарши, четко классифицирующей положение в обществе абонента и своего начальника. Часы показывали половину десятого, так что время на утренний туалет еще оставалось.

В машине, на заднем сидении, восседал Иван Сергеевич в темно-синем плаще, широкополой шляпе и в неизменных окулярах.

- Садитесь, Наум Григорьевич, прокатимся куда-нибудь в тихое место и поговорим о нашем житие-бытие. Благо, погода нас сегодня балует.

«Что-что, а тихое место мне совсем не к месту», — Наум не сдержался и улыбнулся своему каламбуру.

- Что вас так радует, земляк?..

- Соскучился по родной речи, и приятно вас видеть.

- Ну уж, не поверю. Беседы со мной мало кому доставляют удовольствие.

- Иван Сергеевич, давайте совместим приятное с полезным: я не успел позавтракать, а уже приближается время ленча. Приглашаю вас перекусить где-нибудь.

Окуляры задвигались то в сторону Наума, то в окно или себе под ноги.

- В конкретное место? — с напряжением в голосе спросил он.

- Нет, на ваше усмотрение.

Вариант ответа успокоил собеседника, и он наклонился в сторону водителя:

- В Челси, на Лотс-роуд.

И, уже обращаясь к Науму, добавил:

- Там есть «Фронт-энд-Феркин» — уютный паб, где можно получить неплохие пироги с говядиной или свининой.

Кроме того, Иван Сергеевич оказался любителем и знатоком темного пива. В утренние часы посетителей оказалось немного, и для официанта, с чертами лица уроженца Вест- Индии, они оказались единственными клиентами.

После двух бокалов пива и доброго куска пирога Иван Сергеевич заметно размяк, и даже казалось, что окуляры его покрылись легкой дымкой добродушия. Наум, наоборот, чувствовал возрастающее внутреннее напряжение от приближающегося разговора.

- Так что у нас новенького, коллега? — Иван Сергеевич откинулся на спинку кресла, вытирая белоснежной салфеткой губы от пивной пены и остатков пирога.

«Вот уже и в коллеги зачислен — быстро и безболезненно».

- Все по старому, провожу время в уголовной полиции.

- И что они от вас хотят?

- Пытаются выяснить некоторые, на мой дилетантский взгляд далекие от существа дела детали. Не похоже, чтобы они ухватились за край ниточки, вот и ищут иголку в стоге сена.

- И все-таки, попытайтесь определить красную линию вашего допроса. Это нам поможет.

- Скорее всего, финансовые отношения в семье после смерти дяди. Комиссар возлагает большие надежды на любую информацию.

Вероятно, пиво начало своё побочное действие, и Иван Сергеевич вышел в туалет. К столику подошел официант, чтобы поинтересоваться желанием клиента, и внезапно Наум понял, что этот человек — посланная Всевышним надежда.

- Мы с моим собеседником из России.

- Я уже понял это, мистер. Мой дядя учился в Москве и немного говорит по-русски. В моей коллекции даже есть десять рублей с его подписью. «Это и есть тот самый шанс!» — и Наум вытащил портмоне. Там, как назло, не оказалось ни одной советской купюры. Тогда он, подчиняясь только интуиции, достал пятифунтовый банкнот и написал на нем по-русски: «Турист из Москвы», и расписался.

- Этот вам на память, в коллекцию.

Молодой человек даже растерялся от такого сувенира, не решаясь принять его.

- Берите, не стесняйтесь, и принесите мне чашечку кофе, но покрепче.

Когда Иван Сергеевич вернулся к столу, и Наум подозвал официанта.

- Закажите себе еще что-нибудь.

Окуляры замерли на две-три секунды, сканируя глаза Наума, описали дугу в девяносто градусов к официанту и вновь вернулись на стартовую позицию.

- Может быть, это будет уже лишним, но я, пожалуй, выпью еще бокал пива. Вот ведь какая беда — знаю свою норму, а удержаться не могу. Слаб человек, слаб.

- К вам это не относиться; вы смотритесь человеком железным.

- Это только со стороны, да и комплимент сомнительный. Не обижайтесь, ибо я просто философствую. Есть такое явление, как усталость металла; к тому же, железо быстро ржавеет.

Иван Сергеевич поднял бокал с темно-коричневой жидкостью и посмотрел через него на свет.

- Красота! Прямо как у тети Маши на Тишинском рынке. — И, довольный, улыбнулся своим воспоминаниям. Кстати, о чем вы беседовали с официантом, пока я отсутствовал по нужде?

- О том, что пути господни неисповедимы: он раскусил, что мы с вами из далекой России. И интересовался, сколько там дают на чай.

- И вы уже это сделали? И сколько не пожалели?

- Иван Сергеевич, не беспокойтесь — за все платят богатые родственники.

- Принимаю ответ. Так на чем же мы с вами остановились? Ах да, на факте, что наследники Шерлок Холмса пока не на высоте. И что они хотят от вас?

- Собирают информацию по крупицам и проверяют разные варианты. Кстати, вчера был обыск в нашей квартире.

Реакция собеседника напомнила разгоняющийся паровоз: от мягкого ритмичного поглаживания скатерти на столе и до рваной нервной дроби пальцами обеих рук.

- Ну, а результат?

- По моему наблюдению — никакого, хотя, должен вам доложить, работали специалисты красиво: быстро, аккуратно, не оставляя беспорядка.

«Похоже, эффект достигнут, и зерна подозрения посеяны, — показалось Науму. — Можно добавить еще, но немного; не переломить палку».

- Моментами мне казалось, что действуют не полицейские, а слаженная бригада хирургов, настолько выверенными и элегантными были их движения.

Надо было отдать должное Ивану Сергеевичу: услышанное, по крайней мере по внешним признакам, оказалось неожиданным и малоприятным, но он достаточно быстро вернулся в свое обычное состояние. Предстояло еще понять, то ли он принял информацию к размышлению для дальнейшей корректировки планов, то ли не почувствовал в ней опасности.

Сделав несколько глотков пива, собеседник отодвинул пустой бокал и оперся на край стола. Взгляд его сделался жестким, колючим, заранее определяющим, что время демократической беседы истекло.

- Мы не будем решать проблемы Скотленд-Ярда — своих выше головы. Что вы успели сделать в плане контакта с вашим родственником?

- Пока ничего. Прошло менее двух суток и не в бездействии.

Похоже, что ответ не очень понравился Ивану Сергеевичу; он снял очки, несколько секунд протирал их мягкой салфеткой, одел, снова снял, чтобы более тщательно убрать какое-то пятнышко, и, наконец, заговорил:

- Я хочу, уважаемый Наум Григорьевич, чтобы вы до конца осознали важность порученного вам дела, важность и ответственность перед государством, вашей семьей и карьерой, если они вам дороги. Давайте, как говориться в народе, не будем вешать лапшу на уши, а займемся этим делом.

Наум молчал, чувствуя инстинктивно, что молчание сейчас и в самом деле — золото

- Давайте сделаем вот что: пригласите своего родственника пообедать в ресторане. Сообщите о времени встречи, и вам будет заказан стол. Название ресторана сообщу позднее.

Всю обратную дорогу оба молчали, и, лишь подъезжая к дому Наума, Иван Сергеевич сказал:

- Сегодня или завтра к вам зайдет человек, чтобы посмотреть последствия работы специалистов из полиции или откуда там еще.

«Значит, достало все-таки!»

- Это не совсем удобно — со мной живет двоюродный брат. Юноша, при котором этого делать не стоит.

- Тогда постарайтесь остаться один, и позвоните. Но не с домашнего телефона.

ГЛАВА 6

Нет, пироги с мясом в пабе оказались не самым лучшим вариантом. Можно вспомнить, конечно, образцы и более высокой кулинарии, но непревзойденным эталоном было то, что пекла бабушка: от исходящих из кухни запахов голодный желудок тонконогого юнца бурчал, посвистывал, издавал самые невероятные звуки. Напряжение возрастало до невероятных пределов, когда бабушка, протыкая пирог спичкой, проверяла его на готовность. А может быть, виновато было не бабушкино искусство, а время? Никакой секундомер не смог бы зафиксировать скорость, с которой поглощались корочка свежевыпеченного хлеба или простой пончик из школьного буфета — темно-коричневый из-за многодневного использования масла сомнительного качества. Все было ясно и просто: не бывает невкусной еды, а все окружающее, в том числе люди, четко делилось на две категории — наше и чужое, свои и враги, черное и белое.

Полутона появились позже, с возрастом, испортив это яркое, бескомпромиссное восприятие действительности. «Вот, например, я», — пытался сосредоточиться Наум, сидя у журнального столика, на котором лежали шахматная доска с разложенными фигурами. «Почему мне мало их изящества? Почему мое внимание обращается на то, что является лишь рамкой к великолепной картине? Что за наваждение эта шахматная доска?»

Наум сдвинул фигуры с доски и взял ее в руки. «Ну что меня может раздражать в ней? Нестандартное соотношение размеров клеточного поля и ее высоты? Обилие металлических украшений, придающих тяжеловесность, не гармонирующую с легкостью и изяществом фигур? Может быть акустика?» Он взял черную ладью, прикинул ее на вес и поставил на доску несколько тверже, чем обычно делал во время игры: звук жесткий, слегка дребезжащий, стандартный для любительской продукции, но не соответствующий высокому классу этого изделия. «Ну и что? Это — не причина для раздражения».

Трель телефонного звонка слилась с настойчивым трезвоном в дверь. На пороге стоял Бен с выражением лица, не предвещающем ничего хорошего. Телефон замолк на пару секунд и тревожно залился с новой силой. Наум метнулся в комнату и услышал взволнованный голос Пэм:

- Где Бен? Что там случилось?

- Он здесь, и у нас все в порядке. Почему ты так нервничаешь?

- Вдруг сорвался с работы и уехал неизвестно куда, ничего не сказав. А тут еще сильный приступ у Мерин, да такой, что пришлось вызвать карету скорой помощи.

Из отдельных реплик Бена следовал четкий анамнез: нервы у всех доведены до предела, и каждая мелочь вызывает неадекватную реакцию.

Внешне он выглядел весьма респектабельно: бледное, осунувшееся, слегка небритое лицо, стрижка короче, чем обычно, элегантный темно-серый костюм. Но внутреннее состояние отражали глаза — ранее живые, моментально реагирующие на собеседника, теперь говорили лишь о вежливой внимательности их хозяина.

Телефонный разговор закончен, но еще несколько секунд Бен находился во власти пережитых эмоций, затем сел в кресло напротив Наума, возле журнального столика, на котором были разбросаны шахматные фигурки.

- Слышал, что комиссар Шоу передал их тебе. Нравятся?

- Неоднозначно: и восхищают, и раздражают. А как они тебе, особенно доска?

- Я не большой их поклонник. Отец как-то пытался подробнее рассказать мне о шахматах, но не получилось. Теперь я чувствую, что многое ушло вместе с ним; сейчас бы я спрашивал и слушал, а не бежал исполнять сиюминутные проблемы. Извини, Наум, у меня очень мало времени, а нам надо серьезно поговорить. Хочу сказать тебе по-родственному, что ведешь ты себя, по меньшей мере, неосмотрительно, не поддерживая постоянную связь со мной.

- У тебя хватает других забот. А кроме того, ничего особенного не произошло.

- Зря ты так все упрощаешь. Даже для англичанина весьма важно постоянное сопровождение адвоката, а ты иностранец, да еще из Советского Союза, а для многих наших специалистов из охранных органов, к сожалению, понятия коммунист и преступник — синонимы. Расскажи подробнее, что случилось за эти дни.

Все, о чем рассказал Наум, за исключением, конечно, встреч с Иваном Сергеевичем, Бен выслушал внимательно, не перебивая.

- Коротко, слишком коротко, — резюмировал он. — Ты все сказал?

— Какие-то мелочи, возможно, упустил.

- Боюсь, что это не мелочи. Сейчас объясню. Все, чем у тебя интересовался комиссар, можно рассматривать как необходимые следственные действия; даже этот «фокус» с обыском в квартире. Юридически здесь есть к чему придраться, но разговор сейчас не об этом. Скажи, пожалуйста, ты несколько раз посещал Советское посольство, и о чем там шла речь?..

Наум не был готов к такому повороту беседы и не нашел ничего лучшего, как по-детски спросить:

- А откуда ты знаешь?

- Об этом знает почти весь Лондон. — Впервые за время беседы Бен улыбнулся. — По-крайней мере, Скотленд-Ярд и Роберт. Ты не ответил на мой вопрос.

«Ну что же, по некоторым признакам — каша вариться, — удовлетворенно констатировал Наум. — Вопрос теперь в том, что для равномерного огня под кастрюлей требуется подбрасывание дров в нужной пропорции, ибо, в случае чрезмерной экономии, костер может погаснуть, а, если переусердствовать, — перегорит каша.»

- Они интересовались подробностями случившегося, моими проблемами в Англии и просили помочь в кое-каких вопросах по моей специальности. А почему это так важно или необычно?

- Я уже прозрачно намекнул тебе, но готов повторить еще раз. Со времен нашего несравненного Уинстона Леонардо Спенсера Черчилля «любовь» между твоей и моей странами ожидает желать лучшего; отношения могут быть чуть теплее или холоднее, но взаимное недоверие и подозрительность присутствуют постоянно. Если же провести черту от общегосударственной политики к нашему делу, то устами уважаемого Сэма Шоу выражена следующая мысль: гражданин Советского Союза, личность неординарная, оказывается замешанным в уголовном деле. Срок его визы исчерпан, но разрешение на выезд из страны не дается. Что в этом случае должно делать посольство любого цивилизованного государства? Правильно, проявить озабоченность, внимание, посылать протестующие письма на дипломатическом языке и так далее. Что же предпринимают твои соотечественники? Отделываются одним мало значащим телефонным звонком! Почему? Ведь это абсолютно выигрышная карта — чуткость и внимательность к своим согражданам в противовес к черствости и беззаконию в мире капитализма! Какой увесистый камень в чужой огород! Конечно, из моей речи можно опустить несколько красивых слов, но суть остаётся неизменной. Я ясно изложил свои мысли? Отлично, далее думай сам.

- Думать здесь нечего. Я очень благодарен всей вашей семье за истинно родственную встречу, но сомнительно, что кто- нибудь из нас забудет связь смерти Давида с моим приездом. Что же касательно действий советского посольства и моих отношений с ним, то прошу тебя, а если хочешь, настаиваю — ни в коем случае не вмешивайся в это дело. Область международных отношений не для тебя, да и не для меня. Теперь же мне больше всего хотелось бы оказаться дома, в Москве. Если я вне подозрений, почему не могу получить добро на выезд?

- Комиссар имеет на это право — окончательная версия пока не сложилась. Как только станет возможным, ты будешь свободен. Не в его интересах тормозить этот процесс.

«Хотел бы я знать, что включает в себя понятие «станет возможным», — подумал Наум, когда дверь за его кузеном закрылась.

Усевшись в удобное кресло, он закрыл глаза и попытался отогнать от себя тревожные мысли, но это удалось только на очень короткое время. Самым мучительным воспоминанием была, конечно, смерть Давида; человека, в легендах о котором прошли его детство и юность, и под обаяние которого он успел попасть за эти дни.

Можно придумать оправдание, и не одно, что нет его, Наума, вины в этой трагедии: ни словом, ни намеком не подтолкнул он Давида к изменению завещания. Более того, даже мысли не возникало об этом, поскольку ни он, ни его отец не имели отношения к бизнесу Семьи.

Тем не менее, трагедия свершилась именно по этой причине, независимо от того, кто стал прямым, а кто — косвенным виновником. Что могло подвигнуть Давида на такой поступок? Его, умницу и дальновидного человека, прекрасно понимающего возможные реакции со стороны большинства членов семьи. Только вряд ли он предполагал фатальный исход мистера Моррисона, которого и сам пережить не смог.

Наум перебирал в памяти отдельные факты и реплики Давида — деньги, полученные от отца перед отъездом из Одессы, в том числе доля брата, желание оказать финансовую поддержку его семье, и попытка патриарха сблизить две близкие родственные ветви. Но еще один, не менее весомый довод мог служить реальным оправданием этого шага: он трезво оценивал свои физические возможности и, как человек верующий, хотел перед Богом очистить и успокоить свою душу, отдав, таким образом, долг ушедшим в иной мир родителям.

Но действительность оказалась сильнее, расставив свои акценты — непредвиденные и малоприятные здесь, в Лондоне, и там, в Москве. Как он сможет рассказать правду своему отцу, немолодому и далеко не здоровому человеку о смерти брата, неожиданного найденного и вновь потерянного?

Взгляд Наума остановился на шахматах, в беспорядке рассыпавшихся на журнальном столике. «Символическая память о Давиде. Но принесут ли они успокоение или, наоборот, — будут тяжелым постоянным напоминанием? По крайней мере, я буду раздражаться от этого художественного диссонанса между фигурами и доской. Если бы не подарок, выбросил бы, наверняка, эту кубышку…»

ГЛАВА 7

Несмотря на выпитое снотворное, сон не шел. Нагруженный за день мозг отказывался успокоиться; уставший организм, постепенно, перешел в состояние полусна-полубодрствования — хорошо знакомое Науму, как реакция на сильное переутомление или стрессовую ситуацию.

Вероятно, он все-таки спал, периодически погружаясь в тревожный или нелепый сон, склеенный из кусочков пережитого, короткий, прерываемый внезапными толчками изнутри, возвращающими сознание к реальности. Ближе к утру калейдоскоп лиц и событий перешел в одну монотонную картину, где шахматные фигуры, со знакомыми человеческими лицами, вели жаркие дебаты на темы собственных достоинств. Неожиданно центром внимания оказалась беседа двух королей; оба сошлись во мнении о преимуществах карет, но разошлись в вопросах об их размерах, формах и габаритах. Белый властелин, ссылаясь на желание супруги, гордился небольшой изящной каретой, где могли уединиться только двое — он и она. Черный монарх указывал жезлом куда-то в сторону, где возвышалось, запряженное четверкой вороных сооружение, напоминающее не карету, а большой клетчатый сундук с окнами. «Это не просто телега! — гремел он. — Это — мой дом на колесах! Там есть все, что нужно мне в походах и турнирах. И для парочки сундуков королевы найдется местечко.»

Проснувшись под звон будильника, Наум почувствовал себя не отдохнувшим, а совершенно разбитым; головная боль накидывалась спазмами, вызывая периодические приступы головокружения и тошноты. Душ, стакан горячего чая и таблетка аспирина дали некоторый эффект, но состояние общего дискомфорта и тупая головная боль не проходили. Хотелось снова лечь в постель, но с минуты на минуту ожидался визит человека от Ивана Сергеевича.

Вчера, поздно вечером, позвонила Беверли и посетовала, что давно не встречались. Это был удобный вариант, и Наум пригласил ее с мужем в ресторан на следующий, то есть уже сегодняшний, вечер. Иван Сергеевич не выразил особой радости по поводу такого экспресс-варианта, но обещал прислать человека утром; тот передаст детали и кое-что проверит в квартире.

Наум принял еще одну таблетку от головной боли, включил телевизор и сел в кресло; хотелось не двигаться, ни о чем не думать и не смотреть на экран. Он закрыл глаза, пытаясь подумать о чем-то приятном и расслабиться. В памяти возникла картина последнего семейного обеда на вилле: смех обаятельного и веселого Давида-патриарха, замкнутое лицо Мерин, не проронившей, кажется, ни одного слова за вечер, нарочито строгие замечания Пэм внуку, бегающему вокруг стола и выкрикивающему: «Я здесь самый главный!», иронические замечания Соломона Бэрри.

Потом, под аккомпанемент шумных выкриков из-за бильярдного стола и воплей неугомонного Давида-младшего, неожиданно интересная беседа с Кимом. Было уютно и тепло, даже слишком тепло от горящего камина, и он стоял у окна с открытой для свежего воздуха фрамугой. Почему пришла на память именно эта деталь? Не потому ли, что комиссар интересовался подробностями, произошедшими на заднем дворе? А что он видел? По территории прошел Джон, включающий фонари. Это что-нибудь прояснит следствию? Он ничего не скрыл от комиссара и был абсолютно искренен, но, если быть честным перед самим собой, оставалась какая-то неуверенность, недосказанность: увлеченность беседой отвлекла внимание от происходящего за окном, но не исключено, что мозг мог автоматически зафиксировать какую-то деталь.

Науму хорошо было знакомо это состояние памяти: абсолютно бесполезно форсировать выяснение этой детали; мозг уже получил команду, и, как по компьютерной программе, идет поиск нужной информации.

Головная боль почти прошла, и, когда прибыл посланник Ивана Сергеевича, состояние можно было определить вполне удовлетворительным.

Мужчина среднего роста, в темно-синем плаще и такой же фуражке, протянул руку для приветствия, но не представился. Неторопливо выпив предложенную чашку кофе, попросил разрешения осмотреть квартиру, а, завершив работу, сообщил Науму название ресторана для вечерней встречи и добавил:

- В квартире все в порядке. Можете разговаривать по телефону. А вот шахматы у вас — редкой красоты. Завидую.

- А доска? — невольно вырвалось у Наума.

- Есть тут, в Англии, мастера делать их с разными фокусами.

«Что значит — с фокусами? — в голове звучала последняя

фраза гостя, закрывшего за собой дверь. — Надо полагать, изобретательность местных умельцев не переплюнет мастерства нашего родного кузнеца, подковавшего блоху!». Он почувствовал, что зарождается знакомое ощущение близости победной развязки, как в детской игре «холодно-горячо», или в шахматной партии, когда еще не видно твоего преимущества, но интуиция, опыт и вдохновение уже подсказывают близость победы. Нужен только один выверенный ход, одна нестандартная идея. Нарастало ощущение, что эта идея уже проявлялась, но как-то туманно, нереально, как во сне.

Стоп, во сне! Во сне были шахматы- живые, говорящие, спорящие о чем-то. Да, два короля дискутировали о достоинствах своих карет — белой и черной в клетку. Эта клетчатая была несуразной, громоздкой, но монарх гордился, что в ней можно спрятать чуть ли не полцарства.

Резким движением Наум сдвинул фигуры с доски и, в который уже раз, стал осматривать ее с разных сторон.

- Это должно быть где-то тут, в этом сундуке с секретом, — бормотал он, но через несколько безрезультатных минут пришлось отложить ее в сторону. — Нужно успокоиться и прекратить поиски методом «тыка», иначе неизбежен плачевный результат — со злости разбитая вдребезги доска.

Он уже был уверен, какой сюрприз ждет его, и от этого нетерпение и волнение только возрастали; слегка дрожали пальцы.

- В конце концов, чем открываются ларчики с секретом? Ключом, но не видно места для него. Кодом на замке, но его также нет. Может быть, прошептать: «Сезам, отворись» или, по-простому, взломать крышку с клеточным полем? Интересно, почему у доски два запора, а не на один, как обычно?»

Наум провел пальцем по ажурному крючку и бронзовой капле для его фиксации, и нажал на нее, однако реакции не последовало. Одна-две секунды на размышление, обратное движение, и капля вместе с тонким стержнем без усилия вышла из доски. Что-то щелкнуло, и верхняя крышка толщиной два-три миллиметра мягко поплыла вверх, открывая нишу. Стопка лежащих в ней бумаг оказалась бланками для записи шахматных партий. Нетерпеливое движение — и открыт второй тайник: сложенные пополам листки начали медленно распрямляться, как живые. Даже не касаясь их, Наум понял, что это и есть то самое злосчастное завещание — последнее дело Давида и причина трагедии.

Надо бы взять бумагу в руки, прочесть, но Наума охватила глубокая апатия, полное безразличие к содержанию документа. Тупая головная боль то медленно, как отдаленный раскат грома, накатывалась от затылка ко лбу, то резким ударом пересекала все пространство серых клеток до рези в глазах. Он подошел к холодильнику, налил в фужер водки и выпил, не закусывая, даже не почувствовав вкуса. Не менее получаса стоял у окна, машинально наблюдая за ручейками дождя, описывающими замысловатые линии на запотевшем стекле. Только ощутив, что нервы немного успокаиваются, буря противоречивых чувств затихает и он в состоянии контролировать себя, вернулся к журнальному столику.

Строчки бюрократической преамбулы вытягивались в одну нескончаемую цепочку непонятных оборотов, юридических терминов, законодательных актов; головная боль мешала сосредоточиться на английском тексте.

Наум сидел, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Сейчас он вернется к документу, к его сути, но в любом варианте необходимо проанализировать новое статус кво и свои дальнейшие действия. Самое логичное — поставить в известность комиссара, но тогда не избежать головомойки от Бена за самовольство. Значит, первым должен быть Бен? Вроде бы, решение самое верное, ибо в ипостаси главы Семьи он имеет несомненное право на информацию в первую очередь и свободу действий, но с другой стороны — продолжается следствие по уголовному делу, и ни с кого из присутствовавших на вилле, в том числе с него и с Бена, не снято подозрение. Как в случае получения такой новости должен действовать законопослушный англичанин? А если, в дополнение, он еще и адвокат, не имеющий права на малейшую ошибку в такой щекотливой ситуации? Самое вероятное, что информация в кратчайший срок будет опять же передана комиссару и, скорее всего, с обязательством неразглашения ее до особого на то разрешения. Результат? В плюсе — ноль, в минусе — Бен между двумя огнями и с дополнительной головной болью, и вполне резонное недовольство Сэма Шоу его, Наума, действиями.

Он только сейчас заметил, что быстрыми шагами отмеривает комнату из угла в угол — старая привычка, которую жена определила как наличие только одного полушария головного мозга, способного контролировать либо умственные, либо физические действия.

Предположим, он самолично передаст завещание в Ярд, и что дальше? Прекратится охота за документом и его, невольного наследника, отпустят в родные пенаты? Весьма сомнительно, ибо инцидент не исчерпан. И что при этом варианте возможно ожидать со стороны правоохранительных органов? Если следовать гипотезе, что в злополучный вечер охота шла за этим документом, но безуспешно, то вполне допустимо желание комиссара выманить «охотника на приманку».

«Мистер Вольский. — Наум явственно представил себе выражение лица и интонации собеседника. — Вы должны понять, что молчание в интересах дела и ваших лично. Надеюсь, я первый поздравляю вас с получением этого великолепного подарка покойного Давида Вольского? Да-да, это — настоятельная просьба! Договорились? И желаю вам приятных путешествий по стране.»

А ведь зря Наум пытался уговорить себя в существовании этих самых оптимальных вариантов; решение уже созрело, а время и усилия растрачивались лишь на поиски контраргументов. Они, конечно, находились, но не против самой идеи, а против тактики исполнения, заставляя по нескольку раз проигрывать возможные ходы и их последствия.

Затем, не менее получаса он сидел у телефона, обзванивая по очереди родственников и сообщая, что намеревается завтра с утра поехать в сторону Бристоля и далее, на запад Англии. А, между прочим, сообщал о чудесном подарке Давида, наконец-то полученном из Скотленд-Ярда. Никаких эмоций, никто не сообщил о своем желании участвовать в мероприятии.

А на столике лежали несколько листков бумаги с подписями, удостоверяющими, что он — Наум Вольский — становиться владельцем квартиры в Лондоне.

ГЛАВА 8

Уже более двух часов Наум сидел в машине, держа под контролем вход в свой дом. Дождь то затихал, то усиливался, заливая потоками воды ветровое стекло.

После вчерашнего, весьма позднего ужина в «Чианг Май» на Фриг-стрит сейчас, под дробную капель дождя, тянуло на сон, и чтобы не задремать, приходилось выполнять всевозможные взбадривающие упражнения. Встреча оказалась неожиданно приятной: экзотический дом на сваях, таиландская кухня, спокойное и дружелюбное настроение Беверли и Кима, постепенно передавшееся и ему. Лишь мысль о «глазах и ушах» Ивана Сергеевича поначалу сковывала его, но, под влиянием теплой беседы и приятной, хотя и острой кухни, напряжение спало, и вечер пролетел со знаком положительных эмоций. Зато сегодня желудок дает ответную реакцию на невоздержанность во время чревоугодия.

О чем шла беседа? Обо всем и ни о чем конкретно: о детях, России и Англии, о ближайших планах и его завтрашней поездке. И, конечно, разговор возвращался к воспоминаниям о Давиде и подробностям того злосчастного вечера.

— Уже никогда больше мы не соберемся все вместе, и никогда празднично одетый папа не произнесет молитву. — Глаза Беверли наполнились слезами. — Это случалось не очень часто, но всегда — торжественно и радостно. Летом, в хорошую погоду, мы накрывали стол во дворе, откуда открывалась чудесная перспектива, та, что видна из твоей комнаты, Наум. Самое волшебное время было после захода солнца: казалось, все мы, вместе с домом и садом, парим в воздухе среди звезд и облаков. Были минуты такой тишины, что различались голоса и звуки откуда-то издалека, из домов, раскинутых за деревьями и полем.

Беверли так эмоционально, так образно описывала свои ощущения, что Наум реально представил себя членом команды этого летящего в звездном пространстве корабля. Впрочем, нечто подобное он почувствовал однажды, стоя у окна на вилле и наблюдая за солнечным закатным лучом, неожиданно прорвавшимся между свинцовой тучей и горизонтом.

Но в тот, последний вечер, среди обрушившейся небесной хляби, дом напоминал Ноев ковчег, а Джон, мелькнувший среди кустов — лоцмана, ведущего судно в знакомую гавань.

Почему он вновь и вновь возвращается к этому эпизоду? Почему комиссар настойчиво концентрировал его внимание на том, что он видел? Нет, это точно — больше ничего не видел, но подсознательное ощущение, что упущена какая-то важная деталь, все равно остается.

Дождь прекратился, и Наум опустил боковое стекло; вместе с прохладным воздухом и равномерным шумом улицы в кабину ворвался резкий стук двери припаркованной рядом машины. «Что за дурная привычка хлопать дверьми? — Неожиданный звук вызвал неадекватную нервную реакцию. — Наверняка какая-нибудь истеричная барышня». Но нарушителем тишины оказался мужчина, обнимающий двумя руками кучу свертков и пакетов.

«Что можно было увидеть в такой непроглядной тьме: луна за тучами, а фонарь освещает только маленький клочок земли и калитку на заднем дворе?» Вновь хлопнула дверь соседней машины, но Наум даже не обернулся — идея, мелькнувшая почти одновременно с этим ударом, полностью отключила его мысли от реальности.

«Стоп! Кто сказал, что я должен был что-то видеть? Но ведь что-то действительно было! Надо погрузиться в тот вечер, в ситуацию, атмосферу… О чем мы говорили с Кимом, когда Джон шел по двору? Он рассказывал о роботе-шахматисте, его возможностях и ближайшей перспективе».

Наум почувствовал приближение знакомого состояния полного сосредоточения, когда мозг постепенно отключается от действительности и наполняется видениями и звуками прошлого.

Ким уютно устроился в кресле, закинув ногу на ногу и, попыхивая сигаретой, рассказывает о новом поколении компьютеров и их невероятных возможностях. Наум слушает и пытается понять, насколько реально создание такой машины, ибо на бумаге и у него в стране существуют не менее фантастические идеи. В комнате становится душно, он открывает фрамугу окна и боковым зрением видит Джона, идущего по двору. Это обычное занятие старого слуги, а потому внимание Наума не отвлекается от рассказа собеседника. Но что заставило его на миг отключиться от слов Кима? Что это было? Наум мысленно прокручивает воспоминания вспять и пытается сфокусировать внимание на этом миге, растягивая его во времени, почти останавливая. Как бы со стороны он слышит свое учащенное сердцебиение — тук, тук, тук, но в эти шумы явно врывается посторонний звук. Усилием воли заставляет себя не прислушиваться к ударам сердца и вновь вернуться назад, к только что пережитому ощущению. Теперь явно слышен хлопок, как будто стукнула дверь. Еще одна попытка, и на этот раз уже не остается сомнения, что звук исходит от калитки на заднем дворе: он неоднократно слышал его ранее, и память зафиксировала характерный двойной удар — сначала более резкий, а второй слабее, как эхо, с характерным металлическим дребезжанием.

Наум откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться; учащенное сердцебиение продолжается, толчками отдаваясь в висках, начинает болеть голова. Он не заметил, как дождь вновь усилился, и правый рукав его плаща совершенно вымок. Ожидание затягивается, и главное — нет гарантии, что его план реален.

«Что следует из того, что кто-то, скорее всего Джон, открывал калитку? Это улика или случайность? Деталь, которая интересовала комиссара?»

Возле подъезда остановилась машина, из которой вышли Джон и Роберт. Науму пришлось сдержать себя, чтобы немедленно не последовать за ними в квартиру. Минут через десять Роберт вышел из подъезда и ушел в сторону ближайшей станции метро. Выдержав еще несколько минут, Наум поднялся на свой этаж и открыл ключом дверь в квартиру.

- Роберт? — раздалось со стороны салона.

Наум молча прошел на голос: Джон сидел в кресле и держал на коленях шахматную доску; фигуры валялись на полу, справа и слева от журнального столика.

- Здравствуйте, Джон. Решаете сложную задачу?

Науму осталось только пожалеть, что не смог зафиксировать на пленку всю гамму чувств, охвативших Джона и отразившихся в его глазах: слуга попытался встать с кресла, опираясь дрожащими руками — неудачно, повторил усилие и, махнув рукой, остался сидеть.

- Сидите, Джон, отдыхайте. Мне пришлось довольно долго ждать на улице вашего визита, и сейчас необходимо выполнить кое-какие личные процедуры. Через пару минут буду к вашим услугам.

Когда он вернулся, шахматы уже были сложены, а Джон стоял одетый, готовый к уходу.

- Куда это вы так торопитесь? Неужели нам не о чем поговорить друг с другом?

Похоже, пауза пошла на пользу — Джон успел справиться с волнением и абсолютно равнодушным голосом спросил:

- Поговорить? О чем, мистер?

- Например, разве вам не интересно узнать, почему я ждал вас именно сегодня? Или вы догадались об этом без моей помощи?

- Вам могло что-то понадобиться по хозяйству. Миссис Мерин просила об этом узнать.

- Тронут таким вниманием с ее стороны. Но, право же, у меня не возникло подобного желания. Есть в России для такого случая удачное выражение: «Давай поговорим без дураков!». Боюсь, мне не удалось адекватно перевести его с учетом своеобразия английского юмора, но, тем не менее, прошу снять пальто и присесть, ибо это в большей степени в ваших интересах, чем в моих.

Джон выполнил просьбу, но с видом, когда уважающий себя слуга вынужден подчиниться нелепой прихоти капризного хозяина.

- Итак, всё-таки, зачем вы приехали сюда?

Джон недоуменно пожал плечами, констатируя тем самым, что уже ответил на этот вопрос.

- Хорошо. Чтобы нам не крутиться вокруг да около, я сам на него отвечу: до вас дошла информация, что шахматы уже здесь, а я буду отсутствовать несколько часов. Как умный человек, вы догадались, что новый вариант завещания может быть спрятан в известной вам доске с секретом. Не исключено, точнее наверняка, что эта идея родилась в компании с кем-нибудь еще. Но, как вы успели убедиться, завещания здесь нет.

- А где оно? — вырвалось, невольно, у Джона.

- Я отвечу на этот вопрос, но не сейчас. Согласитесь, что знали или по крайней мере догадывались, где находится документ.

- Нет, мистер, это не более, чем ваши бездоказательные домыслы.

Наум встал, прошел в ванную комнату, вернулся с полотенцем и, не касаясь доски, завернул ее и спрятал в пакет.

- Хорошо, Джон. Вы не желаете быть откровенным со мной, будете иметь дело со Скотленд-Ярдом: на доске остались отпечатки Ваших пальцев.

- Имеются еще и многие другие. — На губах Джона появилось нечто похожее на улыбку.

- Ошибаетесь. С доски предварительно сняты все старые следы. А, кроме того, верхняя крышка была скреплена с корпусом несколькими тонкими волосками, которые вы, естественно, оборвали.

Наум блефовал: ничего подобного он не делал, а идея пришла экспромтом — игра стоила свеч, и теперь пришло время атаковать.

Минуту-другую Джон сидел, закрыв глаза. Трудно было определить, обдумывает ли он ситуацию или взял тайм-аут для отдыха. Наум не торопил, понимая, что основные карты уже предъявлены и, если они недостаточно сильны, уговоры не помогут, скорее наоборот, ослабят эффект.

- Предположим, что я догадался о месте нахождения документа, — Джон говорил тихо и спокойно, но чувствовалась в этом не традиционная английская выдержка, а усталость. — Но это — далеко не преступление.

- Смею вас уверить, комиссар может подумать иначе: вы не догадались, а знали, что документ находится в тайнике шахматной доски, потому что видели, как Моррисон помещал его туда. Знали, но скрыли от следствия, заставив полицию проделать пустую работу — а это уже мало приятное обвинение. Более того, сегодня вы совершили попытку украсть его… Да-да, не смотрите на меня так зло: это не я, а вы заварили кашу, а предпочитаете, чтобы расхлебывали ее другие.

Джон с трудом встал, взяв в руки плащ.

- Делайте что хотите. Я далеко не молодой человек и ничего не боюсь. — Достойное уважения решение старого слуги принять всю ответственность и удар на себя.

- Не геройствуйте, Джон. Ваше желание весьма похвально, но оно не выдержит и нескольких часов под напором многоопытного сыщика и его помощников, и придется сознаться, что действовали не один.

- Если вы думаете что это Роберт, то глубоко ошибаетесь. Мальчик совсем не в курсе дела, и не трогайте его.

- Хочу верить в это, но, как вы только что заметили, не без доказательств. А вот как вы объясните сэру Сэму Шоу зачем и кому в тот вечер открывали калитку на заднем дворе? Обратите внимание, именно в то время, когда покойный Моррисон готовился к отъезду.

Джон взорвался как небольшой паровой котел:

- Какого черта вы лезете не в свое дело?! — От его учтивости и холодности не осталось и следа. — Вы прилетели с другой планеты и решили навести свои коммунистические порядки! Да кто дал вам право вмешиваться в дела нашей семьи и вершить суд?!

Плащ он отбросил в сторону, сжал кулаки и весь трясся от негодования. Наум подал ему стакан холодной воды.

- К черту вашу воду!

Истерика продолжалась, но эмоций поубавилось.

- Может, что-нибудь покрепче?

«Кажется, это предложение более существенно», — констатировал Наум, поскольку, за бурчанием, последовало:

- Виски!

Глядя, как Джон в три-четыре глотка прикончил достаточно большую порцию крепкого напитка, не осталось сомнения, что в области этой «терапии» он далеко не дилетант. Молчаливая пауза длилась несколько минут. Наум стоял у окна, наблюдая, как ранние сумерки постепенно отвоевывают нижние этажи соседних домов.

- Еще, пожалуйста. — Стакан в протянутой руке слегка дрожал.

«Судя по вежливому обращению, налицо определенный прогресс». Наум смешал виски с содовой в двух стаканах.

«Еще немного алкогольного воздействия, и возможно будет продолжить нашу задушевную беседу, — именно так, ибо мой собеседник наверняка не прочь задушить меня».

- Джон, когда вы, с заслуживающим уважения патриотизмом, защищаете от меня честь семьи, то забываете, что я — тоже ее член, причем, смею вас заверить, не менее заинтересованный в ее благополучии. В противном случае мне было бы спокойнее передать завещание и все, что мне известно, комиссару и благополучно отбыть на эту самую планету, предоставив вам попотеть перед сэром Шоу и его командой, отвечая за все сделанное вами, да и не только вами. Не сомневаюсь — честь семьи от этого не выиграла бы.

- Что вы хотите от меня?

Джон полулежал в кресле и выглядел вялым и сонным, что было неудивительно после такого эмоционального взрыва и изрядной дозы алкоголя.

- Я хочу услышать от вас рассказ обо всем, что случилось в тот вечер, ничего не утаивая. Предполагаю, что наделано немало глупостей; да и потом тоже. Нужно оценить размер проблемы, а затем действовать.

- Может быть, в другой раз? Я очень устал.

- Исключено. В другой раз уже может быть поздно. Пройдите в ванную комнату и приведите себя в норму.

Кажется, Джону удалось это сделать, потому что начал он свое повествование достаточно бодро:

- Невозможно одними только фактами объяснить, что произошло и почему; вряд ли вы почувствовали все тонкости взаимоотношений между членами семьи за столь короткий срок. Вам может показаться, что это не так, но не верьте своему ощущению. У меня нет сил на долгий рассказ, да и не вправе я превышать свои полномочия. Хочу лишь начать с того, что до вашего приезда сохранялся определенный порядок или, по крайней мере, неустойчивое благополучие. Но в горах и маленький камень может вызвать большую лавину..

ГЛАВА 9

На столе комиссара Шоу по-прежнему красовался комплект знакомых фигурок, но кресло хозяина пустовало. Полицейский, сидящий за соседним столом, поднялся и представился как сержант Уорбик.

- Я просил встречи с комиссаром, сержант, — обратился к нему Наум.

- Сэр Шоу отсутствует, и вы можете сообщить мне все, для чего пришли сюда. Я вхожу в группу комиссара, расследующую ваше дело, мистер Вольский.

- Мне необходимо поговорить лично с комиссаром.

- Это невозможно сегодня и вряд ли завтра тоже.

- Но дело срочное, прошу сообщить ему.

- Я уже объяснил вам, что это невозможно. Положите ваш пакет на стол и рассказывайте. Кстати, что там внутри?

- Шахматы.

- Какие шахматы? Те, что были обнаружены в машине Моррисона?

- Да, сержант.

- Рассказывайте.

- Ничего не могу вам сообщить, а если комиссар не в состоянии со мной встретиться, приду в другой раз.

- Здесь так не разговаривают! Примите это к сведению и выкладывайте, зачем пришли!

Приказной и безапелляционный тон Уорбика вызвал протест, желание отреагировать в том же стиле, но, памятуя где он находиться, необходимо было сдержаться.

- Тем не менее, я предпочел бы сейчас уйти.

- Здесь решаете не вы, мистер Вольский.

Наум чувствовал, что если немедленно начнет отвечать, то наговорит глупостей; нужно досчитать до двадцати.

- Я жду.

- Мистер Уорбик, если мне не изменяет память, я ни в чем не подозреваюсь и пришел сюда добровольно. Кроме того, являюсь гражданином другой страны, так что вопрос о моем задержании вам необходимо решать с посольством Советского Союза и при участии моего адвоката.

Два тяжелых кулака сержанта, как два молотка, обрушились на крышку стола; сейчас он напоминал разъяренного бульдога, сдерживаемого коротким поводком. Нетрудно было догадаться, что будь на то его воля, Науму пришлось бы очень тяжко. Но только комиссар мог или отпустить этот поводок, или сдержать пыл своего коллеги. К чести Уорбика, ему удалось обуздать свой гнев.

- Хорошо, попытаюсь поговорить с сэром Шоу, хотя шансов на это немного — он болен и находится дома.

Долгие гудки, и, наконец, на другом конце провода подняли трубку.

- Миссис Шоу, говорит сержант Уорбик.

Не нужно быть физиономистом, чтобы прочесть нелицеприятность ответной реакции супруги комиссара: сержант краснел и закрывал ладонью микрофон, чтобы не выдать свою реакцию, среднюю между стоном и рычанием. По его красноречивым взглядам в сторону Наума следовало, что хотя бы часть «комплиментов», выдаваемых миссис Шоу, перепадет и ему.

Наконец, в монологе наступил перелом, потому что сержант назвал его имя и просьбу. Что произошло там, на квартире комиссара, остается загадкой, но менее чем через минуту Уорбик произнес:

- Слушаюсь, сэр.

И еще через полчаса миссис Шоу, радушно улыбаясь, открывала Науму дверь в квартиру.

Вид у комиссара был действительно больной: нос, и в здоровом состоянии немалой формы, походил на большую розовую грушу, глаза слезились, а голос напоминал басовые звуки трехрядной гармони. В кабинете было более чем тепло, но хозяин кутался в теплый халат.

- Извините, сэр, за настойчивость, но я не знал, что вы больны, а сообщение, с которым я приехал, на мой взгляд, срочное.

- Говорите, — прогудел комиссар, утопая в кресле у камина.

Наум достал шахматы и положил их на рабочий стол.

- Не могли бы вы, сэр, подойти поближе?

Высыпав фигурки на стол и разложив доску, он вытянул одновременно две кнопки, и обе крышки поплыли вверх, открывая ниши с бумагами. Выдержка у старого полицейского оказалась отменная: только брови, совершившие то же движение, что и крышки, выдали его реакцию. Вернувшись в свое кресло у очага, он медленно прочел документ. И, глядя на пляшущие в камине языки пламени, то ли Науму, то ли самому себе пробормотал:

- Закон бутерброда. — Повернувшись к гостю, добавил: — Завещание оставлю у себя и передам его в нотариальную контору. Думаю, что опоздал с просьбой о неразглашении этого открытия среди ваших родственников, не так ли, мистер Вольский?

Наум покачал головой в знак согласия.

- Но только с самим фактом, а не с содержанием документа.

- Почему такая половинчатость?

- Во избежание излишних осложнений или других неожиданностей. Хотелось бы получить ваш совет.

- Мистер Вольский, вы, мягко говоря, не искренни со мной; вам не требуется мое мнение, так что действуйте по своему усмотрению. Разве что, в первую очередь, найдите правильные слова для мистера Бена — это весьма важно и для него, и для вас. Что еще? Не сочтите за праздное любопытство: как вы раскололи этот орешек, или..?

- Нет, без «или». Это — мое личное творчество, и никто из членов семьи не замешан в этой истории.

Наум почувствовал, что излишне погорячился, и это не ускользнуло от внимания комиссара.

- Понимаете, сэр, есть понятие, которое я бы определил как диссонанс, несоответствие или диспропорция между частями одного целого. Представьте себе невозможное: на великосветском приеме самого высокого ранга появляется джентльмен в безукоризненно сшитом смокинге, но в сандалиях на босу ногу. Конечно, традиционная английская сдержанность окажется на высоте, но, согласитесь, что мысли и взгляды уважаемых гостей будут непроизвольно возвращаться к этой несуразице с вопросами «что?» и «почему?».

Реплика комиссара уложилась в один хриплый звук — нечто среднее между смехом и кашлем.

- Или, например, представьте, что в ваших руках оказалось кольцо с крупным и красивым бриллиантом, окантованным простым металлом грубой работы. Неужели ваша любознательность, помноженная на профессионализм, не будет настойчиво подгонять к разгадке этого казуса?

На этот раз Шоу отреагировал конкретнее:

- Ход ваших мыслей ясен. — Кашель мешал ему говорить. — Доска не вписалась в рамки привычных для вас пропорций.

- И не только — мастерство исполнения, — притом, что Давид был в состоянии заказать более искусную работу.

- Понятно.

Комиссар сипел и кряхтел. По-хорошему, нужно было проститься, но Наум еще не приступил к выполнению своей главной цели. Продемонстрировать возможности шахматной доски и наличие в ней злополучного документа можно было, с тем же результатом, сержанту Уорбику, а вот ту, другую информацию, не предназначенную для Ярда, необходимо довести именно до комиссара; он должен понять и передать ее по назначению. Только это должно быть выполнено убедительно и неназойливо. Нужен повод, ситуация.

- Мистер Вольский. — Шоу тяжело поднялся с кресла. — вам предстоит еще одна процедура. Должен признаться, наша встреча состоялась только благодаря снисходительности моей супруги, а не моему влиянию в этой квартире, особенно в период болезни. Сарра приглашает вас на чашку традиционного английского чая, и отказаться вы не вправе.

Наум ничего толком не ел с утра и с удовольствием проглотил бы что-нибудь более обильное, но положение обязывало. Приятным удивлением оказалось, что чай существенно дополнялся ветчиной, булочками, бутербродами, пирожными.

Миссис поддерживала разговор за троих:

- Мы редко пьем чай в это время, поскольку Сэм чаще не бывает дома, но сегодня такой случай. Не могла заставить его поесть что-нибудь с утра. У нас разные вкусы. Сэм любит густой, насыщенный танином индийский чай, а я предпочитаю более мягкие китайские сорта. Чтобы вы могли рассказать в России о наших обычаях, я должна уточнить, что чайная церемония — это целая наука: очень важно как заварить чай — я, например, считаю, что три минуты вполне достаточно, но Сэм настаивает на пяти. Большинство англичан — консерваторы, особенно становятся ими с возрастом и, поэтому, твердо придерживаются правил. На столе не должно быть ничего лишнего: густые и взбитые сливки, пирожные и, самое главное, правильно выпеченные свежие булочки. Я вижу, вы стесняетесь, мистер Вольский. Попробуйте, пожалуйста, вот этот бутерброд. Такой стол, как у нас сегодня, называется high tea, что-то вроде первого ужина, так что вам нужно попробовать все, что здесь стоит. А у вас, в России, любят чай? Как вы его готовите? Что подают к столу?

Миссис сыпала вопросами скорее для поддержания беседы, нежели ожидая пространных ответов, но когда убедилась, что гость насытился, приступила к основательному допросу. Пришлось Науму рассказать о самоварах, сушках и бубликах, сахаре вприкуску, но неподдельное удивление у Сарры вызвала информация о загородных чаепитиях.

- Что такое дача, мистер Вольский?

- Некоторые семьи, кроме квартиры в городе, имеют дом с садом в сельской местности.

- У вас много богатых людей, которые в состоянии купить квартиру, виллу или ферму?

Пришлось основательно потрудиться, чтобы дипломатично обойти такие прозаичные детали, как участки земли, где можно разместить всего-навсего несколько фруктовых деревьев и пару огородов для картошки или огурцов, не вдаваться в подробности о летних домиках, напоминающих, в большинстве своем, хозяйственные пристройки, а не цивилизованное жилище. Были ли вразумительными его объяснения — Наум и сам не был уверен, но мнение миссис Шоу о жизненном уровне советских людей явно возросло.

- Вы, наверное, уже соскучились по семье, мистер Вольский?

- Конечно, миссис. Надеюсь, они тоже.

- А как вы проводите время?

«Наконец-то! — подумал Наум. — Теперь весьма уместно вклинить свою информацию».

- До случившейся трагедии довольно активно путешествовал, а теперь нет настроения.

- Но это же невозможно — сидеть все время дома и думать!

- Да, миссис. То же самое мне говорит сотрудник советского посольства. Он большой любитель пива и поклонник пабов. На днях повез меня в очень симпатичное заведение в Челси с запоминающимся названием «Фронт-энд-Феркин». Я не большой ценитель этого напитка, но мой знакомый в восторге. А мне больше понравилась обстановка — уют и комфорт; можно спокойно беседовать и не быть подслушанным. И очень симпатичный официант. В благодарность, я подписал небольшую купюру в его нумизматическую коллекцию.

По тому, как комиссар, перешедший снова к камину, перестал ворочаться в кресле, откашливаться, кряхтеть, и по взгляду, адресованному Науму, возможно было предположить, что информация до адресата дошла.

- Кстати, этот же посольский работник настоятельно рекомендовал посетить ресторан с таиландской кухней, кажется «Чианг-май». Мы провели там вечер с моей кузиной Беверли и ее мужем. Обстановка, кухня — все оказалось весьма приятным, но, сами понимаете, настроение не для веселья. Старались не затрагивать болезненную тему, так что беседа велась, в основном, на интересующие нас с мистером Кимом профессиональные темы.

- Таиландский ресторан — это, несомненно, интересно, но я, как патриотка всего национального, порекомендовала бы вам отвести на Родину больше впечатлений о чисто английских заведениях. Кстати, Сэм, ты можешь вспомнить, когда последний раз приглашал меня куда-нибудь пообедать?

Ответа, естественно, не последовало.

- Знаете, мистер Вольский, он должен вскоре уйти на пенсию, и тогда уж я прослежу за этим! Мы тоже не будем сидеть дома.

Сарра даже не посмотрела в сторону мужа, а зря, ибо реакция Сэма была весьма красноречива.

«Вот, пожалуй, и все. — Наум посмотрел в сторону комиссара, сидевшего с закрытыми глазами. — Как раз время поблагодарить и попрощаться». Но миссис Шоу продолжала сыпать вопросы: ее интересовали Сталин, Хрущев и Брежнев, одежда советских женщин, что такое КГБ и Сибирь. Положение спас хозяин дома, извинившийся, что плохо себя чувствует и хочет попрощаться.

ГЛАВА 10

Впервые за последние несколько суток Наум почувствовал, что хорошо отдохнул. И не мудрено, ибо проспал, как убитый, почти двенадцать часов. Предварительных планов на сегодняшний день он не строил, кроме звонка Бену, перед которым чувствовал себя немного виноватым.

Вписавшись в ритм последних дней, сейчас он ощущал дискомфорт покоя — неподконтрольное состояние беспричинного беспокойства, ощущение чего-то забытого, недоделанного, впустую потраченного времени. Он понимал, что в любом серьезном деле наступает момент, когда необходимо остановиться, оглянуться, объективно оценить свои находки и потери. Главное, если в этом случае время работает на тебя, а не против; скорее подсознательно, Наум чувствовал, что сейчас время ему не враг.

Кто или что может внушать такое ощущение? Конечно, не Иван Сергеевич с его грандиозными планами. Пожалуй, что это — Сэм Шоу; нужно признаться, что негативное впечатление от первой встречи с ним было ошибочным, а характеристика Бена — близка к истине. И что из этого следует? Вполне вероятно, комиссар уже обладает достаточной информацией для завершения расследования или близок к этому. Иначе, как можно объяснить относительную пассивность его команды, по крайней мере для стороннего наблюдателя. Если не хватает убедительных доказательств в виновности кого-либо, предпримет ли он их «выколачивание» или спустит все на тормозах, определив летальный исход Моррисона как несчастный случай? Трудно предугадать его действия, но в любом случае движение должно быть; пребывание в Англии явно затянулось и, что особенно беспокоит, так это активность Ивана Сергеевича, на которую невозможно не реагировать. Дадут ли положительный результат намеки на его, Наума, контакты с этим, наверняка известным господином, и ему предложат удалиться из страны? Или наоборот — придержат, и он окажется между двух огней? Наверняка одно: информация уже передана по назначению, остается надеяться и ждать.

Последние дни он жил и действовал на «автопилоте»: события подсказывали почти единственную, на тот момент, стратегию поведения, и оставалось лишь принимать оптимальные, с его точки зрения, тактические решения. Со стороны, вероятно, он выглядел слишком прагматичным или черствым, человеком без нервов. Накапливалось ощущение, что отношения с членами семьи, начавшие было теплеть со дня его приезда, вернулись ко вновь настороженным. Можно найти этому объективное или субъективное объяснение, но факт остается фактом: Роберт не дает о себе знать, хотя, как ему казалось, у них сложились доверительные отношения; Бен с супругой не проявляют родственного рвения, да и Беверли, которая раньше звонила по два-три раза в день, не проявляется, если не считать вечера в ресторане по его инициативе.

Все, конечно, так. Но не слишком ли болезненно он воспринимает реальную ситуацию? После такого удара каждый из родственников замкнулся в самом себе, и это — вполне естественная реакция. И каждый из них вправе чувствовать себя самым несчастным и обижаться, как и он, на недостаточное внимание к своей персоне. При таком раскладе он не вправе ожидать повышенного внимания к себе, и, более того, инициатива с его стороны будет расценена как само собой разумеющее. Почему? Да потому, что он самый дальний из родственников, и не только по генеалогическому древу, а как новоявленный и, по логике, — травмированный менее всех. Ну, а если смотреть правде в глаза, его приезд стал спусковым крючком для семейной трагедии. Так что, при всей физической и моральной усталости, поплакаться на груди не у кого.

Пришли ли эти мысли к нему наяву или уже во сне — Наум не мог бы определить: он спал глубоким сном, сидя в кресле; сознание медленно возвращалось под настойчивую трель телефонного звонка.

- Мистер Вольский, вы хотели поговорить с братом? Он освободился.

- Добрый день, Бен. Как у тебя сегодня расписан день? Есть для меня несколько минут?

- Когда тебе удобно?

- Через два часа буду в Оксфорде.

- Жду.

Наум не мог бы сказать, что кузен выглядит лучше, чем три дня назад — осунувшийся и бледный, он встал для приветствия.

- Что-нибудь выпьешь?

- Спасибо, не сейчас. Сначала — дело. Что скажешь о моей находке? Почему молчишь?

- О чем ты? — искренне удивился Бен.

- Ты хочешь сказать, что Джон не поделился с тобой столь важным событием?

- Он болен. Со слов Мерин — нервное перенапряжение.

- И не мудрено: такая эмоциональная операция чревата последствиями и для более молодых людей.

- Пожалуйста, не нагружай меня новыми проблемами! Со старыми бы разделаться. Нервы совсем не в порядке. Если ты не хочешь, я сам немного выпью.

Стоя у бара, спиной к Науму, Бен принял дозу алкоголя; постояв в той же позе не менее минуты, вернулся к столу.

- Так что вы с Джоном раскопали?

- И часто ты стал пользоваться этим допингом?

- Хотелось бы реже, но ты не ответил на мой вопрос.

Слушал Бен внимательно, делая пометки в блокноте, уточняя детали и требуя подробности.

- Это все, Наум, ничего не хочешь добавить? Нет? Тогда ответь на два вопроса: почему ты вновь обошел меня, и по какой причине так стремился встретиться с комиссаром?

- Ты прав, требуя разъяснения, только это не два вопроса, а один. Скажи, пожалуйста, что бы ты, как адвокат, должен был предпринять, получив документ?

Бен молчал, лишь несколько складок пролегли между бровями, а взгляд сосредоточился на собеседнике.

- Я сам отвечу: немедленно передать документ в Ярд и ответить комиссару на несколько малоприятных вопросов. Например, знал ли уважаемый мистер Вольский о секрете шахматной доски? Если не вы, то кто-нибудь другой? Или, более того — знали, что документ покоится в ней, но не сообщили? А какова вероятность, что пока ты мило беседуешь в управлении, какой-нибудь бравый сержант по свежим следам не вытрясает показания из обитателей виллы, и ненароком выясняется о посещении двоими из них квартиры в Лондоне? Впрочем, ты лучше меня представляешь возможности английских детективов. Хочешь возразить, что все эти малоприятные процедуры еще могут иметь место в ближайшей перспективе? Да, не исключено. Но уже по другому сценарию: комиссар получил заверения о моем единоличном авторстве на «открытие» и осознал, что он не первый, кому стала известна эта приятная новость, а посему уже бесполезно торопиться. Подтверждение тому — отсутствие активных действий с их стороны, хотя минули уже сутки.

- И все же, почему не поставил меня в известность сразу, не показал документ, не посоветовался?

- Я был абсолютно уверен, что от меня Джон прямиком отправиться к тебе в контору, и ожидал телефонного звонка. Ну, а почему своевольничал?

- Вот именно!

- Сожалею, что не встретился с комиссаром еще на день раньше и не избавился от документа. Или ты считаешь, что охота закончилась, и можно спокойно разъезжать с ним по стране, не рискуя навлечь очередные неприятности на семью? Возможно, ты обладаешь другой, недоступной мне информацией?..

- Ничего у меня нет. — Бен вышел из-за рабочего стола и сел напротив Наума. — Я только знаю, что твое поведение непредсказуемо, а долгожданный приезд превратился в печальное прощание и бесконечные проблемы.

- Это твое личное мнение или в нем едины все? Остановись! В тебе говорят эмоции, а не разум. Да, мой приезд повлиял на весьма шаткое статус кво в Семье, но — не более того. Проблемы же, о которых ты сетуешь, есть суть и результат именно этой, мягко говоря, шаткости, вина за которую, в большей или меньшей степени, лежит и на тебе, и на других родственниках. — Наум чувствовал, что излишне нервничает, теряет контроль над собой. — Послушай, Бен, для полного букета нам только не хватает наговорить друг другу глупостей. Кажется, ты предлагал мне выпить? Теперь не откажусь. Налей себе и мне, и давай помолчим пару минут.

Окна кабинета выходили в тихий, плохо освещенный двор; в темных, начищенных до блеска стеклах, как в зеркале, отражался он, Наум, с фужером в руке, и Бен, опершийся локтями на стол и запустивший пальцы в седую шевелюру.

- Дорогой кузен, ты прекрасно понимаешь, что мое пребывание в Англии сильно затянулось: семья, работа, да и стал похож на гостя, долго задержавшегося у двери и порядком надоевшего хозяевам. Не мотай головой. Любое гостеприимство имеет свои временные рамки, тем более — в нашем случае. Имеешь ли ты возможность повлиять на Шоу и ускорить мой отъезд?

- Уже пытался, но без эффекта. Плохо понимаю его игру.

- Что он сказал?

- Не все зависит от его желания. Сделаю еще одну попытку встретиться и добиться разрешения на твой выезд. У тебя еще есть ко мне дело?

- Да, и оно не менее сложное, по крайней мере психологически. Не возражай сразу и не перебивай меня. Семья Вольских напоминает сейчас капельки ртути, раскатившиеся по уголкам и щелочкам от одной большой капли. Каждый из нас, — Наум почувствовал, что подобрал правильное местоимение, — в одиночку переживает случившееся, и это плохо, вдвойне тяжело. А ты не пытался проанализировать, что так угнетает всех, что создает ощущение потери и одиночества, за исключением, конечно, главной причины — смерти Давида?

- К чему ты клонишь?

- Сейчас скажу, потерпи. Отдаем ли мы себе в этом отчет или нет, но подспудно каждый перестал чувствовать опору, которая называлась Семья, и не важно, в каких отношениях были между собой ее члены. Вчера это был большой клан, куда приходили со своей радостью или проблемой, и в большинстве случаев находили понимание и поддержку.

- Ты прав, но ничего не вернешь.

- Ну, а если я прав, то необходимо все восстановить. И сделать это должен ты; надеюсь, не требуется объяснять почему?

Бен смотрел на брата остановившимся взглядом, смотрел и как будто не видел. Молчание затягивалось, и Наум даже подумал, что его слова не были услышаны, что сидящий перед ним старший сын Давида, так похожий на своего отца, мысленно находится не здесь, в кабинете главы фирмы, а в совершенно ином, доступном только ему измерении.

- Ты меня слышал?

- Да. Слышал и все понимаю. Но мне это не под силу, я не в состоянии заменить отца: он был для всех нас Богом, а я — лишь один из равных.

- Если не ты, так кто? Никто? Значит, можно поставить крест на этом Храме, который твой отец строил всю свою жизнь? Понимаю, что говорю высокопарно, но мне необходимо достучаться до твоего сознания, разбудить тебя!

- Не верю в свои возможности. Все мы уже взрослые, и каждый в состоянии построить свою жизнь так, как считает нужным.

- А разве Давид навязывал кому-нибудь свои требования или понятия на семейную жизнь? Или, все-таки, в его дом добровольно приносили проблемы и радости, вопросы и просьбы? Ты прав: все разлетятся по своим углам и будут строить автономное существование, но беда в том, что в их жизни уже была Семья, которой им будет очень недоставать.

- Что ты на меня давишь? Ты хоть представляешь себе, насколько все это сложно, сколько есть видимых и скрытых проблем?!

- Не все, возможно, но кое о чем догадываюсь. Нет необходимости и возможности сейчас, немедленно, решать все проблемы. Бен, дорога начинается с первого шага, и нужно его сделать.

- Договаривай.

- Приближается суббота, и по традиции все должны собраться на вилле, а ты как старший в семье мужчина обязан заменить отца.

Последние слова привели Бена в возбуждение: он начал ходить по кабинету быстрыми шагами, натыкаясь на кресло, стол, не замечая, что беспрерывно снимает и надевает очки.

- Нет, Наум, не так все быстро. Я не готов, может быть потом.

Выйдя из кабинета, Наум попросил секретаршу соединить его по телефону с миссис Пэм и после нескольких слов приветствий напросился в гости.

Начав разговор издалека, после нескольких реплик понял, что эту женщину не нужно готовить к главной мысли. Пэм слушала молча, не задавая вопросов, и, когда Наум высказал довод о важности этого шага для укрепления морального состояния и уверенности Бена, решительно встала, подвела его к телефону и повелительным тоном сказала:

- Садитесь. Обзванивайте всех и настаивайте приехать на виллу. Свяжитесь с Джоном и дайте распоряжения от имени Бена. А его самого я беру на себя.

ГЛАВА 11

И был вечер, печальный и торжественный: каждый сидел на своем привычном месте, и только Бен, облаченный в та- лит, стоял рядом с креслом жены, никак не отваживаясь на решительный шаг. Это был не просто шаг во главу стола к креслу Давида; он должен подняться на свой Сион и вернуться с заповедями на скрижалях, которые смогут убедить всех вместе и каждого в отдельности, что большая Семья по-прежнему существует, и дух ее неизменен.

Еще никто за столом не может поверить в реальность происходящего. Наверняка чувствует это и Бен, еще несколько минут до этого сказавший Науму, что «в одну и ту же воду нельзя войти дважды».

Но уже не существует пути назад, и он должен найти слова, которые, прежде всего, придадут уверенность ему самому, позволят проникнуться духом отца, его силой и мудростью. Это должны почувствовать все сидящие за столом и напряженно ожидающие этих слов. И только тогда они поверят, что их Семья живет и будет жить.

Большой зал освещался только несколькими свечами, установленными на столе, отчего лица приобрели неестественную бледность. Блики света выхватывали силуэты Джона, стоящего за креслом Мерин, Селины и Джейн, замерших у двери. В звенящей тишине было слышно только легкое потрескивание горящих свечей, и даже неугомонный маленький Давид притих, ухватившись ручками за край стола.

Бен подошел к креслу отца, отодвинул его немного назад, приблизился к столу, и первые тихие слова молитвы поплыли в полумрак зала:

- Барух Ата, Адонай, Элоhейну Мелех hа-Олам, ше-hехеану ве-киеману, ве-hииану ла зман hа-зе».[3]

Привычные, знакомые наизусть фразы, неоднократно произносимые Давидом, перекидывали мостик от прошлого к настоящему, снимали напряжение первых минут, объединяя сидящих за столом великим языком бессмертной Книги.

Бен продолжал говорить монотонно, без интонаций, и, казалось, его слова не гасли, а, проплыв над столом, заполняли темные углы комнаты. Периодически, в текст молитвы вплеталось бормотание Джозефа, сидящего с молитвенником в руках и непрерывно двигающегося в традиционных поклонах. Привычный к риторике, диспутам и экспромту Бен, чувствуя тонкую грань между «быть или не быть», подбирал каждую фразу, каждое слово.

- Да вспомнит Бог душу отца моего, наставника моего Вольского Давида, сына Баруха, отошедшего в вечность. И, беря на себя обет, в награду за это, да приобщится душа его к сонму вечно живых — к душам Авраама, Ицхака, Якова, Сары, Ривки, Рахели и Леи, и к душам других праведников и праведниц, пребывающих в саду Эдемском. И скажем: Амен.

- Амен, — раздались нестройные отклики, и в наступившую тишину ворвался голос маленького Давида:

- Куда спрятался дедушка? Он не хочет молиться с нами? Позовите его! — И мальчик уже был готов бежать, но, посмотрев на лица старших, почувствовал неладное и притих.

Наум проследил за взглядом ребенка: по правую руку от Бена, сложив руки на коленях и выпрямившись, не касаясь спинки кресла, сидела Мерин; лицо бледное, осунувшееся, глаза полузакрыты, губы сжаты. Рядом, постоянно промокая носовым платком глаза, откинулась на спинку кресла Беверли. Ким, как и он сам, наверняка не понимал молитвы и слегка наклонился к Джозефу, периодически дающему комментарии.

Внимание Наума было приковано к эмоциональному восприятию слов Бена. Глядя на Роберта, он невольно сравнивал нынешнее выражение глаз мужчины с тем взглядом беззаботного молодого человека, встретившего его в Хитроу.

Поза доктора Соломона Бэрри, сидящего напротив Мерин, чем-то напоминала неподвижность сфинкса, но его реакцию — то удивление, то одобрение или насмешку, выдавали мимика лица и, особенно, глаза. По семейству Давида во всех поколениях можно было наблюдать почти полную гамму человеческих чувств — от любви и гордости, до жалости и тревоги.

- Бог мой! Убереги язык мой от злословия и уста мои от лживых речей; и перед теми, кто проклинает меня, пусть душа моя хранит молчание. — Кажется, Бен постепенно начал справляться с волнением, голос окреп, появились интонации. — «Простри руку Твою и прими раскаяние мое сейчас, когда я стою перед Тобой. Оправдай и прости то дурное, что было в деяниях моих.

Бен замолчал на несколько секунд, переводя взгляд с одного на другого, как бы проверяя доходчивость своих мыслей, явных и скрытых.

- Прости нечестие наше и грех наш, и сделай уделом Твоим. Прости нам, Отец наш, хотя мы согрешили — пощади нас.

Да простится всей общине сынов Израиля и пришельцу, живущему среди нас, ибо весь народ совершил это неумышленно.

По взглядам, обращенным в его сторону, Наум почувствовал, что последние слова были обращены в его адрес, но Джозеф никак не прокомментировал их.

Уверенно, эмоционально заканчивал Бен свою молитву:

- Выходите, и пойдем мы навстречу Субботе, ибо она — источник благословения; в начале времен была она коронована — возникшая последней, но задуманная первой.

Обстановка за столом была уже «разогрета», и ужин шел в обычном порядке.

- Джозеф, не мог бы ты перевести мне хотя бы последние слова молитвы?

- Что это даст тебе?

- Я полный профан в иврите и вопросах религии, но иногда хочется сказать несколько умных слов в теплой компании.

- Бен процитировал несколько фраз из Субботнего гимна, написанного несколько веков назад в стиле аллегорического описания встречи невесты-Субботы и жениха — Израиля. Тебе этого достаточно?

- Да, только теперь надо вызубрить текст. Попрошу Бена.

- Не советую.

- ..?

- Его познания в религии так же далеки от необходимого минимума, как мои — в его адвокатских делах. Такой «компот» приготовил из Субботней молитвы! Придется взяться за его образование. И, немного помолчав, добавил: — А вообще, он молодец. Его «компот» оказался хорошим лекарством для всех нас. Нелегкую ношу взвалил он на себя, но будем молить Бога помочь ему.

- Желательна помощь не только Бога, — не удержался Наум.

И вечер продолжался, случайно или намеренно, по тому же сценарию, что и две недели назад, и было в этом нечто ритуальное. Не сговариваясь, каждый занял то же место: все также слышались удары шаров в бильярдной, Давид-младший неугомонно двигался между этажами и комнатами, Наум с Кимом уединились для беседы, и к ним периодически заглядывали Роберт или Иосеф. Все было как тогда, но, в то же время, иначе, потому что вместо душевного комфорта и покоя в воздухе витали напряженность и настороженность.

Иначе быть не могло, и Наум прекрасно понимал, что это — лишь начало; только первый, очень маленький шаг к воссозданию Семьи. И причина не только в том, что лидером становиться «один из равных», как правильно отметил Бен: не могут быть расставлены все точки, пока смерть Моррисона бросает тень на фамилию Вольских, пока не сняты все финансовые вопросы, и не установлено статус кво каждого; пока, наконец, не определено положение его, Наума, так неожиданно вмешавшегося в и без того непростую жизнь клана.

Беседа не вязалась; Ким не затрагивал профессиональные темы, да и Наум, естественно, к ним не стремился. У него мелькнула мысль, что его родственник и коллега уже подвергся соответствующей обработке и предпочитает держать язык за зубами.

Около одиннадцати вечера в дверь постучали, и на пороге оказался Бен, одетый для прогулки под дождем.

- Что-то не спится. Не хотел бы ты, — обратился он к Науму, — составить мне компанию? Скоро уедешь, а мы так мало общались.

Моросил мелкий дождь, но было тепло и безветренно. Бледно-желтый свет фонарей не выхватывал из темноты тисовые кусты целиком, но играл серебристыми искорками в мелких капельках воды на их листьях.

- Когда отец был еще физически крепким, он любил прогуливаться здесь, за домом, вечерами — тихо и чудесная перспектива. Ему нравилось быть одному, и мы, хорошо зная это, никогда не мешали. Лишь однажды, когда родился Роберт, он позвал меня и попросил погулять вместе, но за всю дорогу не проронил ни слова.

Наум ждал продолжения, чувствуя, что Бену нужен молчаливый собеседник, чтобы выговориться, снять нервное напряжение.

— С годами я стал больше понимать отца, точнее, как и он, чувствовать потребность к прогулкам в одиночестве и тишине. — И после нескольких минут молчания, как бы продолжая ход собственных мыслей, спросил: — Как ты считаешь, сегодняшняя затея удалась? Я выглядел не слишком жалким?

- Я мало что понял из твоих псалмов, только некоторые частности по комментариям Джозефа, но для меня была важней реакция других. Так вот, единодушия, естественно, не было, да и быть не могло, но что несомненно — за столом сидела одна команда, для которой субботний ритуал есть традиция на уровне генетики. Возможно, скажу высокопарно, но это тот огонек, на который будут все слетаться. И пока он горит, вы — едины. К сожалению, многих проблем он не решает.

- Именно, к сожалению. Проблемы существуют большие и малые, и можно предположить, в ближайшей перспективе их не убавится. Скорее бы закончилось следствие, а с ним и неопределенность. Кстати, ничего не прояснилось с твоим освобождением: еще раз беседовал с комиссаром, но получил лишь расплывчатые обещания со ссылками на зависимость от руководства. Как не вяжется это с характером сэра Шоу! Стареет он, что ли? Более привычным всегда было слышать ссылки, даже от высокого начальства, на его весомые и окончательные решения. — И, как бы без связи с предыдущим: — Мог ли комиссар узнать о визите Джона на Лондонскую квартиру?

- Не думаю. По-крайней мере, не от меня.

Ответ прозвучал уже на фоне шума, исходившего со стороны главного входа на виллу: можно было различить голос, звавший на помощь. Подбежавшие мужчины увидели Джона с фонариком в руке, метавшегося возле распростертого на земле тела: Мерин лежала в неестественной позе, подогнув ноги под спину; в левой руке она сжимала зонтик, а правой — прикрывала щеку. Тонкая струйка крови вытекала из-под ладони, смешивалась с каплями дождя и, огибая ушную раковину, терялась в мокрых волосах.

Бен поднял безвольную руку, и в тусклом свете фонарика на щеке обозначились две кровоточащие полосы.

ГЛАВА 12

Бен вел машину по трассе Оксфорд — Лондон на высокой скорости, перестраиваясь из ряда в ряд и оставляя позади попутный транспорт. Дворники работали непрерывно, очищая ветровое стекло сегментами от потоков с неба и колес встречных машин.

Поднятый с постели как по тревоге и еще не пришедший в себя окончательно, Наум наблюдал за действиями кузена как на нечто нереальнее, несовместимое одно с другим — законопослушный Бен и лихач за рулем.

- Может быть, наконец, я получу вразумительное объяснение столь стремительному развитию событий? Если мы опаздываем на прием в Букингемский дворец, то я категорически протестую, поскольку моя небритая физиономия может быть расценена как намеренный подрыв и без того прохладных англо-советских отношений. Я уже не намекаю на не совсем выглаженные брюки и отсутствие верительных грамот.

Ответ Бена, с трудом переводимый с английского на русский, очевидно, прозвучал бы как «закрой рот и не мешай работать умному человеку».

Уже мелькали пригороды столицы, когда машина вынужденно остановилась у красного светофора, и Бен стенографически произнес:

- Заезжаем на квартиру. У тебя имеется не более десяти минут на сборы. Едем в Скотленд-Ярд. Звонил комиссар и настоятельно просил не опаздывать к девяти часам. Не задавай вопросов, ибо я сам ничего не знаю.

Сэм Шоу поднялся с кресла навстречу гостям, и было очевидно, что это стоило ему труда: все признаки болезни были налицо. Если бы не официальная обстановка, Наум вряд ли сдержался бы перед соблазном уточнить вслух — на лице. Или это он сам еще не проснулся после серьезного вчерашнего приема алкоголя с Робертом? Кому это было нужно — тому, младшему кузену, или им обоим? Скорее — последнее. Юноша на глазах становится мужчиной, и скорость этой трансформации, определяемая как прирост жизненного опыта в единицу времени, превысила его умственные и физические потенциалы; нужна была биохимическая разрядка, и вчера он ее получил.

«Ну а я? — думал Наум, — что нужно было мне в этом диалоге, подкрепленном градусами? Нервы? Летел на праздник, а приземлился на похороны? Планировал душевные встречи, а получил «Пятый угол?»

- Наум, ты меня слышишь? Подпиши здесь и вот здесь.

- Что я должен подтвердить? Согласен, не возражаю, признаюсь, обязуюсь?

- Кажется мне, что ваш подопечный не совсем понимает, о чем идет речь, — прохрипел комиссар.

- Наум, сосредоточься, у нас мало времени. Тебе разрешен вылет в Москву, но необходимо оформить обязательство о прибытии на суд в качестве свидетеля.

- Подпись здесь и здесь: должен, обязуюсь прибыть, выполнить, гарантии, санкции. И еще, мистер Вольский, — напряженно гудели голосовые связки комиссара, — рекомендую вылететь как можно скорее, желательно завтра. О часе вылета прошу сообщить мне.

«Это называется коленом под зад, но — с благими намерениями. Ну что же, и на том спасибо. Осталось собраться и попрощаться, то есть сказать кому-то до свидания, а кому-то — прощай».

- Не уверен, что мое общество доставляет вам удовольствие, — продолжал комиссар, провожая гостей до двери, — но не исключаю, что это не последняя наша встреча.

«Нет, я сегодня явно не в форме — даже не нашел несколько нестандартных фраз для сэра Шоу. А ведь мужик оказался вполне терпимым».

- В таком случае — до свидания, комиссар.

«Итак, есть шанс, что советский Робинзон Крузо вернется в родные пенаты. Еще немного терпения и, закончив необходимые процедуры, можно будет сесть на корабль.»

- Бен, возможно ты понял, почему меня отпускают так внезапно, как будто из катапульты? — Братья сидели за завтраком на кухне лондонской квартиры.

- Если не будешь требовать гарантий достоверности, то все не так сложно и запутанно: комиссар решил, что твое пребывание здесь совершенно не обязательно, и пора продемонстрировать гуманность правосудия в королевстве Ее Величества. Что же касается оперативности, то вероятнее всего, не все джентльмены согласны с мнением уважаемого Сэма Шоу, и, дабы не усугублять прецедент, тебе настойчиво предложено пошевеливаться.

- Что я должен делать?

- Заняться своими личными проблемами, а организационные вопросы решу я. Нужна будет твоя подпись у нотариуса по новому завещанию.

- Кстати — о завещании. Не уверен, что у нас еще найдется время для душевной беседы. Думается мне, Роберт вполне созрел для самостоятельной жизни и учебы, так что ключи от этой квартиры будут ему весьма кстати.

- Предложение соблазнительное, да и Роберт будет весьма доволен. Но у меня нет уверенности, что он не сойдет с рельсов без присмотра.

- Бен, по воле обстоятельств юноши взрослеют и за один день. О какой опеке ты говоришь? Мерин и Джон?

- Не знаю. — Бен только пожал плечами, но на выходе из квартиры вернулся к этой теме: — Ты прав, там его и на аркане не удержишь.

Несколько минут Наум простоял у окна, наблюдая за отъезжающей машиной и пытаясь планировать свои дальнейшие действия.

- Наум Григорьевич, что за спешность такая? У меня на сегодня расписана каждая минута, — голос Ивана Сергеевича был сух и официален.

- Дело срочное, и мое сообщение не займет много времени. Но не по телефону.

Уговоры и препирательства заняли еще несколько минут, однако, в конце концов, Наум удосужился его рукопожатия.

- Что за пожар, дорогой соотечественник? Какие-то неприятности?

- Не думаю, чтобы это можно было оценить как неприятность, скорее — неожиданность. Случилось то, что раньше или позже должно было произойти: я улетаю домой, в Москву.

- То есть, как?! — Брови Ивана Сергеевича поползли вверх.

- Получил разрешение Скотленд-Ярда.

Брови вернулись на место, лицо приобрело каменно-безразличное выражение, и лишь замедленная или ускоренная дробь карандаша по столешнице свидетельствовала, что начальник думает. Наум держал паузу, ожидая малоприятную ответную реакцию.

- Разрешение полиции еще не означает вашей высылки из страны. Мы продлим визу.

- Я не прошу об этом.

- Ваше желание фактор важный, но не решающий. Мне бы не хотелось возвращаться к теме нашей первой встречи и напоминать о долге перед государством.

- Мой долг я выполняю более успешно там, на Родине, где я делаю то, что лучше всего умею. — Наум понимал, что разговор, вероятней всего, фиксируется на пленку.

- Не сомневаюсь в ваших профессиональных способностях, но в данном случае это не главное, и позвольте нам решать, как действовать в подобной ситуации. — Иван Сергеевич наклонился над столом, приблизив окуляры к лицу собеседника, пытаясь, очевидно, таким образом усилить эффект своих слов.

- И, тем не менее, я пришел проститься с вами и выказать свое уважение. Наши встречи были для меня хорошим уроком. — И, помолчав, добавил: — Поучительным и запоминающимся.

- Ну что вы за упрямый человек, Наум Григорьевич! — Иван Сергеевич откинулся на спинку кресла и стукнул кулаком по подлокотнику. — Неужели вы не понимаете, что там, в Москве, вас пригласят куда следует и благодарности не выскажут.

- Все зависит от того, какую информацию вы им передадите.

- Не понял. Поясните, пожалуйста.

- Я имею в виду, что работал под вашим руководством весьма старательно, в точности выполняя поручения, а если что- то и не получилось, то вина организационная.

Иван Сергеевич расцвел в улыбке, встал и подошел к бару.

- Что-нибудь выпьете?

«Хрен его знает, что нальет» — подумал Наум и отказался.

- А я иногда балуюсь пивком. Да вы уже знаете мою слабость! Так что вы говорите — виноват организатор? Забавно. Я готов отставить все срочные дела и послушать. — С бутылкой пива и фужером он сел напротив Наума.

- Я, уважаемый Иван Сергеевич, дилетант в вашей профессии, но и мне показались удивительными некоторые действия.

Глаза за окулярами зажмурились от первых глотков пива.

- Думаю, что странными они могли показаться не только мне. Как прикажите реагировать, если посольство цивилизованной страны оставляет в беде своего подданного? Не покажется ли подозрительным, что ни одного официального обращения не было подано в защиту своего гражданина, хотя бы для выяснения сути дела.

- Откуда вам известны такие подробности?

- От комиссара Скотленд-Ярда. И в то же время, упомянутый господин неоднократно посещает посольство, задерживаясь там по нескольку часов. Если же присовокупить к этому область и уровень его научных интересов, то, согласитесь, внимание соответствующих английских спецслужб обеспечено.

Иван Сергеевич слушал внимательно, не проявляя признаков волнения или раздражения.

- Ваши рассуждения не лишены логики, дорогой соотечественник, хотя, на основании приведенных фактов, выводы сделаны слишком категоричные. Или у вас имеются доказательства в их пользу?

- Думаю, что есть. Я не спрашиваю, какова ваша официальная должность при посольстве — наверняка вполне мирная, — но нет ли у вас сомнений, что по каким-то объективным или субъективным причинам кто-то в Англии не верит в это?

- Почему вас так это интересует?

- Потому, что за нами велось наблюдение.

- Где, когда?

- В кафе «Фронт-энд-Феркин».

- Факты, пожалуйста.

- После нас там побывали люди, интересовавшиеся подробностями у нашего с вами официанта. — Наум был уверен, что так было, потому что иначе и быть не могло.

- Что-нибудь еще?

- Есть. Не кажется ли вам подозрительным, что комиссар Шоу на допросах весьма активно интересовался моими встречами и беседами с Кимом Форби?

Иван Сергеевич неопределенно пожал плечами, демонстративно акцентируя свое внимание на остатках пива в фужере.

- Эти факты для вас недостаточно убедительны? В Москве, если меня пригласят для объяснений, надеюсь, профессионально оценят все детали нашего с вами неудавшегося мероприятия.

Хозяин кабинета грузно встал, подошел к бару и достал еще одну бутылку пива. Несколько секунд он стоял спиной к собеседнику, не двигаясь, затем раздались странные звуки, напоминающие вздохи с придыханием или икоту; вначале тихие, постепенно усиливающиеся, и, вдруг, затряслись его плечи, голова. Иван Сергеевич оперся рукой о бар, отчего мелко задребезжали рюмки на верхней полке, и все это вместе напоминало трагическую сцену из провинциального водевиля.

«Плачет. Или, не дай Бог, истерика больного человека!» — мелькнула мысль у Наума, не решающего предпринять что- либо.

Иван Сергеевич медленно повернулся к столу, и, к своему изумлению, Наум увидел, что тот смеется. Да-да, смеется искренне, заразительно, до слез.

- Выпейте все-таки, Наум Григорьевич. Вам полезно будет расслабиться, чтобы спокойнее обсудить создавшееся положение.

- Водку, если можно.

- Можно, конечно. Как вы смотрите на рюмку «Посольской» в посольстве? — Иван Сергеевич улыбнулся своему каламбуру, наверняка уже не раз звучащему в стенах этого заведения. — Уж коль вы нарушили мои планы, — продолжал он, — давайте спокойно обсудим ситуацию и расставим точки над «і». Вы назвали себя дилетантом в том, чем я занимаюсь, и абсолютно правы. Это естественно, и, надеюсь, вы не обиделись на мое подтверждение. Но в том, чем вы вынуждены были здесь заняться, профессионализм был как раз и не нужен. Все, что я расскажу сейчас, должно остаться в стенах этого кабинета; человек вы умный и прекрасно понимаете, насколько это серьезно.

Не так уж много людей прибывает сюда из нашей страны или, как говорят, из-за «железного занавеса», так что каждый может оказаться на контроле. Ваш визит, как можете догадаться, не остался без внимания, потому что вы являетесь известным специалистом в области, которая входит в круг так называемых стратегических интересов каждой цивилизованной страны. Во-вторых, вы оказались в центре внимания благодаря несчастью, случившемуся в вашей семье. Ну, а в наших интересах было еще больше подогреть внимание соответствующих английских органов к вашей персоне.

Наум уже начал догадываться о том, что последует далее, и откуда-то изнутри начала подниматься волна возмущения и злости, которой ни в коем случае нельзя было позволить вырваться наружу.

- Налейте еще водки! — Это прозвучало, скорее, как требование, нежели просьба.

- С вами приятно иметь дело — все понимаете с полуслова. Но у меня имеется продолжение, позвольте договорить до конца и воспринимайте случившееся философски, без эмоций, иначе.

Что может быть иначе — догадаться нетрудно, памятуя возможности заведения, где Наум имел несчастье находиться.

- Есть такое понятие — «подсадная утка»; термин охотничий, но и мы его зачастую используем, а смысл близок: ловкостью или, если вам больше по душе — обманом, заставить «жертву» действовать в твоих интересах. Вы видели, как действуют боксеры? Несколько обманных движений, чтобы противник раскрылся для удара? Ну, а если ближе к действительности, то нас, я имею в виду нашу с вами Родину, весьма интересуют достижения ваших коллег из Англии; смею уверить, что и противная сторона не менее активна в этом вопросе. ваш приезд в страну представился счастливым случаем, и, с Божьей помощью, началась Игра. Мы ни в коем случае не надеялись, что вам станут известны какие-нибудь секретные сведения от Кима Форби — это было бы наивно, но кое в чем, все- таки, удалось преуспеть. О чем конкретно идет речь, естественно, я не в праве информировать вас — профессиональная тайна, но намекнуть — возможно: методы контроля, если хотите — слежки, ранее не известные нам лица, ее осуществляющие, системы связи и другие, небезразличные для нас детали. За это вам спасибо, и жаль, что все так быстро кончилось. Давайте выпьем еще, на посошок. — Но прощаться Иван Сергеевич не торопился, и Наум почувствовал, что разговор еще не закончен. — Не могу понять два факта: как им удалось так быстро выйти на «Фронт-энд-Феркин», и почему так скоро выпускают вас из страны? Может, на что намекнете, Наум Григорьевич? Покопайтесь в памяти.

Наум отрицательно покачал головой, на что собеседник, сняв окуляры и протирая их мягкой салфеткой, пробормотал:

- Ну, ничего, разберемся и с этим. — Затем, подняв глаза на собеседника и близоруко щурясь, добавил: — Я знаю, вам можно доверять, и открою еще один секрет: предполагали мы создать для вас комфортные условия работы, да вот не получилось. — Водрузив окуляры на нос, подмигивая рыбьим глазом и понизив голос, добавил: — Предполагали вызвать для вас помощника, хорошо знающего английский язык, да и хорошие контакты с ним, точнее с ней, у вас уже установились.

Наум, почувствовав, что начинает густо краснеть, опустил голову и стал поправлять запонки на манжетах рубашки.

- Ну что вы, батенька, жизнь есть жизнь, и никто не может сказать, что безгрешен! Помните: «Пусть бросит в нее камень тот, кто ни разу в жизни не согрешил». И толпа, до этого жаждущая крови, разошлась. Не гарантирую дословность цитаты, но какое попадание в цель! А?

Если бы Наум, выйдя из здания посольства, не был погружен в свои собственные эмоции, наверняка заметил бы человека, вышедшего из тени дерева и последовавшего за ним.

ГЛАВА 13

— Сядь, Беверли, не суетись. Нужно посидеть перед дальней дорогой и помолчать. Так положено.

Наум опустился в кресло и закрыл глаза. Ночь не принесла желанного отдыха, а теперь предстоял долгий день с переездами, ожиданиями, перелетом. Вчера он не мог долго уснуть, ворочался в постели, перебирая в памяти весь длинный, насыщенный событиями день: срочный, а потому непонятный и тревожный вызов в Скотленд-Ярд, ничего толком не объяснивший комиссар, и он, как сомнамбула подписывающий какие-то бумаги. Затем малоприятный визит в посольство, где Иван Сергеевич разыграл из себя радушного хозяина, но не преминул периодически загонять его то под горячий, то под холодный душ. Не давала покоя мысль, почему этот «матерый волк» так относительно легко разжал свои зубы и выпустил его на свободу: или отыграна до конца запланированная роль подсадной утки, или опытный разведчик почувствовал опасную контригру, а, возможно, и то, и другое. Так или иначе, но официальная сторона отношений соблюдена, и претензий к нему быть не должно, хотя, почти наверняка, еще предстоят встречи и объяснения на Родине.

Но будет день и будет пища для размышлений и принятия решений. Лишь одна мысль, один вопрос настойчиво возвращался, хотя ответ можно будет найти только в Москве, если вообще удастся узнать что-нибудь: какие детали их встреч с Людмилой Георгиевной известны этому всевидящему оку? Как это ни неприятно, но из-под первой мысли выглядывала еще одна — после всей этой карусели поневоле будешь шарахаться от своей тени — случайна ли была их встреча и знакомство в самолете?

Сон все-таки пришел, если вообще можно назвать сном этот кошмар: по бесконечным темным лабиринтам он выбирался из здания посольства и каждый раз оказывался в тупике. Периодически высвечивалась улыбающаяся физиономия Ивана Сергеевича, предупреждающая, что контрольное время истекает, и он может навсегда остаться «подсадной уткой».

Наум открыл глаза и оглядел своих провожающих: Беверли, Роберт, Иосеф, Джон — чем не почетный эскорт? Приятно, но зачем было ехать всем?

Проблему решил телефонный звонок и голос комиссара Шоу:

- Мистер Вольский, составьте компанию мне, а с вашими родственниками попрощайтесь дома. Так будет лучше.

Вот и все: наступила минута прощания, которую Наум всегда не любил. Что можно сказать близкому человеку, если и без того все ясно, все сказано заранее? Рукопожатия, поцелуи, обещания непременно встретиться и писать. А ведь рвутся ниточки привязанности, дружбы, взаимопонимания, острее ощущаемые в минуту расставания. Последним подошел Джон; раньше Наум не обращал внимания, а, возможно, этого и не было, но у старого слуги слегка дрожали руки. Он вынул из кармана маленькую коробочку и, пытаясь придать лицу торжественное выражение, произнес:

- Миссис Мерин, к сожалению, не смогла лично засвидетельствовать свое уважение вам, мистер Вольский. Состояние здоровья не позволило ей прибыть сюда и вручить этот подарок, но она надеется — он будет напоминать вам, что в Англии остались люди, не забывающие вас и всегда готовые с удовольствием принять в гости всю вашу семью. — Тирада досталась ему нелегко, но Джон с достоинством промокнул лоб белоснежным платком и добавил: — Уверяю вас, мистер Вольский, я полностью присоединяюсь к словам миссис Мерин.

Со словами благодарности Наум приоткрыл коробочку, и не смог сдержать возглас удивления.

- Но это же очень дорогой подарок! Право, он должен остаться в вашей семье. Это ведь семейная реликвия. Беверли, посмотри, он так гармонирует с цветом твоих глаз!

- Нет-нет, Наум. Мама считает, что таким образом она хоть на малую толику искупает свою вину перед отцом.

На улице значительно похолодало, и казалось, что дождь может перейти в снег. Недалеко от подъезда припарковались две машины; за рулем одной из них сидел комиссар, другой — сержант Уорбик.

- Мистер Вольский, передайте сержанту ваш багаж и документы, а сами составьте мне компанию.

Комиссар вел машину молча, лавируя в плотном потоке легкового и грузового транспорта. Через несколько километров терпение Наума кончилось.

- Могу я поинтересоваться — куда мы едем?

- Можете. В Хитроу.

«Это уже полегче, но зачем мне такой почетный эскорт?»

- Желаете спросить почему я не оставляю вас в покое?

- Если не возражаете.

- Не возражаю. Для вашего же блага.

- Мне угрожает опасность, и необходимо присутствие столь высокого чина из полиции?

- Я не сказал опасность, просто возможны непредвиденные обстоятельства.

«Господи, опять «Пятый угол», — пробормотал Наум.

- Что вы сказали?

- Констатировал свое состояние в гостеприимной Великобритании.

- Не судите поспешно и однозначно. Я не прошу вас исповедоваться, но постарайтесь быть искренним перед самим собой.

- Вы меня неверно поняли: я имею в виду обстоятельства, а не людей.

Комиссар кивнул, показывая, что принимает уточнение.

- Но обстоятельства создаются по воле одних людей и, зачастую, против желания других. Вы согласны, мистер Вольский?

- Если вы пытаетесь втянуть меня в философский диспут, то заранее поднимаю руки, ибо мозг мой способен сейчас не более чем на условный рефлекс. Но если вы имеете в виду что-то конкретное, объясните попроще, подоступнее.

Поток машин заметно поредел, и комиссар прибавил скорость.

- Можно и попроще. Вы создали обстоятельства, в соответствии с которыми, но по доброй воле, я сопровождаю вас в аэропорт. Еще не догадываетесь? — Шоу посмотрел на своего пассажира и улыбнулся. — Конечно, догадываетесь, но предпочитаете не выкладывать свои карты, а они не интересны мне, поскольку не собираюсь вникать в это дело. А если еще конкретнее, то вы использовали меня, образно говоря, в качестве почтового голубя для передачи информации в организацию «Х», и я честно выполнил вашу просьбу. Не спрашиваю, зачем это было необходимо вам, потому что все равно не ответите, но мнение свое имею и считаю его близким к истине, а главное заключается в том, что вы подняли волну, которая теперь может вас же настичь и накрыть. Если расшифровать эту аллегорию, то некоторым господам из организации «Х» хотелось бы задержать вас в Лондоне. — Было видно, что Шоу всё ещё болен; говорил он с напряжением, через силу.

- Комиссар, я все понял. Не возражаете, если задам несколько вопросов? На каком основании возможно меня задержать?

- Есть варианты, но поскольку вы иностранный гражданин и не нарушали законов страны, на получение официального разрешения, спасибо нашей бюрократии, понадобятся сутки-двое.

- Тогда как?

- При оформлении в аэропорту можно придраться к документам или вещам.

- То есть незаконное задержание!

- Перед вами потом извинятся, но к тому времени уже появится законное основание.

Наум образно представил себе, как его снимают с рейса, сопровождают под охраной обратно в Лондон, и ему стало не по себе: возвращение на круги своя к вызовам, допросам, нервотрепке и… неизвестности.

«Доводы комиссара выглядят весьма убедительно, — рассуждал он. — Выбора в этой ситуации нет, и ничего не остается, как следовать за ним. Но напрашивается немаловажный вопрос: с какой это стати сэр Шоу воспылал к нему такой симпатией и опекает как самого близкого человека?»

Задумавшись, Наум не заметил, как дождь перешел в мокрый снег; дворники работали в ритме аллегро, отметая в стороны падающее с неба месиво.

- Я признателен вам, комиссар, за заботу и внимание. Но это так неожиданно, что вызывает естественный вопрос — почему?

- Если бы вы его не задали, я был бы очень удивлен. На то имеется несколько причин. Как я уже сказал, вы не совершили противозаконных действий, и моя совесть чиста. Во-вторых, вы родственник и гость уважаемой мной семьи, и, особенно, покойного мистера Вольского. Существует и меркантильный довод: люди из упомянутой всесильной организации неоднократно становились поперек моей дороги, короче — утирали мне нос, так что, если вы благополучно улетите домой, это будет моим маленьким отмщением и компенсацией. Но это еще не все. Для меня весьма важно ваше доверие, а если вы убедитесь, что я вам не враг, и мы сможем поговорить откровенно, то это и будет мне награда за старания.

На придорожном плакате, стрелками указывающем направление на аэропорт, через налипший слой мокрого снега проглядывал знак — 5 км.

- Не знаком с силой и методами работы английских спецслужб, но если они сравнимы с советскими, я вам не завидую, комиссар.

- Если откровенно, мистер Вольский, вряд ли у меня хватило бы мужества и желания соревноваться с этой организацией в прежние времена — ждало бы меня, в лучшем случае, понижение в должности или отставка. А сегодня я без пяти минут пенсионер, и могу себе позволить поступить в соответствии с совестью.

Вдали мелькнули огни аэровокзала, но комиссар взял направление в другую сторону.

- Мистер Вольский, во избежание неожиданностей нам с вами желательно скоротать время в другом месте.

ГЛАВА 14

В машине было достаточно прохладно; Наума начинало знобить, хотелось чего-нибудь поесть, выпить чашку горячего чая или кофе. Он посмотрел на комиссара и подумал, что тому, больному, еще хуже.

- Если я когда-нибудь еще приеду в Англию, ваша супруга вряд ли захочет со мной встретиться.

- Это почему же? — осипшим голосом спросил Шоу, уверенно ведущий машину по каким-то узким и плохо освещенным улочкам.

- Таково будет наказание мне за то, что вместо теплой постели с горячим молоком вы рискуете усугубить свою простуду.

- Я не сдам вас.

Через пару минут машина остановилась в темном переулке.

- Мы рядом с аэровокзалом, но не на виду. До вашего отлета еще есть время и, если не возражаете, проведем его в беседе.

И, не дожидаясь ответной реакции, продолжил:

- Согласитесь, вам не безразличен результат расследований и вердикт Скотленд-Ярда.

- Безусловно, комиссар.

- Готов поделиться информацией, но ставлю свое условие: вы будете столь же откровенны и дополните мое досье некоторыми фактами. Особенно меня интересует один, и, если я получу на него ответ, дело можно будет считать законченным.

- Не уверен, что смогу оправдать ваши надежды на мою осведомленность, но буду стараться.

- Мне важно услышать от вас обещание быть откровенным до конца, иначе бессмысленно даже начинать.

- Согласен, — после некоторого колебания ответил Наум. — Но почему вы уверены, что я обладаю более обширной информацией?

- По нескольким причинам. Вы видели ситуацию изнутри, можете связать и сопоставить разрозненные факты, при этом ваша логика свободна от стандартов и штампов, коими так богаты мы, профессионалы. Кроме того, простите за откровенность, вы постоянно крутились у нас под ногами, путая все карты. Хотите пример? Пожалуйста. В известной вам шахматной доске нами было обнаружено исчезнувшее завещание; вы получили этот замечательный комплект, а мы, точнее сержант Уорбик, надеялся прихватить и основательно потрясти того, кто попытается завладеть им. Но вы проявили недюжинные способности частного детектива, и добыча в лице Джона досталась вам. Я не сомневаюсь, что вы преуспели в разговоре или, если хотите, — допросе, и теперь желательно поделиться с нами, соавторами идеи, информацией.

- Зная, что документ в шахматной доске, вы, тем не менее, пытали меня о тайниках на вилле? По вашему замыслу я должен был передать дезинформацию потенциальному грабителю?

- А вы сделали это? Нет? Сейчас это уже не важно. Сознаюсь, мне стоило больших трудов сдержать пыл сержанта, рвущегося «выпотрошить» Джона. Почему не использовал этот шанс? Мне знаком такой тип старого слуги: если не найти подход, никакая угроза не заставит его раскрыться. Уверен, вам это удалось.

- Почему?

- На это есть две причины. Первая — вы не представитель закона и не стукач, и не побежите выкладывать все на стол комиссару. А вторая, не менее важная — вы обладали рычагом в виде одного или нескольких фактов. Так что, мистер Вольский, начнем?

Наум утвердительно кивнул головой.

- Хорошо. Итак, покойный Моррисон в сопровождении мистера Бена вышел из дома, сел в машину, выехал за ворота и, вероятнее всего, повернул в сторону Оксфорда. Через некоторое время его машина вновь оказалась перед въездом на виллу в нескольких метрах от ворот, но уже по направлению в противоположную сторону. Это — известные факты, а теперь вопрос: что заставило его проделать этот путь, точнее — кто? Вам известно?

Наум медлил с ответом, пытаясь оценить возможные последствия своего откровения.

— А почему вы решили, что покойный повернул машину в сторону Оксфорда, а не в противоположную? — полюбопытствовал Наум.

- Имеется несколько аргументов в пользу сложившейся версии: позднее время для визитов и мало приятная погода, слишком кроткий характер Моррисона для дальнего путешествия в этих условиях, но, главное, его машина была обнаружена в двадцати метрах до въезда на виллу со стороны Оксфорда. Кроме того, все возможные варианты, куда бы мог направиться нотариус в этот воскресный вечер, были проверены сержантом Уорбиком; никто не ждал его в гости. Так как же мой вопрос, мистер Вольский?

- Поймите меня правильно, комиссар. Если я нанесу вред Семье — до конца дней моих предстоит мне нести крест по Via Delorosa.[4]

— Понимаю, но вы все преувеличиваете. Хорошо. Я расскажу свою версию, а вы подтвердите или опровергните ее.

Как вы правильно заметили, версия о завещании, как основной причине трагедии, является главной, если не единственной. Наша задача, моя и сержантов, после отсева фактов постороннего вмешательства, оказалась не столь сложна: выделить из всех присутствующих тех, кто, во-первых, мог знать о внесении изменений в завещание, во-вторых, обладающих достаточно весомым юридическим правом для обсуждения его содержания с нотариусом, и, в-третьих, не имеющих убедительного алиби на момент преступления.

Их оказалось двое — мистер Бен и миссис Мерин. Мистер Бен провожал нотариуса до выезда из ворот виллы и при желании мог договориться по всем вопросам; он вскоре вернулся в дом и, по показаниям свидетелей, позже не выходил на улицу. Остается миссис; у нее слабое алиби, потому что в это время совершала свой вечерний моцион. Вполне вероятно, она предполагала поговорить с Моррисоном до его выезда, но помешал мистер Бен.

Тогда Джон, через калитку в заднем дворе вышел на трассу, остановил машину нотариуса и попросил вернуться к главным воротам. До этого момента мои рассуждения верны?

- Да, комиссар.

- А вы не задавались вопросом, почему она прибегла к такому сложному сценарию, а не сама, лично, вышла на трассу через калитку?

Наум недоуменно пожал плечами.

- Потому что из окон второго этажа это место хорошо просматривается и, несмотря на темноту, опасалась быть замеченной, например, в свете фар машины. Там же, за несколько метров от главных ворот, где обнаружена машина Моррисона, высокие деревья закрывают перспективу на виллу. Итак, что же хотела миссис от нотариуса? Естественное предположение — интерес к новому варианту завещания.

Заверещал радиотелефон, и абонент доложил:

- Сэр, все в порядке.

- Спасибо, — лаконично ответил комиссар.

- Не о моем ли багаже вы получили сообщение?

- Верно, вы догадливы. Ваши вещи досмотрены в присутствии сержанта Уорбика. Как вы слышали — все в порядке; надеюсь, оформлены и все документы. На чем мы остановились. Да, на теме беседы, если этим термином можно определить последние слова в жизни человека. Вам что-нибудь конкретное известно, мистер Вольский?

- Нет, комиссар. Джон лишь предполагает причину: Давид не скрывал своего намерения относительно моей семьи, но не обсуждал с супругой конкретный вариант изменений в завещании.

- Предположение Джона вполне вероятно, если учесть, что он пользовался повышенным доверием у своей хозяйки. Кстати, удовлетворите мой профессиональный интерес: как вам удалось его расколоть?

- Ничего особенного. Пришлось, конечно, попотеть, но шаг за шагом я убеждал его, что другого выхода нет.

- И, все-таки, что это были за аргументы?

- Они основывались на одном — лучше я, чем Скотленд- Ярд.

- Значит, пугали?

- Это не совсем точное определение. Надо отдать должное — он не из пугливых и предан Семье. Я принимаю ваш упрек, что своими действиями мешал следствию, но другого пути у меня не существовало: в том, что произошло на вилле, есть и моя, пусть и косвенная, вина. Можно, конечно, заниматься самоуспокоением, но суть случившегося от этого не меняется: мой приезд внес дисбаланс в и без того сложные семейные отношения, и я считал себя обязанным приложить усилия к восстановлению нарушенных связей и традиций или хотя бы их части. И второе, не сочтите за саморекламу, но мне нужна была уверенность, что Семье ничего не угрожает со стороны правосудия. Джон, по моему убеждению, знал главное, и я пытался добиться истины.

- И все же, как вам это удалось? Сомневаюсь, что он раскис только от встречи с вами у шахматной доски.

- Да, вы правы. На одном из допросов вы интересовались, не видел ли я в тот вечер что-нибудь неординарное в окне. Я ответил отрицательно, и это было именно так. Позже, несколько раз я возвращался к минутам, проведенным у окна и, наконец, понял, что слышал характерный стук открываемой калитки. У Джона, уже находящегося во взвинченном состоянии, мое утверждение, что я все слышал и видел, вызвало стресс. Я интуитивно почувствовал необходимость смещения тактики от агрессии к сочувствию: несколько рюмок виски для пожилого человека оказались действенным средством, чтобы расположить к откровению.

- Что ж, браво! Могу рекомендовать моему начальству Вашу кандидатуру в штат Ярда. Но, пойдем далее. О каких бы деталях не шел разговор между миссис Мерин и нотариусом, самое вероятное, касался он только что подписанного Давидом Вольским завещания. Моя фантазия подсказывает, что на правах супруги она требовала ознакомить ее с содержанием документа; не исключаю, что миссис настаивала не регистрировать документ вообще или временно. Надо знать законопослушного и пунктуального нотариуса, чтобы предвидеть его реакцию — от мягкого «невозможно, миссис» или «вы посягаете на мою честность» и до категоричного «нет!». Страсти закипали, и в один «прекрасный момент» маленький и хрупкий Моррисон, отступая под натиском разгоряченной отказом женщины, поскользнулся на мокрых от дождя камнях и упал, ударившись затылком об один из них. Это подтверждается экспертизой. Миссис Мерин испугалась и убежала, а проезжающие мимо трое молодых людей не погнушались ограбить лежащего на земле и истекающего кровью человека. Такова, по крайней мере на сегодняшний день, наша рабочая версия.

Комиссар замолк; последние минуты он говорил окончательно осипшим голосом, точнее — просто шептал.

- Послушайте, сэр, может быть уже достаточно? Все ясно.

- Для пущей убедительности своих слов Наум положил ладонь поверх руки комиссара и почувствовал, как она горяча.

- У вас высокая температура!

- Да, мистер Вольский, атмосфера накаляется, — отшутился Шоу. — Действительно, ясно почти все, если бы не одна маленькая, но весьма существенная деталь: на щеке покойного обнаружены два достаточно глубоких пореза. Экспертиза считает, что нанесены они плохо заточенным металлическим предметом, и легко предположить, что именно это действие послужило причиной падения Моррисона. Хотя вы и недостаточно подкованы в юриспруденции, но должны понять, что это уже совершенно иной вариант, предусматривающий наказание за применение холодного оружия. Иными словами, в обвинительном заключении может появиться новая, весьма серьезная статья наказания, и, даже не имея формального подтверждения, суд может склониться к этой версии. Честно говоря, в моей голове не укладывается, что миссис Мерин способна на такой поступок, но другими фактами не располагаю и, как квалифицирует мое начальство, бесперспективно топчусь на одном месте. Ваши соображения, мистер Вольский? Можете внести какую-нибудь ясность?

Наум сжимал в руке маленькую коробочку — дорогой подарок Мерин; голова плохо соображала, но интуиция подсказывала, что иной вариант отсутствует, и что это единственный шанс, способный внести ясность и снять подозрения в преднамеренном использовании холодного оружия.

- Это — подарок моей семье от миссис Мерин, и высокая ценность его определяется не камнем, хотя опал сам по себе впечатляет, а принадлежностью кольца роду миссис в нескольких поколениях. Она женщина замкнутая, и поступки ее непредсказуемы, но и на этом фоне такой подарок выглядит необычным и трогательным. Но главное не в этом. Посмотрите внимательно на него, и вам все станет понятным. Глаза уже адаптировались к темноте; слабый свет от приборной доски как бы весь впитывался в себя камнем, создавая иллюзию маленького небесного светила. Комиссар недоуменно крутил кольцо в руках.

- Разрешите Вашу руку. — Наум приподнял рукав его куртки и провел кольцом по тыльной стороне предплечья. От неожиданности комиссар вздрогнул, а, может быть, и Наум перестарался: на этом месте проступили две ярко-красные полосы.

- Простите, сэр, не рассчитал усилий. Обратите внимание, две тонкие ножки из нескольких, фиксирующих камень в оправе, слегка отогнулись, и этот незначительный дефект привел к столь серьезным последствиям.

Сэм Шоу сидел молча, облокотившись двумя руками на руль, никак не реагируя на слова Наума.

- Что-то не так, комиссар?

- Все в порядке. Поставлена последняя точка в деле, и я немного расслабился. — Он написал на листке бумаги несколько слов. — Это, мистер, расписка об изъятии вещественного доказательства; оно вернется к вам позднее.

- Так что теперь будет?

- Я не Бог и не судья. Я, как вы уже поняли, почти пенсионер. Думаю, у обвинения не найдётся сколько-нибудь серьезных улик против миссис Мерин, поскольку невозможно доказать, кто из них двоих был более агрессивен, а кто — защищающаяся сторона. Не исключаю, что адвокат представит убедительные аргументы в пользу этой версии. Могу лишь успокоить вас — в заключение Скотленд-Ярда останется в силе версия о несчастном случае.

В салоне наступило молчание, прерываемое лишь потрескиванием в радиопереговорном устройстве. Наум посмотрел- на часы, констатируя, что до отлета его рейса осталось совсем немного времени, но комиссар был спокоен, и ничего не оставалось, как ждать. Ждать и надеяться, что, наконец-то, закончится его Одиссея, и жизнь войдет в русло обычных забот и тревог, когда не нужно вести борьбу с силами под названием «Пятый угол».

- Сэр, все в порядке. Ваше время, — послышалось из переговорного устройства.

- О'кей! Как вы там? Есть что-нибудь?

- Похоже, пасут.

- Ну, так пощипи еще травку в теплом месте.

Машина вновь двинулась по темным переулкам, давя колесами месиво мокрого снега. Через несколько минут показались огни прожекторов, освещающих летное поле. Комиссар подвел машину к металлическим воротам; из будки вышел охранник.

- Комиссар Шоу, Скотленд-Ярд.

Проверка документа, и ворота медленно поплыли влево, освобождая проезд на летное поле. Разбрызгивая фонтаны полужидкой смеси, машина рванула вдоль выстроенных по шеренге авиалайнеров различных компаний и остановилась у самолета с надписью через весь борт: «Аэрофлот». Последние пассажиры уже толпились на верхних ступенях трапа.

- С Богом, мистер Вольский, — шепотом выдохнул комиссар Сэм Шоу, положив руку на плечо Наума. — Там уже территория Вашей страны. Документы у экипажа.

- Надеюсь, это не последняя наша встреча, а у вас предполагается много свободного времени, так что приезжайте с супругой в Москву..

Безукоризненно вышколенная стюардесса предложила пройти в хвост самолета, в небольшое отделение для особо важных персон; одно кресло было занято мужчиной, углубившимся в чтение газеты. «Или это опять — «Пятый угол»? Возможно, но теперь уже не имеет значения…»

Двигатели набрали обороты, и стальная громадина медленно выехала на взлетную полосу, а в иллюминаторе, в полумраке осенних ранних сумерек, сквозь сетку падающих и тающих на стекле снежинок выделялся силуэт человека, поднявшего руку в знак прощания и удачи.

«Обязательно надо позвонить миссис Шоу. Поблагодарить и извиниться», — подумал Наум и устало откинулся на спинку кресла.