Пылающий остров

Глава I ОСТРОВ

— Тысяча три морских черта! — проворчал просоленный и выветренный морями человек, переложив трубку из одного угла рта в другой. — Когда я вижу твою чугунную сковородку, мне приходит на ум старая история!

Негр блеснул белыми зубами. Два матроса подошли поближе. Еще бы! Боцман опять хочет что-то. рассказать!

Старенькая яхта, недавно вышедшая из капитального ремонта, неслась в свой тихоокеанский рейс, как бывало на увеселительную прогулку мистера Вельта старшего, с прежней легкостью, пиратской скоростью и юным изяществом в дряхлом теле.

— Расскажите нам, дядя Эд! — попросил матрос.

— Когда же, наконец, мне надоест услаждать ваши дырявые раковины? — заворчал моряк, выколачивая трубку. — Ну, поверните свои уши на три румба.

Матросы и кок уселись на связки каната. Теплый ветер изредка доносил влажные брызги.

— Пусть кошка научится плавать, если с того времени прошло мало лет! — начал боцман.

Ганс Шютте вышел из своей каюты. Подранная истым морякам, он широко расставил ноги, похожие на бревна, облокотился о борт и с шумом вдохнул в себя морской воздух.

Ветер фамильярно трепал его куртку, а Ганс Шютте смотрел на него, если только на ветер можно смотреть, и усмехался, словно у него было что-то на уме.

Да, Ганс Шютте смотрел именно на ветер, на воздух, на морскую смесь кислорода и азота, которую с легким гуденьем продолжал вдыхать.

Вдоль палубы, постукивая косточками пальцев по деревянной обшивке, опустив голову с торчащей шевелюрой, шел невысокий человек.

Шютте вытянулся и громоподобно приветствовал его.

Тот поднял усталое лицо с остренькой черной бородкой, молча кивнул.

Удаляясь, он продолжал постукивать пальцами о стенку. Если стена в каком-нибудь месте кончалась, он не обращал на это внимания, продолжая выстукивать свою дробь в воздухе.

Когда, три раза обойдя палубу, человек этот, наконец, заметил, что у перил стоит не кто иной, как Ганс, он остановился.

— Я очень извиняюсь, уважаемый герр Шютте, но не можете ли вы сообщить мне, через сколько именно дней после нашего приезда на остров следует ожидать прибытия товарных пароходов с людьми и грузом?

— Не раньше чем через десять дней, герр профессор.

— Ах, десять дней! Позвольте выразить вам свою благодарность!

Человек с бородкой вежливо раскланялся и, заложив одну руку за спину, а другой задевая за все попадающиеся предметы, продолжал свой путь.

До Ганса Шютте донесся раскатистый хохот матросов. Он прислушался.

— Пусть проглочу я морского ежа и он начнет во мне кувыркаться, если я не второй раз в жизни отправляюсь в такой проклятый рейс. Первый раз моим единственным пассажиром тоже был профессор. Он нанял мой моторный бот в Ливерпуле для увеселительной прогулки. Уплывали мы очень весело, тайком, ночью… и увеселялись до самой Арктики…

Ганс приблизился на несколько шагов:

— Эй, дядя Эд! Что вы тут врете про Арктику и ливерпульского профессора?

— Пусть язык мой заржавеет, как старый якорь, если вру, мистер Шютте. Мне очень не хотелось отправляться в рейс с одним-единственным пассажиром. Я знал, что у моего отца, старого шкипера, именно такой рейс и был последним. Однако мистер Вонельк заплатил мне вперед хорошую сумму, на которую можно было купить не одну бочку рому. А я, в конце концов, свободный моряк… свободный от лишних денег.

— Вонельк? — переспросил Шютте. — Англичанин?

— Нет, американец. Но он незадолго перед тем получил английское подданство. Кажется, как он говорил, это было нелегко. Будь я колесом на ухабистой дороге, если тут обошлось без дипломатических нот. Этот профессор Вонельк был ценной штучкой, что-то он знал такое, о чем стоило спорить дипломатам. В конце концов его уступили, как племенную лошадь.

— Вонельк? — глубокомысленно повторил Ганс. — Куда же вы его прокатили на боте?

— Я же вам говорю, сэр, в Арктику. До первой хорошей льдины… Пришлось ее искать на севере Варенцова моря, чуть ли не у самых берегов Земли Франца-Иосифа. Там были уже советские воды, и мне было не по себе. Но когда мы увидели, наконец, ледяные поля, тут-то и началось самое необыкновенное. Пусть у меня вырастут вместо рук ласты, если мой пассажир не решил уподобиться тюленю. Он потребовал, чтобы я его высадил на льдину. Я готов был лопнуть от изумления, как глубоководная рыба на воздухе. Он забрал радиостанцию, которую захватил из Ливерпуля, теплую палатку, немного продуктов и все-таки перебрался на наиболее симпатичную льдину, согнав с нее огромного тюленя. На обратном пути я видел на горизонте советский ледокол…

— Словом, с вашей помощью он удрал от своих боссов, — усмехнулся Ганс. — У меня тоже был такой случай. Только посмешнее. Все затеял шельма-японец! Чтобы устроить побег одному слабоумному и безобидному человеку, он заставил меня с ним вместе вынести на носилках свинью…

— Свинью, мистер Шютте? — заинтересовались матросы.

— Ну, это было сорок лет назад. Только тогда этот японец смог сыграть на жалости Ганса. Теперь такой номер ни у кого не вышел бы!

— Расскажите, мистер Шютте, про свинью.

— Еще чего захотели! Не стану я с вами про свинство рассуждать. Что вы тут расселись, лодыри? Развесили уши!

Подошедший профессор обратился к Гансу:

— Не скажете ли вы мне, уважаемый герр Шютте, какое название носит эта земля на горизонте?

Все стали всматриваться.

— Пусть меня похоронят на суше, если это не тот самый проклятый остров, о котором рассказывал мне еще отец! — сказал Эд.

— Аренида! — сказал Ганс.

— Аренида! — закричали матросы и кок.

— Аренида! — прошептал профессор Бернштейн.

Плеск разбивающихся о борт волн и мерное дыхание судовых машин стали необыкновенно отчетливыми. Люди на яхте молча смотрели на поднимающийся из моря остров.

Матросы смотрели с любопытством, кок — с некоторым страхом, боцман — недоброжелательно, профессор — с нетерпением, а Ганс Шютте — с усмешкой. Он подумал: «Вот она, та печка, откуда начнет танцевать новая война!»

Через некоторое время дымчатые контуры начали превращаться в бесформенную массу, похожую на опухоль.

По мере приближения яхты из воды стали медленно вырастать голые скалы желтоваторжавого цвета. С этих скал поднимался странный фиолетовый дым. Немного поодаль он стелился по морю, сливаясь с его синевой.

— Там, должно быть, пожар, — сказал негр.

— Да нет! Какой это пожар! Там, наверное, вулкан, — прервал один из матросов.

— Этот дым, парни, — единственное, что есть на острове, — сказал Ганс Шютте.

Вскоре стало заметно, что шершавые скалы покрыты причудливой сеткой глубоких трещин. Отвесные каменные стены спускались к морю, не обещая ни бухты, ни пологого спуска. Пристать к этим стенам, уходившим на сотни метров вверх, нечего было и думать.

Моряки качали головами.

— Это словно проржавленные борты корабля, севшего на риф, — говорил дядя Эд, поглядывая на торчащий из воды странный остров.

Местами скалистый берег свисал над морем. Похоже было, что настоящий, нормальный остров где-то' внизу, под водой, а на нем, словно упав сверху, лежит этот кусок чужой породы — шершавый, потрескавшийся, кое-где как будто оплавленный.

Долго шла яхта вдоль неприветливых каменных стен, тщетно пытаясь отыскать место, где можно было бы пристать.

Постепенно судно перешло на подветренную сторону, и люди неожиданно почувствовали на себе, что такое фиолетовый газ.

— Я задыхаюсь, мистер Шютте! — закричал кок и схватился за горло. Белки глаз его покраснели, он стал хрипеть, на губах выступила пена.

— Босс, надо повернуть назад! — испуганно сказал один из матросов.

— Молчи, рваная покрышка!

Негр катался по палубе, корчась в судорогах.

Все вокруг стало фиолетовым.

Один матрос нелепо вытаращил глаза, опустился вдруг на колени и тихо лег. Другой прислонился к перилам: его рвало.

Вдруг яхта завиляла, словно потеряв управление, и помчалась прямо на скалы.

— Не иначе, как это чертово дыхание задушило рулевого! — закричал боцман, бросаясь к мостику.

В фиолетовой дымке появилась низенькая фигура профессора Бернштейна. Он тоже направлялся к мостику. Не видя его лица, боцман узнал его по растрепанной шевелюре. Но когда фиолетовая толща между ними стала меньше, он отшатнулся. Слезящимися глазами увидел он под шевелюрой профессора страшную звериную морду с чешуйчатым хоботом.

Фигура с звериной мордой что-то протягивала боцману.

— Никогда не думал я, что при жизни попаду в ад и встречусь с живым чертом!

Боцман, пролепетав это, ухватился за поручни трапа, ведущего на мостик, и потихоньку стал сползать по ступенькам.

По палубе, свистя и фыркая, ползло нелепое фиолетовое чудовище. Фигура с хоботом продолжала протягивать боцману мягкий предмет, потом вдруг бросилась к ползущему по палубе туловищу и в течение нескольких секунд возилась с ним. После этого чудовище поднялось на задние лапы, оказавшись гигантского роста, не меньше, чем Ганс Шютте.

Боцман, теряя сознание, почувствовал, что ему натягивают что-то мягкое на голову и твердым сапогом наступают на руку.

Боцман вздохнул и сразу пришел в себя. Теперь он видел пробегающего наверх Ганса и надвигающиеся на яхту скалы.

Ганс Шютте, придерживая хобот противогаза, бежал к штурвалу. Отбросив обмякшее тело рулевого, он налег на колесо.

Если бы берега острова Аренида не уходили отвесно под воду, яхта погибла бы, и человечество, может быть, не пережило бы всех тех страшных потрясений, о которых будет идти речь. Но Ганс Шютте успел повернуть руль, чем неожиданно для себя повернул историю планеты Земля.

Яхта шаркнула бортом о скалы. Ганс не давал команды в машинное отделение, но почувствовал, что корпус яхты перестал вздрагивать и она остановилась.

«Молодец машинист!» — подумал Ганс. Ему страшно захотелось чихнуть. Но он был в противогазе и не знал, как в этом случае надо орудовать платком. Он вынул его из кармана и беспомощно держал в руках.

Наверх поднялся пришедший в себя боцман.

У самого берега газа почти не было. Фиолетовой, спускавшейся на море стеной он отгораживал остров от горизонта.

Люди понемногу стали приходить в себя. Видимо, действие газа сказывалось только во время его вдыхания. На многих профессор Бернштейн успел надеть противогазы.

Около штурвала держали совет профессор,* Ганс и боцман.

— Придется нам сознаться: опростоволосились мы с вами, профессор!

— Да, я должен с вами полностью согласиться, уважаемый герр Шютте. Я никак не мог ожидать столь сильного действия газа. Дело в том, что газ этот нигде не описан в литературе. Мне же приходилось с ним иметь дело в очень ограниченных дозах.

— А вы, дядя Эд? Ведь вы сын человека побывавшего в этих местах.

— Отец мой давно утонул. А про удушье рассказывал — это верно!

— Рассказывал! — проворчал Ганс. — А мы все проморгали. Однако не говорил ли ваш отец, где тут можно пристать?

— Да разве нет указаний, где прежде приставали суда? — спросил профессор.

— Капитан плавающего здесь прежде парохода обиделся, что вы не зафрахтовали его корыто, и отказался что-нибудь сообщить. А у моего отца не было карт.

— Вы ведь знаете, проф, что мистер Вельт был категорически против посторонних лиц в этой экспедиции.

— О да, это известно мне, уважаемый герр Шютте.

Яхта тихо покачивалась у самой стены.

Ганс и профессор спустились вниз и привели в чувство машиниста и его помощников.

На яхте не было капитана. Ганс почему-то высадил его в одном из американских портов и обязанности его возложил на боцмана Эдварда Вильямса, а официальным капитаном объявил самого себя.

Для того чтобы решить, — как же быть дальше, опять собрались втроем в просторной каюте, когда-то отделанной, по капризу мистера Вельта старшего, шерстью мамонта.

Свисавшие со стен остатки шерсти постарели за десятки лет куда больше, чем за миллионы, пока хранились в вечной мерзлоте.

Вильямс высказался за то, чтобы объехать весь остров:

— Ведь должно же быть место, где приставали суда и два года и сорок лет назад! Тысяча три морских черта, не могли же они переправиться на остров на крыльях!

— Если это и возможно было несколько лет назад, то немыслимо было в условиях 1914 года, — серьезно сказал профессор.

Решили обойти весь остров, придерживаясь как можно ближе его берегов.

Вся команда не снимала противогазов. Каждый тщательно всматривался в отвесный складчатый берег.

Яхта шла тихим ходом, боясь наткнуться на рифы.

В этот вечер люди были свидетелями странного фиолетового заката. Солнце, просвечивая сквозь пелену газа, садилось за горизонт. Люди в безобразных противогазах походили на существ другой планеты, осторожных, подозрительных в чужой, незнакомой им обстановке.

Первым глубокую, зияющую трещину в острове увидел негр-кок. Он стал кричать и приплясывать. В это время и другие обратили внимание на трещину. Она оказалась достаточно широкой, чтобы яхта могла пройти в нее. В глубине трещина терялась в непроглядной тьме.

Вильямс пробормотал что-то насчет преисподней, потом оглянулся на Ганса Шютте. Тот махнул рукой.

Яхта повернула к расщелине и осторожно вошла в нее. Там было мрачно и сыро. Отвесные стены словно смыкались в вышине. Стало темно, как ночью.

— Придется зажечь фары, — сказал Ганс.

Матросы баграми ощупывали стены и промеряли дно. Яхта с зажженными огнями медленно пробиралась вперед.

Трещина стала расширяться. Вокруг посветлело. Наконец погасили огни. Трещина оказалась входом в скрытую внутреннюю бухту.

Здесь голые дымящиеся берега были не так высоки, как со стороны океана. Скалы с характерными складками походили на искусственно высеченные лестницы.

— Недурное место для морской базы! — сказал Ганс Шютте.

Пытались бросить якорь, но дно, видимо, было такое же скалистое, как и весь остров.

Бухта была настолько защищена от волнений, что Вильямс решил остаться в этой каменной чаше.

Высокие стены отгораживали ее от океана и всего мира, надежно скрывая этот очаг будущих мировых потрясений.

Глава II ГАЗООБРАЗНОЕ ПИВО

Ганс Шютте и профессор Бернштейн медленно поднимались по ржаво-желтой естественной лестнице. Внизу, у подножия скалы, виднелась шлюпка с двумя матросами.

Ганс Шютте покачивался из стороны в сторону, тяжело придавливая сапогами выветренную, рассыпающуюся под ногами породу. Сквозь стекла противогаза он посматривал на фиолетовый силуэт ушедшего вперед профессора, который выстукивал рукой в воздухе какую-то затейливую дробь.

Они поднялись уже довольно высоко. Позади на спокойной воде замерла яхта. Края вогнутой чаши острова были хорошо видны Они поднимались все выше по мере приближения к океану, где заканчивались обрывами.

Остров повсюду был абсолютно гол. Не только деревца или кустика, но даже признака моха нельзя было найти на этих кочкообразных пузыристых скалах.

Фиолетовый газ с шипением выделялся из многочисленных расселин, по всем направлениям пересекавшим — каменный массив острова.

Обходя эти расселины и прислушиваясь к треску и шорохам, сопровождавшим их шаги, Ганс и Бернштейн осторожно продвигались вперед.

— О том, чтобы устроиться на острове, и не приходится думать, — донесся до профессора приглушенный противогазом голос Ганса.

Бернштейн обернулся и увидел, как Ганс покачнулся, но устоял, широко расставив ноги.

— Вы совершенно правы, уважаемый герр Шютте. Нам придется жить на пароходе.

Становилось совсем темно. Солнце зашло за горизонт, и цвет газа из фиолетового превращался в густочерный.

— Вот уж действительно родина сатаны! — вздохнул Ганс, странно кружась на месте. — Кстати, герр профессор, становится слишком темно. Не пора ли нам вернуться? Или, может быть, лучше вытащить яхту на берег?

Профессор удивленно взглянул на своего спутника.

— Ах, темно? Вы совершенно правы, уважаемый герр Шютте. Что же, отправимся, пожалуй, обратно.

— Что за проклятый газ! У меня до сих пор стоит шум в голове. Я, право, чувствую себя, как после пяти дюжин пива. Уверяю вас герр проф, совершенно так же заплетается язык и земля качается под ногами!

— Неужели это так, герр Шютте? — забеспокоился профессор. — Вам, в таком случае, не следовало бы сюда ходить. Ведь я не ощущаю этого, (поскольку первым надел противогаз. На меня не подействовала закись азота, образованию которой способствует фиолетовый газ. А ведь закись азота не что иное, как веселящий газ!

— О, герр профессор! Право, все это чепуха. Раз мы стоим уже у черта на спине и нюхаем его дыхание, на все можно наплевать! И на всякую там закись азота и даже на босса вместе с его яхтой!

Бернштейн испугался:

— Я не вполне понимаю вас, уважаемый герр Шютте.

— Пустое все! Немного кругом идет голова. А может, это остров крутится? Может быть, это ему нравится. Впрочем, меня ничем не удивишь. Ничем! Я видел собак, летающих по воздуху. Да-да-да, удивить меня ничем нельзя!

Ганс стал сильно качаться.

— Не присядете ли вы, уважаемый герр Шютте, вот на этом возвышении? Здесь меньше всего газа.

— Яс удовольствием сел бы на предложенное вами кресло, если б не был уверен, что это — забытое здесь чертово копыто. Но если вы меня так просите, то я могу сесть даже на рога. Особенно, если меня просит образованный человек.

— Присядьте, я очень прошу вас, герр Шютте, а я схожу за матросами, чтобы помочь вам дойти.

— О нет! Притормозите, проф! Еще не было случая, чтобы Гансу Шютте кто-нибудь помогал! Мы просто посидим здесь и немного отдохнем. Я могу подвинуться и одолжить вам кусочек этого чертова уха.

— Разрешите все же сходить за матросами.

— Если вы не знаете, что такое кулак Ганса, то, пожалуйста, идите! Если вдобавок вы можете ходить по этой вертящейся адской чашке…

— Н-нет… тогда уж лучше я посижу.

— Приятно, не правда ли, сидеть в аду гостем и знать, что ты еще не умер и сюда еще не попал! Скажите, герр проф, откуда взялся этот проклятый остров?

— Видите ли, уважаемый герр Шютте, это относится к области гипотез. Есть основания предполагать, что остров космического происхождения.

— О! Герр проф, у меня сейчас плохо варит голова, я неважно вас понял… Вот у меня есть сын, прекрасный сын! Он почти доктор физических наук. Он бы вас сразу понял!

— Я имею честь быть знакомым с доктором Ланге и его ассистентом Карлом Шютте.

— Прекрасный сын, уверяю вас, герр проф, прекрасный сын!

Язык Ганса основательно заплетался, и он сам сильно напоминал пьяного.

— Наука знает несколько случаев падения на землю крупных космических тел. Например, гигантский метеорит упал где-то в Сибири в 1908 году. Возможно, что остров Аренида представляет собой подобное же космическое тело.

— Ах, значит чертовым камешком господь бог запустил в землю из рая!.. Очень понятно. А скажите, что это за газ, который должны мы собирать здесь для нашего босса — обожаемого мистера Вельта, для Фредерика, для Фреда? Я знаком с ним, наверное, уже полвека… Но что это за дым такой, ничего не знаю. Ничего. Вы тоже возитесь с этим газом с мальчишеских лет. О! Я знаю, проф, — Ганс погрозил пальцем, — вы когда-то мыли колбы у Ирландца!

Профессор опустил голову, как бы задумавшись.

— Единственно, что я об этом газе узнал, герр проф, это что в некоторой дозе его вполне можно применять вместо пива. Газообразное пиво! Право, недурно! Я мог бы взять на это патент и начать конкурировать с хозяином по сбыту этого газа. Скажем, открыть газовый кабак.

— Газ этот существует в единственном месте на земле, — задумчиво начал профессор Бернштейн. — Он принадлежит к числу веществ самораспадающихся, или, как их в науке принято называть, радиоактивных. Вещества эти на нашей планете встречаются лишь в твердом виде, и то исключительно редко и в малых количествах. Теперь их получают искусственно.

— Ну, этого я, герр проф, не понял! У меня сейчас неподходящая для этого голова. Она у меня легка, как пух, и тяжела, как свинец. Уверяю вас, проф, я нс знаю, чего в ней сейчас больше — пуха или свинца!

— Вам не лучше, герр Шютте?

— Нет, мы еще посидим и… поболтаем.

Стемнело. Газ стал невидимым. В небе появились звезды. Особенно ярким было созвездий Южного Креста.

В темной воде бухты отразились зажженные на яхте огни. Самой яхты не было видно, и два ряда огней казались висящими в воздухе.

Издалека донеслись крики. Эхо повторило их, и нельзя было догадаться, откуда кричат.

Ганс поднялся и рявкнул:

— Эй, не дерите глотки! Мы здесь заняты!

Десятки голосов захохотали и заквакали со всех сторон. Странное эхо делало их нечеловеческими.

Ганс тяжело опустился на скалу и, запинаясь, путая слова, обратился к профессору:

— Скаж… жите, герр проф… ведь вы ученый?

Бернштейн удивился.

— Я вот этими руками передавил бы всех ученых! Эх-хе!

Профессор испуганно отодвинулся:

— Почему же, уважаемый герр Шютте?

— Потому что все вы… подле-цы, герр проф!

— Простите, герр Шютте… Почему вы… почему столь необычайная манера разговора? — заволновался профессор.

— Подлецы! — упрямо твердил Ганс. — Я бы вас сжег вашим же огненным облаком. Эх, и попахло бы гарью!..

Профессор вскочил, но Ганс схватил его за хобот противогаза и усадил обратно.

— Сколько я ни знал ученых, все они… работали над тем, как лучше отправлять нашего брата на тот свет.

— Что вы! Что вы, герр Шютте!

— Конечно. Вот Кленов был… Подлейший человек! Придумал такую штуку, чтобы целые острова со всем на… на… со всем населением… взрывать… Да такого человека надо… — Ганс сделал выразительный жест. — Жаль, что он тогда вырвался! Пожалел я его, герр проф, все-таки это был слабоумный. Не люблю вспоминать… Я тогда еще не понимал, что это за птица. И еще этот японец… Ох, шельма… Я бы с ним посчитался! Я боссу-то не рассказывал…

— Простите, герр Шютте. Мы, ученые, работаем над разрешением научных проблем. Мы далеки от мысли причинять вред людям.

— Эге, что он поет! А ты… А что ты всю жизнь придумывал? Что?..

— Я работал над известной вам химической реакцией, полученной впервые в 1914 году.

— О-хо-хо-хо! — пьяно засмеялся Ганс. — Химическая реакция! Да этой огненной реакцией хотят выжечь все коммунистические страны, герр проф!

— Что-о? — попытался вскочить профессор, но Ганс снова потянул его обратно.

— Не прикидывайтесь… дур-рачком. Мы приехали сюда, чтобы запасти побольше фиолетового газа. Ведь он нужен для вашей там… реакции. Босс уговаривает все государства пойти войной на коммунистическую заразу, выжечь дотла их земли вашим огненным облаком, проклятый вы проф!..

— Оставьте… Откуда у вас такие чудовищные фантазии? Я работал над проблемой «вездесущего топлива», а вовсе не над идеей сожжения людей или городов! Я достиг цели, теперь меня ждет слава… и независимость наконец… Мне нет никакого дела до коммунистических стран!

— Бросьте, проф! Не мелите ерунды… Какая там независимость? Вы на службе у босса. Вы — раб! Вы работаете на бос-са. А он продает ваше открытие. Вы здесь ни при чем. Вашей реакцией будут жечь красные страны, и только. Вы, ученые, все убийцы. А с виду тихонькие, мухи не обидите. А миллионы людей уничтожить — это им, тьфу!..

Ганс забыл, что он в противогазе, и плюнул. Бернштейн, пораженный словами Ганса, испуганно смотрел на него:

— Но если так, то что мне помешает прекратить работу?

— Дур-рак, а еще профессор! Вы — раб. Я имею инструкцию размозжить вам голову, как только вы заартачитесь!

— Я… я — раб? Если правда то, что вы говорите о цели мистера Вельта, то никто не сможет заставить меня работать!

— Подумаешь! Очень это кому-то надо! Босс уже знает вашу реакцию. И без вас обойдутся, проф. Не надо было выдумывать. Теперь все равно миллионам людей — крышка. Я вам скажу откровенно, проф. Я и сам не стал бы участником этого дела. Не люблю ялюдей убивать. Так ведь вместо меня он пошлет другого. Ничего я не остановлю А жена моя будет сидеть голодная. То-то! Вы не думайте, что я пьян… что язык у меня заплетается…

Профессор встал:

— Какой ужас! — схватился он за голову. — Смерть… Действительно, это ужасное смертоносное средство, а вовсе не вездесущее топливо.

— Ха-ха-ха! — пьяно захохотал Ганс.

Снова дико захохотали скалы, камни, звезды.

С яхты со свистом взвилась ракета и рассыпалась в небе огненным узором.

Ганс вскочил и заорал что-то несуразное. Потом уставился на Бернштейна. Тыкая перед собой пальцем, он говорил:

— Никто… никто теперь не помешает боссу. Все у него в руках! Вы, я — ничто для него, слуги…

Маленький профессор гордо выпрямился.

— Напрасно вы так думаете, герр Шютте! В моих руках больше власти, чем вы полагаете.

Ганс покачал головой:

— Что это вы придумали? Все напрасно! Надо подчиняться, герр проф. Пойдемте. Вы меня поддерживайте, камни здорово вертятся. Надо идти, а то вправду я проболтаюсь. Эх-хе!

Профессор сидел понуро. Необыкновенная обстановка и болтовня опьяневшего Ганса пробудили неожиданные и страшные мысли.

Приблизившись к шлюпке, Бернштейн и Ганс услышали шум.

Опередив Ганса, профессор поспешил вниз. Там с пьяными криками дрались два матроса. Один из них повалил на землю другого и пытался сорвать с него противогаз.

— Проклятый газ! Они невменяемы! — прошептал профессор и бросился разнимать дерущихся.

Однако оказавшийся наверху матрос был силен. Одним ударом он повалил щуплого Бернштейна на землю, потом ухватил его за хобот противогаза, силясь стащить маску.

Но тут подоспел Ганс. Матрос полетел кубарем. Послышался плеск воды. Профессор бросился вытаскивать матроса, боясь, что он утонет. Ганс в это время дубасил для порядка и второго матроса. В результате скорой расправы оба гребца в бесчувственном состоянии были брошены на дно шлюпки. Один из них, мокрый и жалкий, мелко дрожал.

За весла сел Ганс, править стал профессор.

— Удивляюсь… — сказал Ганс, — не тому, что они опьянели, я и сам пьян. Но вот люди не умеют владеть (собой. Мне это не знакомо… Обязательно они или передерутся, или наговорят лишнего. Уд-дивительно!

Профессор правил молча. Тяжелые мысли давили его. Иной раз он вздрагивал, как от озноба. По мере приближения шлюпки к яхте все отчетливее становились какие-то странные звуки.

Хмель у Ганса понемногу стал проходить, и он приналег на весла.

Они подъехали к борту яхты и стали кричать, но трапа им никто не спускал.

Ганс выругался и встал на ноги, теперь уже не шатаясь. Сверху доносились приглушенные крики и возня.

— Доннерветтер! Что там случилось? — прошептал Ганс и, сев, несколькими ударами весел подвел шлюпку к носу яхты.

Профессор перестал править и сидел, погруженный в свои мысли.

Ганс приставил к борту судна весла, с неожиданной быстротой забрался по ним и схватился за якорную цепь раньше, чем шлюпка успела отойти от яхты. Потом подтянулся на руках и точным движением перебросил свое грузное тело на палубу.

Весла упали в воду, но профессор Бернштейн не сделал попытки их выловить. Он неподвижно смотрел на двух людей, бесчувственно лежащих на дне шлюпки, но едва ли видел их.

Гулко прозвучали тяжелые шаги Ганса. Донесся хрюкающий звук неправильно работающего выхлопного клапана его противогаза.

На палубе было очень темно. Верхние огни были почему-то потушены. Странные звуки слышались из салона. Гигант обрушился на запертую дверь и вбежал в коридор, словно двери и не было.

Кают-компания была ярко освещена. На столе из редчайшего железного дерева в беспорядке громоздились колбасы, консервы, копченые окорока. В креслах и на полу сидели или валялись пьяные, горланящие люди. Они то и дело отдирали резину своих противогазов, чтобы засунуть под нее куски пищи. Все это походило на пьяную оргию, хотя не было видно ни одной бутылки.

Только два человека из всей компании не имели противогазов. Один из них был негр-кок. С налитыми кровью белками, едва стоя на ногах, прислуживал он буйным гулякам. Пинки и удары сыпались на него со всех сторон.

Другой человек без противогаза был боцман Вильямс. Он связанный лежал у двери, так что Ганс при первом же шаге споткнулся о его тело.

Никто из пирующих не заметил Ганса. Несколько секунд в немой ярости он наблюдал их, потом заревел так, что зазвенели хрусталики на люстре.

— Эй, вы! Отродье свиней и сусликов! Встать!

— Клянусь приливом, это корабельный бунт, мистер Шютте! Эти пираты опьянели и решили обожраться один раз за всю свою морскую жизнь! — отозвался связанный боцман.

Кое-кто поднялся, но большинство осталось лежать.

Вдруг здоровый рыжий детина прыгнул на Ганса. В тот же момент тело его отлетело в сторону, сбив с ног еще двух матросов, приготовившихся к нападению.

После этого нельзя было ничего разобрать. Все двадцать человек, кроме пяти-шести мертвецки пьяных, бросились на Ганса. Послышался хрип, стоны, звон и рычание…

Стол перевернулся. Рыжий схватил окорок и начал дубасить им Ганса по голове. После пятого удара Ганс почувствовал, что его бьют. Он вырвал окорок едва не вместе с рукой рыжего и стал действовать окороком, как дубиной.

Скоро уже не пять, а человек десять лежали на полу. Оставшиеся нападали с меньшим пылом и вскоре отступили.

Ганс, хрипло дыша, стоял посреди салона и продолжал размахивать окороком. Хобот его противогаза был оторван, в резине зияла дыра.

— Мистер Шютте, развяжите пару морских узлов, которыми стянуты мои руки! Тогда ноги я распутал бы сам, — попросил боцман.

— Хэлло, дядя Эд, мне не до этого! — сказал Ганс и увернулся от полетевшего в него кресла. Одновременно в голову ему попала тарелка, а в нос консервная банка. С противогаза стекало прованское масло.

С яростным ревом Ганс вырвал впившуюся в руку вилку и снова бросился на врагов. Он отломил от стола ножку и получил, кроме окорока, дубинку тяжелейшего железного дерева для другой своей руки.

Когда еще трое были повергнуты наземь, бунтовщики сдались.

Ганс развязал Вильямса и приказал ему сходить за веревками. Вскоре боцман вернулся и с мрачным видом принялся связывать пленников.

Ганс наблюдал эту процедуру, опираясь на ножку стола и держа в руке окорок.

Потом вместе с боцманом он растащил своих пленников по разным каютам.

Боцман зажег огни и вышел на палубу. Там стоял обеспокоенный Ганс. Как ни вглядывался он в полумрак бухты, шлюпки с профессором Бернштейном он не увидел.

Ганс Шютте испугался не на шутку.

К нему подошел дядя Эд, протягивая новый противогаз:

— Пусть заставят меня провести на этом острове остаток жизни, если я когда-нибудь слышал о столь странном корабельном бунте! Хорошо еще, что нет на свете такого алкоголя, который бы на меня подействовал!

Ганс, смущенно улыбаясь, посмотрел на боцмана:

— Дядя Эд, я потерял своего ученого. Босс отвинтит мне мою старую голову!

— Как, потерялся профессор?

— Вместе со шлюпкой.

Глава III РЕШЕНИЕ СОВЕТА

Прославленный летчик-испытатель Дмитрий Матросов попросил профессора Кленова принять его.

— Рад, голубчик, искренне рад вас видеть, — говорил Кленов, вводя Матросова в свой кабинет. — Восхищен вашим перелетом на паровом аэроплане с атомным реактором. Премного благодарен вам за любезное испытание радиостанции обратной волны. Усаживайтесь в кресло, рассказывайте… м-да… что привело вас ко мне?

Матросов оглядел скупо обставленный служебный кабинет ученого, недавно отведенный ему в институте, где работала Марина. Профессор руководил теперь ее исследованиями.

Кленов тем временем изучал мужественное, чуть скуластое лицо своего посетителя. Старику нравилось атлетическое сложение летчика, его спокойные, но точные движения и внимательный, настороженный взгляд.

— Меня привела к вам, профессор, подготовка одного крупного полета.

— М-да… Опять полета? Бесстрашные вы люди, летчики-испытатели. Летаете, осмелюсь так выразиться, за пределами допустимого. На скоростях выше возможных… с нагрузками на крыло, могущими повлечь за собой разрушение машины в воздухе… Неужели вам не хочется оставить свою специальность?

— Я в одиннадцати местах заштопан, профессор. И всякий раз, когда я лежал после очередной аварии…

— Искусственно вызванной вами?

— Конечно, искусственно вызванной. Всякий раз только и думаешь, неужели больше не полечу?

— Куда же вы теперь готовите полет, простите за любознательность?

— Сейчас на Луну. Но этот полет — лишь подготовительный. Есть правительственное решение о подготовке научной экспедиции на Марс, — закончил Матросов.

— М-да… Что? Простите, не расслышал или не понял?

— На Марс, — спокойно подтвердил Матросов.

— Сумасшедшие! — воскликнул Кленов. — Неужели вам мало дела на Земле?

Матросов улыбнулся:

— В постановлении правительства о подготовке межпланетных полетов записан один пункт: изучить и по возможности решить вопрос о существовании на планетах — объектах полета — жизни, о ее формах и, в особенности, вероятности обитания на них разумных существ.

— М-да… м-да… Весьма смелые, однако, предположения, уходящие, как мне кажется, за пределы точной науки.

— Нет, почему же? Науки астроботаника и астробиология с достаточной аргументацией утверждают о существовании не только растительной, но и животной жизни, скажем, на Марсе.

— Не знаю, не знаю, — раздраженно замахал руками Кленов. — И уж совершенно не осведомлен, чем могу быть вам полезен?

— Видите ли, Иван Алексеевич, — замялся Матросов. — Когда готовишься к полету на Марс, полезно вспомнить всякие предположения… Скажем, своеобразное объяснение тунгусской катастрофы, быть может, вызванной взрывом межпланетного корабля, который пытался прилететь к нам с другой планеты…

— Ну, знаете ли, милейший! Оставьте это фантастам. А меня, человека науки, от обсуждения подобных вопросов увольте. Не осмелюсь больше отнимать у вас время, милейший.

Однако выпроводить Матросова было не так легко.

— Прошу прощения, профессор. Я ведь выполняю возложенное на меня поручение. В пользу гипотезы о взрыве межпланетного корабля есть много аргументов. Решающий из них, быть может, могли бы дать вы.

— Я? Нет уж… м-да… увольте, умоляю, увольте.

— В одном японском журнале мне недавно попалась заметка профессора Кадасимы.

Кленов насторожился:

— М-да… Недослышал или не понял?

— Профессор Кадасима ссылается без указания источника на любопытный факт посещения полвека назад двумя русскими учеными неведомой чернокожей женщины, якобы найденной в тайге вскоре после тунгусской катастрофы.

Кленов болезненно поморщился, встал и, держась за сердце, прошелся по кабинету:

— Неужели сейчас кто-то может всерьез рассуждать о старом таежном ветровале и связанных с ним легендах?

— Кадасима упоминает, — с прежним спокойствием Продолжал Матросов, — что одним из ученых, видевших чернокожую шаманшу, был ныне здравствующий, высокопочтенный, как он выразился, профессор Кленов.

Кленов вздрогнул, посмотрел на Матросова мутным взглядом, сноба схватился за сердце.

Матросов упорно ждал.

— Пощадите! — застонал Кленов. — Пощадите, милейший. Не могу расходовать остатки сил на опровержение нелепых и спекулятивных вымыслов.

— Вы никогда не видели чернокожую шаманшу в тайге?

— Боже мой! Ну, конечно, же, никогда не видел ни чернокожих шаманок, ни русалок, ни рогатых чертей. Осмелюсь напомнить вам, молодой человек, что вы явились к ученому, а не… — Кленов не договорил. Его внимание было отвлечено письменным столом, на котором творились чудеса. Ручки с перьями ожили и покатились по столу. Пресс-папье нетерпеливо притоптывало на месте. Чугунная лошадь вздрогнула всем телом…

Профессор вскочил. И, словно по команде, сорвались с места все железные предметы. Перочинный ножик впился в стену. Чернильный прибор грохнулся на пол, лошадь тихо двинулась по столу…

Матросов вскочил на ноги, встревоженный не столько всем происходящим, сколько видом старого профессора.

Широко открыв свои выцветшие глаза, прямой, несгибающийся шел профессор Кленов к двери. Толкнув плечом книжный шкаф, он глухим голосом извинился и выбежал в коридор. Матросову не осталось ничего другого, как уйти.

Словно притягиваемый магнитным ураганом, влетел профессор Кленов в лабораторию Марины Садовской. Борода его развевалась, волосы торчали дыбом. Удивленная Марина обернулась.

— Я позволю себе… я осмелюсь, — кричал профессор, — потребовать объяснений! Как могли вы решиться на проведение этого опыта, не имея моего разрешения? Как удалось вам достигнуть такой величины магнитного поля?

Марина смотрела на профессора, слегка нагнув голову. Ее фигура стала угловатой, поза настороженной. Голос прозвучал жестко:

— Я покрыла сверхпроводник, Иван Алексеевич, защитным слоем из трансурановых, предохраняющим его от действия магнитного поля.

— Какой такой защитный слой! — затопал ногами Кленов. — Да как вы смели нарушить мои предписания? Разве этим путем я предлагал вам идти, осмелюсь вас спросить?

Марина на секунду остановила на профессоре удивленный взгляд, потом ее зеленоватые глаза сделались почти злыми.

Профессор попытался взять себя в руки:

— Я вынужден со всей прямотой и решительностью поставить перед вами вопрос: отказываетесь ли вы выполнять требования вашего руководителя, существует ли для вас его научный авторитет?

— О да, профессор! Я признаю ваш авторитет, но на этот раз я избираю свой собственный путь.

— Великолепно! М-да!.. Великолепно! Какая самостоятельность научного мышления! Какое удивительное ученое предвидение! Да знаете ли вы, моя дорогая барышня, что ваши опыты — игра ребенка с порохом, путь лунатика по карнизу, возмутительнейшее торжество легкомыслия! — Профессор быстро зажевал челюстями. — Знайте, что избранный вами без моего согласия путь неверен. Если уж вы намерены искать истину, так извольте искать ее в указанном мною направлении!

— Это ложное направление! Это тормозящий путь! Это вредный увод в сторону!

— Как-с? Позвольте… недослышал или не понял? — Кленов приложил ладонь к уху и склонил набок голову.

Марина повторила, отчеканивая слова:

— Я уважаю ваш научный авторитет, Иван Алексеевич, но то, что вы предлагаете, неправильно, вредно и бессмысленно.

— Ах так? М-да… М-да!.. Ах так! — закричал профессор. — Тогда — совет! Я требую немедленного созыва чрезвычайного заседания Ученого совета.

Профессор трясся от негодования. Угловато размахивая правой рукой, он направился к выходу.

В дверях к замку прилипли его карманные часы, да так и остались висеть.

По настоянию Кленова Ученый совет был немедленно созван в кабинете директора института.

Кленов сидел в глубоком кожаном кресле, откуда торчали только его длинные ноги с острыми коленями.

Марина не садилась и нервно прохаживалась по комнате.

— Ученый совет собрался по вашей просьбе, Иван Алексеевич. Мы открываем заседание, — сказал молодой академик.

— Премного обязан вам, Николай Лаврентьевич!

— Тогда мы попросим вас, Иван Алексеевич, высказаться.

— Что же, извольте. Сочту за честь.

Профессор хотел подняться, но академик жестом удержал его. Тогда Кленов совсем скрылся за высокими кожаными стенками. Оттуда стал гулко доноситься его спокойный и жестковатый голос.

— Да позволено мне будет остановить внимание совета на следующем обстоятельстве. До сих пор я имел, по-видимому, неверное представление о том, что вправе рассчитывать на безусловное выполнение научными сотрудниками, работами коих мне поручено руководить, моих указаний, касающихся не мелочей, конечно, а основных линий, предопределяющих пути и перспективы их работ. М-да. Преисполненный сожаления, я вынужден сегодня констатировать полное пренебрежение со стороны многоуважаемой Марины Сергеевны не только к моим советам, но и прямым и безоговорочным предписаниям.

Профессор замолчал, словно собираясь с мыслями.

— Не может ли профессор указать на конкретное нарушение его указаний? — спросил один из членов совета.

— Я могу! — неожиданно заявила Марина.

Почувствовалось некоторое замешательство. Председатель вышел из положения, предоставив слово Марине.

Кленов обиделся, что ему как бы не дали договорить, и, выпрямившись в кресле, всей своей фигурой демонстрировал возмущение.

— Я должна признаться перед дирекцией института, что нашла нужным уклониться от выполнения распоряжений профессора Кленова.

Почему-то головы членов совета одна за другой склонились над записями.

— Я искала защитный слой, могущий предохранить проводник от действия на его структуру магнитного поля, чтобы избежать мгновенного исчезновения свойства сверхпроводимости при больших магнитных полях. Профессор же хотел заставить меня искать сплав, обладающий такой фантастической структурой, которая не изменяется при больших магнитных полях. Это противоречит точке зрения, высказанной в моей диссертации, поэтому я считаю путь этот неправильным! — Марина тряхнула головой.

Профессор величественно поднялся с кресла. Казалось, что он разразится сейчас невиданным громовым ударом, но он сказал совсем тихо:

— Я позволю себе высказать мысль, что даже в поисках невозможного надо искать только реальные пути. При всем своем желании я не могу согласиться, что путь, избранный Мариной Сергеевной Садовской, отвечает этому условию. В своих поисках радиоактивных компонентов она неизменно должна будет остановиться и на тех, каковые отсутствуют в нашей стране.

— Извините, профессор, если я путаю факты, — сказал все тот же член совета, — но ведь именно для вас наше правительство пыталось получить у одной заграничной фирмы редчайший радиоактивный элемент?

Профессор Кленов вздрогнул и выпрямился, так что сутулость его мгновенно исчезла. Потемневшими глазами обвел он присутствующих, сказал:

— М-да!.. — и замолчал.

Потом продолжал тем же ровным голосом, как ни в чем не бывало:

— Да, вы совершенно правильно изволили это заметить. Правительство по моей просьбе обратилось к концерну Вельта с предложением уступить запасы радия-дельта… И получило отказ.

Марина вскочила. Все обернулись к ней.

— Позвольте, как же так? Но ведь именно радий-дельта я хотела испробовать для защитного слоя! На это меня натолкнула одна неопубликованная статья русского физика Бакова, с которой я недавно получила возможность ознакомиться.

Кленов окаменел.

Марина казалась очень взволнованной. Рукой она смяла запись одного из членов совета, который, откинувшись на кресло, сердито смотрел на нее поверх очков.

Кленов опустил голову и сказал тихо:

— Все запасы радия-дельта находятся в руках злейшего врага человечества, главы мирового военного концерна Фредерика Вельта.

Слова профессора Кленова едва ли расслышал кто-нибудь из присутствующих. Он произнес их как будто только для себя.

Несколько минут члены совета совещались.

— Итак, Иван Алексеевич, — сказал наконец молодой академик, — нам не вполне понятны причины порочности пути, избранного Мариной Сергеевной Садовской.

— Непонятны? Но ведь я уже имел честь докладывать вам. Помимо всего того, о чем говорилось, я осмелюсь обратить ваше внимание на сомнительность возможности существования слоя, способного защитить от больших магнитных полей. Ведь, как известно еще из работ большой давности, при больших магнитных полях даже ферромагнитные тела практически теряют свои привычные преимущества в отношении проникновения в них силовых магнитных линий. Магнитное поле такой значительной величины проникает во все части пространства с одинаковой интенсивностью. И естественно, что попытки защититься от магнитного поля бессмысленны. А ведь это, чего доброго, в печать могло попасть, не приведи бог! Быть может, и похвально искать свои собственные пути, как это делает Марина Сергеевна, но я осмелюсь все же привести здесь одну английскую поговорку: «Олмоуст нэвер килд»… Да-да… «Никогда не вредно сказать почти»… Я позволю себе надеяться, что внес некоторую ясность в дебатируемый вопрос.

Профессор Кленов сел. Пружины в кресле желчно зазвенели.

После него выступила Марина.

Затем оба вышли в коридор, желая-дать совету возможность обсудить вопрос.

— М-да!.. Ну вот и поспорили… — примиряюще сказал профессор, собирая у глаз сотни маленьких морщинок. — Я полагаю, что научный спор, даже с некоторыми присущими ему резкостями, способствует интенсивной работе мозга.

— Это верно, Иван Алексеевич, но я как-то не могу привыкнуть к форме некоторых научных дискуссий.

Профессор добродушно рассмеялся:

— Ну, это ничего, Марина Сергеевна! По крайней мере, я теперь смею надеяться, что мои вам советы, подкрепленные решением столь авторитетной коллегии, приобретут для вас несколько больший вес.

— Да, но… решение Ученого совета еще ведь не вынесено.

Кленов посмотрел на Марину голубыми прозрачными глазами, как смотрят только старики на маленьких детей: с сожалением и в то же время с одобрением.

— Ах, юность, юность! — вздохнул он.

— Я не так юна, — обиделась Марина.

— Чудесная вы девушка, Марина Сергеевна! Право, чудесная. Не хочется мне с вами ссориться, но как не будешь ссориться с маленькими детишками, когда они тебя не слушаются?

Некоторое время они ходили по коридору молча.

— Ну вот, теперь я смею предположить, что мы дали совету достаточно времени для занесения в протокол столь необходимого для вас решения, — сказал Кленов.

Марина стала заметно волноваться.

Профессор демонстративно открыл дверь, утрированно согнулся и протянул руку, всей фигурой своей приглашая Марину войти.

Куда Же вы удалились? — встретил их Молодой академик. — Мы предполагали решить вопрос при вас, тем более, что он для всех членов совета кажется совершенно ясным.

Кленов выразительно взглянул на Марину и погладил бороду, как бы говоря: «Ну вот, видите?»

Марина остановилась у двери и, чуть нагнув голову, оглядела присутствующих.

— «Ученый совет вынес следующее решение, — стал читать директор протокол — В связи с несомненным интересом обоих предполагаемых направлений в обсуждаемых исследованиях выделить профессору Ивану Алексеевичу Кленову специальную лабораторию, обеспеченную штатом научных сотрудников, в которой и просить профессора провести работы по его плану. Кандидату физических наук Садовской предоставить возможность дальнейшего проведения ее работ по уже намеченному ею пути».

Директор кончил читать и добавил от себя:

— Мы думаем, что такое решение вопроса с разделением работ на две ветви лишь увеличит нам шансы на скорейшее достижение успешных результатов.

— Как-с? Позвольте… М-да!.. Простите… Не расслышал или не понял?

Профессор Кленов изменился в лице и стал судорожно теребить свою бороду.

Директор удивленно взглянул на него:

— Мы рассчитывали, Иван Алексеевич…

— М-да!.. На что вы рассчитывали, осмелюсь вас спросить? На что? Перед вами не юноша. Я в состоянии рассматривать этот акт только как выражение недоверия себе. М-да?.. Именно недоверия.

— Позвольте, профессор, мы не хотим пренебрегать ни одним шансом для победы!

— Имею честь довести до вашего сведения, что это не касается меня ни в коей степени! М-да!.. Кроме того, имею честь довести также до вашего достопочтенного сведения, что я не предполагаю проводить какие бы то ни было самостоятельные работы, не соответствующие тематике моих личных исследований. Я занимаюсь, с вашего позволения, радиофизикой. М-да! В заключение я должен признаться вам, что поражен, удивлен, нахожусь в замешательстве и не в состоянии подобрать объяснения вашему… м-да! вашему решению. Засим имею честь принести вам свои уверения в величайшем к вам уважении. В связи с обострением болезни и запрещением врача я принимать участие в работах института в ближайшие месяцы не смогу!

Кленов круто повернулся и, вздернув одно плечо выше другого, направился к выходу.

Марина, провожая его испуганным взглядом, посторонилась.

Члены совета и директор молчали.

Кленов зигзагами прошел коридор, забыл взять у швейцара пальто и вышел на улицу. Ветер раздувал его растрепанные волосы.

Когда вместо переходного мостика Кленов оказался на мостовой, движение остановилось. На углу его догнал швейцар, передал ему пальто и шляпу. Кленов поблагодарил и набросил на себя пальто так, что одна пола его тащилась по земле. Медленно он поплелся вдоль улицы.

Кленов думал о том, что сообщение о работах Марины проникнет в печать. В одном из научных обзоров Вельт прочтет о них и тогда… тогда он приведет в исполнение свою угрозу, которой навеки связал руки профессору Вонельку… Это была последняя их встреча на «Куин Мери». Вонельк принял британское подданство и навсегда покидал Америку. Вельт все-таки настиг его, уже на борту корабля. Вельт прислал ему радиограмму, поставил в ней свое условие. Теперь он прочтет неизбежное сообщение о создании сверхаккумуляторов в России, и тогда несчастному Кленову уже не предотвратить страшной угрозы, которая нависнет над человечеством.

Только когда профессор скрылся в своем подъезде, следовавшая за ним Марина повернула обратно ц в глубоком раздумье пошла по галерейному тротуару.

Глава IV ЖЕРТВА ПРОФЕССОРА БЕРНШТЕЙНА

Когда Ганс Шютте взобрался на палубу, профессор Бернштейн, погруженный в свои мысли, пробужденные словами опьяневшего Ганса, не заметил, как шлюпка отплыла от яхты.

Неужели рушится все его мировоззрение, все его идеалы? Неужели вся работа, которую он делал ради славы, ради возможности самостоятельно и гордо встать на ноги, все его мечты о вездесущем топливе, топливе, которое присутствует повсюду, его многолетний труд, выношенный с детства, — неужели все это должно послужить только чудовищным планам истребления людей? А сам он — только раб. Ученый-раб! Слуга, дающий в руки своим хозяевам силу, которой они хотят уничтожить коммунизм.

Пусть он, профессор Бернштейн, не сочувствует коммунистам, но ведь ими создано много такого, что не может не восхищать всех передовых людей. Неужели же его реакция должна послужить для объединения капиталистических стран против коммунистических, как этого хочет мистер Вельт.

Но сам он, профессор Бернштейн, почему он был до сих пор наивен, как дитя, слеп, глух? Разве он не понимал силы повторяемого им открытия Лиама? Он не должен… он не смеет лгать самому себе. Он прекрасно сознавал все… Он лишь поворачивался спиной к своей совести, он не хотел думать о последствиях; к тому же у государств, которые пожелали бы воевать, и так есть средства страшной разрушительной силы.

Да, есть сильные средства… но все они лишь локального, местного действия… а его реакция, его огненная стена может, двигаясь, уничтожать все… выжигать целые страны.

Да, открытие это действительно страшно. Оно было рождено ненавистью: его творец, Лиам, мечтал об уничтожении англичан.

Но что в силах сделать он, жалкий профессор Бернштейн, которого могут в любую минуту выбросить, как ненужную тряпку! Ведь реакция известна самому Вельту, ее уже не скроешь. Значит, прав Ганс: надо подчиняться приказам хозяина, надо истреблять себе подобных. Ведь если не он, то это будут делать другие. Или, может быть, честнее стать в сторону и предоставить все собственному течению?

Нет, это малодушно! Если он был слеп и создал страшную реакцию, то теперь он не имеет права быть в стороне.

Но как помешать Вельту пользоваться этим вездесущим огнем? Огонь повсюду… огонь, которым будут дышать, в котором будут сгорать заживо!

Профессор закрыл глаза руками. Перед ним встали картины реакции, распространяющейся по земле.

Нет! Он человек. И если он виноват перед человечеством в своей безумной слепоте, то он обязан исключить возможность применения опасного открытия.

Профессор закинул голову. Какой мертвояркий Южный Крест! На миг, только на один миг ему стало страшно. Но Бернштейн, никогда не совершавший никаких подвигов и не считавший себя на это способным, нашел в себе силы побороть страх.

Реакция может происходить только в присутствии фиолетового газа. Газ выделяется только в одном месте на земле. Вывод ясен. Профессор Бернштейн уже знал, что должен сделать человек.

В тот момент, когда Бернштейн пришел к этой мысли, он почувствовал удар по голове.

Профессор совсем близко увидел дно шлюпки и в следующее мгновение был выброшен за борт.

Когда его лохматая голова всплыла на некотором расстоянии от лодки, пьяный матрос стал искать весло, чтобы ударить никак не тонущего профессора. Но весел не было. Они упали в воду, после того как Ганс Шютте влез по ним на яхту.

Матрос выругался и стал подгребать руками к профессору. Бернштейн, увидев это, сделал отчаянную попытку отплыть.

Началось невероятное состязание в скорости между плохо плавающим, едва держащимся на воде человеком и матросом в шлюпке. Руки матроса хлестали по воде, как пароходные колеса. Шлюпка приближалась. Брызги уже долетали до профессора. Слышалось сопение противогазов. Профессор ожидал удара по голове. Однако удара не последовало. Сзади раздался сильный всплеск. Профессор собрал все силы и оглянулся.

Шлюпка перевернулась, а около нее барахтались борющиеся люди. Что-то булькало. Слышались крики.

— Ах ты, рваная покрышка!

Профессор Бернштейн понял, что теряет силы, и закрыл глаза. Какая поразительно соленая вода! И неприятно, когда она наливается в уши… А как же с истреблением людей?

Он едва почувствовал, что его кто-то тянул за волосы из воды. Сидевший на перевернутой шлюпке Ганс Шютте вытащил профессора и перекинул через киль его бесчувственное тело.

— Придется вам встать в текущий ремонт, — сказал он и шумно вобрал в себя воздух.

От яхты плыла другая шлюпка, в ней сидел дядя Эд.

— Кто пошел ко дну? — озабоченно спросил он.

— Во всяком случае, профессора я вытащил. Эти проклятые пивные пары, которые лезут здесь из каждой щели, еще наделают нам хлопот и неприятностей!

Шлюпка дяди Эда причалила к перевернутой лодке.

Когда Ганс Шютте, боцман и Бернштейн поднялись на палубу яхты, спасенный профессор торжественно подошел к Гансу.

— Вы спасли мою жизнь, уважаемый герр Шютте!

— Пустое, герр проф! Я просто немного вытащил вас из воды.

— Спасая меня, вы бросились с яхты в воду и рисковали своей жизнью, уважаемый герр Шютте!

— Ну, моя жизнь очень неохотно расстанется со мной! Где она найдет еще такое тельце? А, как вы думаете, дядя Эд?

— Пожалуй, она согласится променять вас только на кита!

Ганс и дядя Эд расхохотались. Профессор остался торжественно серьезным:

— Я приношу вам, уважаемый герр Шютте, свою сердечную благодарность. Вы спасли не только мою жизнь, вы спасли мои большие намерения! Я благодарен вам и объявляю, что спасу вашу жизнь.

Ганс и дядя Эд удивились не столько словам профессора, сколько его искреннему тону.

— Спасибо, герр проф, только представится ли вам такой случай? — усомнился Ганс.

— Случай? — переспросил профессор и задумался. — Вернее, способ. Нет, я должен найти этот способ, уважаемый герр Шютте! Теперь это лежит на моей совести. Я обязан спасти вас!

Герр Шютте обернулся к Эдварду и снисходительно пожал плечами.

— Да, уважаемый герр Шютте, я постараюсь выполнить свое обещание! — С этими словами профессор, откинув в сторону оторванный хобот противогаза, важно отправился в свою каюту, оставляя на каждом шагу маленькую лужу.

— Похоже, что от этого газа мы все перепились, а герр профессор свихнулся, — пробурчал Ганс.

— Пусть проглочу я пароходный винт, если завтра не будет чего-нибудь почище! Кстати, мистер Шютте, помогите мне поднять на палубу этих шлюпочных буянов, которые так нализались, вернее надышались, что и потонуть-то даже не сумели!

— Вы обвяжите их внизу веревкой, а я вытащу сразу обоих.

Ночь на яхте прошла сравнительно спокойно. К утру газовый хмель вышел, и бунтари покорно явились к Гансу с повинной и больной головой.

Ганс великодушно всех простил и расставил по обычным местам.

Противогазов не снимали. Матросы постепенно начали к ним привыкать.

Профессор долго не выходил из своей каюты. Обеспокоенный Ганс два раза стучал к нему, но не получил ответа. Только к полудню профессор Бернштейн появился на палубе. Лицо его было скрыто противогазом, но вылезающие из-под маски волосы казались растрепанными более обычного.

Заметив Ганса Шютте, профессор направился прямо к нему.

Утро стояло хмурое. Небо до отказа было набито грязной ватой.

— Уважаемый герр Шютте, — сказал профессор, — я имею к вам совершенно безотлагательную просьбу.

— Як вашим услугам, герр проф.

— Скажите, уважаемый герр Шютте, если я не ошибаюсь, ведь на нашем судне имеется моторная лодка?

— Имеется, герр проф, притом очень быстроходная.

— Тогда еще есть возможность спасти много человеческих жизней! Но это я могу поручить только вам, уважаемый герр Шютте.

Ганс протер стекла противогаза и уставился на непроницаемую резиновую маску профессора. А что если он и впрямь свихнулся? Вчера после вечерней ванны он нес порядочную ахинею!

Профессор взял Ганса за пуговицу и вынул из кармана письмо.

— Скажите, уважаемый герр Шютте, первый пароход, который идет за нами, направляясь к острову Аренида, это «Голштиния»?

— Совершенно верно, герр проф.

— Она будет здесь не раньше, чем через восемь дней?

— Никак не раньше, герр проф.

— Увы!.. На пятый день он взлетит на воздух.

— Как на воздух?

— Да, это ужасно, герр Шютте, но он обязательно взорвется.

— В чем дело?

— На пароходе едет мой ассистент, который везет один секретный препарат. Сегодня ночью я вспомнил, что препарат этот подвержен самопроизвольной реакции…

— Черт бы побрал все ваши химические реакции!

— Я подсчитал сегодня утром, что через определенное время реакция эта, имеющая прогрессивный характер, достигнет угрожающих размеров. Через пять дней наступит катастрофа.

— Катастрофа! Тогда надо предупредить их по радио.

— Это невозможно, уважаемый герр Шютте. Радировать об этом — значит выдать секрет открытия, которым так дорожит доктор Вельт. Никакого условного шифра мы не предусмотрели на такой неожиданный случай. Я вижу только один выход: вы должны отвезти письмо моему ассистенту. Никому, кром вас, оно не может быть доверено.

— Мне? — обалдело переспросил Ганс.

— Да, вам уважаемый герр Шютте. Необходимо предотвратить катастрофу, грозящую смертью сотням людей и срывом экспедиции. Но для этого вы должны подвергнуть себя опасности путешествия в моторной лодке… может быть, в течение двух-трех суток.

— О, герр проф! Вы не знаете старого Ганса. Если надо спасти людей, он готов плыть даже без моторной лодки!

— Я был уверен в вас, уважаемый герр Шютте, именно в вас. Берите письмо. Здесь все указания, как спасти препарат. Не теряйте времени. Захватите провизии на неделю… и спешите, спешите! Я возьму на себя руководство экспедицией на время вашего отсутствия.

— Босс отвернет мне голову, но раз дело обстоит так, как вы говорите, то я хоть плохо в этом разбираюсь, но, по крайней мере, понимаю, что сто голов стоят больше моей одной, да к тому же седой.

— Ну вот, уважаемый герр Шютте. Я не могу передать вам…

— Позвольте, герр проф! А почему бы нам не поехать навстречу «Голштинии» на яхте всем вместе?

Профессор заметно вздрогнул.

— Нет, это невозможно, уважаемый герр Шютте, это невозможно. Я все обдумал. Ведь скорость моторной лодки значительно превосходит скорость яхты,

— Ну, раз такое дело, нечего терять время. Эй, дядя Эд, готовьте мне моторную лодку!

— Тысяча три морских черта! Вы хотите кататься по бухте со скоростью шестидесяти узлов?

— Нет, дядя Эд, я хочу плыть с этой скоростью по Тихому океану.

— О! Тогда вы вернетесь на остров очень скоро, но уже без плотского бремени, искупать свои многогрешные дни.

— Вы хотите сказать, что я после смерти попаду в этот же самый ад?

— А как же? Недаром вас еще при жизни несло сюда всеми ветрами.

— Ладно, если я вернусь сюда в качестве кита, то не пролезу в бухту. Готовьте лодку!

— С кем же вместе собираетесь вы тонуть в этой скорлупе, босс?

— Хотя бы с вами, дядя Эд!

— Со мной? Плыть через океан в этой пироге? Пусть же не пустят меня ни в один кабак, если я поставлю на свою душу хоть полпенса!

— Боитесь потонуть, старина?

— Я уверен, что потону, только хочу возможно позднее.

— Провизии на неделю! Курс обратный, взять радиопередатчик! Остальное зависит от погоды и вашего уменья, дядя Эд! Но помните, что от нас будет зависеть и добрая сотня человеческих жизней и успех экспедиции. Объяснений не спрашивайте, потому что я и сям ничего не понимаю.

— Пусть кошка научится плавать, если это вообще можно объяснить!

Ганс и боцман исчезли. Профессор наблюдал за ними издали. Меньше чем через двадцать минут моторная лодка была уже на воде. Ганс с боцманом спустились по трапу.

Профессор Бернштейн важно стоял на капитанском мостике. Был час прилива. Проход через трещину был безопасен.

Когда моторная лодка отчалила, профессор неожиданно сорвал с себя противогаз. Ганса поразила перемена, происшедшая в лице Бернштейна. На него смотрело изможденное лицо изменившегося до неузнаваемости профессора с высохшими щеками и провалившимися глазами.

Профессор закричал:

— Я уважаю вас, герр Шютте! Прощайте! Берегите письмо!

— До свиданья, герр проф! — Ганс помахал рукой.

— Прощайте!

Лодка медленно вошла в трещину.

Профессор надел противогаз и распорядился, чтобы на берег свозили уже подготовленные им машины и аппараты.

Работали весь день и часть ночи. Профессор Бернштейн вел себя как одержимый. Он не давал отдыхать ни одной секунды. Его суетливую и в то же время задумчивую фигуру видели повсюду.

Матросы удивленно переговаривались:

— Что задумал этот новый босс?

Неугомонный профессор успокоился только поздно вечером, когда диковинные аппараты были расставлены по всей территории острова и соединены между собой электрическими проводами.

Бернштейн встречал зловещий фиолетовый восход солнца, стоя на капитанском мостике яхты. Измученная команда спала.

Профессор медленно прохаживался взад и вперед. Одну руку он заложил за спину, другой нервно постукивал по перилам. Он ждал, когда покажется солнце: ему нужен был дневной свет.

Угрюмые скалы рыжевато-фиолетовым кольцом зажали бухту, вода которой казалась тяжелой и маслянистой. Колючий ветер разогнал вчерашнюю вату и очистил небо.

Профессор, который от природы был дальтоником, не мог бы точно сказать, где синь неба переходит в фиолетовый оттенок воздуха над Аренидой. Кстати, он и не смотрел на небо. Профессор интересовался только тем, когда станет светло.

В каменной чаше было еще темно, как за ставнями, но высоко в облаках уже розовел день.

Профессор крадучись прошел по палубе и спустился по трапу в шлюпку, долго отыскивал ногой, куда можно ступить.

В шлюпке оказалось только одно весло, но профессор не стал искать другого и поплыл с одним.

Он неумело хлопал веслом по воде, перекладывая его из одной уключины в другую; долго и бессмысленно вертелся со шлюпкой на одном месте. Он достиг, наконец, берега, но совсем не там, где хотел.

Вышедший из кухни кок видел силуэт человека с растрепанной шевелюрой, идущего по берегу и размахивающего рукой.

Позевывая и потягиваясь, негр наблюдал, как профессор Бернштейн подошел к аппарату. К этому месту сходились электрические провода со всего острова. Неожиданно Бернштейн сбросил противогаз и несколько секунд смотрел на взошедшее солнце.

Погода благоприятствовала отважным людям, решившим плыть в моторной лодке через океан.

Лодка сердито разбивала преграждавшие ей путь волны, пролетая пространство между ними почти по воздуху. На каждой волне встряхивало, и Гансу всякий раз казалось, что он падает со второго этажа.

Прошло уже четырнадцать часов, как лодка покинула берег. Остров Аренида остался далеко на востоке. Солнце еще не всходило. Волны побурели, словно впитывая в себя тьму.

У руля дежурил боцман Эдвард. Когда стало настолько светло, чтобы различать время, он вынул часы. До конца вахты было добрых полтора часа. Это странно не вязалось с неожиданно ранним рассветом. Боцман оглянулся. Удивлению его не было границ, и он принялся будить Ганса, хотя тот только недавно лег отдохнуть.

Ганс обладал способностью просыпаться мгновенно. Открыв глаза, он увидел протянутую назад руку дяди Эда. Ганс вскочил, но тотчас рухнул на скамейку, подброшенный волной. Он до боли в ногтях вцепился в борт, всматриваясь назад. Заметно посветлело. Пена на волнах стала серой. Эдвард смотрел в лицо Ганса. Оба молчали.

— Чтобы мне помереть на суше, если я видел когда-нибудь такой восход солнца! Да и рановато, босс, а? — Голос моряка звучал неуверенно.

Ганс что-то прошептал, посерел, как пена волн, и дрожащими руками стал разрывать конверт, врученный ему профессором Бернштейном.

Странный ранний рассвет дал ему возможность пробежать первые строки письма. Пот выступил у него на лбу.

— Острова больше нет! — глухо сказал он.

Глава V ЗАГАДКА ТУНГУССКОГО МЕТЕОРИТА

Марина первая пошла на встречу с Матросовым. Сидя за рулем автомашины, рядом с большим сильным Дмитрием, Марина сбивчиво объясняла, почему ей так необходимо было с ним увидеться.

Матросов сначала слушал с улыбкой, но вдруг насторожился:

— Самородок необыкновенного металла был найден в районе падения тунгусского метеорита? — спросил он.

— Да. Так писал в неопубликованной статье профессор Баков. Он был в ссылке в тунгусской тайге.

Автомашина Марины мчалась по шоссе. Верхняя часть лимузина была сделана из прозрачной пластмассы, и автомобиль казался открытым.

— Кто этот доктор Шварцман, который принес рукопись?

— Я не знала его. Он очень милый, но не мог сказать, откуда у него рукопись, и после того, как я прочитала, забрал ее обратно.

— Значит, элемент, найденный в тунгусской тайге в виде самородка…

— …правильного, как кристалл… — вставила Марина.

— …был тяжелее урана?

— Да. Профессор Баков пишет, что определил его атомный вес в 257. Уран имеет только 238. Радии-дельта, как назвал Баков новый элемент за его радиоактивность, потребовал особого места в таблице Менделеева.

— Где же элемент? Где профессор Баков?

— Баков умер в Америке в 1913 году, эмигрировав из царской России. О новом элементе никто ничего не слышал. Вот почему ты должен мне все рассказать о тунгусской катастрофе. Но прошу тебя учесть: в науке мы считаемся только с фактами.

Вот точно проверенные факты и история споров о тунгусском метеорите, о которых рассказал Марине Матросов.

Все это особенно живо в памяти автора этих строк, явившегося, как известно, виновником возникшей в свое время дискуссии и отнюдь не раскаивающегося в этом.

30 июня 1908 года в районе Подкаменной Тунгуски, по-видимому, упал гигантский метеорит, вызвав в тайге небывалые разрушения, сотрясение земной коры и светлые ночи после взрыва, странные лучи, засвидетельствованные академиком Полкановым.

Царское правительство не заинтересовалось «тунгусским феноменом» и экспедиции в тайгу не послало. Лишь в советское время профессор Кулик решил разыскать «тунгусское диво». В те годы в Северной Америке была создана компания Аризонского метеорита, ставившая целью достать якобы «платиновый» метеорит, тысячелетия назад упавший в каменистой пустыне Аризона. Там сохранился образовавшийся при его падении кратер диаметром в 1200 метров и глубиной в 180 метров, именуемый каньоном Дьявола. Метеорит нащупали буром на глубине 400 метров. Бур сломался, а компания Аризонского метеорита лопнула. Метеорит оказался обыкновенным железо-никелевым, как и многочисленные его осколки, рассыпанные поблизости. Их до сих пор продают туристам индейцы. Работы были прекращены. Капиталисты, гнавшиеся за прибылью, не интересовались наукой.

Профессор Кулик, направляясь в тайгу, мечтал обогатить науку находкой метеорита, превышающего размерами аризонский.

Тайга — это лес без опушек и прогалин. Деревья там растут одно подле другого. С волнением углублялся Кулик в чащу, сопровождаемый эвенками-проводниками, которых он нанял в Ванаваре. Вскоре он увидел поваленные на возвышениях деревья. Все говорило о необычайных размерах катастрофы. Кулик стремился вперед, но эвенки отказались идти. Они сказали: «Бог Огды спускался там на землю. Сжигал наших людей невидимым огнем». Эвенки не пошли дальше с Куликом. Но не такой был человек профессор Кулик, чтобы вернуться с полпути. Он нашел двух сорви-голов — ангарских охотников и вместе с ними стал сплавляться на шитике по бурным таежным речкам. И чем больше приближался он к центру катастрофы, тем удивительнее раскрывалась перед ним картина. Весь лес в тайге на площади диаметром в 60 километров был повален на всех возвышениях. На площади диаметром в 30 километров не осталось ни одного дерева. Все они были вырваны, показывая вывороченными корнями в центр катастрофы. Кулик не смог добраться до самого центра, но, поднявшись на возвышенность, он увидел долину, где должен был упасть исполинский метеорит. Именно там Кулик ожидал увидеть следы наибольших разрушений. Ведь колоссальная масса, весом, как определили астрономы, в миллион тонн, обладая космической скоростью в 30–60 километров в секунду, врезалась в землю. Скорость мгновенно уменьшилась, и вся энергия движения, кинетическая энергия, которой обладал в полете метеорит, должна была перейти в тепловую, вызвав эффект взрыва. Здесь, в центре катастрофы, Кулик рассчитывал найти кратер, подобный аризонскому. Велико Же было удивление профессора, когда ничего похожего он не увидел. В центре катастрофы лес стоял на корню. Это был странный, мертвый лес. Деревья с обломанными верхушками, без сучьев… Они походили на телеграфные столбы, окружившие не то озеро, не то болото.

На следующий год Кулик вернулся в сопровождении оснащенной экспедиции Академии наук. Около десяти лет Кулик и его помощники искали тунгусский метеорит, но ничего не нашли, ни одного осколка. Магнитные приборы не обнаружили массы метеорита и в глубине. Не было ни кратера, ни более мелких воронок. Заподозрив, что их залило водой. Кулик осушил часть окруженного мертвым лесом болота и обнаружил там слой торфа толщиной в два метра, а под ним, что особенно важно, слой вечной мерзлоты толщиной в 25 метров. Когда бур прошел его, через скважину вырвался фонтан воды в 20 метров высотой. Однако скважина вскоре замерзла, и грунтовым водам, находившимся под давлением, выход был закрыт.

Существование слоя вечной мерзлоты опровергает все последующие предположения, что метеорит утонул в болоте, а кратер затянуло болотистой почвой. В этом случае слой мерзлоты не сохранился бы.

Кулик не закончил своих исследований. Началась Великая Отечественная война. Старый профессор, несмотря на преклонный возраст и протесты Академии наук, пошел добровольцем на фронт и погиб смертью славных.

Кончилась война. Никто не побывал на месте падения тунгусского метеорита, но внезапно интерес к этому явлению возрос.

В газетах и журналах появились сенсационные описания необычайного взрыва: яркий шар ослепительнее солнца, огненный столб, пронзивший облака, звук, слышный за сотни километров, сейсмологические станции, отметившие сотрясение земной коры, светлые ночи после взрыва…

Однако это не было воспоминанием о тунгусской катастрофе.

Американцы сбросили в Японии атомную бомбу.

Когда сравнили сейсмограммы тунгусской катастрофы и атомного взрыва в Хиросиме, оказалось, что они походят, как близнецы…

Предположение, что тунгусский метеорит упал на землю, не объясняло так называемых аномалий тунгусской катастрофы. В самом деле, если метеорит упал, то где он? Где его осколки? Почему нет кратера, который, судя по разрушениям в тайге, должен быть не меньше, чем в Аризонской пустыне? Почему вместо кратера стоит лес на корню? Почему были светлыми ночи после взрыва? Что за лучи в дождливую ночь отметил академик Полканов? И, наконец, чем вызвана легенда о боге Огды и невидимом огне?

Гипотеза о метеорите ничего не объясняла.

Но все объяснялось, если предположить, что взрыв произошел не на поверхности земли, вызванный ударом о нее небесного тела, а в воздухе, на высоте около трехсот метров. В этом случае в тепло превращалась бы не кинетическая, а другая энергия, скорее всего ядерная энергия, освобожденная во время атомного взрыва!

Взрывная волна ринулась во все стороны, ударила она и по вертикали вниз. Под местом взрыва, где деревья были перпендикулярны фронту волны, они устояли, потеряв лишь верхушки и сучья. В других же местах, где удар пришелся под углом, все деревья были повалены. От удара взрывной волны слой вечной мерзлоты треснул, грунтовые воды вырвались фонтаном, который иссяк, когда под влиянием вечной мерзлоты трещина замерзла.

Если взрыв произошел в воздухе, кратер образоваться не мог.

В момент атомного взрыва температура поднимается до 20 миллионов градусов. Основная часть вещества, непосредственно не участвовавшая в взрыве, испарилась и умчалась в верхние слои атмосферы, образовав там серебристые облака. Такие облака наблюдались после взрыва на высоте 86 километров. Они не только отражали солнечные лучи, но, будучи радиоактивными, заставляли светиться воздух или светились сами. Их лучи и видел в ночь после взрыва академик Полканов.

Часть вещества силой взрыва была брошена на землю и там продолжала свой радиоактивный распад, вызывая смертоносную радиацию, знакомую нам по атомным взрывам. Известно, что первая группа американцев, поехавших на место пробного атомного взрыва, не вернулась. Следующая группа отправилась уже в танке со свинцовой броней. С радиоактивным последствием столкнулись и японцы. Его можно ослабить, заливая опасное место водой. Эвенки, разумеется, не могли этого сделать и погибли первыми на Земле от гамма-лучей, поражающих внутренние органы человека. Вот почему возникла легенда о невидимом огне бога Огды.

Что же могло взорваться полвека назад при атомном взрыве в сибирской тайге?

Быть может, радиоактивный метеорит влетел в земную атмосферу, нагрелся от трения о воздух до 60 тысяч градусов, как подсчитали астрономы, и взорвался?

Это предположение тоже было отброшено.

Если бы самородок радиоактивного вещества, способного взрываться, существовал, то он должен был бы взорваться через долю секунды после своего возникновения, а никак не блуждать миллионы лет в космосе, чтобы когда-нибудь встретиться с Землей.

Взорваться в атомном взрыве над тунгусской тайгой могло лишь вещество, полученное искусственно.

— Искусственно? Но разве могли люди в ту пору создавать такое вещество? Конечно, нет! Для решения подобной задачи потребовалось бы современное оборудование и армия ученых и специалистов.

Так возникло смелое предположение: да, вещество, взорвавшееся в тунгусской тайге в 1908 году, было, получено искусственно, но не на Земле, а на другой планете. Оно служило радиоактивным топливом для межпланетного корабля, прилетевшего на Землю из глубин космоса и погибшего в силу каких-то причин. Очевидно, уже неуправляемый, он ворвался в земную атмосферу, во всем уподобляясь метеориту. От трения о воздух оболочка его расплавилась и радиоактивное топливо, нагревшись до десятков тысяч градусов, взорвалось.

Эта гипотеза была прямым признанием существования разумных существ на других планетах. Более того! Признанием их попытки прилететь к нам.

С этим многие ученые согласиться не могли и выступили против утверждений автора этих строк.

Всесоюзное астрономическое общество со звало специальную сессию для обсуждения но вой гипотезы. 20 февраля 1948 года в Малом зале Московского планетария состоялась дискуссия о тунгусской катастрофе, которую докладчик объяснил взрывом межпланетного корабля с Марса.

Очевидцы утверждают, что в тот день Малый зал Московского планетария больше походил на ринг для состязаний по боксу, чем на аудиторию для лекций и научных споров. Сторонники гипотезы — докладчик был не одинок — одержали победу. Оппоненты не могли опровергнуть их доказательств и сами не могли былым предположением о метеорите объяснить всех аномалий катастрофы.

Председатель Московского отделения Всесоюзного астрономического общества профессор П. П. Паренаго, впоследствии член-корреспондент Академии наук СССР, руководивший дискуссией, так подвел ее итоги: «Я думаю, — заявил он, — что выражу общее мнение, если скажу, что все спорившие сошлись на том, что мы имеем дело с «гостем из космоса». Что касается меня, то я на 70 процентов верю в то, что это был метеорит, но на 30 процентов готов допустить, что это были марсиане».

Сторонники гипотезы победили, казалось, можно было успокоиться.

Прошло несколько лет. Снова никто не побывал на месте предполагаемого падения метеорита, однако интерес к тунгусскому феномену вновь возрос.

На этот раз он был вызван достижениями советской астрономии. Появилась новая tee отрасль — астроботаника, созданная членом-корреспондентом Академии наук СССР Г. А. Тиховым. Это была наука, изучающая растения на других планетах и прежде всего на Марсе. Условия на этой планете не исключают возможности существования жизни. На Марсе есть атмосфера, правда, разреженная, как у нас на высоте 15 километров, с малым количеством кислорода, но с той же примесью углекислоты. Температура там на экваторе днем +15 °C, а ночью –70 °C. Но на полярных кругах Марса и днем и ночью в пору незаходящего солнца температура около + 10 °C.

Тихов и его ученики создали карту растительности Марса, едва ли не более полную, чем карта растительности Земли. Они указали, что пятна, когда-то названные морями, — морей на Марсе нет, вода там, которая уместилась бы в одном нашем Байкале, обнаружена лишь в виде ледяных полярных шапок, — что пятна эти, меняющие окраску по временам года, — заросли вечнозеленых растений, напоминающих наши сосны, ели, лиственницы. В пустынях Марса обнаружены были растения типа нашего саксаула и даже ковры цветов, подобных тем макам и тюльпанам, которые распускаются у нас весной в среднеазиатских пустынях.

Тот же Тихов доказал, что знаменитые марсианские каналы, эти поразительные образования, пересекающие планету по идеальным прямым (главные из них — от полярных шапок к экваторам и в другое полушарие), что эти «каналы», которые то появляются, то исчезают, вовсе не каналы, а полосы растительности, меняющие свою окраску по временам года так же, как и пятна сплошных хвойных зарослей.

Особенно интересным оказалось то, что эти полосы растительности появляются тогда, когда поочередно начинает таять одна из ледяных шапок Марса, окаймляясь темной полосой влажной почвы. Полоса растительности, начинаясь от этой влажной полосы, удлиняется со скоростью 4,5 километра в час, то есть со скоростью течения воды в гигантских трубопроводах, быть может, заложенных в почве Марса для подачи талой воды полярных льдов на орошаемые земли. Трубопроводы эти в условиях равнинной местности Марса располагались бы по. идеальным прямым. Отмечено было и то, что трубы эти шли к экватору не прямо по меридиану, а под некоторым углом, чтобы использовать для течения воды силы, вызываемые вращением планеты, которые у нас на Земле поднимают правый берег северных рек. Этот разумный наклон «каналов» еще больше убеждал, что наблюдатели, очевидно, имеют дело со следами жизнедеятельности разумных существ.

Марс, ровесник Земли, старился быстрее. Обладая меньшей массой, меньшей силой притяжения, он не мог удержать около себя мощной атмосферы, подобной земной; частички ее, находясь в непрестанном движении, могли отрываться от планеты и улетать в межпланетное пространство. Вместе с ними улетали и молекулы водяного пара. Марс стал высыхать. Жизнь на нем должна была быстрее проходить все те фазы, которые проходила на Земле. Разумные существа, которые по Энгельсу должны были увенчать собой развитие всякой жизни, если они появились уже на Марсе, должны были бы заботиться о своих грядущих поколениях, которые через какое-то время останутся без воды. Создать воду на Марсе искусственно невозможно, ибо водород, входящий в ее состав, самый легкий газ и улетучился с Марса первым. Получить воду для Марса можно лишь путем «космического переливания крови», т. е. перебросив ее с другой планеты.

Если возможен один космический рейс, осуществим миллион таких рейсов. За сотни лет постепенно можно было бы перебросить на Марс, например, весь лед, покрывающий сейчас Гренландию. Марсиане получили бы воду на миллиарды лет, а на Земле близ Москвы стали бы расти апельсины, так как уничтожена была бы кухня непогоды в Гренландии.

Так неужели же на самом деле существуют марсиане? Неужели они существуют и мы видим следы их деятельности? Логически рассуждая, мы должны понять, что им необходимо лететь на Землю, не для завоеваний, конечно, — они жить в наших условиях не смогут, — а за водой.

Так не пытались ли они уже сделать это в 1908 году?

Вспомним знаменитые радиосигналы, принятые на Земле, когда появились чувствительные радиоприемники, в 1920, в 1922 и в 1924 годах, во время противостояний Земли и Марса. Их готовы были считать сигналами с Марса, поскольку на длине волны в 300 тысяч метров земные станции не работали. Маркони организовал тогда ряд экспедиций для приема этих сигналов в Анды и Атлантический океан. Может быть, на Земле были приняты сигналы, которыми марсиане пытались связаться со своими пропавшими без вести путниками. Ведь и в 1909 году во время великого противостояния Земли и Марса, когда на Земле еще не было чувствительных радиоприемников, астрономы видели на Марсе световые вспышки.

Печать напомнила, что в 1908 году, в ночь на 30 июня, перед тунгусским взрывом один французский астроном «открыл» новую планету, которая никогда больше не появлялась. Не марсианский ли корабль видел француз, когда ракета по спирали подходила к Земле, пытаясь затормозиться в верхних слоях атмосферы?

Автор этих строк снова выступил в печати, и снова со страстью стала обсуждаться тунгусская катастрофа, И противники гипотезы не могли выставить никаких аргументов против нее, кроме утверждения, что метеорит был, но утонул в болоте и кратер затянуло болотистой почвой. Однако аргументы эти опровергаются одной ссылкой на существование там слоя вечной мерзлоты.

Наиболее убедительной должна была стать проверка астронавигационная.

Перелететь с планеты на планету нельзя когда угодно. Надо сообразовываться с взаимным расположением планет. Земля и Марс раз в пятнадцать — семнадцать лет сближаются с расстояния в 400 миллионов километров до 50 миллионов. Вылетать с планет можно с определенными скоростями, находиться в пути строго рассчитанное время. Расчет показывает, что марсиане могли прилететь на Землю в 1907 году во время малого противостояния, могли прилететь в 1909 году во время великого противостояния, но никак не могли прилететь в 1908 году!

Сторонники гипотезы огорчились, но не сдались. Они стали высчитывать, сколько времени нужно марсианам, чтобы слетать на Землю и вернуться на Марс? Оказалось — два года. Это очень длительный срок. Трудно прожить его в искусственных условиях! Но можно ли представить в космосе такие благоприятные условия, которые позволят уложиться подобной экспедиции в более короткий срок? Оказалось, что можно.

Если сначала воспользоваться противостоянием Марса и Венеры и перелететь на Венеру, а потом, дождавшись противостояния Венеры и Земли, выгодно перелететь с нее на Землю и, наконец, если вслед за этим случится великое противостояние Земли и Марса, — Земля «подвезет» марсиан к родной планете, и они вернутся домой. При таких условиях для экспедиции, действительно, потребуется много меньше времени, чем два года. Но подобные тройные совпадения бывают редко, очень редко. Однако были… были в 1908 году!

Независимо от сторонников гипотезы, ее противник, А. А. Штернфельд, делавший астронавигационные подсчеты, пришел к убеждению, что в 1908 году особенно выгодно было перелететь с Венеры на Землю. Указанное им время прилета корабля точно совпало с днем тунгусской катастрофы — 30 июня 1908 года, в 7 часов утра.

Что это? Совпадение? Случайность?

Автор предоставляет каждому читателю судить об этом.

— Мы, материалисты, не верим в случайность, — сказал Матросов. — Для нас, готовящих полет на Марс, очень важно знать, встретимся ли мы там с подобными нам существами.

Автомашина давно стояла на обочине шоссе, пластмассовый верх был откинут. В кювете трещали кузнечики, на лугу мычали коровы. Две маленькие девочки переходили шоссе с полной корзиной грибов.

Марина восторженно смотрела на Дмитрия.

— Очень может быть, — продолжал он, — что неведомый тяжелый элемент, найденный профессором Баковым в тунгусской тайге, — это чудом уцелевший кусок невзорвавшегося радиоактивного топлива марсианского межпланетного корабля, единственный «осколок» никогда не падавшего на землю тунгусского метеорита.

Марина откинулась на кожаную спинку сидения, заложила руки за голову:

— Я почти уверена… Нет, я уверена, что это так! Если б ты знал, как мне нужен радий-дельта!

— Я обещаю тебе привезти его, — сказал, улыбаясь, Матросов. — Когда слетаю на Марс, — добавил он.

Марина покачала головой:

— Нет. Мне нужно много, много раньше… Но я уверена, что ты сможешь привезти… — сказала она и совершенно неожиданно для Матросова, для себя и для проходивших мимо девочек притянула к себе его большую голову и поцеловала в губы.

Глава VI ГИЛЬОТИНА

Марина изменилась. Сразу после провала диссертации она похудела, осунулась, старалась ни с кем не встречаться. Ее понимали и жалели. И вдруг она внезапно преобразилась: расцвела, похорошела, ходила по институту с сияющими глазами, беспричинно улыбаясь. За работой она пела, обещала комсомольцам станцевать на их вечере. После работы сломя голову летела из института.

Всем, конечно, казалось естественным, что Марина скоро утешилась после провала диссертации. Ее товарищи понимали, что это было лишь формальным поражением. Ее диссертация заинтересовала ученых, десятки лабораторий по чьему-то расчетливому указанию занялись сверхпроводимостью, помогали Марине. Все считали, что Марина радуется своим успехам в работе. Но никто не догадывался об истинной причине ее счастья. Никто, конечно, кроме Дмитрия.

Какая ж она глупая! Сколько лет потеряно даром. Как можно было воображать, будто он старается унизить ее, доказав свое превосходство над ней. Он совсем не такой! Он — сильный и отважный, умный и великодушный, и он — самый робкий человек на свете! И если уж где показывать превосходство над ним, так именно в том, в чем она показала!

Марина никогда не подозревала, что можно быть такой счастливой… Зачем только он уехал на завод, где переделывают паровой атомолет! Жаль, что не готов еще сверхаккумулятор. Он с успехом заменил бы атомную станцию на самолете Дмитрия. От аккумулятора не надо защищаться тяжелыми бетонными стенами и свинцовыми экранами..

Марина улыбнулась. Она вспомнила, что именно ради этих бетонных стен и экранов из свинца она перевела лабораторию в полуподвал.

Директор долго сопротивлялся, уверяя, что ему некуда деть механическую мастерскую. Тогда Марина согласилась, чтобы наиболее громоздкое оборудование мастерской — старый гидравлический пресс и большие ножницы для резки железа — осталось в ее лаборатории, лишь бы остальные станки перетащили в ее прежнее помещение.

И она настояла на своем. «Лаборатория М. С. Садовской» переехала.

Правда, зеркально-черные стены, золотистые полоски шин на белом мраморном щите, стекло и медь приборов мало вязались с неуклюжей «гильотиной», как прозвали лаборанты ножницы, но важнейшая для Марины работа началась.

Марина полюбила новую лабораторию. Вдоль стен под высоко расположенными окнами тянулись массивные столы с резиновыми змеями проводов. Подвижный свинцовый экран прикрывал проем в соседнее помещение с толстыми бетонными стенами.

Как известно, сверхпроводимость, которой занималась Марина, в сильном магнитном поле исчезала. Чтобы решить проблему сверхаккумулятора, надо было найти защитный слой, который предохранял бы материал проводника от действия сильного магнитного поля, сохранял бы сверхпроводимость.

Эдисон в поисках подходящего материала для нити электрической лампочки накаливания испробовал 50 тысяч различных образцов.

Марина с ее упорством и целеустремленностью готова была испробовать не меньше.

К счастью, попалась незаконченная статья профессора Бакова. Описывая свойства радия-дельта, он, между прочим, сообщал, что наряду с другими примечательными особенностями новый элемент влиял на сохранение сверхпроводимости в сильном магнитном поле.

В этом Марина увидела для себя главное.

И тут случилось нечто неожиданное: профессор Кленов пожелал посетить новую лабораторию Садовской. Марина после некоторого колебания не смогла отказать ему и осталась после работы ждать профессора.

Он явился точно, как обещал. Он всегда говорил, что «чужое время — чужие деньги».

Марина заметила, что он выглядит плохо. Под глазами — темные мешки. Дышит тяжело и почему-то держит руку у сердца, словно от этого станет лучше.

— Здравствуйте, здравствуйте, — кивал бородой старый профессор, оглядывая помещение. — С новосельем вас, голубушка, с новосельем. Как устроились, осмелюсь осведомиться? Что же это они не убрали своих мастодонтов? — указал он на оставленное механическое оборудование.

— Это я виновата. Слишком торопилась, — улыбнулась Марина.

— Ну, так рассказывайте, — говорил Кленов, проходя мимо лабораторных столов и разглядывая электрические схемы.

— Садитесь, Иван Алексеевич. Вам не душно? Открыть форточку?

— Увы, дорогая моя барышня. Открытые форточки мне уже не помогут.

— Иван Алексеевич, вы знаете, что тунгусского метеорита никогда не было! В тайге взорвался в 1908 году марсианский корабль.

— Что это? И вы тоже? — испуганно отшатнулся Кленов.

— Нет, я серьезно.

— Чепуха собачья! Да я и слушать не хочу. Ненаучные разговоры какие-то… В науке почтеннейшая, больше всего надобно бояться вульгаризации. Какое отношение подобные сказки могут иметь к вашей работе?

— Некоторое, — загадочно сказала Марина. — Я прочитала статью русского физика Бакова. Ведь он ваш современник, Иван Алексеевич. Вы не знали его?

Кленов печально покачал головой.

— Баков! Еще бы я не знал этого удивительного человека!.. Он мой учитель. Выдающийся, я вам скажу, был ученый. Богатырь русской науки…

— Вот как? А вы никогда не слышали о необычайном элементе радии-дельта, который он нашел в тунгусской тайге и исследовал?

Кленов вздрогнул. Концы его длинных пальцев задрожали.

— М-да… м-да… — гулко пробормотал он.

— Представьте, по работе мне понадобилось убедиться в истинной причине тунгусской катастрофы. И знаете, я уверилась, что марсиане летели к Земле.

Кленов болезненно поморщился.

— И я убеждена, что в руки Бакова попал кусочек радиоактивного топлива марсиан.

— Впервые участвую в таком разговоре, — возмущенно вздохнул Кленов.

— На Земле в естественном виде нет вещества тяжелее урана. Не может быть его и на Марсе, ровеснике Земли. Такие сложные, неустойчивые вещества распались всюду.

— Ну и что же из этого следует?

— То, что радий-дельта был получен на Марсе искусственно.

— М-да! — только и мог выговорить старый профессор.

— Говорят, что современные физики стали алхимиками. Помните историю американского профессора Вонелька, не захотевшего делать искусственное золото для королевского браслета?

Кленов спрятал глаза под седыми бровями.

— Теперь уже не уран самый тяжелый элемент на земле. Искусственно получены более тяжелые элементы: нептуний, плутоний, америций, кюрий, берклий, калифорний, эйнштейний, фермий и, наконец, менделевий, атомное число которого уже достигает 101. Но и после этого создавались новые, еще более тяжелые элементы. И я решила, Иван Алексеевич, получить радий-дельта искусственно. Ведь я знаю его атомный вес — 257!

— Простите, не расслышал или не понял? Собственно, зачем вам надобен этот радий-дельта?

— Еще как нужен, Иван Алексеевич! Профессор Баков писал в своей статье, что радий-дельта помогает сохранить сверхпроводимость…

— Где вы прочитали это, безумная! — вскричал Кленов, смотря на Марину помутневшими от гнева глазами.

Марина невольно отодвинулась.

— Я знаю, чьи это проделки, почтеннейший мой доктор! — профессор погрозил кому-то кулаком. — Безумная женщина! Вы подобны прародительнице Еве, срывающей запретный плод… но не добра и зла, а только зла, осмелюсь вам заявить.

Марина испугалась, но не за себя, а за старика. Он размахивал руками, которые неуклюже сгибались в острых локтях.

— Иван Алексеевич, дорогой! Сядьте, умоляю вас.

— Нет, я умоляю вас! Сидите! Однажды человек, пытавшийся меня убить, заявил, что я объективно вреден для человечества. М-да! Смею надеяться, вам понятна эта формулировка? Не перебивайте! М-да! Вот. Выше всего я ставлю служение принципу. Принципу я подчинил свою жизнь. Во имя счастья человечества я жил в чужой стране под чужим именем. Во имя этого я боролся с вами, сударыня моя! М-да! Я боролся с вами и сегодня убедился, что вы, сорвавшая яблоко зла, объективно вредны для человечества.

— Ева сорвала яблоко добра и зла, — попробовала пошутить Марина. — Можно подумать, что вы чувствуете себя здесь в раю, Иван Алексеевич?

— В раю? — закричал Кленов. — Нет, в аду! Теперь я понимаю, что хотели вы делать в этой адской кухне, — и Кленов застучал кулаком по свинцовому экрану, защищавшему проем в соседнее помещение.

— Осторожно, Иван Алексеевич. Лучше быть подальше. Там смертоносная радиация.

— Ах так? М-да, — Кленов остановился в нерешительности. — Простите, обеспокою. Растолкуйте, как управляете вы этой заслонкой?

— Механизм подъема с кнопкой около вас, Иван Алексеевич.

— А молоток, кувалда, лом найдутся здесь, осмелюсь спросить?

— Вот лом. Механики оставили, — указала Марина.

— Премного благодарен вам, — сказал Кленов и решительным шагом прошел к входной двери, два раза повернул в ней ключ и положил его в карман.

Марина хмуро свела брови. Возмущение боролось в ней с уважением и жалостью к старику.

Кленов подошел к защитному экрану и нажал кнопку. Экран стал подниматься.

— Что вы делаете! — не своим голосом закричала Марина. — Мы ведь не в освинцованных костюмах. Это же гибель! — Она бросилась к профессору, но он с неожиданной силой оттолкнул ее.

— Гибель? — повторил он, почти безумно глядя на нее совсем мутными глазами. — Мы оба заслужили… нет, обречены на гибель!..

Профессор поднял тяжелый лом, размахнулся им и ударил по аппарату управления подъемом щита.

Свинцовый экран остановился, немного не дойдя до верху. Под ним чернел проем в запретное помещение.

Марина схватилась за голову, с ужасом смотря в черную пасть. Там было начато искусственное изготовление радия-дельта. Оттуда сейчас вырывались смертоносные гамма-лучи…

Бежать было некуда. Марина знала, что лучи пронизывают все пространство, они уничтожают сейчас клетки ее тела… Она не чувствует этого, но знает, что не будет жить… не будет счастлива… и никогда не встретится с Дмитрием…

А безумный старик говорил, размахивая руками:

— Вы, как когда-то я, напали на след, ведущий к смерти миллионов и миллионов людей. Поймите, несчастная! Едва он узнает о ваших опытах, он поймет, что я открыл свою тайну. И тогда… тогда он подожжет атмосферу, погубит все живое на Земле… «Судьба человечества в ваших руках, мистер Вонельк», — телеграфировал он мне, когда я вырвался из Америки, но не вырвался из его рук. Он все время держал меня в руках. Он напоминал мне о себе! Он, как дьявол, владел моей душой. Огненная реакция и сверхаккумулятор! Два проклятых открытия, каждое из которых страшнее всех водородных и атомных бомб, вместе взятых! Пока я хранил тайну сверхаккумулятора, Вельт держал свое мефистофельское слово — огненная реакция не появлялась. Видно, слишком он был заинтересован в сохранении тайны сверхаккумулятора. А я не хотел, не хотел ее хранить… я даже пытался добыть у него радий-дельта… Но он не продал его… или не знает, где он!..

«Он безумен», — думала Марина, бессильно стуча кулаками в дверь, хотя и знала, что это бесполезно, что в институте в этот поздний час никого нет.

— Я — человек, который в жизни своей не хотел обидеть мухи, роком создан для преступления. И я стал преступником. Прощайте, дорогая моя девушка. Я мог бы вас любить, как отец, как дед…

Старик плакал. И Марине все это казалось чудовищным. Телефона в лаборатории не было, его не успели поставить в новом помещении. Как дико понимать, что погибаешь, и не ощущать даже боли.

— Тихая, незримая смерть! — словно угадывая мысли Марины, кричал профессор. — Примите ее стойко… и простите, если можете.

— Простить вас! — в свою очередь закричала Марина. — Я себе простить не могу, что не засадила вас в сумасшедший дом. Да разве вам остановить историю? Справиться с тысячами ученых… с сотнями лабораторий? Глупо так погибать! Все равно, что встретиться с бешеной собакой и не иметь возможности сделать уколы…

Раздался звон разбитого стекла и вслед за тем чей-то голос:

— Кто здесь говорил про уколы? Помогите слезть. Я не знал, что окна так высоко…

Потом послышалось грузное падение.

— Вы, может быть, думаете, что я не все понял?

— Здесь радиация! Смертельно! — крикнула Марина.

— Бегите в окно! — командовал Шварцман, но тотчас понял, что окна недосягаемо высоко.

— Милейший! Зачем вы здесь? Вы же погибнете! — закричал Кленов.

— А вы хотели погибать без меня. Закройте щит!

— Механизм опускания щита испорчен. Защелка изнутри, — крикнула Марина, бросаясь к проему.

— Нет, извините, — преградил ей дорогу доктор Шварцман. Он первый подскочил к проему и, засунув в него руку, стал шарить там.

Марина схватилась за голову.

Раздался глухой стук. Расширенными глазами видела Марина, как тяжелая свинцовая дверца упала и придавила руку доктора у самого плеча. Он громко вскрикнул и застонал.

— Он погибнет, — шептал потерявший голос профессор. — Где лом? Да помогайте же, хрипел он.

Доктор слабо дергался. Марина видела его склоненную голову, его лысину, покрытую мелкими капельками пота.

Профессор подтащил лом и пытался приподнять тяжелый щит. Марина помогала ему.

— Вы, может быть, думаете, что я не понимаю… — слабым голосом проговорил доктор. — Рука… она теперь сама стала радиоактивной. Находиться с нею рядом не только для меня противопоказано…

Доктор был прав. Рука его, попав в зону сильнейшего излучения, сама стала источником радиации, которая в короткий срок убьет и самого доктора и всякого, кто окажется рядом с ним.

Кленов и Марина знали это, но исступленно старались приподнять щит и высвободить изуродованную руку.

Наконец им это удалось. Шварцман отвалился от проема, упал навзничь, откинув свою смертоносную руку. Лом со звоном покатился по полу. Свинцовый щит плотно сел на место, закрыв проем.

Шварцман повернулся на живот и встал на четвереньки. Марина и Кленов наклонились к нему.

— Прочь! — сердито крикнул доктор, скрежеща зубами.

Пенсне упало и разбилось. Он близорукими глазами осматривал лабораторию.

Затем он поднялся на колени, прислонился плечом к чугунной станине механических ножниц.

— О! Гильотина! — прошептал он. — Изобретение французского доктора…

Он со стоном поднялся на ноги и включил электромотор. Горизонтальный нож, предназначенный для резки толстых железных листов, стал медленно подниматься. Кленов и Марина стояли рядом. У Кленова стучали зубы. Марина беззвучно рыдала.

Маленький доктор повелительно крикнул: — Перевяжите у плеча.

Марина все поняла. Схватив с лабораторного стола кусок провода, она перетянула доктору изуродованную руку, чтобы приостановить кровообращение.

Мотор работал. Гильотинный нож поднимался.

Марина не сдержалась, отвернулась и закричала, кусая пальцы. Мотор продолжал работать, гильотинный нож опустился…

Доктор стоял на коленях:

— Спасибо, коллега… — тихо сказал он и прислонился к ставшей с ним рядом на колени Марине, — операция… превосх…

Кленов кинулся к выходу, поспешно открыл замок ключом и, распахнув дверь, с криком: «Врача! Врача!» выбежал в коридор.

Глава VII ВОЗДУШНЫЙ КОСТЕР

— Лодка на горизонте!

Капитан невольно обернулся к репродуктору.

— Моторная лодка на горизонте! — повторил голос.

Капитан «Голштинии» тяжело засопел и с трудом поднял из-за стола свое грузное тело.

Его помощник, мятый и желтый, как прошлогодняя газета, тоже встал, и они вместе вышли на палубу.

Капитан взбирался на мостик впереди своего спутника, но все-таки его круглая голова не могла подняться выше тощей, жилистой шеи помощника.

Горизонт был чист. Выпуклый край моря казался вырезанным резцом. Четкая линия его особенно подчеркивала спокойствие холодного неподвижного дня.

Стоявший на мостике второй помощник подошел к капитану:

— Лодка на горизонте, сэр!

Капитан втянул в себя воздух и протянул руку по направлению к висевшему на груди второго помощника электронному биноклю. Тот быстро снял через голову ремень и протянул бинокль капитану.

Оба помощника почтительно смотрели на своего начальника. Толстяк молча кивнул головой.

— Неправда ли, моторная лодка, сэр?

Бинокль перешел к первому помощнику, Голова его вместе с биноклем некоторое время поворачивалась на тонкой шее, как на вертикальной оси.

— Это не кто иной, как мистер Шютте! Последняя его радиограмма была получена час назад, — предположил младший помощник.

Высокий и толстый согласились.

— Прикажете лечь на курс зюйд-вест?

Капитан кивнул головой.

«Голштиния» медленно изменила курс.

Три офицера неподвижно стояли на мостике. На палубу высыпали команда и пассажиры. Это были по преимуществу негры и малайцы, нанятые для работы на острове Аренида.

В салоне нервно расхаживал ассистент профессора Бернштейна доктор Шерц.

Его немолодое усталое лицо было озабочено. Он то и дело хрустел пальцами, каждый раз вздрагивая й испуганно на них посматривая.

На всем пароходе: в каютах, на палубе, в машинном отделении, в буфете, в радиорубке — везде встревоженные люди перешептывались. Молчали только на капитанском мостике.

Лодку уже можно было разглядеть простым глазом. Отчетливо видны были два седых буруна и почти до половины выскакивающий из воды корпус.

Ганс и Эдвард хмуро смотрели на столпившихся на борту парохода людей. Никакой радости не было на их осунувшихся, покрытых щетиной лицах. Словно сговорившись, они разом оглянулись назад. Потом Ганс стал пристально рассматривать мотор, а дядя Эд сплюнул за борт.

С парохода махали руками и что-то кричали.

Когда Ганс Шютте поднялся по трапу на палубу парохода, его встретили капитан со старшим помощником и доктор Шерц.

К их удивлению, всегда такой обходительный и простой, начальник экспедиции посмотрел на них исподлобья, качнул головой и заложил руки в карманы.

Все трое непонимающе переглянулись и направились следом за Гансом Шютте. Он зашагал прямо к салону, на ходу пробурчав:

— Радиорубку… живо… Прямой разговор с биг-боссом!

Первый помощник отстал.

Ганс обернулся к капитану и сказал:

— Пива!

Тот закивал головой и поманил кого-то Ему пришлось только дотронуться пальцем до шеи. Стюард понял и скрылся.

В салоне сели за столик втроем. Вскоре пришел и первый помощник, а за ним и стюард с шестью кружками пива в каждой руке. Он поставил их перед Гансом и вышел.

На пароходе делали тысячи догадок и предположений. Что могло заставить начальника экспедиции на остров Аренида появиться среди океана на моторной лодке вдвоем с англичанином, который, поминая всех морских чертей, немедленно завалился спать? Что могло случиться? Где яхта? Что ожидает пароход?

— Прежде всего, любезный капитан, — сказал Ганс, осушив пятую кружку, — поворачивайте назад.

Капитан вытаращил рачьи глаза.

Ганс назидательно покачал головой:

— Задний ход! Задний ход, капитан!

Ассистент профессора Бернштейна доктор Шерц вскочил:

— Ради всевышнего, мистер Шютте? Что произошло? Где профессор? Почему обратно? Да говорите же, мистер Шютте, я умоляю вас!

Ганс презрительно— посмотрел на него, выпил подряд две кружки пива и сказал:

— Придется вам притормозить!

Тот сел, беспомощно уставившись на Ганса.

Тем временем уходивший отдать распоряжение об изменении курса помощник капитана вернулся.

— Яхты больше нет, — сказал Ганс, отодвигая от себя одиннадцать пустых кружек.

Под столом хрустнули пальцы доктора Шерца.

Ганс вытащил из кармана письмо и потряс им в воздухе.

— Вот все, что осталось от острова Аренида, от яхты и от профессора.

Ассистент Бернштейна ахнул. Моряки переглянулись.

Ганс посолил пиво и выпил последнюю кружку.

— Готов разговор с биг-боссом?

Старший помощник кивнул головой и поднялся. Ганс тяжело вышел следом за ним. Капитан и доктор Шерц остались сидеть в салоне.

В радиорубке, вытянувшись, стоял радист.

— Ну, что? — спросил Ганс.

— Ютландский замок отвечает.

— А мистер Вельт?

— У телефона.

— Всем выйти, — скомандовал Шютте.

— Да… но аппаратура… — начал было радист.

— Но, но!.. Дать задний ход.

Радист и старший помощник вышли.

Ганс включил микрофон.

— Хэлло, Ганс! Проклятье! Что за шутки? Почему вы на «Голштинии»? — послышалось из репродуктора.

— Вы лучше спросите, биг-босс, почему я не в аду.

— Но, но! Что это за тон! У меня не слишком много времени для вас! — В голосе Вельта слышалось раздражение.

Ганс съежился, заговорил вполголоса: — Мистер Вельт, я имею вам сообщить о страшном несчастье.

— Дальше!

— Погиб профессор…

— Ну, это еще не столь страшно!

— И уничтожил яхту… и остров!

— Эй, Ганс! Вы напились? Хэлло! Что вы там городите?

— Ничего не горожу, биг-босс! Я выпил всего дюжину пива. А до того ехал двое суток в моторной лодке.

— К делу!

— Биг-босс, рассказывать я не мастак. Вот профессор тут все сам написал.

— Хэлло, Ганс! Вызовите своего радиста и скажите, чтобы он перешел на направленную волну. Я предпочитаю разговор без свидетелей.

— Будет исполнено, мистер Вельт. Через десять минут вызываю вас вновь.

— Поторопитесь! У меня не слишком много времени для вас!

Сказав это, Вельт раздраженно стукнул портсигаром по столу и выключил микрофон.

Потом, отбросив плед, которым был закутан, вскочил и быстро заходил по комнате.

— Идиот! Кричит на весь эфир о гибели острова. Где у него мозги? Нет, шофер всегда останется шофером!

Вельт со злостью вытащил из кармана носовой платок и остановился около стрельчатого окна. Раздался мелодичный звук. Вельт оглядел заставленные книжными шкафами стены своего кабинета, нажав кнопку, спустил на окнах стальные жалюзи и включил микрофон.

— Ну? — сказал он.

— Я читаю вам, мистер Вельт! — донесся издалека голос Ганса.

— Только живее. Я не позволил бы вам говорить даже на направленной волне, если бы можно было терять время и ждать вашего возвращения.

— «Будь проклят мир капитализма!».

— Но, но!

— Тут так написано!

— К черту! Дальше!

— «Будь прокляты поработители человечества! Я, безумный слепец, профессор Бернштейн, фактически посвятивший свою научную деятельность служению гибели цивилизации, в последний день своей жизни понял это…».

— Поздновато! — сказал Вельт, вертя в руках золотой портсигар.

— «Я создал страшное средство, которое волею судьбы неизменно окажется в руках врагов человечества — поджигателей новой кровавой бойни. Я понял это и уничтожаю то, что создано моими руками. Я не дам никому воспользоваться открытой мною реакцией. Спасая человечество, я приношу в жертву себя и находящихся на яхте людей. Я уничтожу остров Аренида — источник проклятого газа, зажигая над ним атмосферу».

— Что?! — заревел Вельт, вскакивая и запуская портсигаром в настольные часы.

— Тут написано: «зажигая над ним атмосферу».

— Мало ли что там написано!

— Мистер Вельт… К сожалению, осмелюсь доложить, этот воздушный костер я сам видел!

— Что вы такое видели? — свирепо закричал Вельт, совсем теряя самообладание.

— Горящую атмосферу, мистер Вельт.

— Он зажег ее над островом?

— Так точно, мистер Вельт!

— Проклятый ученый! Он даже сам не понимал, что наделает.

— А что, мистер Вельт?

— Ничего.

— Какие будут приказания?

— Возвращаться немедленно.

— Слушаюсь.

— Все!.. Проклятье!

— Мистер Вельт, не можете ли вы передать моему сыну…

— Мне не до родительских нежностей!

Вельт выключил микрофон. Некоторое время он сидел, откинувшись в кресле и кутаясь в плед. Потом с силой стал тереть ладонями сморщенный лоб.

— Это же гибель, гибель! — шептал он.

Накинув на себя плед, он зашагал из угла в угол.

Дверь открылась, и на пороге показалась Иоланда Вельт.

— Я не помешаю вам, Фредерик? — сказала она.

— Вы? — Вельт приостановился. — Нисколько, моя дорогая. Напротив.

— Чем вы заняты, мой друг? — Иоланда нежно поправила на Вельте плед.

Вельт усмехнулся:

— Я обдумываю организацию нового концерна. Но ближе к делу, моя дорогая. Судя по тону, вам нужны деньги?

— Как вы проницательны! Это действительно так.

— Догадаться нетрудно. Сколько?

— О, пустяки! На эти дни мне хватит трехсот тысяч.

— Что это: наряды, увеселения, пожертвования, благотворительность, карты?

— Да, вы действительно проницательны! — Иоланда криво усмехнулась. — Я люблю чувствовать жизнь, меня надо возбуждать. Это дает мне игра. Я люблю азарт.

— Я признаю игру другого рода. Я начинаю ее с сегодняшнего дня, миледи. Однако я не располагаю временем. Чек для вас написан. Возьмите на столе.

Иоланда повернулась к мужу спиной, взяла со стола чек и, не сказав ни слова, вышла из кабинета.

Вельт остался стоять посредине комнаты, уронив плед на пол. Он ожесточенно тер ладонями виски.

Потом он подошел к телевизефону и заказал прямые разговоры с директорами своего концерна в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Токио, Риме.

Мистер Вельт решил действовать быстро, ибо в этот момент он был единственным человеком на земле, который понимал значение происшедшего.

Глава VIII ЧЕЛОВЕК, УЗНАВШИЙ БУДУЩЕЕ

Морис Бенуа, наконец, вышел на свежий воздух. Но и на улице было так же жарко, как в кабинете военного министра. Воздух казался раскаленным, словно он горел.

Нет, довольно! Довольно! Надо отдохнуть от всех этих переживаний. Кроме того, у каждого француза могут быть свои убеждения. Даже и у военного. Франция может гордиться, что ее французы и француженки всегда были в числе первых, кто боролся за мир. У нее есть патриоты, имена которых знает весь мир. И ничего нет странного, что и генерал военного времени, участник сопротивления, Морис Бенуа, не какой-нибудь выскочка-политикан, всегда сочувствовал им. Да, сочувствовал, и не вопреки своему военному положению, а именно как признанный военный специалист, желающий уберечь мир от всего, что он знает.

И нечего господину министру тыкать сейчас этим генералу Бенуа в глаза. Если он нашел нужным послать генерала Бенуа в качестве эксперта к Вельту, так пусть и выслушивает его, Бенуа, мнение об адском предложении магната. Министр выслушал Бенуа, и старый солдат умывает руки.

Довольно. Бенуа больше ничего не желает знать об огненной реакции господина Вельта. В конце концов сегодня он только парижанин, который снова празднует вместе со всем французским народом годовщину Французской революции! Выкинуть из головы все и веселиться, веселиться! Сегодня он сбрасывает с себя груз забот и лет.

Морис Бенуа действительно помолодел, едва пришел к этому решению. Он сразу же улыбнулся двум встречным девушкам с платиновыми волосами и был доволен, когда получил в ответ задорные взгляды. Тогда он выпрямился и, восхищая женщин своей военной выправкой, двинулся вперед в людском потоке, гордо закинув голову с седыми усами старого солдата.

Сегодня ночь на 14 июля! Великий народный праздник.

Бенуа огляделся. Он был на площади Гранд-Опера. Нижняя часть привычного фасада под крылатыми статуями, покрытого серовато-черным «аристократическим» налетом старины, была закрыта высокими подмостками. Бенуа протискался через толпу поближе к временной эстраде. Сегодня любимые артисты выступают для народа под открытым небом. На подмостках сама Жанна Дюкло! Она поет карманьолу! Она машет рукой! Она дирижирует!

Бенуа запел во весь голос. Окружающие подхватили. Вместе с артисткой пел весь народ на площади Гранд-Опера. Бенуа весело оглядывался вокруг. Ему было радостно оттого, что он поет вместе с Жанной Дюкло, а рядом с ним поет восхитительная миниатюрная парижанка, она годится ему чуть ли не во внучки, но сегодня Бенуа согласился бы считать ее своей подругой!

На эстраде появилась знаменитая актриса Клод Люсьен. Затянутая в черное облегающее платье, она стала петь песенки с нервным ритмом. Толпа встретила ее свистками.

Бенуа увидел, что хорошенькая девушка, скользнув по нему взглядом, стала выбираться из толпы. Ни на минуту не задумавшись, он тронулся за ней.

Вскоре они оказались на бульваре Капуцинов. Улица закрывалась ослепительной колонной Мадлен. Бенуа словно в первый раз увидел ее. «Как дивно хорош Париж!» — подумал он.

Маленькая парижанка потерялась в толпе. Но Бенуа все равно было хорошо: он чувствовал себя веселым. Он обменивался взглядами и шутками со встречными мужчинами и женщинами.

Поток пешеходов прижал его к внутренней стороне тротуара, и он неожиданно оказался в кафе. Столики были расставлены на тротуаре так тесно, что пробираться среди них было трудно, но зато смешно. Изящная парижанка, сидевшая со стариком-отцом, а может быть, мужем, подставила Бенуа ножку; когда же он, споткнувшись, извинился, она весело захохотала. Морис Бенуа вынул из петлицы розу и бросил ей на стол.

Жара давала себя чувствовать, несмотря на вечер. Давно уже хотелось промочить горло. Бокалы на тоненьких и высоких ножках с разноцветной жидкостью и неизменным кусочком льда на донышке давно уже привлекали внимание Бенуа, но тем не менее он полностью уподоблялся путнику в Сахаре, преследуемому миражами. Он видел желанную, манящую воду, он изнемогал от жажды, но… он не мог достать ни капли. Все столики и на тротуаре, и в глубине кафе были заняты. Люди сидели за ними, терпеливо потягивая через соломинки столь желанную Бенуа влагу, и смотрели на текущую толпу. Бенуа знал: ждать бесполезно. Они будут сидеть так весь вечер и часть ночи, беседуя о пустяках, важных вещах, или просто молча.

Наконец Бенуа добрался до площади Мадлен. Грандиозная церкови. похожая на древнегреческий храм, занимала своим четырехугольником колонн почти всю площадь. Слева до Бенуа донеслась музыка. Перед выползшим на мостовую кафе танцевали. Бенуа захотелось остаться здесь, посмотреть, как танцует молодежь. Все столики на мостовой были заняты. Бенуа неохотно заглянул в кафе. Оно представлялось большим, но это был обман. Бенуа увидел свое изображение в сплошной зеркальной стене. Помещение оказалось тесным, забитым людьми. Однако Бенуа повезло, он даже не поверил своим глазам. Прямо перед ним за столиком освободилось место. Он устремился к нему и с наслаждением опустился на кожаный диван.

Подскочил гарсон. Это был здоровый парень с наглым взглядом. Наверное, он входит в объединение апашей и в свободное время выполняет плановые задания, вроде взимания неоплаченных долгов с лиц, никогда в жизни не бравших взаймы. Гарсон-апаш поставил перед Бенуа пенящийся бокал с двумя соломинками. Бокал стоял на тарелочке, на которой было написано, сколько франков причитается с Бенуа за один бокал. Если принесут еще бокал, на столе появятся уже две тарелочки. Это облегчает счет гарсону, могущему забыть, что он (подавал за несколько часов сидения посетителя в кафе.

Бенуа была видна часть площади и танцующие пары. Какой-то старый и хорошо одетый парижанин, сдвинув котелок на затылок, танцевал один, держа в руках смешную деревянную собачку, которая то вскакивала на своей дощечке, то ложилась на нее. Девушки окружили старика и тщетно просили продать или подарить им игрушку.

«Только французы умеют так веселиться», — подумал Бенуа.

Среди танцующих замелькали газетные листы. В кафе влетел газетчик:

— Необыкновенные известия! Пожар в океане! Тайна профессора Бернштейна! Воздушный костер. Гибель острова!

Бенуа улыбнулся. Даже газеты настроились на общий лад и хотят всемерно веселить парижан. Он бросил мальчику монету, которую тот поймал на лету. На столике оказался вечерний листок.

Бенуа посмотрел сначала программу завтрашнего парада; с горечью вспомнил, что военный министр не предложил ему билета на трибуну, что надо сегодня же вечером купить на бульваре бумажный перископ, чтобы увидеть завтра парад, хотя бы стоя в задних рядах публики. Потом он взглянул на первую страницу. Соломинка, которую Бенуа держал в руке, неожиданно сломалась, но он даже не заметил этого. Побледнев, он залпом выпил бокал и старательно разжевал попавшую в рот соломинку.

— Что с вами? — спросила маленькая девушка с соседнего столика.

Бенуа посмотрел на нее пустыми глазами. Он не узнал ее, хотя это была та самая парижанка, с которой они вместе пели на площади Гранд-Опера.

Не веря глазам, Бенуа перечитывал полосу, где перепечатаны были выдержки из дневных газет всего мира.

«Вчера репортерами американских газет подслушан радиотелефонный разговор между знаменитым миллионером Вельтом и начальником организованной им экспедиции в Тихий океан. Оказалось, что безумный профессор Бернштейн, оставшись один на острове Аренида, поджег над ним воздух. Открыв горение воздуха в присутствии выделявшегося на острове газа, профессор хотел сделать остров и свою огненную реакцию недоступными для человечества».

Бенуа закрыл глаза рукой. Нет, это не может быть выдумкой. Ведь он-то знает, что Вельт действительно послал экспедицию на остров Аренида. Он упоминал даже фамилию профессора Бернштейна. Горящий воздух. Ведь это и есть проклятая реакция Вельта. Стеной горящего воздуха предлагал он уничтожить коммунистические страны. А теперь… Холодный пот выступил у Бенуа на лбу.

Маленькая парижанка захохотала. Рядом с Бенуа освободилось место, и девушка быстро пересела на него, забрав свою порцию мороженого.

— Будем знакомы, мсье. Вы можете звать меня Аренидой. Вам нравится?

Старый солдат вздрогнул. Он испуганно посмотрел на маленькую женщину. А она щебетала:

— Хотите танцевать со мной? Ведь мы уже пели вместе. Мы придумаем танец горящего воздуха.

В голову Бенуа пришла страшная мысль. Он был единственным во всем Париже человеком, который понял истинное значение событий в Тихом океане… Значит, подслушанный газетами радиоразговор действительно происходил! Экспедицию постигла катастрофа. Горит воздух над островом! Что же сможет остановить страшную реакцию?

— Ты неразговорчив, — сказала девушка, надув крашеные губки. — Разве я тебе не нравлюсь? Тебе не нравится имя Аренида?

— Аренида… — тихо прошептал Бенуа.

— Что? — так же тихо ответила девушка, взглянув из-под удлиненных ресниц.

Бенуа встал. Ему было нехорошо. Не хватало воздуха. Он задыхался. Сумасшедшие люди, они танцуют! Они ничего не понимают! Они не знают, что будет представлять их Париж через несколько месяцев! Бенуа зажмурился и почти выбежал из кафе.

Девушка обиженно смотрела ему вслед. Она поднялась. К ней подскочил гарсон и стал подсчитывать тарелочки на столике, где сидела она с Бенуа.

— Я не буду платить за него! — возмутилась девушка.

Но гарсон преградил дорогу, нагло оглядывая ее с ног до головы. По-видимому, он действительно был специалистом по взиманию долгов с людей, никогда не должавших.

Девушка со слезами на глазах отдала несколько франков.

— А еще военный! — прошептала она.

Бенуа медленно поднимался вверх по бульвару Монмартр.

Через каждые несколько шагов встречались кафе с расположившимися на улице оркестрами. Оркестры соперничали друг с другом, стараясь заглушить своих соседей.

Люди танцевали на мостовой, почти остановив движение. Они танцевали под все, что им играли. Ближе к центру преобладали негритянские фокстроты, стонущие, безмотивные, звукоподражающие, немного дальше звучали французские фокстроты или переделанные под них классические вещи. В одном месте лихо фокстротировали под третий этюд Шопена. В переулках, где танцующие совсем остановили уличное движение, где над их головами развевались веревки с нанизанными на них бумажными флажками, люди танцевали по преимуществу вальсы или старинные народные танцы.

Бенуа со щемящим сердцем смотрел на этих людей. Он был по-настоящему одинок, так, как мог быть одинок в мире только человек, знающий тайну будущего. Он один знал, что станется с этими беспечными людьми. Сколько страха, горя, страданий и ужаса ждет их!..

Может быть, оттого, что Бенуа все время думал о безвозвратно сгорающем воздухе, ему было действительно трудно дышать. Вернулась старая одышка.

Люди часто останавливали его, заговаривали с ним, тащили танцевать, шутили. Там и тут произносилось модное словечко, пущенное вечерними газетами: «Аренида».

Бенуа каждый раз вздрагивал.

Проходя мимо одного пустующего кафе, Бенуа заметил, как два гарсона, забравшись на лестницу, натягивали полотняную вывеску, наскоро сделанную, вероятно, из скатертей. На ней огненно-оранжевыми буквами было написано: «кафе АРЕНИДА».

Бенуа, словно прикованный, остановился.

Невольно опустился на стул. Перед ним появилась тарелочка с бокалом и соломинкой. Бенуа грустно посмотрел на окружающих. Ведь он знал, что ожидает их всех…

Вывеска сделала свое дело. Прохожие, увидев ее, смеялись и оставались здесь. Скоро откуда-то явился оркестр. Начались танцы. Кто-то распевал странную песенку, где очень часто упоминались слова «Аренида» и «пожар».

«Какой ужас, — подумал Бенуа, — быть в положении человека, который знает будущее! Отравлены все секунды…»

Бенуа проклинал мир. Он жалел людей и в то же время ненавидел их… и завидовал им. Наверное, точно так же должен был чувствовать себя Мефистофель.

Боже! Неужели он, Бенуа, храбрый солдат и неплохой малый, который только в детстве читал Гете, должен оказаться в мире хоть на несколько часов Мефистофелем!

Бенуа охватил голову руками.

Нет, он не демон! Бес бессмертен, а Бенуа ждет то же, что и всех людей, всех этих веселых плясунов и певцов. Он так же, как и они, будет хватать воздух руками, корчиться и в жутких судорогах задыхаться.

Бенуа никогда не боялся смерти. Но думать обо всем этом было страшно. С отвращением представлял он себе этих людей задыхающимися, ползающими по мостовой…

На столик Бенуа вскочила очаровательная женщина. Он видел ее точеные ноги в прозрачных чулках и крошечных туфельках. Он поднял усталые глаза и узнал Жанну Дюкло.

Оркестр смолк. Жанна Дюкло, любимая артистка народа, запела Марсельезу. Толпа запрудившая улицу, запела вместе с ней. И вместе с людьми, отражая звуки, запели стены старых домов, не раз певшие вместе с баррикадами песню великой разрушающей и созидающей толпы.

У ног артистки сидел старый француз с седыми усами. Он сжал голову руками и единственный во всем Париже думал о том, что эта песня никогда уже больше не прозвучит на земле.

Глава IX ОДИН ЗА ВСЕХ ИЛИ ПРОТИВ ВСЕХ

Василий Климентьевич прошел суровую школу революции и гражданской войны, наложившую на него печать. Министра считали железным человеком из-за непроницаемости лица, из-за его умения владеть собой, несгибаемой воли, сдержанности, методичности в работе и разговоре. Между тем ничто человеческое ему не было чуждо. Редко кто знал, например, каким он был неистовым рыболовом. С такими же, как он, любителями рыбалок на берегу или на льду у проруби он мог до хрипоты беседовать, а то и спорить о сравнительных достоинствах того или иного способа рыбной ловли. Любопытно, что при этом исчезала его известная всем манера говорить, последовательно отвечая на вопросы. Споря с рыбаками, он и перебивал их и даже обругать их мог, если уж очень его задевали. Нельзя сказать, чтобы улов у него обычно бывал богатый. Но вез он его домой, забравшись в пригородный поезд, всегда с гордостью и не упускал случая показать своим попутчикам, не подозревавшим, кто с ними едет. Возвращался с рыбалки он усталый, не опавший, но всегда посвежевший.

В юности и в зрелые годы Василий Климентьевич отличался крепким сном. Но с годами пришла бессонница. С четырех часов утра он уже не мот спать. Сначала он мучился, ворочался с боку на бок, ходил, курил, читал, снова ложился и, конечно, без толку. Потом он решил использовать бессонницу.

Кроме рыболовства, у Василия Климентьевича была еще одна тайная всепоглощающая страсть. Уже много лет в секрете даже от самых близких людей он трудился над одной проблемой, узнав о которой искренне удивились бы и математики и астрономы. Прежде Василию Климентьевичу не хватало для этих занятий времени. Но теперь он нашел эти часы.

Просыпался он всегда без всяких будильников ровно в четыре часа утра. По-стариковски кряхтя, пересиливая нежелание, он заставлял себя идти в ванную комнату и, бросив в таз с водой кристаллики льда, обливаться холодной, покалывающей влагой. Потом чувствуя, как уходит расслабленность, он растирал кожу сначала полотенцем, а потом суконной рукавицей, пока недавнее кряхтение не превращалось в покрякивание. Быстро одевшись, Василий Климентьевич несколько тяжеловатой походкой направлялся в кабинет.

Полтора часа, с половины пятого до шести, принадлежали только ему, и даже в этот необычный день Василий Климентьевич не изменил себе. Подышав у открытого окна свежим воздухом, он по привычке сел за письменный стол. В обычные дни он продолжил бы свою работу «О трех телах».

Каждое материальное тело притягивает другое с силой, прямо пропорциональной их массам и обратно пропорционально квадрату расстояния. Простой, понятный, убедительный закон.

А если три тела взаимно притягивают друг друга? Каковы действующие на них силы? Неужели это не так же просто? Оказывается, уже два столетия виднейшие математики и астрономы бьются над решением этой «простой», но, увы, до сих пор неразрешенной задачи. Решить ее в общем виде обычными математическими средствами до сих пор ученые не смогли.

Но Василий Климентьевич считал, что найти такое решение можно, и трудился над этим с энтузиазмом Фарадея, настойчивостью Эдисона и виртуозностью Эйлера. Василий Климентьевич много сделал. Он нашел серию частных решений, открыл обобщающий математический метод, доказал попутно две новые теоремы, но полного решения задачи пока не нашел.

Василий Климентьевич не был профессиональным ученым, но науку он любил и, повседневно сталкиваясь с учеными, умел направлять их работу. В то же время он всерьез относился и к той небольшой научной работе, которую вел сам. Поэтому она ни в какой степени не напоминала любительскую и смело могла претендовать на значение диссертационной. Кстати, это была та затаенная честолюбивая мечта, в которой ни за что не сознался бы этот упрямый и решительный человек с грузом лет и заслуг.

Василий Климентьевич просидел, склонившись над столом, до без четверти шесть. В первый раз за много лет он не развернул своих рукописей, не взял в руки карандаша. Лоб его часто морщился. У губ ложились угрюмые складки. Мысль неуклонно возвращалась к одному и тому же, и страшные картины всплывали в его мозгу. И вот человек, которого считали железным, содрогнулся. Он подумал о детях. Слабости своей к детям он никогда не скрывал. Он любил после работы посидеть в саду у кремлевских стен, полюбоваться на резвящихся ребят и думать о чем-то своем, далеком, несбывшемся… О маленькой женщине в кожаной тужурке, которая могла бы принести ему обещанного сына и которую он послал в разведку… И он, былой комиссар, мог бы смотреть теперь на своих внучат. Все галдящие ребятишки, вся эта шумная и милая мелюзга казалась Василию Климентьевичу близкой, родной.

В этот грозный утренний час он думал о детях. Думал о них, мерно шагая тяжелой поступью по кабинету, прикидывая план возможной борьбы. Дети могут и должны стать взрослыми… и его долг, именно его долг позаботиться о них!

Министр заметил, что телевизефон уже несколько секунд не переставая звонит. Василий Климентьевич удивился. Всем было известно, чю до шести часов утра его не беспокоят.

Что же это могло быть? Все необходимые распоряжения, связанные с чрезвычайным заданием, были отданы еще вчера вечером. Совещание ученых созывается на девять часов утра.

Василий Климентьевич протянул руку и нажал кнопку.

На экране появилась стена с какими-то картинами и клочками седых волос.

Странно! Кто бы это мог быть?

— Хэлло! Это товарищ министр? — послышался низкий гулкий голос. — Осмелюсь осведомиться, не разбудил ли я вас? М-да!.. Вы имеете все основания быть на меня за это в претензии.

— Да, — сказал министр и пододвинулся ближе к аппарату, чтобы изображение было видно полностью, — это я, дорогой профессор. Вы не могли меня разбудить, ибо я уже давно поднялся. На вас я отнюдь не в претензии и рад вас выслушать.

— М-да!.. Ах, так? Премного благодарен. Я рассчитываю на вас, Василий Климентьевич. Я разочарован во многих представителях нашей власти. Я требую правосудия и возмездия* М-да!

Профессор говорил срывающимся голосом, внезапно останавливаясь или переходя с шепота на крик.

— К сожалению, профессор, я не уяснил себе, что взволновало вас. Это первое. Второе: может быть, вы найдете возможным приехать ко мне? Мы бы поговорили. И, наконец, третье — получили ли вы сообщение о созываемом сегодня в девять часов утра совещании?

— М-да! Премного благодарен. Приеду, непременно приеду! Осмелюсь спросить, когда вам будет удобно? Извещение у меня какое-то есть, но я не читал. М-да! Право, не до того. А насчет взволнованности я буду иметь честь лично вам передать. Смею рассчитывать, что вы поймете меня.

— Нет, — сказал министр, — это не стоит благодарности. Если хотите, то приезжайте сейчас. Так извещение вы все-таки прочтите и на совещании будьте обязательно. А насчет того, чтобы понять, так я думаю, что два таких старика, как мы с вами, как-нибудь друг в друге разберутся. Приезжайте. Жду. Разрешите прислать за вами машину?

— Нет, уж увольте!.. Извините, я сам. М-да!..

— Ну, как хотите, Иван Алексеевич. Буду ждать.

Борода профессора, занимавшая весь экран, исчезла.

В кабинет стучали. Нажатием кнопки министр, не сходя с места, открыл дверь. На пороге стоял первый секретарь.

— Привет! — сказал Василий Климентьевич, поднимаясь и протягивая через стол руку.

Секретарь, улыбаясь, подошел, обменялся рукопожатием с министром и развернул папку.

— Разрешите доложить?

Взгляд его скользнул по телеэкранчику, где виднелось изображение часов кремлевской башни, показывавших полминуты седьмого.

— Эх, воздух-то! — сказал министр, глядя в открытое окно. — Один кислород. Азота и не чувствуешь!

Секретарь быстро взглянул на министра. Глаза Василия Климентьевича лукаво улыбались.

Министр сел в кресло и сказал:

— Выкладывайте, Федор Степанович, слушаю вас.

— Пароход «Ленин», выполняя ваш приказ, направился к острову Аренида и сообщил, что вошел в полосу ощутимого ветра, дующего в сторону интересующего нас острова.

— Так.

— По консультации трех академиков, горение воздуха — вещь невозможная, ибо реакция соединения азота с кислородом вызывает поглощение тепла, а не выделение. Следовательно, образование окиси азота должно сопровождаться затратой громадного количества энергии.

— Так.

— Письмо низовым и районным партийным организациям о проведении разъяснительной кампании среди населения и необходимости возглавить настроение масс подготовлено.

— Так.

— За границей еще не осознано значение событий. Однако биржи реагируют первыми. В частности, тому способствуют грандиозные спекулятивные операции известного капиталиста Вельта. Очень поднялись акции метрополитенов и других подземных сооружений, скупаемые неизвестными лицами.

— Так.

— Пограничная охрана готова ко всему. Совещание ученых состоится в девять ноль-ноль утра. Все, товарищ уполномоченный правительства.

Василий Климентьевич задумался:

— Все это закономерно, даже консультация академиков. Итак, первое: доставьте мне звукозапись известного вам разговора. Сейчас ко мне приедет профессор Иван Алексеевич Кленов, которого, как я вам поручил, вы должны были пригласить ко мне в конце этой недели и, по-видимому, не успели. Как только он покажется, предупредите меня, чтобы я мог его встретить. Потом позаботьтесь, чтобы нам не помешали. Для профессора закажите черный кофе, он любит его. Это второе. И третье. Возьмите вот этот листок. Здесь перечень мероприятий, проведение которых следует немедленно подготовить. Но спокойно, без спешки, без шумихи, не торопясь, по-боевому! Понятно?

— Понятно, товарищ уполномоченный правительства! Будет исполнено.

— Так. Хорошо, Федор Степанович. Кстати, вчерашнее постановление правительства не лишило меня имени и отчества.

Секретарь смутился:

— Простите, Василий Климентьевич.

— Ну, хорошо. Так-то лучше.

Профессор Иван Алексеевич Кленов приехал к министру через двадцать минут. Василий Климентьевич встретил его в передней и был удивлен происшедшими с профессором переменами.

Кленов так согнулся, что совсем перестал чувствоваться его высокий рост. Приехал он с палочкой, на которую опирался неуклюже, неумело. Волосы его были спутаны, борода разделилась на две неравные части. Осунувшееся лицо было растерянно. Снимая с помощью Василия Климентьевича пальто, профессор тяжело дышал.

Кроме приветствия, Сергеев и Кленов не обменялись ни словом. Василий Климентьевич ввел Кленова в кабинет.

Это была большая светлая комната с портретами вождей, ученых и деятелей искусства. В нишах стояли вращающиеся книжные шкафы. Окна только наполовину были закрыты скатывающимся в валик гибким стеклом.

Увидев, что Кленов поежился, министр незаметно нажал кнопку, и гибкое стекло бесшумно затянуло все окна.

Оба молчали. Наконец Кленов поднялся с кресла, оперся руками о стол и согнул спину.

— М-да!.. Уважаемый товарищ министр. Разрешите доложить, что я явился к вам, как к представителю руководства партии, как к члену правительства. М-да! Я пришел жаловаться на некоторую, я бы сказал преступную бездеятельность правительственных организаций, напряженная бдительность которых, казалось, не подлежала бы сомнению. М-да!. Не подлежала. Наконец я явился к вам требовать наказания… возмездия… сурового и безжалостного.

Министр незаметно пододвинул стакан с водой. Кленов залпом выпил его и продолжал:

— Я обратился в соответствующее место с заявлением, с требованием немедленного изъятия вредного для общества человека! М-да!.. Изъятия… И что же? Лица, достойные всяческого доверия, носящие высокие знаки отличия, вежливенько выпроваживают меня вон! М-да!.. Меня выпроваживали. Я требую… Я осмеливаюсь квалифицировать это как неуважение к моему авторитету как гражданина!

— Так, — сказал министр. — Кого же и в чем вы обвинили, профессор?

— Как? Вы не знаете? Я имею честь сообщить вам, что он вынужден был сам себе ампутировать руку! М-да!

— Ампутация?

— Да, именно ампутация! Вина, преступление, злой умысел очевидны. Подумать только, ампутация! Такой поистине замечательный человек! Василий Климентьевич, ведь это же человек с глазами ястреба, с сердцем льва и руками… руками женщины! Василий Климентьевич, это ужасно!..

Профессор, обессиленный, почти упал на стул.

— Но это не все… не все, товарищ министр. Здесь имело место покушение на жизнь… М-да! Молодой, талантливой и упорной девушки. Покушение, которое не удалось просто из-за старческой слабости, из-за невозможности убить еще и третьего человека. Но не только это злодейское покушение… Не только! Имеет еще место сокрытие от социалистического отечества одного из величайших достижений человечества. Я требую справедливого возмездия, беспощадного наказания!

— Кого же, Иван Алексеевич?

— Меня, уважаемый гражданин министр! — Профессор величественно поднялся. — Я не осмелюсь отныне называть вас товарищем, Василий Климентьевич, ибо я преступник! Я настаиваю на том, что имел честь уже вам сообщить. Но только скорее, бога ради, скорее возьмите меня! Я не в силах больше бороться с собой. Рука… Девушка — живой мне укор, а ее работа — несчастье человечества!

— Вы уверены в этом, Иван Алексеевич?

— Вполне. Или, может быть, не вполне… Я был уверен все время, что аккумулятор — несчастье человечества. Много лет…

— Но ведь прежде вы мечтали этим же сверхаккумулятором сделать людей счастливыми, хотели прекратить войны!

Профессор вздрогнул от неожиданности.

— Откуда вы знаете? — сказал он чужим голосом.

— Меня долго одолевали сомнения, вы ли это. Однако последнее время сомнения исчезли, не без внешней помощи, конечно. Во всяком случае, для меня стало ясно, что человек в калошах, встреченный мною в Аппалачских горах и мгновенно испаривший озеро, и неожиданный оппонент на защите диссертации Марины Садовской — одно и то же лицо!

Кленов долго молчал, уставившись на министра.

— У меня хорошая память на лица, но… — прошептал он.

— Я напомню вам. Нас было трое с цистерной. Мою фамилию они выговаривали не Сергеев, а Серджев. Мне пришлось бежать в Америку от царской охранки…

— Ах, тот русский, который хотел отвести меня в сумасшедший дом! — Профессор покраснел.

— Совершенно верно. Вы простите, конечно, меня за это!

— Как же я вас не узнал?

— Трудновато было, Иван Алексеевич. Изменились мы оба порядочно.

— Значит… осмелюсь спросить… вам все известно?

— Нет. Я только подозревал, но ваш опыт я помнил всегда, заставляя ученых искать в этом направлении, направил по этому следу и Марину Садовскую. Вас же я только заподозрил. И я сделал ошибку — в этом надо уметь сознаваться, — посоветовав привлечь вас к этой работе.

Министр теперь расхаживал по комнате.

— Я не понял, что происходит внутри вас, а это надо было понять. Это вторая моя ошибка. Член партии обязан разбираться в людях. К чему это повело? Только постороннее вмешательство помешало вам дойти в ваших заблуждениях до логического конца.

— Да, до логического конца… — шепотом выговорил Кленов. — Несчастье было предотвращено. Но какой ценой, какой ценой! Бедный удивительный доктор!

— Так.

— М-да!..

Оба замолчали…

В этот час к московскому Кремлю один за другим подъезжали автомобили. На некоторых из них были иностранные флажки.

Проходившие через Спасские ворота ученые вежливо раскланивались друг с другом.

Не раз они встречались на международных научных конгрессах или на сессиях Всемирного Совета Мира.

Те, кто впервые оказался в Кремле, с любопытством осматривали творения великих зодчих: дворцы и соборы.

Каждый камень мостовой здесь был свидетелем истории народа, показавшего человечеству путь к счастью.

И вот по этим камням снова идут люди, призванные задуматься над судьбой человечества.

— Вы спасали человечество… — полувопросительно сказал министр.

— Да, от страшного несчастья, — поднял голову Кленов. — Я ведь терзался, делал попытки достать радий-дельта. Вы изволите знать о них. Но все мировые запасы радия-дельта оказались в руках Вельта, злого гения человечества.

— Вы встречались с ним в Америке?

— Еще бы! М-да!.. Еще бы! Ведь это он, мой бывший товарищ по работе и друг, пытался когда-то вырвать у меня мою тайну. К счастью или к несчастью, мне удалось бежать. Но радий-дельта остался у него, и я понял, что тайну сверхаккумулятора открывать кому-либо не только бесполезно, но и опасно. М-да!

— А вот это уже ошибка, профессор! — Сергеев остановился: — Дело, дорогой Иван Алексеевич, в принципиальности вашей ошибки. В индивидуальности ваших героических, по существу говоря, стремлений. В противопоставлении своей личности обществу. Человечество нельзя защитить тем, что будешь молчать. Наука все равно движется вперед, и человек все больше и больше завоевывает природу. Идеи, которые заказывает сегодняшний уровень прогресса, носятся, как принято говорить, в воздухе; всякое открытие, покоящееся на достижениях современной ему техники, будь оно сделано и скрыто, неизбежно повторится. Таков закон развития науки, зависящей от законов развития экономики.

— Да? Я как-то не думал, право, об этом. Я знал, что это ужасно, и пытался от него защитить…

— Иван Алексеевич, это все равно, что пытаться остановить вращение Земли, упершись плечом в скалы Казбека. Ведь вы же хотели задержать прогресс, а это невозможно. Ибо прогресс подобен мчащемуся локомотиву, управляемому законом развития человеческих отношений. Его движение не может остановить один человек. Во всех случаях он должен будет опереться на опыт, знания и достижения предшествующих поколений и смежных областей науки. Точно так же не может быть задержан прогресс одним человеком, поскольку знания, опыт, достижения и способности человечества неизмеримо больше жалких возможностей и ничтожных сил даже гениального одиночки.

— М-да!.. Право, надо подумать, взвесить… Это, пожалуй, так ново для меня…

— Это даже не так ново для вас! Ведь вы не станете отрицать, что бессмысленно одному человеку выпить океан, чтобы спасти тонущий пароход? Что бессмысленно одному человеку пытаться перестроить несправедливые человеческие отношения тем, что он в течение двадцати пяти лет будет рисовать и нарисует замечательную картину, взглянув на которую люди должны подобреть? А ведь так думал художник Александр Иванов, работая над своей картиной «Явление Христа народу».

— М-да!.. Право… Какие, я бы сказал, хлесткие аналогии! Но ведь у меня же была конкретная цель…

— Ваша цель, вернее, средство — было молчание. Но силой обстоятельств вы поставлены были перед необходимостью противодействовать. Это логический путь всякого, кто противопоставляет себя обществу. Из человека, который хотел мыслить и действовать «один за всех», вы превратились в человека, который встал «один против всех». За счастье человечества, Иван Алексеевич, можно бороться только организованными средствами. И если бы вы вместе со своим открытием встали в сплоченные ряды, вы сделали бы во сто крат больше, чем могли или даже хотели сделать как индивидуалист.

Профессор очень долго молчал.

— М-да! — наконец произнес он вздыхая. — Может ли слепой прозреть? Видимо, я действительно слишком долго жил в другой стране с иными взглядами…

Василий Климентьевич достал блокнот и раскрыл его:

— Да, вы долго жили там. Ассистент профессора Бакова И. А. Кленов покинул Россию в 1913 году. Профессор Кленов, живший сорок лет в Америке под именем Вонелька…

Профессор кивнул головой:

— Я вел чужую жизнь, чтобы скрыть тайну.

— Так. Профессор Кленов, он же Вонельк, вернулся на родину только через сорок лет. Открыв властям свсе имя, он стал гражданином СССР, отказавшись от принятого перед тем британского подданства.

— У меня не было выхода. Американца Вонелька никогда не выпустили бы из Америки. Он слишком много знал…

— Ив том числе много того, что навеяно было окружавшей его средой, газетами, которые он читал. Ставши советским ученым Кленовым, вы все же рассуждали, как профессор Вонельк, у которого в Америке было только одно средство борьбы — демонстративный уход из Корнельского университета и молчание.

— Поймите, товарищ министр, — неуклюже горбясь, поднялся Кленов. — Даже здесь, в Москве, я оставался во власти Вельта.

Сергеев недоуменно поднял седые брови. Кленов продолжал:

— В руках Вельта страшное средство… Он мог бы зажечь воздух. И только я удерживал его от этого, я удерживал его своим знанием тайны сверхаккумулятора. Фауст кровью подписал условия… Мефистофель выполнял их. Вельт — сатана, и он так же честно выполнял условия, которые поставил мне на «Куин-Мэри». Он настиг меня на лайнере, когда я был уже британским подданным и покидал Америку навсегда.

— Какие же это были условия?

— Он предупредил меня, что едва узнает о появлении в СССР сверхаккумуляторов, сочтет это открытием тайны и тогда…

— Что тогда?

— Он выпустит из лаборатории огненное облако, он превратит его в пылающую стену, которую двинет на континент… Нет, мне даже трудно, осмелюсь вас заверить, повторить все, что он сказал.

— И вы боялись этого?

— Я боялся даже газетного объявления о диссертации Садовской, где упоминались сверхпроводимость и аккумулирование энергии. Я рад был, что печать поместила мое опровержение этих идей. Вельт видел, что я соблюдаю тайну.

— И полагаясь на его слово, вы готовы были…

— Ах, не повторяйте, Василий Климентьевич… Я уже объявил себя преступником и умоляю, заключите меня скорее под стражу, за решетку, а если возможно, расстреляйте…

— И полагаясь на его слово, вы трепетали перед неизбежным повторением вашего открытия?

— Ах, почтеннейший, оно уже никогда больше не повторится… Говорят, слепые видят вспышку атомного взрыва. Я увидел. Оно не повторится, потому что его не надо будет повторять. Последним своим деянием я открою тайну миру, родине, вам…

— Прежде позвольте мне открыть вам, как держал свое слово Вельт, пленником которого вы оказались на протяжении всей вашей трудной жизни.

— М-да!.. Не расслышал или не понял?

Министр нажал кнопку. В дверях показался секретарь.

— Федор Степанович, своим первым поручением…

— Есть, товарищ уполномоченный правительства! — С этими словами секретарь вошел в комнату и положил на стол кружок ленты.

— Все, Федор Степанович.

Секретарь вышел.

Министр пододвинул к себе стоявший на столе магнитофон и вставил туда ленту. Несколько секунд слышалось шипение.

«Хэлло, мистер Вельт!» — раздался голос Ганса.

Кленов вздрогнул и насторожился.

«Хэлло, Ганс? Проклятье! Что за шутки? Почему вы на «Голштинии?»

«Вы лучше спросите, биг-босс, почему я не в аду».

«Но, но! Что это за тон? У меня не слишком много времени для вас!»

Министр остановил прибор.

— Что это такое? — приглушенно спросил Кленов.

— Это разговор небезызвестного вам мистера Вельта с Тихим океаном. Сущность того, что я хотел вам сказать, вы поймете из дальнейшего. Методом интерференции перекрестных волн удалось записать этот разговор, хотя он и велся на направленной волне.

— Да-да, я знаю этот метод. Я сам принимал участие в его разработке.

— Это ваш метод, профессор Кленов. Теперь слушайте дальше.

Сергеев снова включил прибор.

Кленов слушал напряженно и внимательно. Временами он вскакивал, ерошил волосы. К концу притих.

«Мне не до родительских нежностей!» — грубо сказал Вельт.

Прибор умолк.

Кленов торжественно поднялся. Министр наблюдал за ним.

— Это открытие ирландца Лиама, ассистента профессора Холмстеда. Лиам, Вельт и я — мы все были его ассистентами. Это отец Мод.

— Мод?

— Это единственная женщина, которую я любил и…

— Так.

— И убил!

Сергеев взглянул на Кленова, но ничего не сказал.

Профессор перестал замечать министра, поник головой и задумался. Он взял со стола Василия Климентьевича изящную тонкую ручку из слоновой кости, повертел ее в руках, сломал на несколько частей и положил в карман.

Василий Климентьевич внимательно наблюдал за ним.

— Но ведь профессор Бернштейн — ученый! — наконец проговорил он, вскидывая на министра глаза. — Как он мог решиться на это? Как он мог упустить из виду, чем грозит его поступок всему живому на Земле!

— Как ни странным это кажется, но разобраться в этом можно. Видимо, профессор в силу каких-либо причин находился в состоянии аффекта.

Кленов смущенно затеребил бороду и искоса посмотрел на министра. Тот продолжал:

— Он понял, в каких целях хотят использовать его открытие. Он задумал его уничтожить. При этом позаботился о спасении жизни некоторых членов экспедиции, отправив е ними письмо.

— Спасти двух человек! — воскликнул Кленов. — А миллионы? Миллионы обречены…

— Такова логика. О них он не подумал. Вам, в бытность вашу профессором Вонель-ком, разве не приходилось встречать людей мягких, жалостливых, которые подбирали бездомных кошек и в то же время работали над созданием атомной бомбы для Хиросимы?

— Да, я видел таких… я мог бы назвать их имена… их знают во всем научном мире.

— И некоторые из них не задумались о последствиях не менее страшных, чем уготовленные Бернштейном. Относясь к Бернштейну справедливо, надо заметить, что его американские коллеги вовсе не находились в состоянии аффекта.

— Какие убийственные, осмелюсь выразиться, параллели всегда вы приводите! Подумать только! И Бернштейн, и я, и многие наши западные коллеги… все мы оказываемся более чем близоруки… преступно слепы. И в результате… если не атомный пожар Земли, то пожар ее атмосферы! Что же делать?

Старый профессор сжал голову руками. Он или думал или боролся с головной болью. Сергеев следил за ним. От него не ускользнуло меняющееся выражение глаз профессора. Он угадал в них какую-то мысль. Профессор выпрямился, спина его больше не гнулась, потом он встал. Встал и министр:

— Пойдемте, Иван Алексеевич, на совещание ученых. Уже почти девять часов, — сказал он. — Вы увидите сегодня многих ваших коллег и из западных стран, и из Китая, из Индии, из братских стран-соседей… Дело касается всех. Вы тоже нужны там.

Глава Х КОНЦЕРН СПАСЕНИЯ