Пылающий остров

Глава I ПЕПЕЛ ГРЯДУЩЕГО

«Когда на угольной шахте произошел обвал, в дальнем забое находилось всего двое: Гарри и Том. Гарри был крепкий мужчина, способный вынести любые потрясения. Другое дело откатчик Том. При обвале ему зашибло ногу. Спасся он только потому, что, худенький и маленький, смог забраться под вагонетку, откуда его и извлек Гарри.

На двоих у них был лишь скудный завтрак в грубой картонной коробочке, который Гарри купил у входа в шахту.

Лампу Гарри сразу же погасил. Мальчику было страшно, но Гарри объяснил, что кислород нужен для дыхания, нельзя его жечь. Том тихо стонал, а Гарри некоторое время сидел, прислушиваясь и раздумывая.

Какова причина обвала? Как далеко он идет? Как скоро можно ждать помощи?

Гарри был трезвый человек. На скорую помощь он рассчитывать не стал, а положился на собственные силы. Он был старым рабочим и прекрасно знал расположение всех штолен. Он подумал, что если он сумеет пробиться в соседнюю штольню, то найдет там много ценного. Во-первых, воду! Потом аварийный запас провизии и, наконец, скафандр с кислородным баллоном. Тогда уже можно будет сообразить, как выбраться наверх.

Недолго думая, Гарри принялся за работу. Никогда еще не работал он с такой яростью. Несмотря на причитания Тома, он заставил его помогать. Гарри дал ему треть своего завтрака, остальное оставил себе, чтобы не потерять сил.

Пневматический молоток был бесполезен. К счастью, под рукой оказалась кирка, которую он всегда брал с собой, так как воздух в эту отдаленную штольню подавался с перебоями, а Гарри дорожил заработком. Теперь, руководствуясь чутьем шахтера, в полной темноте рубил он породу, завалившую выход. Изредка под его киркой вспыхивали искры, которые особенно подчеркивали темноту.

Гарри не знал отдыха. Он работал с остервенением, как человек, защищающий свою жизнь. Том уже не стонал. Перестал он и помогать. Гарри не кричал на него больше и работал один.

Когда Гарри совершенно изнемог, он позволил себе уснуть. Спал он тревожно, боясь проспать лишнюю минуту. Ведь во сне он не работает, а только зря поглощает драгоценный кислород. Проснувшись от этой мысли, Гарри испуганно схватился за кирку и принялся рубить. Том опять застонал и стал помогать, откатывая в сторону глыбы.

Ни Гарри, ни Том не знали, сколько времени они пробыли в темноте, сколько времени продолжалась их нечеловеческая работа. Дышать стало труднее. Может быть, они очень ослабли, истомленные голодом, а может быть, уже иссякал кислород. Особенно чувствовал это Том, который почти все время лежал. Углекислота скоплялась внизу, поэтому Гарри заставил его лечь на груду выброшенной им породы: все равно Том больше работать не мог.

В редкие перерывы в работе Гарри прислушивался. Но ни один звук не доносился к заживо погребенным. С проклятиями Гарри снова принимался рубить породу. О, нет! Он не так скоро сдастся. Гарри всегда цепко держался за жизнь.

Гарри не мог бы сказать, на который день умер Том. Он сам к тому времени уже настолько ослаб, что не мог даже оттащить труп. Ноги не повиновались ему, но руки привычными, размеренными ударами крошили породу.

Гарри не нашел в себе даже чувства жалости к умершему мальчику. Он так отупел и так свыкся со смертью, что отнесся к гибели товарища с испугавшим его самого равнодушием. Сам он едва ползал, но руки его не могли остановиться. Он удивлялся, глядя на них. Они словно принадлежали не ему. Откуда бралась в них сила?

Струя свежего воздуха в первые мгновения опьянила Гарри. Кругом все так же темно, ни он ясно ощупал эту струйку. Он пил ее, как неразбавленное виски, и скоро опьянел. Он что-то бормотал, кажется, пел, потом уснул.

Проснулся он испуганный, схватился за кирку и стал рубить. Но сила покинула руки. Кирка показалась ему непостижимо тяжелой. Работать его заставила жажда. До сих пор он поддерживал себя каплями влаги из ведра, которое он принес, чтобы умыться здесь же, в забое. Это было чудачеством Гарри, над которым подсмеивались его товарищи. Но он любил выходить из шахты чистым и весело крикнуть «хэлло» хорошенькой Дженни, с которой всегда неизменно встречался у входа. Теперь это чудачество, если не спасло ему жизнь, то продлило ее. Мальчику он давал очень мало воды. Когда Гарри подумал об этом, то на минуту в нем вспыхнуло что-то вроде угрызения совести, но жажда скоро вытеснила все, на несколько минут вернув силы.

Пробив себе узкий проход, Гарри с трудом вылез из плена. Тут же он уснул. Спал долго, не боясь израсходовать кислород. Жажда разбудила его.

Он не стал возвращаться за лампой и ощупью пошел вперед, мысленно видя перед собой знакомый путь.

«Странно, — думал он, — сравнительно небольшой обвал пробит, но в этой штольне так же темно и тихо, будто все погибли». Словно в ответ, под ноги ему попалось что-то мягкое. Ощупав препятствие, Гарри брезгливо отдернул руку от трупа.

Страх заставил его ускорить шаги. Он спешил к кладовой.

Кладовая оказалась на замке. С яростью отчаяния стал обессиленный Гарри ломать дверь. Снова неведомо откуда берущаяся сила поднимала кирку и обрушивала ее на доски.

На пол кладовой Гарри свалился в глубоком обмороке.

Придя в себя, он первым делом отыскал запасы воды, но выпить позволил себе лишь несколько глотков. Потом он нашел консервы и съел несколько крошечных кусочков. Гарри был благоразумным человеком. Он хотел жить во что бы то ни стало.

Силы понемногу возвращались к нему, а вместе с ними и воспоминание о Томе. Теперь он уже жалел мальчика. Он даже вернулся в свою недавнюю могилу и похоронил разлагающееся тело.

Потом зажег лампу и отправился исследовать штольню. Ему попалось несколько трупов. По-видимому, эти люди умерли здесь с голоду или отчаяния. Гарри пожал плечами. Верно, они не знали о кладовой и у них не было такого дикого желания жить, как у него, последнего оставшегося в живых.

Выход из штольни был завален. Тут же валялись кирки и два трупа знакомых Гарри рабочих. Он оттащил их подальше и принялся за работу.

Теперь он работал уже не так бешено, как в своем гробу. Он регулярно отдыхал, нормально питался, берег силы. Но ему не удалось вести счет дням. Он не знал, протекли ли дни, недели или, может быть, даже месяцы, но он понимал, что забыт всеми.

Ни одного звука не доносилось до Гарри. Верно, там, наверху, что-то произошло. Может быть, какое-то несчастье обрушилось на всю шахту? Прекратились работы, а оставшихся внизу сочли погибшими?

Он не позволял себе опускаться. Он даже брился каждый день. Хорошо, что бритва оказалась у него в кармане. Эта педантичная строгость к себе сохранила в нем бодрость, работоспособность и непрекращающуюся жажду жизни.

И вот однажды после удара кирки Гарри услышал свист. Это был первый посторонний звук, который он слышал со времени обвала. Гарри прислушался. Свистело впереди него. Он еще раз ударил киркой. Засвистело сильнее, и он ощутил ветерок. Гарри закричал ог радости, вылез из своего прохода и долго исполнял какой-то замысловатый танец. Потом побежал в кладовую и устроил пир: съел целую коробку консервов, выпил единственную бутылку виски, которую берег. Навеселе он вернулся к месту работы. Пролез в проход. Свист по-прежнему слышался, ветерок ощущался. Но вдруг Гарри встревожился: воздух шел не снаружи, а уходил из его штольни.

Гарри был осторожный человек. Мало ли с какими неожиданностями можно встретиться в заваленной штольне! Торопливо вернулся он в кладовую и извлек скафандр. Он не знал, как им пользоваться, и провел целый день за изучением приложенной инструкции. Гарри был упрям и, в конце концов, он освоил это. Облачившись в скафандр и захватив с собой большой запас жидкого кислорода, он снова отправился к месту, где слышал свист. Теперь он был готов к тому, что попадет даже в отравленное место. Кроме того, его скафандр был непроницаем для жары. Пусть даже стоградусная жара или холод обрушатся на него. Гарри в своем скафандре и со своим желанием жить все стерпит!

В скафандре работать было трудно, но это, конечно, не остановило Гарри. Так проработал он два дня. Со шлемом на голове он не слышал свиста, не ощущал и ветерка. В кладовую он возвращался, только чтобы поесть и возобновить запасы кислорода. Снимая шлем, он убеждался, что без скафандра ему становилось тяжело дышать, словно воздух был разрежен. «Избаловался кислородом», — подумал он. На третий день Гарри вышел из штольни. С собой он нес небольшой запас провизии и жидкого кислорода. Снимать скафандр он боялся. Неизвестно, каким газом наполнены соседние штольни. Он не хотел погибать от удушья. Он поставил себе целью выбраться наружу, затратил на этом много месяцев труда и достигнет своего. Ох, и задаст он владельцу шахты, появившись наверху! Пусть Дженни никогда больше не улыбнется ему, если он не устроит грандиозной стачки. А, кстати, о Дженни: ему не хотелось бы появиться перед ней небритым. Как только представится случай снять скафандр, он тотчас побреется.

Гарри дошел до вертикального ствола шахты. Конечно, подъемник не работал. Он стоял внизу, ослабнувшие канаты свободно болтались. Гарри покачал шлемом и двинулся к лестнице. Подниматься в скафандре было делом нелегким, но Гарри не рискнул его снять. Слишком дорожил он достигнутыми успехами, чтобы рисковать. Ведь неизвестно, почему заброшена эта шахта. Может быть, все вокруг заполнено удушливым газом!

В голову Гарри пришла мысль проверить это. С трудом достал он из кармана скафандра коробок и неуклюжими пальцами в толстых жаронепроницаемых перчатках попробовал зажечь спичку. Но спичка даже не вспыхнула, как будто вокруг совсем не было воздуха. Снова Гарри покачал шлемом и, укрепив на спине кирку, полез вверх.

Лез он несколько часов. Конечно, он не знал, было ли наверху утро или ночь. Его электрический фонарик слабо освещал темные стены шахты и перекладины лестницы. Хорошо, что он не истощил батарейки в своей штольне! Здесь лампа не горела бы. Верно, вверху он еще встретится с завалом.

Но Гарри ошибся. Больше он не встретил никаких препятствий и вышел на поверхность земли.

То, что он увидел вокруг, испугало его больше, чем даже обвал в его штольне. Недоуменно оглядывался он, не узнавая знакомых мест. Словно сглаженные, то там, то здесь возвышались развалины. Вокруг была пустыня: ни деревца, ни травки… Голые скалы, кое-где покрытые илом.

С содроганием смотрел Гарри перед собой.

Была ночь. В небе горели немигающие и удивительно яркие звезды. Они-то и освещали странную местность. Гарри тихо шел по каменистой земле. Взойдя на одну скалу, он увидел перед собой ледяное поле.

В изнеможении Гарри сел. Он ничего не понимал. Он хотел уже снять скафандр, но руки не поднимались. Сердце болезненно колотилось.

Медленно он оглядывался вокруг. Ужас душил его. Он видел вымершую пустыню. Ни одного живого существа… Что произошло? Где его Дженни?

Смутно рождалась мысль о какой-то катастрофе.

«Может быть, война? — подумал он. — Но почему же лед? Неужели море замерзло?»

Гарри не чувствовал холода через скафандр, но он вдруг понял, что страшный мороз сковал поверхность земли.

Гарри подумал, что долгий плен свел его с ума, что это галлюцинация. Тупо смотрел он перед собой. Ни один звук не нарушал полной тишины. Даже там, внизу, Гарри не чувствовал себя одиноким, а здесь…

Гарри вскочил и закричал. Закричал дико, не по-человечески. Потом побежал. Он бежал вниз, туда, где простиралась ледяная равнина.

Задохнувшись, он упал на скалы и долго лежал, боясь оглядеться. Что случилось? Что произошло? Какой дикий кошмар давит его? Верно, он все еще лежит в своей штольне. Сейчас, сейчас он проснется…

Но Гарри не просыпался. Он поднял голову и увидел матово-черное небо.

Необычайное зрелище заставило его вздрогнуть и подняться на ноги. На этом пустом черном небе, без зари, без рассвета, из-за ледяного поля появился ослепительный край солнца, а рядом с ним по-прежнему ярко горели холодные звезды.

Кошмар продолжался.

Гарри видел, как от его скалы легли темные геометрически правильные тени. Он видел, как первые лучи солнца коснулись ледяного поля. Оно засветилось драгоценными камнями, засверкало до боли в глазах, и тотчас над ледяным массивом заклубился нежный туман. Гарри ничего не понимал. На его глазах тяжелые льдины без всякого переходного состояния превращались прямо в пар.

Яркое, словно вырезанное в черном небе, окруженное косматой огненной короной солнце ползло вверх. Дико выглядело это дневное взлохмаченное светило на мрачном ночном небе.

Из-под льда стала проступать вода. Льдины плавали теперь в клокочущем кипятке. Беспокойно бросались из стороны в сторону бурлящие волны. На поверхности моря вздымались гигантские, наполненные белым паром пузыри. Вверх поднимался густой туман.

Гарри понял, что произошло что-то страшное, непостижимое, чего нельзя объяснить. Жутко было подумать, что, может быть, только он один ходит еще по Земле…

Ноги Гарри шлепали по лужам воды, которая почти мгновенно высыхала, превращаясь в струйки тумана. Пар клубился над всей поверхностью клокочущего моря. Казалось, что весь океан превращается в гигантское облако. Туман наполнял собой все, окружая Гарри сплошной ватой. Гарри почти ничего не видел. Страх перед одиночеством гнал его куда-то. Вместе с тем он почувствовал голод. Но ведь он не мог есть, не снимая шлема, а сделать это он безотчетно боялся.

Теперь до слуха Гарри, словно передаваемые туманом, стали доноситься звуки. Гарри вздрогнул, прислушиваясь. До него доносились какие-то взрывы, раскаты артиллерийских залпов. Надежда и страх боролись в Гарри. Неужели война? Но что могло случиться с природой? Или эти звуки — тоже проявление чего-то неведомого?

В этот момент с треском лопнула скала, на которой недавно стоял Гарри.

Гарри отскочил в сторону. Скала лопнула, как холодный стакан, в который налили кипяток.

Нет, это не война. Трескается земля. Солнце мгновенно раскаляет камни…

Скоро плотный туман непроницаемой пеленой закрыл все вокруг.

Гарри бежал к морю. Достигнув берега, он увидел, как вода отступала перед ним. Он бежал, задыхаясь, одержимый дикой мыслью не дать ей уйти. А море отступало все дальше и дальше, словно начался небывалый отлив. Но Гарри понимал, что это испаряется море, превращаясь в туман.

Под ноги Гарри попал какой-то предмет, увлекаемый водой.

— Лодка, лодка! — крикнул Гарри и уцепился за алюминиевый край.

Он уселся в лодку и, ухватившись за ее края, сидел, дико озираясь вокруг и не видя ничего, кроме тумана.

Гарри не хотел — покидать этого осколка человеческой культуры, попавшегося ему. На нем он бежал от грохота разверзающейся под ногами земли, от жуткой вымершей пустыни… Лодка была алюминиевая, с герметически закрывающимся верхом. Гарри не боялся утонуть. Он лег на дно и зажмурил глаза. Он пролежал так несколько часов, в течение которых отступало море, вырастали материки и обнажались новые острова.

Белые хлопья тумана лизали скафандр и маленькую лодку. В тумане теперь чувствовалось движение. Казалось, что он растекается по всей Земле, стараясь заполнить пустоту.

Гарри пришел в себя от воя ветра. Это сырым черным ураганом мчался туман. Волны бросали лодочку. Гарри опять захотел жить. Поспешно вычерпал он воду из лодочки, закрыл герметический верх, плотно затянув резиной отверстие, из которого высовывался корпус его скафандра. Скафандр предохранял его от воды. Дикая жажда жизни снова заговорила в Гарри.

До его слуха донесся гул и грохот, словно где-то поблизости низвергался водопад. Гул приближался, причиняя ушам физическую боль.

Вдруг Гарри увидел перед собой стену воды. Это была не волна. Это скорей походило на сорвавшийся с места горный хребет. На мгновение туман рассеялся. Гарри видел, как с вершины водяной горы летели клочья белой пены, похожие на облака и смешивались с туманом.

Гарри показалось, что сюда мчится другой океан, может быть, из противоположного полушария, стремясь восполнить испарившееся за утро море.

В следующий миг вода закрыла Гарри и его лодочку.

Долго был Гарри под водой, чувствуя, что вертится, опрокидывается. Мрак окружал его. На мгновение он включил электрический фонарик. Беспомощный зеленоватый лучик протянулся на несколько метров. Гарри ничего не видел. Но он не гасил этот огонек. С любовью он думал теперь о своей кладовой, где можно было так хорошо поесть, выпить, поспать… Лучше бы он и не выбирался на эту проклятую поверхность! Но что же случилось с Землей? Какие страшные потрясения произошли с ней? Зачем он не вернулся в свою штольню, а побежал за этой дурацкой лодкой? Нет, все равно бесполезно! В штольне теперь такой же отравленный воздух, как и вокруг! А может быть, его и совсем нет?

Эта страшная мысль вдруг поразила Гарри. Он сразу понял значение свиста и разреженного воздуха в последние дни работы в штольне. Значит, из его штольни исчезал воздух! Но как могла исчезнуть с поверхности земли вся атмосфера?

Меж тем Гарри всплыл наружу. Вероятно, солнце зашло, потому что температура стала резко падать. Гарри заметил это по ледяной корке, покрывшей его скафандр.

По мере охлаждения земли ураганный туман, окружавший Гарри, пролился ливнем. Гарри почувствовал, что он снова оказался под водой. Испарившиеся моря падали вниз. Недавно еще залитые морем материки снова превращались в морское дно.

Когда через несколько часов измученный голодный Гарри снова всплыл на поверхность, ливень кончился, прекратился черный ветер. Рассеялся туман.

Вблизи виднелся какой-то остров, быстро поднимающийся из воды. Видимо, Гарри с его лодочкой находился над материком, с которого спадала вода.

На глазах у Гарри остров превращался в гору. Течение относило лодочку от выраставшего горного хребта.

Суша проступала с поражающей быстротой. Гарри, как ребенок, радовался этому. Не отдавая себе ни в чем отчета, он стремился только стать ногами на твердую землю.

Беспомощно он старался направить свою лодочку к появляющимся островам, но неумолимое течение несло его дальше. Голод и жажда мучили его все больше и больше.

Смутно пытался Гарри представить себе, где он находится. Вероятно, волна давно унесла его из Англии. Что это за горы, исчезающие на горизонте? Может быть, это Альпы?

Спадающая вода оставляла в каждой ложбине озеро, мгновенно подергивающееся льдом.

Под лодочкой было совсем мелко. Из воды проступали смутные контуры, может быть, скал, а может быть, развалин. Было слишком темно, хотя звезды и светили ярко.

Но вот появилась луна. Она поднялась из-за горизонта, так же как и солнце, вырезанная на черном небе.

Лодочка остановилась. Вода убегала по улицам когда-то существовавшего города. Бесформенные развалины (почти не походили на людские строения…

Гарри, вконец измученный, освободил себя от лодки и встал ногами на обледеневшую почву.

«Вероятно, чертовски холодно!» — подумал он, опускаясь на землю. Силы оставили его.

Прежде вера в жизнь воодушевляла его. Казалось, не было испытания, которое сломило бы Гарри, но теперь вид погибшей, опустошенной Земли победил этого последнего человека, который недавно так хотел жить.

Гарри беспомощно и равнодушно смотрел перед собой. Он не хотел шевелить ни рукой, ни ногой. Он мог бы покончить все разом, сняв шлем, но он не делал этого.

Перед его глазами возвышалась какая-то железная конструкция, сильно покосившаяся набок.

«Ах, да… Эйфелева башня! — подумал он. — Значит, я в Париже. Как это смешно! При жизни я никак не мог попасть сюда, не хватало денег… Хотел съездить вместе с Дженни».

При жизни! Значит, он считал себя уже мертвым?

Да, он был уже мертв. От него ушла вера в жизнь, а с ней вместе и жизнь…

Крепчал космический мороз. Скафандр мертвого человека затянуло льдом. На Земле царила температура межпланетных (Пространств. Ничто не защищало Землю от потери тепла — ведь на ней не было атмосферы…

Ничто не нарушало молчания над тремя миллиардами могил последнего поколения несчастной планеты.

И снова на черном небе внезапно появился ослепительный солнечный диск. Заклубились вновь рожденные изо льда облака.

Над водой не было атмосферы и ее давления. Лед сразу превращался в пар. Едва исчезал лед, вода начинала кипеть. Туман поднялся над морем и, расползаясь по суше, скрыл под собой труп последнего человека Земли…»

Глава II КНИГА ДОКТОРА ШЕРЦА

«В черном небе светила снежно-яркая луна. Безмолвна была ледяная ночь новой омертвелой Земли. Вдруг без шороха и звука промелькнула по льду тень, за ней другая.

Неужели есть еще жизнь на Земле?

Странные существа с большой круглой головой и толстыми короткими ногами, неуклюже взобравшись на скалу, остановились около огромной машины, потом скрылись в люке. Через мгновение что-то сверкнуло, и машина беззвучно ринулась вперед.

Вероятно, она обладала ракетным двигателем. Из узкой горловины сзади вылетал огонь и черные, падающие на лед газы. Будь на Земле воздух, грохот взрывов наполнил бы все вокруг. Но теперь ничто не нарушало тишины. На лед легла черная дорожка упавших газов, похожих на пролитую жидкость, а где-то вдали поблескивала все уменьшавшаяся звездочка.

Машина развивала огромную скорость. Дорога по льду ночного замерзшего моря была идеально гладкой.

За каких-нибудь два часа машина промчалась от Гренландии до бывших берегов Англии. Теперь британские острова сливались с европейским материком. Они казались высокими горами.

Свет появился внизу машины, и она легко подскочила вверх. Теперь машина летела над землей, направляясь в гигантскую лощину, бывшую когда-то проливом Ла-Манш. Потом она поднялась еще выше и повернула на восток. Скоро под ней появились развалины города.

Машина сделала несколько кругов вокруг покосившейся железной конструкции. Когда-то это было Эйфелевой башней.

— Она простоит не больше двух дней, — сказал один из сидевших в машине людей.

Двое его спутников внимательно смотрели вниз через окна. Скафандры, в которых они выходили на поверхность Земли, лежали на полу.

Люди не заметили на Земле ничего особенного и повернули на север. Они не увидели затянутого льдом скафандра бедного Гарри, умершего от мысли, что он один на Земле.

Ракетоплан взял курс на Гренландию. Надо было спешить, чтобы достигнуть пещеры раньше, чем начнется утро и время туманов.

Экономя горючее, ракетоплан спустился на лед и бесшумно помчался, оставляя за собой едва заметную полоску следа и льнувшие ко льду клубы черного дыма.

Когда появился край ослепительного солнца, люди, в последний раз взглянув на черное небо, скрылись в воздушных шлюзах города Вельттауна.

Испытание нового ракетоплана было закончено. Он должен был стать могучим оружием в руках властей Вельттауна. Приходилось серьезно заботиться о перспективах продления жизни обитателей Рейлихской пещеры и об их удобствах.

В городе ощущался недостаток во многих жизненно необходимых предметах. Например, в пещере никак не рос табак. Все же запасы как табака, так и сжатого сигарного дыма давно уже были израсходованы.

Кроме того, люди, не внимая увещеваниям администрации, безрассудно размножались.

Воздушный и продовольственный оборот пещеры не был рассчитан на увеличение населения. В то же время было определенно известно, что Мамонтова пещера на бывшем американском континенте освоена далеко не полностью. Кроме того, там рос табак.

В связи с этим обсуждался вопрос о мерах по овладению Мамонтовой пещерой, которая, забыв свою связь с Концерном спасения, объявила себя самостоятельным государством. Ракетопланам при выполнении этих замыслов придавалось большое значение.

Но совсем особую роль приобретали ракетопланы в свете осуществления замыслов, еще более широких. Имелись в виду походы на восток, где в подземных сооружениях, как недавно удалось установить, укрылись остатки населения коммунистических стран.

Уничтожение этих сооружений было завещанием погибшей культуры и цивилизации. Рейлихская пещера срочно вооружалась. Город нового мира Вельттаун готовился к войне. Он готовился к схватке за «неиспользованные»

колонии (имелась в виду Мамонтова пещера), к уничтожению остатков мировой проказы где-то на востоке.

Генералы Вельттауна горевали, что в условиях подземных пещер-убежищ и атомные и водородные бомбы могут оказаться малоэффективными. Приходилось рассчитывать на рукопашный бой.

Десантная армия головорезов, вооруженных автоматами, шпагами и кинжалами, готовилась вылететь на тысяче ракетопланов в поход. Воинственный город Вельттаун жил войной и не мыслил жизни без нее.

А там, наверху, мчался черный ураганный туман, принося с собой моря влаги, которые обрушивались на дрожащую Землю, а мертвящий космический холод сковывал льдом остатки не исчезнувших еще океанов.

День за днем все больше и больше сравнивались все неровности мрачной, почти умершей планеты…»

Василий Климентьевич захлопнул книгу и откинулся на спинку кресла.

— Так, — сказал он, рассматривая черную обложку, изображающую ночное небо, а на нем странное, желтое, взлохмаченное солнце с пышной короной протуберанцев, взошедшее над мертвой, скованной льдом Землей. — Доктор Шерц, «Пепел грядущего», роман из близкого будущего, литературная премия «Арениды», учрежденная господином Вельтом. Как видите, друзья мои, перед нами яркий пример буржуазной фантастики. У представителя обреченного мира фантастическая мысль может быть только обреченной, он лишен мечты.

Министр встал и заложил руку за борт гимнастерки.

На кровати лежала Марина. Лицо ее было бледно, тени под глазами делали их особенно большими. На стуле рядом с кроватью сидел профессор Кленов. Между колен он держал старинную палку с серебряным набалдашником, на который положил подбородок.

— Я бы осмелился распространить вашу мысль, Василий Климентьевич, — сказал он. — Обречено все, что, не являясь наукой, претендует на трактовку научных положений или предвидений… М-да!..

— Нет, — возразил министр. — Подлинная научная фантастика способна бросать в умы людей зерна замечательных идей, она может по-настоящему приподнять завесу будущего. Но этого не в состоянии был сделать доктор Шерц, если не ошибаюсь, ассистент самого профессора Бернштейна. Как автор цитированной книги он не ушел за (пределы мыслей и идей, в окружении которых живет. Даже в будущем мире этот буржуазный ученый не смог обойтись без капиталистических противоречий. Город Вельттаун у него борется за новый передел мира, не забыл еще своей дикой ненависти к коммунизму, даже в новых условиях мечтает о войне с ним. Произведение доктора Шерца сейчас самое популярное в капиталистическом мире, оно вышло на всех языках невиданным тиражом. Для забавы я принес это вам, Марина.

Министр положил книжку в красивом переплете на стол.

Кленов встал, опираясь на палку, и стал перелистывать книгу.

— М-да… Научная фантастика… Не вижу смысла в распространении подобных изданий. Где тут зерна идей, о которых вы изволили упомянуть? Какой-то ураганный туман… испаряющиеся моря. Бред! М-да!.. Позвольте, однако… Испаряющиеся моря… Пожалуй, это стоит обдумать.

Министр смотрел на профессора улыбаясь.

— Какие страшные картины будущего мира нарисовал Шерц… Мне жаль этого Гарри! — задумчиво сказала Марина.

— К сожалению, автор грешит в основных предпосылках. Все это не так правдоподобно, как может показаться. Ведь для полного исчезновения атмосферы с Земли нужно, чтобы происходящая на острове Аренида химическая реакция соединения азота с кислородом имела ту же пропорцию, что и соотношение этих газов в воздухе. А ведь это далеко не так. Миру грозит гибель не от исчезновения атмосферы, а из-за потери кислорода, необходимого для дыхания. Следовательно, доктор Шерц оперирует с неправдоподобным положением, и книга его поэтому не отвечает моим основным требованиям к научной фантастике и, в конечном итоге, бесполезна.

Стоявший в глубоком раздумье профессор вдруг оживился:

— Позвольте… М-да!.. Позвольте! Я только что сам был склонен отрицать значение этого жанра литературы, но… некоторые мысли, высказанные в этой книге, натолкнули меня на интересную и крайне полезную идею. Значит, книга уже и не так бесполезна.

Министр улыбнулся:

— Что же заставило вас, уважаемый мой профессор, столь непоследовательно изменить ваши взгляды?

Профессор поднял вверх палец:

— Прекрасная идея, Василий Климентьевич! Она поможет нам уничтожить очаг воздушного пожара. Это напомнило мне нечто из моих прежних опытов. Я даже готов пойти на некоторое изменение нашего плана расстрела из орудий острова Аренида.

Министр нахмурился:

— Профессор, я напомню вам, что какие-либо изменения… Остров должен быть взорван!

— Нет, нет, Василий Климентьевич, я позволю себе заверить вас… Все останется по-прежнему. Снаряды будут посланы в остров Аренида, но… Простите, одну минуточку…

Кленов сел и стал что-то писать на полях книги доктора Шерца. Он вынул из кармана очки, счетную линейку и углубился в вычисления.

Министр усмехнулся, посмотрел на Марину и пожал плечами.

Потом он пододвинул к Марине стул и сел на него.

— А ведь я приехал проститься!

— Как, вы уезжаете?

— Еду на площадку Аренидстроя.

— Надолго?

— До его окончания. Заехал повидаться с вами. Поправляйтесь, принимайтесь снова за работу. Только, пожалуйста, не разбивайте больше сосудов! — Василий Климентьевич лукаво сощурил глаза.

— Это все доктор! — рассмеялась Марина. — Он не удержал чашки в левой руке… А все уж подумали, что произошел взрыв.

— М-да!.. — погладил бороду профессор Кленов, отвлекаясь от записей. — Тем не менее, началось бурное выделение газа, и я осмелюсь предположить, что мы бы задохнулись, если бы Василий Климентьевич не оказался в институте и не открыл дверь.

— Не велика заслуга открыть дверь, товарищи. Итак, последним опытом вы пробили брешь. Теперь лаборатории уже заканчивают работу над заменителем. Марина встанет, будет подготовлять аккумуляторы к зарядке. Прощайте, мне уже пора.

— Как жаль!.. Ну, мы к вам приедем.

— Непременно. Я вас вызову, как только буду готов к приему аккумуляторов. До свидания, Иван Алексеевич!

— А? Что? М-да!.. Одну минуточку. Вы куда, Василий Климентьевич? — оторвался от вычислений Кленов.

— Уезжаю на Аренидстрой.

— На Аренидстрой? М-да!.. Ну что же, это хорошо!

Министр пожал профессору руку и неторопливой тяжеловатой походкой пошел к выходу. В дверях обернулся и спросил:

— Когда вы сообщите мне. Иван Алексеевич, результаты ваших вычислений?

— Ах, да… М-да!.. Не извольте беспокоиться. Кажется, все получается. Я еще раз проверю. Приеду к вам еще сегодня со специальным докладом… Превосходную мысль подсказал мне доктор Шерц! Теперь уж воздушный пожар погаснет непременно.

— Хорошо, я жду вас.

Сергеев ушел. Голова Марины упала на подушку.

— Ушел… Ни-че-го не сказал!.. Значит, нового нет. — И Марина печально посмотрела на маленький костяной самолетик, подвешенный к потолку над ее кроватью.

Кленов засопел носом и низко склонился над книгой, на страницах которой делал заметки. Молчание длилось долго.

— Иван Алексеевич, что же вы придумали?

— Секрет, сударыня моя! Извольте сначала поправиться, на работу выйти… М-да-с!.. Я тоже распрощаюсь с вами.

— Не скажете?

— Ни в коем случае! Я поеду сейчас и проверю себя.

— Я буду мучиться…

— До свидания, до свидания, Марина Сергеевна! — бормотал Кленов, поглощенный своими мыслями. — Спешу. Жаль, что Василий Климентьевич уезжает!.. Хотя, впрочем, это хорошо. Теперь дело в пустыне пойдет, а то там намечались некоторые затруднения. М-да!.. Василий Климентьевич все может. Итак, поправляйтесь, моя дорогая! А насчет нового плана я вам еще сегодня позвоню… Книжечку Шерца я уж возьму у вас, а то у меня здесь кое-что записано. Прощайте, дорогая!

Горбясь и прихрамывая, профессор вышел на крыльцо. Яростный ветер рванул полу его пальто. Действительность, страшная, сверхъестественная действительность налетела на него, растрепала его бороду, заставила закрыть глаза.

По ветру неслись какие-то бумажки. На противоположной стороне улицы оборвалась вывеска «Детская консультация». Какие-то люди старались укрепить ее. Ветер мешал их работе.

Прохожие пробирались вдоль стен, используя каждое прикрытие. Через улицу были протянуты канаты. Переходя мостовую, люди держались за них. По знаку светофора канаты опускались, и через них переезжали машины.

Окружающая обстановка вернула профессора Кленова к действительности, в которую он с трудом заставлял себя верить. Когда он разговаривал с людьми, бывал в своей комнате, обедал, спал, ему не хотелось верить в грядущую гибель человечества. Как ученый он боролся с катастрофой, отдавая этому делу все силы, но в глубине души не мог допустить, что на Земле прекратится жизнь.

Книга Шерца взволновала его.

— М-да!.. Однако это так. Исчезнет кислород, правда, не вся атмосфера, как в книге доктора Шерца, но все равно жизнь на Земле прекратится… — Профессор поежился.

Шофер оглянулся, думая, что Кленов обращается к нему. Профессор замолчал, сердито уткнувшись в воротник. Он думал о «Пепле грядущего»…

«Разве может прекратиться жизнь на Земле? Не этого ли боялся всю жизнь профессор Вонельк? Может ли людской разум уничтожить сам себя? Главное, чего не знал и не понимал — профессор Вонельк и что уяснил его старый преемник, это то, что в мире действует не только злая воля ничтожной части людей, но и коллективный разум человечества. М-да!.. Мировая катастрофа, якобы угрожавшая и существованию цивилизации и самой жизни на земле, годами висела над людьми. Ядерная война, неизбежные якобы взрывы атомных и водородных бомб, губительная, смертоносная радиация рассеянного после взрывов в атмосфере изотопа кобальта — все это должно было окончательно убить в людях веру в будущее. И многие люди действительно теряли голову, как готов был ее потерять в свое время профессор Вонельк. Но лучшая часть человечества, о которой он забывал, которую не брал в расчет, эта часть человечества поняла, что мировая катастрофа, если она грянет, может привести лишь к гибели строя, ее породившего, а не всех живущих на Земле. Коллективный разум людей, объединенных борьбой за будущее, помешал разразиться атомной катастрофе. Но разразилась другая, также вызванная стремлением капитализма к войне и истреблению, также грозящая теперь существованию жизни на Земле. Против такой угрозы в закономерном противодействии снова восстал коллективный разум лучшей части человечества. Угроза миру должна быть предотвращена… А если она будет предотвращена, уцелеет ли на Земле то старое, что шородило угрозу всему живому, что готовило миру гибель? Простит ли простой человек Земли этому старому его великие преступления?

Однако ничто не приходит само собой. Чтобы усмирить пробужденную стихию, надобно напряжение всех людских сил, как на пожаре».

— М-да! Пожар заливают водой… Ураганный туман доктора Шерца! — сказал вслух Кленов. — Любопытная мысль, но она нуждается в проверке.

Шофер снова недоуменно оглянулся.

Глава III ЗАГАДОЧНАЯ ВОЛНА

В последние месяцы жизни на Земле эфир неистовствовал. Радио убеждало, пугало, веселило, рекламировало. Правительства успокаивали; церковь подготовляла несчастных к переходу в лучший мир, отвлекала от каких-либо эксцессов; капитал уговаривал рабочих продолжать работу. На волнах эфира мчались неистовые проповеди, лихорадочные джазы и нудные лекции.

Но все-таки это была жизнь! Через эфир чувствовался мир — Многоликий, многоголосый, кричащий на всю вселенную, что он еще жив!

Вот почему старый моряк дядя Эд установил на своем боте радио. Носясь вместе с четырьмя такими же, как он сам, старыми морскими волками по волнам, сквозь вой и свист ветра он хотел слышать жизнь, хотел знать, что в вечном океане тонет еще не последний человек!

Бот несся без цели, без направления, только ради того, чтобы плыть, — таково было желание старых моряков. Им невмоготу было на суше, где надо было бессмысленно ждать смерти, не видя ее приближения, не имея возможности бороться с ней. Нет, лучше волны! Дядя Эд с товарищами искал бури, чтобы встретить смерть лицом к лицу, а не ждать ее месяцами!

И, распустив белый парус, бот плыл со своей странной седой командой, в буре, в шторме находя покой…

Ходить по палубе было трудно даже старым морским волкам. Приходилось цепляться за борта. Но не от качки, конечно! Просто по непонятной причине у всех кружилась голова, а в ушах стоял давящий, нестерпимый звон, заглушавший даже неумолчный вой ветра. Он вползал в голову, сверлил мозг, отдавался в затылке одуряющей болью. Напрасно дядя Эд старался заглушить его, тер руками уши, подходил к старому медному колоколу и звонил тревожно, громко и долго… Шум, растущий, злобный разрывающий череп, заглушал собой все.

Одно лишь средство против нестерпимого шума нашел дядя Эд. Надев наушники, он бесцельно метался по эфиру, как бот его метался по океану.

Кто-нибудь из стариков, заглянув в каюту, спрашивал:

— Хэлло, старина! Живут ли еще на суше?

Дядя Эд умудрялся настраиваться сразу на несколько станций, чтобы в уши ему на разных языках кричал весь мир. Слушая все сразу, дядя Эд весело кричал:

— Гей, старина! Придется нам еще поплавать! Пусть не найдется мне на дне океана местечка, если мир еще не живет!

Но особенное удовольствие доставляло дяде Эду находить одну странную станцию. Волна ее действовала на него успокаивающе. Поймав ее, он созывал всех своих стариков и, не снимая наушников, под мерный назойливый звук неизвестной передачи начинал рассказывать свои приключения.

Однотонные, мерно следующие друг за другом звуки на короткое /время вытесняли собой шум из головы. Забывалось проклятое разрежение воздуха.

Но если волна терялась, дядя Эд обрывал свой рассказ. Тогда невыносимый шум с удвоенной силой врывался к нему в уши. Старик судорожно вертел ручки приемника, но волна не возвращалась.

— Лево руля! — кричал. взбешенный шкипер.

Он уже знал, что волна не исчезла бесследно: ее можно найти, стоит лишь порыскать по океану.

Старики охотно подчинялись дяде Эду. Не все ли равно, куда плыть, что искать! Лишь бы плавать!

Дядя Эд знал, что волна найдется, сно)ва зазвучат спокойные «ти-ти… ти-ти…». Надо только найти прямую геометрическую линию, проходящую через океан.

Бот вертелся и рыскал по волнам. Дядя Эд крутил ручки. Так же внезапно, как терялась, волна находилась. Снова слышались мерные, однообразные, успокаивающие «ти-ти-ти»…

И дядя Эд снова принимался за прерванный рассказ.

Эту волну слышал не один только дядя Эд. Вот уже сколько дней, как она привлекала своей бессмысленностью и непонятностью одного англичанина.

Собственно, какое дело англичанину до этой волны? Но старый агент Интеллидженс Сервис, больше полувека числившийся под номером 642, был хорошо вытренирован. Он считал, что все непонятное другим должно быть разгадано именно им. И он позволил себе не согласиться с мнением своего начальника, который отказался этим заниматься, сославшись на скорый конец мира.

Старый сыщик и сам чувствовал приближение всеобщего конца, но он, не раз видевший смерть очень близко, не боялся конца жизни. Лишь конец интриг, петель и паутин международных ситуаций искренне его огорчал. С этим невозможно было примириться.

Он не был привязан к жизни и не цеплялся за акции спасения. Но перед тем как уйти из жизни, агент № 642 решил совершить что-нибудь величественное, открыть какую-нибудь необыкновенную тайну. Ему не нужна была слава, он привык оставаться в тени. Такова была его профессия.

И вот, наткнувшись на таинственную волну с ее непонятными «ти-ти-ти…», сыщик решил для собственного удовольствия установить цель и источник этой передачи. Он деятельно принялся за разрешение задачи. Надо было сделать засечки, и он отправился в Шотландию, чтобы поймать волну и там.

В своей старинной машине «роллс-ройс» сыщик ехал через Лондон. Привычно прищуренным глазом оглядывал он пустынные улицы Лондона. Уже давно правительство распустило парламент, объявило себя чрезвычайным, запретило демонстрации, отменило свободу слова, конфисковало газеты. Словом, стало вести себя так, как, по мнению агента № 642, давно было пора.

Стачки не разрешались, страшными мерами каралось прекращение работы, палочными средствами правительство пыталось поддержать расползающуюся жизнь доброй старой Англии.

«Образцовая жизнь до конца!» — таков был лозунг чрезвычайного правительства Англии, и он проводился любой ценой.

К удивлению своему в Шотландии сыщик не услышал таинственной передачи. В то же время включенный в телефон его квартиры приемник продолжал передавать все те же «ти-ти-ти…». Агент прекрасно слышал эти звуки, вызвав свою квартиру по телефону из Шотландии.

«Значит, волна направленная», — решил сыщик.

Но кто и для какой цели мог посылать эту бессмысленную волну?

Сыщик умел сосредоточивать все свои мысли, все внимание на одном предмете. Его занимала только волна. Он совсем не думал о том, что дышать становится труднее, что пульс у него поднялся до ста пяти, что голова кружится и словно распухла в висках.

Все это ощущали миллиарды людей. Ничтожная доля их ждала избавления в подземных городах и мысленно торопила срок окончания их постройки, срок начала новой жизни, а остальные… Остальные смотрели вперед — кто с ужасом, кто тупо, кто с сарказмом, кто с надеждой…

Беспомощный, скованный цепью, сидел в глубоком затхлом подземелье Дмитрий Матросов. Тяжелые думы терзали его.

Он не мог простить себе прыжка из окна. То, что карманный аппарат сломался при падении, лишило его силы, надежды…

Он, обладатель запасов радия-дельта, закопанных сейчас в углу тюрьмы, обладатель средства спасения миллиардов человеческих жизней, сидит здесь, не имея средств дать о себе знать!..

Всю жизнь он воспитывал в себе способность владеть собой, и вот в решительный момент…

Дышать в подземелье было особенно тяжело. Воздух сюда не проникал, он только уходил. И утечка его с каждым часом становилась все ощутимее.

Но Дмитрий, проклиная себя, неустанно трудился. Упрямо, в полной темноте, только на ощупь продолжал он начатую работу.

Иногда мысли его отвлекались соседями по тюрьме. Два человеческих скелета, один из них женский… Какая драма произошла здесь? Какова была это женщина, кости которой здесь лежат?.. Вероятно, она была красива. Может быть, походила на Марину или на Иоланду…

Дмитрий рассмеялся своим мыслям. От смеха стало труднее дышать, закололо в боку. Какое ему дело до этих человеческих костей! Сейчас для него в них существует только одно свойство — способность не проводить электричество, больше ничего! И нужно работать, работать… Эх Маринка! Милая Маринка! Ты-то считала меня непогрешимым… Если бы ты знала!..

Зачем могли понадобиться Матросову изоляционные свойства человеческих костей? Какую затеял он работу?

В одной из комнат замка сидел Вельт.

Появившаяся за последние дни одышка очень раздражала и мучила его. Сообщения, которые он получил о задуманном советскими странами плане уничтожения воздушного пожара, выводили его из равновесия. Он вовсе не собирался отказаться от мысли создания нового мира. И если большевики сооружают какие-то фантастические орудия для расстрела острова Аренида, то у него, Вельта, владельца мировых военных вооружений, найдется средство стереть с лица земли эти самые сооружения. Опять проклятый Кленов путает его планы. Нет, господа большевики! Вельт не позволит вам заставить природу идти вспять! Он предпримет глубокий рейд своих машин к сердцу Каракумов, куда предусмотрительные большевики запрятали свои сооружения.

Вельт направился к радиопередатчику, чтобы переговорить с генералом Копфом, находящимся у него на службе в качестве коменданта Вельттауна.

Какая гнусность! Кто постоянно мешает в эфире? Откуда эти непрекращающиеся возмутительные звуки: «ти-ти-ти»? Вельт был вне себя от ярости. Он не мог отстроиться от них, словно кто-то нарочно посылал это надоедливое тиканье в его замок.

Ти-ти-ти…

Над разгадкой этих звуков продолжал ломать голову старый сыщик. Сейчас он бродил близ доков. Сырой, пронизывающий ветер не давал туману опуститься на Темзу. Где-то вдали сквозь мутную пелену проступали башни Тауэра. Зажигались редкие огни. В доках смутно темнели силуэты пароходов, которым некуда и незачем было больше плыть.

Сыщик пришел осмотреть нанятую им яхту. Завтра он пересечет на ней море, придерживаясь направления загадочной радиоволны.

«Как быстро теперь устаешь! — подумал сыщик. — Голова кружится, в ушах звон. Сказывается разрежение».

У одного из пустых строений сыщик заметил одинокую фигуру. Ему послышалось тихое: «Сэр…».

Агент подошел к дощатой стене. Он пристально вглядывался. Кажется, это ребенок. Без карманного фонаря плохо видно. Может быть, следует достать фонарь? Но слабость и апатия сковали тело сыщика.

— Сэр, у меня умер мой маленький братик… Его не хотели пустить туда, хотя у меня и был для него билет…

— Какой билет? — устало спросил агент. Девочка тяжело дышала.

— Такой… золотой, с черными разводами…

Агент непонимающе пожал плечами и наклонился. Рука коснулась чего-то теплого.

— Он умер, а я пришла сюда, в доки. Дядя здесь работал сторожем… Ведь братика надо похоронить…

— Да, — неопределенно согласился сыщик.

— Я не могу дойти домой… и у меня нет денег.

Девочка заплакала и задышала еще чаще.

— Право, сэр… мне так трудно дышать… Что-то шевельнулось в сердце сыщика.

— Я отвезу вас домой, — устало выговорил он.

Девочка перестала плакать.

— Пойдемте, — протянул руку сыщик.

Но девочка не поднималась.

Сыщик не мог больше ждать. Недовольный, он наклонился и одним движением поднял удивительно легкое тельце. Однако нести его было необыкновенно тяжело. Дул сшибающий с ног ветер. Рука, тоненькая и слабая, беспомощно болталась в воздухе.

Сыщик не заметил, как слабеющие пальцы ребенка выпустили какую-то бумажку. Ветер тотчас подхватил ее и унес. Сыщик положил девочку на колени, и автомобиль двинулся.

Девочка порывисто дышала, иногда слабо вздрагивала.

Когда автомобиль проезжал по улице Стрэнд, мимо здания Городского суда, девочка перестала дышать.

В судорожно сжатом кулачке ее старый сыщик нащупал какой-то мягкий, видимо фланелевый мешочек.

Он был пуст…

Глава IV СТРАНА ВПОТЬМАХ

Василий Климентьевич Сергеев, приняв от Молнии строительство батареи сверхдальнего боя в Каракумах, оставил на монтаже орудий только самых нужных специалистов, всех остальных людей он отослал.

Пришлось уехать и Наде.

В Москве она снова встретилась с Ксенией. Здесь, в большом городе, на людях, мрачное упадочное состояние, заставившее Ксению бежать из пустыни, прошло. Она обрадовалась подружке, бросилась ей на шею и долго плакала. Ксения рассказала, что о Дмитрии нет никаких вестей. Надя в сдою очередь поведала все о Молнии. Ксения готова была ополчиться против черствого полковника, к тому же еще оказавшегося не на высоте, но тут выяснилось, что Надя больше всего удручена несчастьем и одиночеством Молнии, который все равно очень хороший…

Ксения поняла, что ей лучше всего не вмешиваться.

Подруги решили, что они должны чем-то активно помогать стране в эти тяжелые дни.

Вечерний, залитый огнями город походил на опрокинутое ночное небо, где звезда самой последней величины горела, как первостепенная.

Ксения и Надя спешили. Идти было трудно. Ветер нестерпимо давящим грузом упирался в грудь, бил в лицо сплошным, фантастически растянутым, непрекращающимся ударом. Он захлестывал легкие разреженным воздухом, но кислорода все равно не хватало. Говорить из-за ветра не удавалось. Девушки старались соблюдать все инструкции: дышать размеренно, считать до трех на вдох, до трех на выдох…

Люди пробирались вдоль освещенных прожекторами стен, держась за натянутые канаты, как на океанских пароходах во время шторма. На улицах было пусто и неприятно тихо.

Вдруг завыли сирены. Звук их, низкий и глубокий, выползал, казалось, из-под земли. Злобно подхваченный, заверченный ветром, он с каждой секундой становился все выше и пронзительнее. Наконец, перейдя в истерический визг, он достиг самой высокой ноты.

По коже подирало, звук сверлил уши, давил мозг, сжимал сердце…

Надя обернулась к подруге и прошептала: — Началось…

Ксения не слышала слов, но поняла и кивнула головой.

Вой постепенно спадал, глухо пропадая вдали.

Девушки остановились. Они смотрели друг на друга неподвижными, расширенными зрачками. Пальцам было больно от крепкого пожатия.

Где-то вдалеке завыли новые сирены.

— Сюда! — сказала Надя, и они повернули в подъезд.

Вестибюль был ярко освещен. На вешалках висело много пальто. Девушки торопливо разделись и мельком взглянули на себя в зеркало.

— Этот несносный ветер делает нас всех похожими на косматых ведьм! — сказала Надя, поправляя волосы.

По коридору шли молча. Дверь аудитории оказалась приоткрытой.

— Нет, доктор еще не пришел, — сказала Ксения.

Подруги едва успели войти в аудиторию и сесть около окна, как следом за ними вошел и доктор Шварцман. Он был непривычно серьезен и худ.

Взойдя на кафедру, он оперся о нее рукой и оглядел своих слушателей.

— Атмосфера стала разреженной, — начал он. — Людьми овладела горная болезнь… То, что было прежде участью немногих, что прежде интересовало только академических ученых, стало делом всех. Вы, может быть, думаете, что медицина здесь бессильна? Ничего подобного! Для этого и организован новый институт. Он призван сейчас помочь слабым в течение значительного промежутка времени бороться с последствиями перехода в новые условия. Но без вас, товарищи, мы ничего не сможем сделать. Инициатива молодежи, ваша инициатива, товарищи комсомольцы, решает здесь все.

Доктор перешел к непосредственному инструктажу о помощи больным, слабым, задыхающимся. Он разложил на столе маски, приборы.

— Вы можете видеть… — начал он, указывая на них рукой.

В этот момент погас свет.

Шварцман замолчал. Молчала и погруженная в тьму аудитория. Ксения быстро отдернула портьеру и взглянула в окно.

За окном, где минуту назад виднелось опрокинутое вниз звездное небо городских огней, было тоже темно.

Сзади слышался шепот:

— Если бы ты знала, Ксения, как я волнуюсь! Так волновались, наверное, только перед Октябрьской революцией.

— А по-моему, тогда совсем даже не волновались! — сказала громко Ксения. Голос ее прозвучал, как удар в тишине. Невидимая толпа зашуршала. Доктор откашлялся и продолжал:

— Вы могли бы увидеть здесь те несложные приборы, которыми следует научить пользоваться наиболее слабую часть населения…

Ксения глядела в окно.

На стекле отразился слабый отблеск света. Это внесли свечи. Гигантские вытянутые тени прыгали по стенам и потолку. Плохо освещенные лица соседей казались серыми. Только в глазах мелькали колеблющиеся огоньки свечей.

При первом звуке сирен инженер прокатного цеха Магнитогорского комбината прекратил подачу слитков в печь. Неторопливо отдавая приказания и прислушиваясь к исступленному вою сирен, он наблюдал, как на рольгангах появился последний слиток.

Обдав инженера жаром, слиток пробежал около самых его ног и скрылся между вращающимися валками. Несколько раз он с прищелкиванием выскакивал обратно, чтобы снова пропасть в очередном ручье.

Минуту спустя дисковая пила, разбрасывая ослепительный веер звезд, разрезала последний слиток на несколько частей.

Скоро остановились, казалось, никогда не прекращавшие своего вращения валки. В цехе постепенно стали выключать свет. Рабочие расходились. Инженер подошел к телевизорной будке, где так недавно он разговаривал с министром Василием Климентьевичем, мгновение постоял в раздумье и пошел проверять машины.

Старичок-мастер Краматорского завода, едва услышал вой сирен, страшно заторопился. Он даже рассыпал табак, пытаясь дрожащими пальцами свернуть папироску.

Сокрушенно взглянув на рассыпанные крошки, он махнул рукой, сдвинул со лба на нос очки и взял со стола чертежи. Недовольно покачивая головой, он говорил:

— Эх, не успел… не успел, а ведь хотел кончить! Еще только два прохода осталось!

Мимо него медленно, с несокрушимой силой волоча толстую сталь стружки, двигался гигантский стол его любимого строгального станка, того самого, на «котором можно обработать трехэтажный дом.

Старик нажал кнопку, и станок остановился.

По железной лестнице мастер полез наверх счищать стружки. По мере того как останавливались в цехе машины, доносящийся снаружи вой сирен становился слышнее.

Электрический поезд, который вез уголь для Союзной межрайонной электрической станции, остановился всего лишь в нескольких километрах от цели. Выключили ток.

Машинист посмотрел на часы:

— Не так уж плохо: прошли на пять километров больше, чем рассчитывали. Будем ждать паровой тяги. Совсем как в былые времена.

Машинист соскочил в темноту. Сильный ветер доносил издалека гнетущий вой сирен. Придерживая рукой фуражку, машинист стал прогуливаться вдоль поезда.

Из тьмы выступали груженные углем платформы. Угольная пыль кружилась в черном воздухе. Ветер шуршал рассыпанным на междупутье балластом.

— Да, топлива для этого дела много понадобится!

Послышался протяжный свисток. Прищуря от несносного ветра глаза, машинист увидел надвигающиеся огни паровоза.

— Ну, вот и помощь подоспела!

Бывший чемпион комплексного бега Зыбко, работающий после окончания строительства Аренидстроя дежурным в центральной диспетчерской Куйбышевской энергосистемы, нажал кнопку автомата. Строго по расписанию выключал он один промышленный район за другим. Достаточно было одного ничтожного движения, чтобы остановить тысячи машин, погрузить во тьму десятки городов.

Зыбко следил за секундной стрелкой и нажимал кнопки. Из репродуктора послышался голос старшего диспетчера:

— Алло! Товарищ дежурный! Можете включить все резервные агрегаты. Работать на пределе… Ничего в запасе!

— Есть на пределе! Есть все резервные агрегаты! — крикнул Зыбко.

Защелкали автоматы. Это включались все резервные машины. Загорались сигнальные лампочки, выскакивали цифры нагрузки, дрожали стрелки приборов, сигнализирующие о работе находящихся за сотни километров отсюда машин.

Зыбко радостно смотрел перед собой. Еще никогда за все время существования Куйбышевской системы не работали станции с такой нагрузкой!

— Алло! Товарищ уполномоченный правительства, говорит главный энергодиспетчер восточных станций! Докладываю, что все станции работают с предельной нагрузкой.

— Есть, — ответил Василий Климентьевич и включил другой номер.

— Алло! Товарищ уполномоченный правительства! Докладывает главный энергодиспетчер центра. Все станции включили резервные агрегаты. Перебоев нет. Все в порядке.

— Есть, — сказал министр.

— Алло! Сообщает главный энергодиспетчер южных районов. Нагрузка максимальная, потребление повышается. Промышленность выключена полностью. Все в порядке.

Министр поднялся.

— Все в порядке! — сказал он, обращаясь к профессору Кленову. — Пойдемте, Иван Алексеевич.

Накинув на себя плащи с капюшонами и закрыв глаза очками, Сергеев и профессор Кленов вышли из телевизорной будки.

Сразу же их запорошило песком. Их ждал закрытый автомобиль на гусеничном ходу. Говорить стало возможно только после того, как захлопнулась дверь.

— Так. Ну, теперь я выслушаю вас. Спасибо, профессор, что прилетели, не побоялись урагана. Итак, будете сами руководить установкой аккумуляторов! С покрытием аккумуляторов защитным слоем вы справились хорошо. Объявляю вам благодарность от правительства. Плоды вашей работы налицо. Зарядка аккумуляторов начата по всей стране, только на это и расходуем сейчас энергию. Всех на свечки да на керосин перевели, заводы остановили…

Профессор, который полчаса назад прибыл на Аренидстрой, сказал, заметно волнуясь:

— М-да!.. Совершенно верно… Считаю необходимым выразить свое восхищение предельной организованностью, каковую повсеместно я встречал и которую ощущаю как отличительнейший признак нашего времени. Это совершенная утопия, осмелюсь вам доложить, когда в течение десяти минут все силовые ресурсы наших стран переводятся на служение единой цели.

— Так. Теперь сообщайте о последних опытах с новым защитным слоем.

— М-да!.. — сказал Кленов, навертывая на палец бороду. — Защитный слой без радия-дельта, с заменителем Садовской, найден… Все мои сомнения опрокинуты, имею честь это доложить… но-Сергеев мельком посмотрел на профессора, который, глядя на землю, продолжал:

— Может быть, это и старческое упрямство, но не доверяю я заменителю Марины Сергеевны… — профессор, держа руку у сердца, болезненно поморщился, — не доверяю… Это ведь не радий-дельта, а только изотоп его. Нестойкий он, Василий Климентьевич, как я уже вам говорил об этом! От сотрясения при выстреле он может распасться… М-да! А результат вам должен быть ясен. Вся энергия мгновенно превратится в тепло!

Автомобиль проезжал мимо сооружений Аренидстроя. Они были расположены правильным, исчезающим за горизонтом полукругом. Каждое из них далеко идущим клинообразным забором вдавалось в пустыню. Словно фантастический ледорез, разбивал этот забор струю ураганного песка и вел ее вдоль гладких высоких стен, отводя далеко в сторону.

За такими заборами в относительном спокойствии заканчивалось строительство электрических орудий.

Странными, устремившимися вверх железнодорожными мостами, смотрели в песчаное небо ажурные конструкции. Поблескивали желтизной широкие токопроводящие пути, еще не везде закрытые серыми тяжелыми полукольцами электромагнитов. Глубоко в землю уходили амортизационные устройства, которым надлежало принять на себя удар, по силе не уступающий сильнейшим землетрясениям, удар, из-за которого батарея строилась в столь пустынном месте.

— Итак, Василий Климентьевич, если снаряд, начиненный энергией аккумулятора, покрытого новым защитным слоем, разорвется в стволе или только вылетев из орудия, вся энергия, запасенная нами за долгое время работы электростанций, погибнет. М-да!.. И я осмелюсь выразить сомнение, успеем ли мы вновь восполнить ее. Риск велик, Василий Климентьевич. М-да!.. Очень велик. Энергию погубим, а цели не достигнем…

— Так, — сказал министр, откидываясь на подушки. — Ваши опасения очень серьезны.

— Да, они велики, Василий Климентьевич. Все-таки радий-дельта был бы надежней. Он уже испытан. Кстати сказать, какие последние вести о Матросове?

— Вы знаете о его исчезновении, об оккупации Дании межнациональными войсками. Мы добиваемся разрешения произвести обыск Ютландского замка. Могу вас заверить, профессор, что все необходимое для спасения мира будет сделано, и если радий-дельта существует, он будет передан в руки наших ученых.

Автомобиль остановился перед уходящей вверх эстакадой, вдоль которой прокладывался путь будущего сверхдальнего снаряда.

— Все это так, Василий Климентьевич, но все же на сердце у меня неспокойно. Разорвутся наши снаряды сразу после вылета… Нестойкий элемент у Марины Сергеевны… М-да!.. Что же тогда?

— Что тогда? — переспросил задумчиво Сергеев. — Тогда пещеры…

Профессор нервно пожал плечами и снова схватился за сердце:

— Разве это выход? Не лучше ли погибнуть всем, чем спасать какую-то горсточку людей, обреченных на жизнь без прогресса?

Министр серьезно, может быть, несколько сурово, посмотрел на Кленова:

— Вот у нас с вами, Иван Алексеевич, нет детей, а у каждого из нас мог бы быть сын…

Кленов низко опустил голову и не видел, какими печальными стали глаза у Василия Климентьевича. Сергеев продолжал:

— Вот тогда вы поняли бы, что если не вы, то сын ваш должен жить!

— Но жизнь без солнца, без неба — это жизнь в гробу!

— Мы бьемся за наше солнце, за наш воздух для всех людей и мы победим! — решительно сказал министр.

Кутаясь в плащи, они вышли из автомобиля. Перед ними стоял худой, с провалившимися щеками полковник Молния.

Глава V УДАР ВГЛУБЬ

Вельт, наконец, опустился в кресло. Он долго ходил по кабинету и теперь, усталый и злой, раздраженно позвонил.

Появился слуга. У него были ввалившиеся щеки, и он дышал так, словно болел астмой.

— Позвать ко мне дряхлую скотину. Приехал ли он наконец?

Слуга замер в испуге. Кого имел в виду мистер Вельт?

— Ганса! Подать сюда этого старого идиота!

Слуга попятился.

— Мистер Шютте ждал вашего вызова, сэр… — прохрипел он.

Вельт встал из-за стола. Видимо, он чувствовал себя скверно. Дышал он тяжело, прерывисто.

В дверях показался Ганс, сразу загородив их своей фигурой.

— Ну? — сказал Вельт, смотря на Ганса из-под сморщенного лба. Кислородная маска глушила его и без того глухой голос.

— Да, босс, — ответил Ганс.

— Что вы можете мне сообщить? — начал Вельт раздражаясь.

— Что я могу вам сообщить, босс? Вот жена у меня задохлась… умерла… — произнес Ганс отсутствующим голосом.

— Вот как?

— И сын меня бросил… Он не захотел иметь со мной ничего общего…

Странно было слышать, как дрожал могучий бас гиганта.

— Довольно! — прервал Вельт. — Меня мало интересуют ваши семейные дела!

— Концерн спасения завладел всем производством кислорода. Никто не мог достать кислородной маски для нее… пока я был с вами… Вот она и умерла…

— Хорошо, хорошо! В конце концов это мне надоело! Тем, что вы будете отнимать у меня время на эти бабьи причитанья, вы не воскресите разложившийся труп, который уже перестал потреблять столь дефицитный воздух.

— Я попрошу вас не говорить о ней в таком тоне, босс!

— Но, но! Не злоупотребляйте моим терпением!

— После этого… сын мой Карл… ушел от меня…

— Что же, он избавил вас от необходимости доставать ему акцию спасения!

— Перестаньте, босс! Я мог бы отдать ему свою.

— Ха-ха-ха! — неприятно рассмеялся Вельт.

— Вы думаете, что для того чтобы попасть в столицу будущего, достаточно иметь на руках акцию спасения?

Ганс растерянно посмотрел на капиталиста.

— Знайте, что в город Вельттаун попадет только тот, кого я захочу там иметь. Вот, например, прославившийся своим писательством еврей Шерц, заработав на акцию, в новый мир не попадет!

— Как? Не все владельцы акций?..

— Ха-ха! Владельцы акций… Они всегда существовали для того, чтобы отдавать акционерному обществу деньги, которыми могли бы распоряжаться по своему усмотрению финансовые магнаты.

Ганс что-то промычал, переминаясь с ноги на ногу. Вельт откинулся на спинку кресла:

— О, в городе Вельттауне все будет устроено великолепно! Новая эра начнется с самого совершенного искусственного отбора. И этот отбор проведу я! Я создам мир рационализации, доведенный до совершенства. Разработанными мною методами я исключу возможность зарождения вредных идей! Величайшее зло цивилизации — грамотность — будет исключено достижениями науки и техники. В городе Вельттауне будут только радио, фонографы, тонфильмы… В столице будущего не будет книг! О, когда люди утратят письменность и не будут в состоянии передавать в ^многоголосом молчании» свои мысли, когда они будут слушать всегда и везде только то, что будет продиктовано в диктофоны нами, руководителями, владельцами машин, то, дорогой мой Ганс, можете мне поверить, что даже в такой глупой голове, как у вашего сына, не зародятся революционные идеи, а если бы и зародились, то не смогли бы передаться другим поколениям!

— Оставьте моего сына в покое, босс! Он честный человек!

— Что?! Дерзить? Не забывайте, что одного движения моего пальца достаточно…

— Я знаю это… и многое другое, что говорил мне мой Карл, уходя и проклиная меня…

— Хватит! — закричал Вельт вставая. — Опять сын, внук и еще черт знает кто!.. Переходим к делу. Готовы ли все мои машины для удара вглубь? Я жду коменданта Вельттауна с минуты на минуту.

— Я не принимал и не приму к этому никаких мер.

— Что?.. Неповиновение? Отказ выполнить мои приказания?..

— Вы можете меня выгнать, хоть я и служил вам верой и правдой четыре десятка лет… Но я и пальцем не пошевелю для уничтожения того, что призвано спасти миллионы человеческих жизней, кем бы это ни было построено!

— Ах, вот как? — завизжал Вельт. — Это бунт! Вон отсюда, дряхлая свинья!

Вельт судорожно дышал, комкая в кулаке кислородную маску.

Ганс по-бычьи наклонил голову, посмотрел на хозяина, потом резко повернулся и вышел.

Вельт запустил золотым портсигаром в настольные часы. Звук разбитого стекла доставил ему удовольствие.

В дверях стоял слуга:

— Сэр… осмелюсь доложить: прибыл генерал Копф.

— Позвать.

В кабинет, гордо закинув седую голову, вошел комендант Вельттауна.

— Почему так поздно? — крикнул Вельт.

Генерал замер в изумлении от такого приема.

— Слушайте мои приказания. Взять все мои машины. Нанести ложный удар на суше советским странам. Внести панику и переполох, дезорганизовать и так уже, вероятно, панически настроенную страну… Не думаю, чтобы они могли оказать значительное сопротивление. Воспользовавшись сумятицей, вы нанесете удар с воздуха вглубь. Основная задача — снести с лица земли все, что сооружено в пустыне Каракумы, уничтожить так называемый Аренидстрой.

Генерал Копф опешил:

— Да, мистер Вельт… Но, может быть, вы объясните мне цель этого рейда?

Вельт сразу же взорвался:

— Вы! Вы! С кем я имею дело? Я нанимал себе военного, а не политика. Не ваше дело рассуждать… Или вы хотите получить отставку второй раз в жизни? Тогда просто сознайтесь, что вы трус!

— Что! Генерал Копф трус? В другое время вы ответили бы за свои слова! Я служу честно и могу выполнить все, что от меня потребуют! Я лишь хотел понять…

— Кто служит мне, не спрашивает у меня отчета. Это коммерческая операция. Угодно вам выполнить мои приказания?

— Я готов… Каково же назначение этих сооружений? Я, право, не в курсе дела, так как не читаю красных газет.

— И хорошо поступаете. Это не ваше дело. Завтра Аренидстрой должен перестать существовать.

— Есть! — сказал Копф и, резко повернувшись, звякнул своими бесчисленными орденами.

Комендант Вельттауна был быстр и точен. Когда он получал приказ, он знал, как надо его исполнять.

Спустя несколько часов через границу, щедро раздавая акции спасения, быстро двинулись колонны машин мирового военного концерна Вельта.

Начался самый дикий и самый бессмысленный военный поход, когда-либо имевший место на земле.

В этом походе не участвовали армии. Двигались одни только машины, призванные защитить коммерческие интересы их владельца.

Однако поход этот ожидали совершенно не учтенные владельцем концерна препятствия.

Прежде чем дойти до границ коммунистических стран, машинам нужно было пройти целую страну. А там случилось следующее…

Сухопутный броненосец шел впереди. Изредка величественно накреняясь на холмах, он двигался напролом через возделанные поля, кудрявые рощи, небольшие деревеньки. Дым, подхваченный ураганным ветром, яростно срывался с его труб. Небо было ясно и холодно. Ни одно облачко не могло удержаться при таком стремительном, непрекращающемся воздушном течении.

Следом за броненосцем ползли с нечерепашьей скоростью черные танки-черепахи, неуязвимые для артиллерийских снарядов; за ними шли все новые и новые грохочущие, лязгающие стальные машины, а за каждой тащились длинные черные тени. Казалось странным, что ветер не сдувает эти тени с земли.

Если ветер был бессилен против теней, то скоро их стерли сумерки. Однако надвигающаяся темнота не остановила машин. Зажглись волчьи глаза, и тьму прорезали белые полосы щупальцев. Поднимаемая стальными колоннами пыль яростно крутилась в прожигающих темноту лучах.

В' один из лучей броненосца попал заяц. Он скакал, смешно выбрасывая задние ноги и никак не мог свернуть в темноту. Луч света гипнотизировал его.

Броненосец прибавил ходу. Все ближе, ближе гусеницы к мелькающим заячьим лапам. Миг — и заяц раздавлен.

Внутри машины смеялись. Огненные щупальцы шарили по полю: не найдется ли еще один зайчик?

Но в этот момент перед стальной колонной возникло неожиданное и странное препятствие.

В черноте ночи прямо перед броненосцем зажглась надпись.

Командир броненосца вздрогнул от неожиданности. Слова были предельно просты и понятны. Кто мог ударить колонны мистера Вельта этой фразой?

Огненные слова были видны всей колонне, их мог прочесть каждый водитель, каждый человек, сидящий в машине.

Броненосец ускорил ход. Он словно врезался в светящуюся в темноте фразу, бросился на нее, как бросается разъяренный кабан на дерево.

Но броненосец пронесся через пустое поле, а немного дальше горела уже новая фраза.

Ничто не могло уничтожить этих простых, понятных и жгучих слов.

Страна, через которую шли машины Вельта, не воевала с ними, но в ней нашлись люди, которые поставили на пути колонны страшное препятствие…

Получив шифрованную радиограмму, генерал Копф в ярости порвал ее и немедленно отправился на аэродром. Он понимал, что нужно спешить.

Восемьдесят эскадрилий ждали его сигнала.

Было удивительно темно. Копф ругался и был предельно зол. Дорогу ему освещали карманным фонарем, и Копфу почему-то казалось, что так освещают себе дорогу бандиты.

— Мы только военные, черт возьми! — неожиданно закричал он, заставив отпрыгнуть адъютанта.

Наконец комендант Вельттауна увидел командорский корабль. Освещенный только карманными фонариками, самолет казался продырявленным, простреленным в нескольких местах. Копф крякнул и открыл дверцу.

Глава VI КИСЛОРОДНЫЕ БОКАЛЫ

Около водоема в саду Тюильри стоял доктор Шерц. Он молча смотрел перед собой. Ветер толкал его к воде, хлопал полами его пальто, срывал надвинутую на глаза шляпу. Вода в круглом водоеме рябила, на ней вздымались крохотные волны. Там был маленький шторм, и от этого изображение доктора Шерца странным образом искажалось. Лицо внизу нагло смеялось, строило гримасы. Из воды смотрел кто-то, знавший все и издевавшийся над доктором Шерцем.

Что? Ты написал страшную книгу, заработал деньги на общем испуге, веря в нерушимость справедливости, но в «мир будущего» тебя не пустили! Ха-ха-ха!..

Лицо доктора Шерца в воде кривилось, выпячивало губы, сжималось, разжималось.

Ветер пододвигал Шерца к воде. Он был один…

Шерц нагнулся. Изображение пропало, и ему стало видно близкое дно. В воде плавали золотые рыбки. Они присасывались к поверхности открытыми ртами и пускали пузыри.

Им тоже не хватает воздуха?

Доктор Шерц хрустнул пальцами, повернулся круто и пошел по направлению к площади Согласия.

Ветер дул ему в правое плечо. Было странно смотреть на фигуру идущего доктора Шерца. Уравновешивая давление непрекращавшегося ветра, он наклонялся вправо, и казалось сверхъестественным, что он не падает, продолжая идти под таким невозможным углом к земле.

Около египетского обелиска Шерц остановился. С педантичностью безразличия он стал его рассматривать.

Зачем его привезли сюда?.. Наклоняясь против ветра, Шерц обошел колонну. И вдруг он подумал, что кончится жизнь на Земле, погибнет культура, может быть, разрушатся все окружающие здания, а этот нелепый обелиск, привезенный по капризу Наполеона, будет стоять.

Можеть быть, на Земле снова появится жизнь. Возродится атмосфера. Выделится откуда-нибудь кислород. Возникнет новое человечество. Появятся ученые, археологи. Что даст им этот кусок камня?

Этот бессмысленный вопрос завладел доктором Шерцем. Он даже перестал думать о смерти. Нелепый обелиск показался ему самым ценным памятником человеческой культуры, который обязательно должен быть сохранен навеки. Приглядевшись к написанному на камне, доктор Шерц вдруг понял, что перед ним единственный в мире памятник, где выгравирован инженерный чертеж!

На сторонах обелиска по чьему-то вдохновенному приказу были высечены все операции перевозки и установки обелиска. Вот что должно быть передано будущему человечеству! Все погибнет, ничего не останется, а этот каменный чертеж расскажет о том, какие существа жили на Земле. Поколение новых людей через сто миллионов лет прочтет этот единственный в мире каменный чертеж.

Доктор Шерц сразу успокоился и тихо побрел к пустынной улице Елисейских полей, по которой дул сшибающий с ног ветер. Вдали виднелась Триумфальная арка. Шерцу захотелось посмотреть, задул ли ветер огонь на могиле Неизвестного солдата. Но ему стало страшно. Ему казалось, что если огонь задут, то нет больше надежды.

Борясь с самим собой, он шел по бульвару. Деревья последней весны… Шерц протянул руку и сорвал несколько листочков. Между пальцами попалась нераспустившаяся почка. Шерц разминал клейкий ароматный сок.

Неужели огонь погас? Теперь этот вопрос завладел Шерцем.

Вот и Триумфальная арка. Она казалась мрачной, нахохлившейся, даже накренившейся от ураганного ветра. Шерц подходил к арке так, чтобы ему не было видно могилы солдата. Долгое время он стоял, прислонившись к холодному камню, защищавшему его от губительного, напоминающего о смерти ветра.

Потом, пересилив себя, доктор Шерц вошел под арку. У ног его была простая чугунная плита, где похоронен не известный никому солдат, которого каждый мог считать своим братом, сыном, мужем.

Столько лет непрестанно горевший здесь огонь погас…

Доктор Шерц, шатаясь, вышел из-под арки. Теперь все погибло. Надежды нет. Он так загадал…

Шерц не помнил себя. Сам не зная как, он очутился на мосту Александра III. Перегнувшись через перила, он дико смотрел на беспокойную и грязную воду Сены.

На плечо его легла рука.

— Мсье, уверяю вас, здесь слишком грязно, чтобы топиться.

Шерц вздрогнул и оглянулся. На него смотрели веселые глаза человека с седыми усами. Что-то бесконечно знакомое, где-то виденное напомнило Шерцу это лицо.

— Кто вы? — попятился Шерц.

— Такой же, как и вы, последний из живущих на земле! — Незнакомец рассмеялся.

— Почему вы смеетесь? — испугался Шерц.

Француз взял Шерца под руку.

— Пойдемте! Я вам расскажу, почему я смеюсь.

Они пошли по набережной. По реке какой-то смельчак катался на «парусной лодке.

— Смотрите, вот едет француз! А вы спрашиваете, почему я смеюсь.

— Может быть, он будет жить? — прошептал Шерц, глотая воздух. Когда он особенно нервничал, дыхание становилось для него мучительным процессом. Нехватку воздуха он начинал чувствовать болезненно.

— Нет, мсье! Жить будут те, кто давно уже уложил свои чемоданы и сейчас сидит около кислородных баллонов… Будь они прокляты, говорю я, потому что у меня нет денег, а если бы деньги были, то я бы тоже трясся за каждый глоток кислорода!

— А у меня были деньги, но мне не дали акции спасения.

— Почему?

— Вельт… — прошептал Шерц.

— Вы капиталист? — спросил незнакомец.

— Нет, я доктор Шерц.

— А! — воскликнул француз и рассмеялся. — Дайте вашу руку! Вы блестяще остроумны, но я почему-то представлял вас веселым остряком.

— Я не могу шутить перед смертью!

— Послушайте! Я уже был в вашем состоянии. Но не потому, что боялся смерти, нет! Я был единственным из всех, который знал об общей гибели. Я был одинок, а это страшно! А теперь я счастлив, мсье Шерц! Я со всеми! Я в толпе и весело гляжу вперед. Вот Трокадеро! Здесь веселятся парижане. Смотрите, сколько цветов!

Шерц и француз вышли на площадь. С одной стороны она переходила в мост через Сену, ведущий к подножию Эйфелевой башни, с другой окаймлялась подковообразным ослепительно белым зданием с колоннадой.

Через реку и площадь с Эйфелевой башни на это здание спускались гирлянды цветов. Они смешивались с раскинутой над всей площадью сетью, в которую тоже были вплетены цветы.

Цветы были повсюду. Они лежали под ногами на прорезиненной мостовой, они украшали каждый столик этого необыкновенного, расползшегося по всей площади кафе, они летели по ветру, попадая в лицо, застревая в волосах… Последняя весна на Земле засыпала цветами последних парижан.

— Мсье Шерц, смотрите! Что может быть лучше цветов? Наивные фиалки, чувственные розы, холодные астры, дурманящие орхидеи, заносчивые гортензии… Их столько же, сколько женских характеров. Женщины потому и любят цветы, что сами похожи на них…

Площадь была заполнена народом. Даже ураган не мог рассеять людей. Вместе с цветами ветер нес музыку. Разряженные люди в масках плясали между столиками.

— Это самый замечательный в мире карнавал, мсье Шерц! Ни один из этих людей ни за что не снимет свою маску.

— Потому что она кислородная, — мрачно сказал Шерц.

— Правильно, мой друг! Потому что она веселит и удваивает жизнь! Выпьем, друг! Сегодня я вас угощу самым замечательным напитком на земле, только для этого нам надо будет подняться на Эйфелеву башню!

Около столика с бокалом в руке танцевал художник — один из восьмидесяти тысяч, населяющих районы города искусств. На нем была широкополая шляпа, из-под которой выбивались длинные волосы. На лице — резиновая маска, прикрывающая подстриженную бороду. Он держал за тонкую талию девушку с платиновыми волосами; она истерически хохотала. У обоих рвались из рук разноцветные шарики. Рядом, притоптывая ногой, стоял худенький француз.

— Вы посмотрите, мсье Шерц, на этого рантье! До сорока лет он накапливал право не работать и расходовать сорок два франка в день! Сейчас он тратит свой сорок третий франк. Он покупает себе желтенький шарик. Но, конечно, он не будет с ним плясать. Вы видите, он присоединил его к маске и сейчас выдавит! Ведь в нем кислород… Смотрите, он дышит обжигаясь. Он уже пьян. Он кричит, поет…

— И плачет…

— Да, и плачет. Ему жаль своих сорока лет лишений, которые он расходует сейчас на пьянящее…

— Дыхание…

— Да-да-да! А вот, смотрите, на соседний столик забрался белобрысый детина! Уверяю вас, это швед! Ветер сдует его со стола или стол сломается… Разве не весело смотреть на все это? Смотрите, как расточительно разбрасывает он деньги! Он покупает кислородные шарики для того, чтобы только раздавить их.

Вот это я понимаю! Он молод, и у него никогда не было денег. Ему их давали взаймы. Так у них принято. Если бы он достиг сорока лет, он стал бы отдавать свои деньги, живя в нищете. А теперь ему некому платить долги.

Шарики рвались по ветру. Цветочницы их едва сдерживали.

Француз (поманил одну из девушек и купил у «нее два шарика и цветов.

Девушка смеялась. Кажется, она была пьяна. Она наклонилась и поцеловала француза в усы.

— Это бесплатно! — закричала она, смеясь, и убежала, проведя нежной рукой по лицу Шерца.

— Да здравствует «кислородный карнавал! Пусть безумствуют люди! Полгода назад я смотрел на их веселье и чувствовал себя Мефистофелем. Я знал, что они погибнут, а они не знали. Это ужасно, мсье Шерц, быть человеком, который знает будущее! А теперь… теперь они все знают, что их ждет. Давайте пить! Ах да, я обещал вам замечательный напиток. Он продается на Эйфелевой башне. Поднимемся.

Шерц и Бенуа встали и, стараясь удержаться на ногах, начали пробираться к мосту.

На Эйфелеву башню было страшно смотреть. Казалось невероятным, что она не падает. У доктора Шерца от этого кружилась голова.

Они вошли в старинный лифт.

— Я люблю этот подъемник, — говорил Бенуа. — В нем чувствуешь, что поднимаешься: есть окна, видишь, как мимо тебя ползут железные конструкции, под ногами разверзается бездна…

Шерц вздрогнул и отодвинулся от окна.

— Не смотрите так мрачно, мсье Шерц! В жизни есть только одна стоящая — сторона — это смех. И если смеются все вокруг, то вместе со всеми смеюсь и я.

— Я не могу… — хрипло сказал Шерц.

— Определенно, вы думаете о нарисованных в вашей книге картинах!

— Я думаю об удушье.

— А я об опьянении!

Два раза они пересаживались из одного лифта в другой. Наконец вышли на самом верхнем ярусе.

Там — было несколько столиков. К каждому стояла очередь. Многие толпились у барьера с бутылками, которые они прихватывали полотенцами.

— Это жидкий кислород, мсье!

— Жидкий кислород?

— Нет ничего пьянительнее! Это изумительное вино, которое пьянит, даже когда его не пьешь!

В руках Бенуа уже была бутылка. Вместе с Шерцем они подошли к барьеру.

— Держите бокалы, мсье! Мы сейчас будем дышать кислородом на брудершафт!

Внизу расстилался город. Он походил на гигантский макет. Не верилось, что все это настоящие здания. Там и здесь проглядывала тончайшая зелень первой в эту весну и последней в мире листвы. Она казалась нежными расплывшимися пятнами на этой объемной карте.

— Я пью! — воскликнул Бенуа, поднося к губам кислородный бокал. С наслаждением вдохнул он обжигающий газ.

Шерц смотрел вниз. У него кружилась голова. Страшная высота… бездна…

Он бросил вниз свой бокал. Блеснула сверкающая точка и пропала из глаз.

Бенуа смеялся. Глаза его блестели.

— На брудершафт! На брудершафт! — кричал он.

Вдруг Шерц выпрямился и вскочил на барьер. Ветер захлопал полами его пальто. Бенуа выронил из рук бутылку.

Тело доктора Шерца качнулось вперед. Ветер попытался откачнуть его обратно, но было поздно. Бенуа видел, как черный комок, постепенно уменьшаясь, коснулся на мгновенье ажурных стальных конструкций, отлетел в сторону и стал опять уменьшаться…

Бенуа сполз на колени, уткнулся лицом в барьер и дико, истерически захохотал. На полу лежала шляпа Шерца.

Ветер доносил снизу музыку и смех.

Глава VII ДВА СНАРЯДА

Министр одернул гимнастерку и повернулся к профессору:

— Так. Резюмирую все сказанное.

Они находились в будке центрального поста управления батареями Аренидстроя. Щит автоматики, два экрана, какие-то аппараты стояли у серых стен.

— Вы продолжаете утверждать, что защитный слой с заменителем Марины Садовской, которым покрыты все заряженные аккумуляторы, нестоек?

— М-да!.. Совершенно верно.

— Есть опасность, что снаряды, несущие энергию для уничтожения очага пожара, — разорвутся, едва вылетев из орудия, благодаря удару, который они воспримут?

— Да, таковы мои опасения. Поэтому радий-дельта был бы надежнее полученного Садовской изотопа.

— И вы считаете необходимым задержать выстрел до полного выяснения дела с Матросовым и радием-дельта?

— Совершенно верно.

— Помните ли вы о тех тысячах человеческих жизней, которые может унести каждая минута промедления?

— Мне страшно и думать об этом… Но, Василий Климентьевич, если мы все же произведем немедленно залп, то может случиться, что вся накопленная нами с такой изумительной организованностью и таким напряжением энергия пропадет даром, быть может, уничтожив и весь Аренидстрой. М-да!.. Мне нет надобности указывать вам на то, что ждет в этом случае человечество…

— Так.

Сергеев встал и прошелся по комнате, глубоко задумавшись.

— Хорошо, — сказал он. — Возражения ваши серьезны и глубоки. Я должен поделиться своими сомнениями, получить совет и указания. Вы извините меня, Иван Алексеевич, — и с этими словами министр прошел в угол комнаты, где стоял красный аппарат прямой связи с Кремлем.

Он говорил долго. Кленов не прислушивался к тихому разговору. Казалось, что усталость бесконечных тревожных дней и бессонных ночей проявилась именно сейчас.

Профессор вздрогнул от голоса министра.

— Так, — сказал Василий Климентьевич. — Решение следующее. Хотя теперь у нас и есть предположения о местонахождении Матросова, ожидание может стоить многих жертв. Мы произведем два пробных выстрела. Если все будет благополучно, то немедленно же мы произведем и залп; если же нас постигнет неудача, реализуем имеющиеся у нас сведения, чтобы добыть радий-дельта. Покроем новым защитным слоем наши аккумуляторы еще раз, поверх заменителя, который уже дал нам возможность зарядить аккумулятор. Кстати, на пробном выстреле мы проверим прицел наших батарей.

— Великолепно, Василий Климентьевич! Это прекраснейшая мысль! Мы действительно убедимся, как следует нам поступить. Тогда ожидать радия-дельта нужно будет только при неудачном исходе эксперимента. Вы превосходно поступили, воспользовавшись прямой связью.

— Я сейчас же отдам распоряжение Молнии о подготовке выстрела. Мы снабдим снаряд телевизионным передатчиком, чтобы следить за траекторией полета.

Сергеев хотел нажать кнопку, чтобы вызвать секретаря, но раньше чем он успел это сделать, секретарь появился на пороге сам.

— Василий Климентьевич, — сказал он, — на площадку строительства прибыло одно лицо, требующее немедленного свидания с вами или с профессором Кленовым.

Сергеев заложил пальцы за борт гимнастерки:

— Так.

— Я пробовал говорить о вашей занятости, но… его настойчивости нет границ. Это очень пожилой человек, Василий Климентьевич, глубокий старик.

— Ну, тогда просите. Стариков надо уважать. Впрочем, могу догадаться, что это господин Кадасима, который, как мне доложили, неистово стремится сюда. Что ж. Он всю жизнь мечтал о вооруженном нападении на нас, пусть на склоне лет убедится, к чему это приведет. Зовите его, Николай Степанович, и попросите ко мне немедленно Молнию.

— Будет исполнено.

Секретарь вышел. Кленов подошел к окну и стал разглядывать гигантскую эстакаду электрической пушки, уходящую в низкое песчаное небо.

Сергеев задумчиво остановился около стола.

Дверь открылась.

— Я должен принести вам, господин уполномоченный по борьбе с катастрофой, свои глубочайшие извинения, — начал вошедший на чистом, но несколько мягком русском языке, церемонно раскланиваясь. — Но обстоятельства необыкновенные привели меня к вам.

— Так, — сказал министр. — С кем имею честь?

Незнакомец печально досмотрел в сторону Кленова.

Кленов внимательно вгляделся в бородатое лицо незнакомца.

— Я профессор Кадасима.

— Так. Генерал Кадасима. Чем обязан?

Кленов испуганно смотрел на японца, который подошел к нему, протягивая руку.

— Иван Алексеевич, жизнь привела меня к вам. Никогда я при других обстоятельствах не посмел бы напомнить вам о своей роли в вашем опасении… Вы помните, как устроил я ваш побег из Ютландского замка? Я вырвал вас из рук Вельта…

— М-да… м-да!.. — бурчал Кленов. — Если не вспоминать ничего другого, то… м-да… я благодарен вам.

Министр с интересом наблюдал за беседой двух стариков.

— Иван Алексеевич, я пришел просить вас и господина товарища Сергеева вспомнить эту заслугу… ваше спасение имею я в виду… и удовлетворить мою просьбу.

— М-да!.. Право, я в замешательстве.

— Какова ваша просьба, господин Кадасима?

Старик повернулся к Сергееву:

— Вы видите, я пришел сюда как проситель. Я всегда стоял за дружбу с коммунистическими странами… Мне известно, что вы построили в пещерах прекрасные убежища. Умоляю вас принять в них мою приемную дочь. Она не должна погибнуть!

— Так. Что же, это маленькая девочка?

— Нет, уважаемый господин министр, это девушка в цвете сил и красоты. Но она должна жить, господин уполномоченный, она не может погибнуть! Вы должны вспомнить, что именно я вернул вам профессора Кленова…

— Мы ценим это, господин Кадасима. Однако боюсь, что удовлетворение вашей просьбы не в моих силах, хотя я и понимаю вас.

— Почему? — испуганно опросил Кадасима, опускаясь в кресло.

— Я уважаю ваши годы, господин Кадасима, и поэтому я объясню вам. Наши подземные убежища предназначены только для детей. Для всего же остального человечества мы проводим работы, которые вы видите вокруг. Пещеры на случай неудачи существуют только для детей. Ваша же приемная дочь, к сожалению, уже не ребенок. Поэтому…

— Ужас! — простонал Кадасима, закрывая руками лицо.

Кленов яростно терзал свою бороду.

Кадасима поднял глаза.

— Господин уполномоченный, сделайте исключение! Я открою вам ценнейшие сведения, которые известны мне, как эксперту, о военной продукции концерна Вельта. Я сообщу вам все.

Министр еле заметно улубнулся:

— Не трудитесь, господин Кадасима. Мы хорошо осведомлены о достижениях господина Вельта. Повторяю, никто не в силах изменить установки нашего правительства относительно населения пещер.

Кадасима повернулся к Кленову:

— И вы, вы, Иван Алексеевич, молчите?.. Просите же его, просите! Я умоляю вас! Когда-то я спас в ущелье вашу невесту. Теперь я прошу вас о спасении девушки…

Кленов болезненно поморщился:

— М-да!.. Право… надейтесь, уважаемый Кадасима. Поверьте, мы уничтожим очаг пожара…

— О черствые сердца! — воскликнул Кадасима и стал раскачиваться — в кресле. — Знайте же, что Вельт уничтожит все ваши сооружения. Он уничтожит вас, а с вами вместе и мою девочку…

На минуту он замолчал, словно задохнувшись. Потом опустил голову, рассматривая свои то сжимающиеся, то разжимающиеся пальцы.

— Я получил эти сведения, — добавил он шепотом.

— Мы тоже получили их, — сказал спокойно министр.

Дверь быстро открылась. Вбежал секретарь:

— Василий Климентьевич, сообщение с границы! Четыре волны бомбардировщиков летят над нашей страной.

— Уже? Хорошо. Их ждали. Так. Включите, пожалуйста, экраны первой зоны.

Министр вышел из-за стола и стал расхаживать по помещению центрального поста.

— Василий Климентьевич, осмелюсь вас спросить, что это такое? — взволновался Кленов.

— А вот сейчас увидите, Иван Алексеевич. Приглашаю вас смотреть на этот экран. Центральная оборонная диспетчерская уже действует, сюда транслируется изображение.

Комната внезапно наполнилась шумом моторов. Воздушные корабли, неровно покачиваясь от ураганного ветра, шли боевым строем.

На экране замелькали какие-то цифры.

— Ого! Держат курс прямо на Каракумы. К нам в гости хотят пожаловать.

— Они уничтожат вас. Все бесполезно, — прошептал Кадасима.

— Нет, почему же бесполезно? Очень даже полезно. Это тоже следует рассматривать как эксперимент для будущего времени. Как вы думаете, Иван Алексеевич?

— М-да!.. Я, право, затрудняюсь..

В правом нижнем углу экрана появилась большая цифра «1».

— Операция номер один, внимание! Вражеские самолеты уже далеко вклинились в нашу территорию.

— Почему же их не обстреливают, осмелюсь вас спросить?

— Зачем? — пожал плечами министр. Кадасима вскинул на него глаза.

— Цифра один показывает, что эскадрилья входит сейчас в зону бесцветного, невидимого газа, обладающего неприятным свойством. При засасывании его в цилиндры мотора или в реактивный двигатель исключается возможность вспышки. Мотор задыхается, а боевой самолет мирно спускается на нашу землю, где и вынужден сдаться.

Министр говорил спокойно, словно читал лекцию…

— Это не поможет! — глухо сказал Кадасима.

— М-да!.. Занимательно… занимательно… Как же достигается это, осмелюсь узнать?

— Очень (просто. При вспышке мгновенно происходит реакция с громадным поглощением тепла. Температура сразу падает. В результате этой реакции в цилиндре образуется порошок, который невозможно удалить. В реактивном двигателе засоряются камера сгорания и дюзы. Моторы отказываются работать.

Цифра «1» исчезла. Самолеты продолжали лететь.

— Странно! — сказал министр.

— Самолеты Вельта потребляют жидкий кислород, они не засасывают воздуха, — произнес Кадасима. — Они неуязвимы.

В правом нижнем углу выскочила цифра «2».

— Значит, к ним применят операцию номер два, — сказал министр.

Комната огласилась страшным грохотом. Кленов вздрогнул. Кадасима поднял глаза.

На экране то там, то здесь возникали взрывы. Объятые пламенем самолеты падали вниз.

— Что это? — спросил Кленов.

— Это детонирующая ультразвуковая волна. Луч такой направленной волны настигает корабль. Взрывчатые вещества в бомбах корабля в силу детонации взрываются. Результат вам виден.

— М-да… виден! — покачал головой Кленов.

Кадасима устало посмотрел на него.

Самолеты покачивались на экране.

— Не все… не все взорвались! У Вельта должны быть атомные бомбы. Они не взорвутся от детонации!

Кленов посмотрел на Кадасиму, потом на экран.

— Конечно, не взорвутся, — сердито сказал он.

Министр подошел к аппарату, нажал кнопку и спросил:

— Сколько машин прошло две оборонные зоны?

— Девять тысяч самолетов приблизительно, — сказал голос из репродуктора.

— Девять тысяч! — ужаснулся Кленов.

— Они долетят — погибнет все! — сказал Кадасима.

— Что вы каркаете?.. М-да!.. Собственно, что вы каркаете? — рассердился Кленов.

— Пройдена половина пути, — нахмурился министр.

Самолеты проходили зону зенитных батарей. Все небо между машинами наполнилось черными расплывающимися пятнами. Это были взрывы снарядов. То и дело падали объятые пламенем самолеты, но остальные стаей саранчи летели дальше.

— Достаточно, чтобы долетела только одна сотая часть этих машин — и все погибло! — сказал Кадасима.

Кленов очень волновался.

Самолеты бомбили зенитные батареи, отвлекали на себя их огонь, а в высоте над ними шли жужжащие тучи черных машин.

Вдруг на экране появились движущиеся черные точки.

Ракетные торпеды!

Ракетные торпеды!

Торпеды взрывались и около самых машин и вдали от них.

— По-видимому, у врага есть средства и против наших торпед. Он взрывает их на расстоянии.

— Конечно, есть… У него все есть! — прошептал японец.

Самолеты то и дело падали вниз, но места их тотчас заполнялись другими.

— М-да!.. Об этом страшно даже подумать! Если бы мы создали Аренидстрой не в такой отдаленной местности, все погибло бы уже, — сказал Кленов.

— Мы должны были учесть и эту возможность, — сказал министр.

Он был по-прежнему спокоен, но Кленов, привыкший уже к нему, замечал в нем неуловимую перемену.

Василий Климентьевич подошел к аппарату вплотную и тихо разговаривал с невидимым собеседником.

— Всего выведено из строя около шести с половиною тысяч вражеских машин, — наконец повернулся он.

— Сколько же осталось? — заволновался опять профессор.

Около четырех тысяч.

— Это чудовищная цифра!

— Истребители! — воскликнул министр радостно. Видимо, он давно уже ждал этого момента.

— Наконец-то, наконец-то! — закричал Кленов. — Как они медлили!

Навстречу туче бомбардировщиков двигалась стая вертких машин.

— Есть еще время. Надо было беречь наши машины.

— И людей! — воскликнул Кленов.

Министр улыбнулся.

— Это радиоистребители, — сказал он.

— Что такое?

— Это истребители без людей. Человек сидит в своем кабинете на земле, но видит и управляет истребителем, словно находится в воздухе. Сейчас мы проследим за боем из самолетов, а кстати вы увидите одну знакомую вам фигуру.

Министр нажал кнопку. —

На втором экране возникло изображение комнаты, в которой помещалась модель кабины самолета в натуральную величину со всеми приборами управления.

В комнате было несколько военных. Вдруг они вытянулись и отдали честь. В комнату вкатили кресло на колесах. В нем сидел седой генерал с бритым лицом. На груди его блестели три золотые звезды и три ордена Ленина.

Профессор Кленов радостно улыбнулся и взглянул на министра. Видимо, он сразу узнал этого человека.

Человек в кресле был серьезен. Он отдал несколько приказаний. Его подкатили к приборам управления.

— Значит… значит… он снова полетит? — взволнованно произнес Кленов.

— Снова полетит его истребитель, — сказал министр.

Вспыхнули лампочки перед пилотом в кресле. Появилось голубое небо за стеклами кабины, чье-то заглянувшее в кабину лицо, крыло соседнего самолета…

Седой пилот положил руки на рычаги.

Несколько молодых военных оживленно зашептались.

За окном самолета побежали самолеты и постройки аэродрома.

— Поднялся, — сказал Василий Климентьевич.

За стеклами виднелось синее небо и плывущие облака.

Но вот в белой дымке показались черные точки.

— Вот они! — сказал министр.

В то же время на (первом экране был виден набирающий высоту истребитель.

За окнами кабины появился бомбардировщик. Седой пилот нажал рычаги. Бомбардировщик исчез.

На втором экране было видно, как, кувыркаясь, летел он вниз. Истребитель подходил уже к другому.

Насколько краток воздушный бой! Зрители не могли уловить, что происходит, хотя наблюдали за боем одновременно с двух точек: из кабины истребителя и со стороны.

Еще два бомбардировщика один за другим были сбиты старым заслуженным пилотом.

— Здорово! М-да!.. Это замечательно! — трясся от возбуждения Кленов.

Вдруг за окнами кабины что-то блеснуло.:

— Столкнулся! — сурово сказал пилот. — Себя не пожалел.

Кленов видел, как слившись в один огненный клубок, падали вниз два самолета.

Седой пилот покачал головой и, обернувшись к молодым, сказал:

— Характерный прием, товарищи. Они прибегают к столкновению как к последнему средству. Вам надо будет учитывать это в своей практике. В следующих теоретических занятиях мы познакомимся с этим подробно.

Он нажал рычаг, а за окном его кабины появилось изображение аэродрома. Седой пилот поднимал с земли новый истребитель. Снова за стеклами кабины закачались вражеские самолеты.

— Каковы потери врага? — спросил министр.

— Не больше полутора тысяч машин продолжают — полет.

— Но и это чудовищно… чудовищно! — воскликнул Кленов.

— Вот они, наши соколы! — закричал возбужденно министр. Кленов впервые видел его таким. — Вот когда начинается настоящее дело!

— Что такое? Что такое?

— Видите, идет отряд настоящих машин. Это эскадрилья Героев Советского Союза.

Верткие красные истребители врезались в самую чащу бомбардировщиков. То и дело вниз факелами летели сбитые аэропланы. Вот развернулся парашют, один, другой…

— И наших сбивают! — сердито сказал министр.

— Флагман! Смотрите, флагман! — министр схватил за руку Кленова, указывая ему на черный маленький самолет с белыми крыльями, к которому приближался советский истребитель.

— Он погибнет, этот русский пилот! — оказал Кадасима. — Флагман — сам знаменитый Копф.

— Летчик-то не погибнет! — ответил министр. Он по радио управляет.

С напряженным вниманием следили все за единоборством двух машин. Радиоистребитель ловким маневром заставил флагмана изменить курс. Он старался подняться выше. Флагман сделал мертвую петлю и полетел вверх колесами в противоположную сторону, поливая красный истребитель огнем пулеметов. Истребитель гнался за ним.

Но здесь произошла странная вещь. Вся воздушная флотилия повернула за своим флагманом и полетела назад.

— Побежали! Побежали! — закричал Кленов.

Из репродуктора послышалось:

— Враг в составе шестисот машин уходит!

Несколько минут все молчали. Потом голос в репродукторе сказал:

— Враг сбрасывает груз бомб на наши колхозы и города. Есть жертвы.

— Гады! — скрипнул зубами министр.

На втором экране седого пилота вывезли на середину комнаты.

— Товарищи, — сказал он, — сейчас мы с вами подробно разберем сегодняшнюю операцию.

Министр многозначительно взглянул на Кленова и выключил второй экран.

На первом экране не оставалось больше самолетов: он был пуст.

— Бежали! — сказал министр и улыбнулся. — Героев наших не выдержали. Люди страшнее машин оказались.

Кадасима встал и, не глядя на министра, подошел к Кленову:

— Иван Алексеевич, могу я просить вас об одолжении выйти со мной на улицу… лишь на одну минуту…

Кленов пожал плечами:

— Извольте, я могу.

Едва вышли они на воздух, как неприятный песчаный ветер ударил их.

Кадасима шел понуро, ни на что не глядя.

— Вот, господин Кадасима, осмелюсь обратить ваше внимание. Это должно укрепить в вас надежду. Вот электрическая пушка сверхдальнего боя. Весь ствол ее представляет собой два полюса магнита, между которыми создается сильнейшее магнитное поле. Все получается, как в моторе постоянного тока. Через снаряд из наших аккумуляторов пропускается громадной силы электрический ток. Он взаимодействует с магнитным полем. Каждый знает, что магнитное поле не терпит присутствия электрического тока, который искажает его, поэтому оно с колоссальной силой выталкивает снаряд с током прочь. Начальная скорость, обретаемая снарядом, достаточна, чтобы перебросить его через два океана. М-да!.. Позвольте, господин Кадасима… Я осмелюсь выразить опасение, что вы не слушаете меня.

— Да, я не слушаю вас, господин Кленов, хотя в другое время я заплатил бы вам за эти сведения немалые деньги. Сейчас у меня с вами иной разговор. Моя ставка проиграна. Как истый японец, я должен уйти из жизни и ждать другого перевоплощения. Но я должен выполнить это согласно всем нашим обычаям.

— М-да!.. Хорошо ли я вас понимаю?

— Я уничтожен, я не нужен никому… Нет никого, кто внял бы последней моей мольбе. Я должен умереть!

— М-да!.. — сказал Кленов и растопырил локти.

В этот момент мимо прошел полковник Молния. Профессор вежливо поздоровался с ним.

— Я должен умереть, Иван Алексеевич! Но у нас есть традиции, которые я не могу переступить. У меня есть в мире только один человек, на дружбу которого осмеливаюсь я рассчитывать. И этот человек вы, Иван Алексеевич.

— Я? М-да!.. — удивился Кленов.

— Да, вы. Вы единственный человек, который может и должен оказать мне последнюю услугу.

— Услугу? М-да!.. Пожалуйста… что могу… извольте!

— О, я знал это! Я не мог сомневаться. Мы связаны кровью… пусть случайно не пролитой, но все же кровью!

— М-да!.. М-да!.. — сразу рассердился Кленов.

Японец выхватил кинжал. Профессор в испуге попятился.

— Не бойтесь! Это священный вакасатси. Я ношу его с собой как защиту от всех жизненных невзгод. У японского дворянина из жизни есть только одна дверь, на пороге которой лежит этот кинжал…

— М-да!.. Но я не вполне понимаю…

— В древней стране Ямато есть священный обычай сеппуку, или харакири… Этим кинжалом японец взрезает себе живот, а друг его, выполняя роль кайтсаки, должен отрубить ему в этот момент голову. Я привез для этого саблю… Иван Алексеевич, об этой дружеской последней услуге и прошу я вас!

— Что!? — в испуге закричал Кленов, отскакивая от японца и хватаясь за сердце.

Лицо старого японца исказилось От внутреннего страдания.

— Я не могу уйти из жизни иначе. Поэтому я прошу, я умоляю вас, профессор: отрубите мне голову, ногда я испорю себе живот!

— М-да!.. Но, позвольте… ведь я же не умею рубить головы…

Японец упал на колени и, держа в одной руке кинжал, другой хватался за полы пальто профессора.

К ним подошел секретарь министра:

— Василий Климентьевич просит вас на испытание, профессор. Сейчас будет произведен эксперимент выстрела. Всем остальным предлагается скрыться за прикрытия.

— М-да!.. Я сейчас, сейчас… — растерянно говорил профессор, глядя на распростертого на песке японца.

Секретарь остался возиться с хнычущим японцем, а Кленов повернулся спиной и зашагал. Два раза он сердито обернулся.

— Мы ждем вас, — сказал министр, увидев Кленова.

— М-да!.. Понимаете, задержался… Какие-то совершенно необыкновенные предложения… Никогда в жизни не слышал ничего подобного! — Руки у профессора тряслись.

— Товарищ полковник!

— Есть.

— Все ли готово?

— Есть, все готово.

— Ваши координаты?

— Триста сорок семь и девятьсот восемьдесят четыре.

— Так. Подождите. — Министр полез в карман гимнастерки и вынул маленькую записную книжку. Я, друзья, на досуге прежде астрономией и математикой занимался. Вот и решил траекторию подсчитать… Подождите, посмотрю, что у меня получилось. Так.

Молния удивленно смотрел на министра.

— Триста сорок семь и девятьсот восемьдесят шесть? — спросил Василий Климентьевич, суетливо и застенчиво перелистывая книжку.

— Нет, триста сорок семь и девятьсот восемьдесят четыре, — твердо сказал Молния.

Министр нашел нужную страницу, голос его сразу стал, как и прежде, уверенным:

— А по-моему, девятьсот восемьдесят шесть. Я учел некоторые дополнительные моменты притяжения космических тел. Знаете, задача о трех телах?

— Разве вам удалось решить эту задачу? — удивился Молния.

— В общем виде нет. Но методом постепенного приближения подсчитать конкретный случай можно.

Молния пожал плечами:

— Если не ошибаюсь, вам пришлось бы только один случай подсчитывать несколько лет.

— Вы правы. Но времени не было. Поэтому непростительно было бы пренебречь электронным мозгом счетно-аналитической машины. Если она умеет переводить с одного языка на другой, играть в шахматы, точно определять по миллиону данных прогноз погоды, она может решить и наш случай.

— Вы правы, — сказал Молния. — Она, вероятно, затратила на это меньше часа.

— И получила цифры: триста сорок семь и девятьсот восемьдесят шесть.

— Я могу изменить прицел. Промах не играет сейчас роли.

Василий Климентьевич нахмурился:

— Сейчас, может быть, и не имеет. Но мы с вами ведь собирались взорвать остров Аренида. Точность прицела решает в таком случае все.

— Какие будут приказания? — сухо спросил Молния.

— Что ж, проверим? Тогда, товарищ полковник, будьте любезны изменить прицел.

С безразличным видом Молния подошел к аппарату и отдал распоряжение.

Пока ждали сигнала готовности, все молчали.

Кленов, растопырив локти, хмуро смотрел в пол. Наконец сигнальная доска засветилась. Министр взглянул на Молнию.

— Огонь!

— Есть огонь! — Молния нажал кнопку.

Задрожали стены. Пол под ногами заколебался. За окном взметнулись тучи песку.

Министр указал глазами на экран.

В первое мгновение ничего нельзя было разглядеть. Потом стала отчетливо вырисовываться Земля, словно видимая с громадной высоты. С непостижимой быстротой она сначала превратилась в вогнутую чашу, с одного конца которой виднелось море. Потом чаша эта, постепенно поворачиваясь и удаляясь, стала закругляться с краев, превращаясь в шар.

Молния, Кленов и министр переглянулись.

Они видели земной шар, который благодаря полету снаряда заметно поворачивался. Сквозь просветы между облаками угадывались неясные очертания материков и морей.

В немом молчании смотрели люди на чудесный экран телевизора, принимавшего передачу со снаряда.

Люди потеряли счет времени. Тяжело дыша, они не отводили от экрана взоров.

Вместе со снарядом неслись они сейчас в верхних слоях стратосферы.

Наконец все заметили, что земной шар стал расти, по-прежнему продолжая поворачиваться. Он становился все больше и больше. Скоро всю видимую площадь стала занимать вода, походившая на ослепительную эмаль.

— Тихий океан, — спокойно произнес министр и вынул из бокового кармана трубку.

Внезапно в самом углу экрана появилась светлая точка. Постепенно она стала расти и шириться. Она походила на огонь электросварки, только кроваво-красного цвета.

Очень быстро огненная зона захватила весь экран. На него стало больно смотреть.

Вдруг в центре появилось что-то фиолетово-черное, и все сразу исчезло.

— Все, — сказал министр, раскуривая трубку.

— Есть попадание! — сказал Молния. — Признаю свой расчет неверным. Верен ваш, товарищ уполномоченный правительства. Прошу отстранить меня.

Министр внимательно посмотрел на Молнию.

— Просишь? А еще военный! Прошлый раз я тебя как будто не спрашивал… — и министр выпустил клуб дыма.

— Теперь надо… м-да!.. второй. И если все будет в порядке, тогда уж, благословись, и залп…

Министр спрятал в карман книжку, которую держал все время в руках, и дал предупредительный сигнал по строительству. Потом посмотрел пристально на Молнию.

— Огонь!

— Есть огонь! — ответил полковник и нажал кнопку.

Только на секунду появилась на экране Земля. В следующий момент все исчезло.

Молча смотрели люди на пустой экран.

Спустя несколько секунд страшный огненный вихрь пронесся над строительством.

Затряслась центральная будка управления. Повалилась одна ее стена. Кленов, министр, Молния лежали на полу…

Снаряд разорвался, едва вылетев из орудия.

Через минуту Сергеев и полковник поднялись, но старый профессор так и остался лежать, подогнув острые колени и вытянув жилистую шею. Ртом он судорожно ловил воздух. Мертвенная, зеленоватая бледность покрыла его лицо. Из-под прикрытых век виднелись только белки.

Василий Климентьевич опустился на колени, стараясь расстегнуть у Кленова воротничок.

Глава VIII ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

После неудачного испытания снарядов с заменителем профессор Кленов вместе с Василием Климентьевичем вернулся в Москву.

Переоценив свои силы, Кленов рассчитывал помочь Марине в получении нужного изотопа радия-дельта. Однако сразу же по приезде старый профессор занемог и не выходил из своей комнаты. Лечь в больницу он наотрез отказался.

Но оставаться в стороне от общей борьбы он не хотел. И днем и ночью он лежал в постели с наушниками на голове, настроив чувствительный радиоприемник на «обратную волну Матросова».

Конечно, можно было воспользоваться и репродуктором, но наушники выключали Кленова из всего окружающего, переносили в многоголосый мир эфира.

Кленов знал, что на аппаратуре обратной волны дежурства ведутся и без него, но он одержим был идеей первым поймать сигналы созданного им радиопередатчика отраженной волны.

Кленов не открывал штор, и дневной свет почти не проникал в его комнату. В полумраке виднелся стол, так заваленный книгами, что на нем мог с трудом поместиться листок бумаги. Надо бы прибрать, да нету сил, а главное, времени. Кресло, стулья, шахматный столик… всюду стопки книг. Не успевал прочитывать всего купленного, а заведено было не класть книгу в шкаф, пока не просмотрена. Теперь все равно не успеть даже перелистать. Доктор потом разберется… передаст в библиотеки. Уж очень он качает головой, когда выслушивает своего «аллигатора».

Когда Кленов лежал на боку, ему была видна стена с картинами. Он начал коллекционировать их еще в Соединенных Штатах. Он протягивал тогда к Родине невидимые нити, и она становилась ближе ему. Профессор Вонельк приобретал только картины русской природы, нарисованные преимущественно Левитаном. Каких ухищрений стоила ему заблаговременная пересылка их в СССР!

Особенно близки были ему картины, где на фоне неба виднелись верхушки деревьев или где в небе плыли облака.

Улетевшее облачко!.. Оно улетело из жизни много лет назад., а вместе с ним и способность любить.

Странно думать, что в студенческие годы у него были друзья, что он сочинял стихи о любви. Что же так неузнаваемо изменило его, сделало нелюдимым и аскетом?

Жизнерадостный, влюбленный, наивно мечтающий о прекращении войн, Кленов погиб вместе с Мод во время взрыва в Аппалачских горах. И он еще раз погиб, утонув вместе со своими иллюзиями в Атлантическом океане, когда моторный бот был потоплен японской подводной лодкой.

Спасенный в море Вонельк был уже другим. Он принял чужое имя и весь сосредоточился на сокрытии от Вельта своей тайны. Имитировав потерю памяти, он начал жизнь сызнова. Никто не догадался, что необыкновенный студент потому в полтора года окончил Корнельский университет, что был уже профессором. И Джону Аллену Вонельку не так трудно было вскоре действительно стать профессором Корнельского университета. Никто не знал, как страдал он в добровольном своем изгнании, лишенный друзей и Родины, нося выдуманный им крест служения человечеству.

Однажды он побывал на съезде ученых. С волнением вступил он на Европейский континент — Россия была совсем близко! Он ходил по Парижу, смотря на резвившихся детей, и думал, что они своей жизнью обязаны ему, умевшему молчать… Он смотрел на Собор Парижской Богоматери, входил внутрь, платил суетливой монашке монету за право любования мрачной колоннадой. А уходя, оглядывался назад: на прямоугольные башни, на загадочные химеры, украшавшие фасад, и думал: Гюго прославил все это, а он сохраняет тем, что молчит, и безумное человечество не может взорвать, развеять по ветру Париж вместе с его памятниками искусства… Он шел в Лувр и, как хозяин, обходил залы. Все это существует благодаря ему. Вот бархатный зал со скамейками по стенам. Посередине, выделяясь на темнобархатном фоне, великолепная статуя Венеры Милосской… Никогда ни одна копия не производила на Кленова такого впечатления, как эта, чуть изъеденная с поверхности временем, но полная обаяния красоты и древности статуя… Ее тоже спасает он, Кленов, для потомков… Пусть никто не знает о нем, пусть никто не подозревает, что это он сохраняет и эту статую и все остальное… Ему не надо признания и благодарности!

Кленов бродил незаметный, никому неизвестный по парижским бульварам в шумной говорливой толпе, словно возвышаясь над всеми головой, гордый своей миссией и своей неизвестностью…

Как это дико и нелепо выглядит теперь! Словно целое столетие отделяет его от того времени. А между тем разве не год назад расхаживал он с тем же самым чувством по улицам Москвы, гордясь великолепными, задевающими за облака зданиями, которые он, сохраняет от разрушения своим молчанием? Разве не год назад он воображал, читая сообщения о грандиозных планах строительства, что незримо примет во всем участие, оберегая страну и весь мир от разрушения!

Что же целым столетием встало между Кленовым вчерашним и Кленовым, лежащим на кровати с наушниками на голове?

А ведь червь все-таки грыз его сердце, когда уже на Родине, слывя чудаковатым старым ученым, он отказывался от многих знаков внимания. Он не хотел ни многокомнатной квартиры, ни автомашины, ни обслуживания… Однако в Америке он пользовался всем этим! И чудаковатости у профессора Вонелька не было. Значит, говорил в нем все-таки голосок совести! Он только не хотел слушать этот писк, глушил его, отделывался конфузливым отказом от элементарных удобств. И сделка с совестью совершилась! Ах, если бы раньше понять все это!

Профессор стонал и переворачивался на другой бок.

Рухнуло здание фальшивого храма служения человечеству. Оказалось недостаточно только молчать. Он покатился вниз… к преступлению. Если бы не чуткость и великодушие новых людей его Родины, он так ничем и не помог бы человечеству… да он и не помог пока!.. Вот если бы Матросов привез радий-дельта и батарея выстрелила, погасив воздушный пожар, тогда Кленов понял бы, что недаром жил.

Последнее страстное, неукротимое желание угасающего старика сосредоточилось на спасении Матросова. И Кленов исступленно слушал, не снимая наушников, не желая внимать уговорам доктора Шварцмана. Старик упрямо гнал все сомнения, уверяя себя, что прибор портативен, не требует энергии, Матросов найдет способ дать о себе знать.

Только любящая женщина и только Кленов с его одержимостью могли верить в невозможное — спасение Матросова.

И женщина пришла к Кленову.

Кленов почти обрадовался звонку. У доктора был свой ключ, кто бы это мог быть?

Накинув на себя одеяло и включив вместо наушников репродуктор, профессор прошаркал по седому полумраку.

Он открыл дверь и зажмурился. Оказывается, даже на лестничной площадке существует день, солнце, живут люди, говорят, смеются, радуются…

— Боже мой! Это вы!.. Прошу прощения… Проходите! М-да!.. Но что с вами, дорогая, осмелюсь спросить? Вас словно с креста сняли.

Перед Кленовым, прислонясь плечом кетене, стояла бледная, худая Марина.

— М-да… Мой наряд… Осмелюсь просить прощения. Удивлен выше всякой меры… и обрадован. Наш милейший доктор говорил о вашем серьезном недомогании.

Кленов провел Марину в свою комнату.

— Это радиация виновата, Иван Алексеевич, — слабо улыбаясь, сказала Марина. — Трудно уберечься. Получили мы еще один изотоп радия-дельта. К сожалению, — Марина болезненно усмехнулась, — период полураспада у него еще меньше. Он исчезнет скорее, чем его нанесут в виде защитного слоя на сверхаккумулятор.

— М-да!.. Весьма серьезно и печально. Вижу, извелись вы со своими опытами. Молодость свою не бережете. Ради бога, не обращайте на меня внимания. М-да… я бы прибрал постель…

— Не смейте, Иван Алексеевич. Сейчас же ложитесь. Ну, я очень прошу вас, очень… — и Марина так посмотрела на Кленова, что тот только зажевал челюстями и подчинился.

— Теперь я отдерну шторы и на минуту отворю окно. Хорошо? У вас есть тряпка вытереть пыль?

— Несомненно, тряпка имеется. Не извольте беспокоиться… что это вы, право… я так рад вашему приходу.

Марина, слабая, едва держась на ногах, стала прибирать комнату. Она то и дело присаживалась отдохнуть.

— Можно сложить книги в шкаф? — спросила она.

— М-да… видите ли… я еще их не просмотрел. Ну, ладно, теперь уже все равно.

— Почему все равно, Иван Алексеевич?

— Нет… нет… ничего… я имел в виду, что вам, ласковая моя, все дозволительно… складывайте их куда хотите.

— Какие у вас прекрасные картины, Иван Алексеевич! Вы так тонко понимаете живопись.

Залитая солнцем комната меняла вид.

— Когда я перекладываю ваши рукописи, у меня дрожат руки. Ведь я училась по вашим книгам, — говорила Марина, с улыбкой смотря на растроганного профессора. — Хотите, я согрею вам чаю?

— Премного буду благодарен, дорогая Марина Сергеевна… сочту за счастье выпить вместе с вами.

Предложи Марина сейчас Кленову мороженое, которое он никогда не ел, он с радостью бы согласился.

Марина покачала головой:

— Я приготовлю вам чай, но сама я не буду, Иван Алексеевич. Вы даже не понимаете, что у меня за состояние. Радиация, оказывается, вызывает тошноту…

Поставив электрический чайник, Марина снова села отдохнуть.

— Ну, вот… помните, как вы защищали диссертацию? — говорил Кленов. — Какая вы были тогда, я бы сказал, светлая и настырная… и вы, право, очаровали меня… М-да!.. Вы меня извините, покорнейше прошу, что я в наушниках. Я ведь все слушаю, слушаю и слушаю…

— Иван Алексеевич., если б вы знали, как…

— Не стоит благодарности… право…

— Нет! Как я вас люблю!

— Люблю? М-да!.. Как это странно… люблю… Никогда не слышал этого слова… по-русски… Люблю… Разве меня можно любить? Сделавшего так много против вас?

— Иван Алексеевич, говорят, что сердце не объясняет…

— Ма-шень-ка, — тихо и раздельно, словно вслушиваясь в это слово, произнес Кленов.

— Что? — тихо отозвалась Марина.

— Нет, я просто так… я желчный, завистливый старик. Я завидую вашему отцу. Как бы я хотел иметь такую дочь! Или внучку… Ведь вы могли бы быть моей внучкой… Я бы так гордился вами!.. М-да!.. Так нелепо и горестно сложилась жизнь. Наверное, это большое счастье иметь детей?

— Огромное, Иван Алексеевич! — сразу оживилась Марина.

Она встала и подошла к радиоаппаратуре, положила свою тонкую, почти прозрачную руку на голубой ящик, почувствовала холод металла и отдернула ее.

— Огромное счастье, Иван Алексеевич, — продолжала она. Ее затуманенные глаза смотрели вдаль. — Иногда мне кажется, что я буду очень счастлива., а иногда., мне так горько… что не хватает слез… за эти дни я плакала больше, чем за последние десять лет. Можно, я сяду на вашу постель? Какая у вас большая рука… Скажите, ведь вы верите? Вы услышите сигналы?

— Верю, Машенька… верю… Вся моя жизнь теперь в этой вере. До сих пор я думал, что хочу этого ради человечества… а хо-тел-то ведь ради себя… А теперь… — старик закрыл глаза и замолчал.

Марина гладила его лежавшую поверх одеяла руку. Она с нежностью смотрела на худое лицо старика с провалившимися щеками, с запавшими глазницами, с клочковатой белой бородой… Она гладила его руку и видела, как сначала из одного глаза, а потом из другого медленно сползли две слезинки.

— А теперь для вас этого хочу, ради вас всей душой своей хочу… И благодарен вам за светлое чувство, которое вы пробуждаете во мне… Вот за эти слезинки, которых не стыжусь… Предыдущие принадлежали Мод.

Марина своим нежно пахнущим платком вытерла глаза старику.

— Чай поспел, Иван Алексеевич, — сказала она и улыбнулась.

И забыв про чай, они смотрели друг на друга, думая каждый о своем.

Кленов ощущал величайшее умиротворение. Может быть, такое чувство бывает только раз в жизни… перед концом.

— Какая страна, какое время, какие люди, — говорил он, видимо, сам себе.

— Люди? — переспросила Марина.

— Да… Вы, он… и все вы, люди будущего…

В передней раздался шорох.

— Почтеннейший! Вы, может быть, думаете, что вас грабит однорукий бандит? Так ничего подобного! Это я, ваша назойливая сиделка. Прилетел к вам на минуточку, раздеваюсь, вешаю пальто… привожу себя в порядок… ведь отсюда я полечу к своей пациентке, к нашей Машеньке, как мы с вами говорим… Она очень плоха и неосторожна… А может быть, героична! Склоняюсь. Право ученого! Пренебрегает радиацией. Итак, как вы себя чувствуете?

С этими словами в комнату вошел доктор Шварцман,

— Что я вижу! Она здесь! Ох, медицина! Тебе как науке нужно прописать тысячу верблюдов, чтобы они плевали на тебя.

Вдруг Кленов сел и предостерегающе протянул худую длинную руку.

Доктор Шварцман настороженно сел на кончик стула.

— Тише, тише, — шептал Кленов.

Марина, вся подавшись к нему, смотрела на него умоляющими глазами. Кленов судорожно схватил ее руки и сжимал их в своей огромной ладони.

— Доктор, пишите, же., да пишите же, доктор! — вдруг закричал он.

Доктор привычным движением выхватил перо и бланк для рецепта.

— Вызывает… вызывает… так долго, что я осмелюсь думать, он располагает неограниченным временем.

Марина окаменела.

Наконец Кленов стал глухим голосом произносить текст радиограммы, а Марина беззвучно повторяла слова губами. Доктор записывал. По лицу его текли слезы, но глаза сияли…

— Вот и все… он повторяет вызов… видимо, передает радиограмму еще раз. Какое счастье! Исполнение желаний! Помогите мне лечь, Машенька. Какие у вас ласковые руки… Звоните, звоните по телефону Василию Климентьевичу… Передайте радиограмму и мой… мой привет.

Уложив старика, который вытянулся под одеялом и закрыл глаза, как после сильнейшего утомления, Марина вытерла платком слезы и, счастливо улыбаясь, села за стол к телевизефону.

— Я вам буду диктовать. Вы, может быть, думаете, что прочтете докторский почерк? Ничего подобного!

Марина вызвала министра.

— Василий Климентьевич! Вы извините, что я сквозь слезы… Это от счастья…

— Вы уже знаете? — отозвался министр. — А я два часа всюду разыскиваю вас, чтобы сообщить радостную весть…

— Василий Климентьевич! — перебила Марина. — Профессор Кленов только что установил связь с Матросовым…

— К Матросову уже вылетела помощь, — сказал Сергеев.

Марина плотнее прижала трубку к уху, чтобы не донесся в комнату голос министра.

— Профессор будет счастлив. Он так стремился услышать Матросова первым. Я передаю принятый им текст…

— Он лежит передо мной, — недоумевая, заметил министр.

Но Марина, словно не слыша этого, стала медленно передавать текст радиограммы, словно министр записывал его.

Профессор Кленов приоткрыл глаза, напряженно вслушиваясь в каждое ее слово. Его губы беззвучно шевелились. Видимо, он повторял за Мариной…

Министр не прерывал Марину.

Когда она кончила, он сказал:

— Спасибо. Видимо, Матросов повторяет свою передачу каждый час. Меры приняты. Передайте привет профессору.

Марина положила телефонную трубку, невидящим взором смотря перед собой.

— Что он сказал? — прошептал Кленов.

Марина догадалась, о чем спросил Кленов.

— Василий Климентьевич просил передать вам благодарность. Вы приняли радиограмму первым…

Она подошла к Кленову. Лицо его стало спокойным и строгим.

— Он сказал, что каждый час здесь имеет значение… Ваш сигнал, Иван Алексеевич, может оказаться решающим.

Доктор во время разговора Марины с министром стоял близко от телефона и слышал голос Василия Климентьевича.

При первых же словах Марины доктор изумленно поднял брови, но в следующее мгновенье, поняв что-то, закивал головой. Он снял очки и тыльной стороной ладони вытер краешек глаза.

А Марина все говорила Кленову, как она благодарна ему, именно ему, за спасение Матросова, за радий-дельта… Она передавала Кленову благодарность человечества за спасение всего живого на земле.

Марине показалось, что губы Кленова дрогнули. Может быть, это была тень счастливой улыбки.

Доктор отстранил Марину. Он взял безжизненную руку Кленова, чтобы пощупать пульс. Очки он так и не надел, и глаза его показались Марине круглыми, добрыми, детскими.

Он грустно покачал головой и сказал:

— Всю жизнь он служил этой призрачной мечте…

Марина опустилась у постели на колени, взяла большую, удивительно холодную руку, стала тереть ее, чтобы согреть.

Лицо у Кленова было величественно спокойно. Черты его обострились и стали неподвижными.

Доктор встал, отвернулся и начал искать в кармане единственной своей рукой платок.

Марина упала на грудь старика и зарыдала.

— Вы знаете, — сказал доктор сморкаясь. — Он как-то говорил мне, что над ним некому будет поплакать… Как он ошибался… Он всю жизнь только ошибался…

— Бедный Иван Алексеевич… — сквозь рыдания проговорила Марина, — несчастный профессор Кленов!

— Нет, — сказал Шварцман. — Это неверно. Он умер счастливым… благодаря вам…

Глава IX ПОСМЕРТНЫЙ БОЙ

Специальная яхта агента «Интеллидженс Сервис» не рискнула ночью приблизиться к западному берегу Ютландии.

Два якоря едва удерживали ее на месте.

Старый сыщик знал эти места: мелкое, опасное море и бесконечные дюны на берегу, похожие на большие песчаные волны.

Сыщик с трудом дождался утра. Кутаясь в развевающийся на ураганном ветру плащ, он стоял на палубе, вглядываясь в пустынный, мертвый берег. По временам он заходил в каюту.

Висящий на стене репродуктор мерно отсчитывал: «ти-ти-ти»…

Загадочная волна еще не исчезла. Агент успокаивался, и в нем росла уверенность, что он откроет эту последнюю тайну Земли.

Когда рассвело, сыщик вызвал капитана яхты.

Капитан явился вместе со своим помощником. Оба они, один толстый и низкий, другой высокий, молча остановились перед ним, придерживая рукой срывающиеся фуражки.

Сыщик сказал:

— Я отправлюсь на берег. Если понадобится, пересеку полуостров.

Моряки одновременно кивнули.

— Вам надлежит перевести яхту к восточному берегу Ютландии.

Моряки взглянули по направлению на восток, потом друг на друга и на сыщика.

— Это все, — закончил агент и приказал спустить шлюпку.

Моряки повернулись. Впереди пошел, страдая особенно усилившейся за последнее время одышкой, капитан, сзади, выставив из воротника свою тощую шею, — помощник.

Через час с опасностью быть разбитой штормовыми волнами шлюпка высадила агента № 642 на берег Ютландии. С ним вместе был и его несколько странный багаж — мотоцикл с радиоприемником, расположенным на багажнике.

Сидевшие в шлюпке матросы видели, как хозяин яхты скрылся на мотоцикле за дюнами, въехав в плотную тучу песка.

Сыщик пересекал полуостров Ютландия по геометрической прямой. На пути его лежали бесконечные сухие степи, покрытые скучным жестким вереском.

Когда-то прежде здесь росли дубовые леса, погибшие от неумеренных порубок. Впоследствии на месте их гибели образовался слой аля — связанного железом песчаника, — не дававшего возможности растениям развиваться.

Скрытые в кожаном шлеме наушники передавали мерные звуки. Сыщик мчался вперед, руководствуясь волной, как радиопеленгом.

К вечеру на горизонте показалась буковая роща, но, кроме гнилых полуобломанных вершин, сыщик увидел и еще кое-что, заставившее его остановиться и наблюдать за происходящим на некотором расстоянии.

Ему был хорошо виден старинный замок с зубчатыми стенами и высокими остроконечными башнями. К этому замку прямо через дряхлые деревья рощи шел подлинный морской крейсер, застилая небо срывающимся с труб дымом.

Сыщика ослепил огонь. Потом он увидел рухнувшую башню. Наконец до него докатился звук выстрела.

Сыщик решил, что он сошел с ума.

Среди леса стоял морской корабль и обстреливал из восьмидюймовых орудий средневековый замок.

Да, действительно, гибель мира близка! Что можно придумать невероятнее!

Обстрел продолжался.

Теперь сыщик увидел еще, что замок весь окружен машинами совершенно невиданного им типа.

Через несколько минут во многих местах стены замка обвалились. Наконец на одной из башен появился белый флаг.

Сыщик тихо повел свой мотоцикл к месту этого необыкновенного боя.

Навстречу попался английский солдат. Лицо у него было бледное, небритое.

Сыщик спросил его, что здесь происходит.

Солдат, услышав прекрасную английскую речь, несказанно обрадовался.

— Этими машинами завладели рабочие, сэр. Они сагитировали водителей. Мы стояли здесь, девятнадцатая дивизия армии содействия. Никто не ожидал такой стремительной атаки машин… Да никому и не было охоты драться! Сейчас рабочие берут замок.

— А чей это замок?

— Вельта.

— Вельта! — воскликнул сыщик, и глаза его сузились. Побагровел старый шрам.

Вдруг сердце сыщика почти остановилось. Прекратились таинственные звуки «ти-ти-ти», в унисон с которыми билось и его сердце.

В этот момент на стене замка показалась фигура. Ветер трепал на ней одежду.

— Эй, вы, отродье свиней и сусликов! — загремел хриплый бас, уносимый бешеным ветром. — Какого черта вам нужно?.. Зачем вы повернули хозяйские машины и заставляете их стрелять в хозяйское же добро?

На мостик сухопутного броненосца взошел молодой человек:

— Господин слуга своего хозяина! Прежде всего нам надо, чтобы вы прозрели так же, как прозрели те парни, которых вы послали на дикую авантюру. Мы, немецкие, датские и шведские рабочие, пришли сюда вместе с вашими вернувшимися машинами с требованием выдать нам одного советского парня, который заточен у вас в подземелье. Он поможет всем людям не задохнуться.

— Откуда вам это известно? — заревел Ганс.

— Слухом эфир полнится. Мы войдем в замок, возьмем парня и спокойно уйдем, не разбив даже ни одного окошка, кроме тех, которые уже разбиты.

— С вами ли сын мой Карл?

— С нами, герр Шютте, с нами!

— Пусть поговорит со мной он!

На площадке броненосца показался Карл.

— Герр Шютте! — закричал он. — Служа врагу человечества, вы ведете к гибели мир! Пряча в подземелье советского летчика, вы обрекли на смерть от удушья тысячи и тысячи людей… на ту самую смерть, которая унесла мою мать… С катастрофой борются наши братья в советских странах, вы же мешаете им работать. Отец, неужели ты слеп и не понимаешь, что делают твои руки? Неужели ты не поверишь мне, своему сыну?

Сыщик увидел, что фигура со стены замка исчезла.

Агент был одновременно и смущен потерей волны и заинтересован всем происходящим.

Все пространство между бронированными машинами было заполнено сейчас людьми. Сыщик подъехал к ним и смешался с толпой.

Где-то наверху послышался звук пропеллеров. Все подняли головы. По толпе скользнула двутавровая тень.

В небе летели два словно сцепившихся хвостами самолета. Но это был один аппарат.

Сделав круг, странный самолет стал снижаться, заглушая скрип ворот, которые открылись, казалось, бесшумно.

Рабочие, выскакивая из бронированных машин, бросились к мосту. Завыли сирены на сухопутном броненосце.

Агент «Интеллидженс Сервис» не отставал от толпы.

Когда Карл и его товарищи вбегали во двор замка, Ганс с невероятным напряжением, задыхаясь от недостатка воздуха, отвалил надгробную плиту. Вконец обессилев, он все же спрыгнул в подземелье. Сразу же он наткнулся на что-то мягкое.

— Эй, вставай, парень! Не думал я, что мне придется тебя отсюда вытаскивать!

Ганс взял на руки тяжелое, обмякшее тело и попытался поднять его наверх. Звякнула цепь. Ганс вспомнил про кандалы и, вынув ключ, освободил Матросова.

Он поднял безжизненное тело Дмитрия и передал его подошедшим рабочим, потом с трудом выбрался сам.

Вдруг, к величайшему его изумлению, Карл с товарищем скрылись в подземелье, хотя делать им там было заведомо нечего.

— Карл, что ты там еще ищешь? Ведь парень-то наверху.

— Подожди, отец! Я ищу то, за чем этот парень приезжал.

Ганс сел и стал смотреть, как рабочие, вооружившись кислородной маской, возились с полузадохнувшимся Матросовым.

— Есть! — закричал снизу Карл.

Через минуту он стоял перед отцом, держа в руках свинцовую коробочку.

Ганс качал головой.

— Нет, скажи мне, как вы об этом догадались? — уже в который раз спрашивал старый Шютте.

— Ах, отец! Человек, владеющий знаниями, обеспеченный заботой других, может дать о себе весть даже из подземелья.

К разговаривающим подошел сыщик.

Пришедший в себя Матросов открыл глаза.

— Вот ты скажи мне, парень, как это ты дал знать о себе? — обратился к нему Ганс.

— Очень просто… по радио, — с трудом выговорил Дмитрий.

— Как по радио? Что вы морочите мне голову!

Столпившиеся вокруг рабочие расхохотались.

— Что вы дерете глотки, любезнейшие! Как может человек передавать что-нибудь по радио, не имея радиопередатчика!

— Я передавал… на обратной волне…

При слове «волна» сыщик насторожился.

— Какая такая обратная волна? — загремел Ганс.

— С момента моего отъезда из советских стран вдогонку мне все время посылали радиоволну. Моя забота была лишь отразить ее, послать обратно…

Ганс удивленно хмыкнул.

— Прибор у меня был такой… Профессор Кленов его сконструировал.

— Опять Кленов?

Дмитрию трудно было говорить, но он делал над собой усилие, чтобы не показать свою слабость.

— Да-да… прибор Кленова… Только, выпрыгнув из окна, я его сломал…

— Так чем же вы отражали?

— Вероятно, вот этим! — сказал Карл, поднимая над головой странное сооружение из обрывков цепи, металлических прутьев и кусочков кости вместо изоляторов.

Ганс и сыщик удивленно выпучили глаза.

— Да, сломанные части… пришлось самому сооружать. Да ничего… делать-то ведь нечего было. Спасибо Вельту, о материале он позаботился.

Все весело рассмеялись.

У ворот послышался шум. Над толпой возвышался человек с рыжими развевающимися по ветру бакенбардами.

— Эй, Дмитрий, черт тебе в крыло! Как живем? Мы за тобой!

Матросов слабо помахал рукой, улыбнулся и попытался сесть.

Сыщик склонился к нему и тихо спросил:

— Простите, сэр, не звуки ли «ти-ти-ти» передавала ваша волна?

— Кто говорит тут про «ти-ти-ти»? — закричал подошедший владелец бакенбард, обладавший, видимо, тонким слухом. — Нам это «ти-ти-ти» все уши просверлило! Дай, Дима, я тебя обниму! Ну, как живешь? Однако, брат, давай сразу же в путь… Время не ждет. Где радий-дельта?

— Вот, он, — сказал Карл. — Он был там, где закопал его товарищ Матросов из предосторожности, на случай собственной гибели.

Внезапно часть стены замка отодвинулась, оказавшись замаскированными воротами. Раздался оглушительный звук мотора и сирены. Люди бросились врассыпную. Один только Карл остался стоять с поднятой рукой. Из зияющего отверстия потайных ворот вырвался сверхскоростной автомобиль, похожий на придавленную к земле лягушку. Из окна виднелся сморщенный лоб Вельта.

— Измена! — закричал он и выстрелил через стекло.

Карл покачнулся и упал на автомобиль. В руке он сжимал коробочку с радием-дельта.

Все оцепенели от неожиданности. Карл медленно сгибался и сползал по гладкой, полированной обшивке автомобиля…

Вдруг через опустившееся окно протянулась сухая старческая рука. Быстрые пальцы ощупали рукав Карла, опустились до кисти и наткнулись на коробочку с радием-дельта.

Матросов закричал и рванулся. В тот же миг коробочка исчезла в проеме окна.

Мотор заревел. Обмякшее тело Карла, потеряв опору, скатилось на землю. Автомобиль дал задний ход. Кто-то закричал, попав под колеса.

Опомнившиеся рабочие стали стрелять вслед удалявшемуся автомобилю. Машина мчалась прямо на толпу. Приходилось давать ей дорогу. Еще мгновенье, и дикий автомобиль скрылся за воротами.

Ганс вскочил на плиту и разорвал на себе рубаху.

— Проклятье тебе, босс! — закричал он. — Наконец-то я понял тебя! Эх, если бы я мог тебя догнать!

В бессильной ярости Ганс опустился на камень.

— Я помогу вам, сэр, — сказал тихо сыщик. — У меня к мистеру Вельту есть один неоплаченный счет.

— Вы? — заревел Ганс поднимаясь.

— За мной! — спокойно сказал сыщик и добавил несколько слов, взглянув на Ганса своим выразительным прищуренным глазом.

— Так вы тот самый сыщик Джиме? — вскричал Ганс.

Сыщик кивнул головой.

На стене стоял человек с развевающимися бакенбардами и, положив на левый локоть револьвер, стрелял в удаляющийся автомобиль.

Ганс бежал за сыщиком. Вдруг около ворот он остановился.

— Подождите! — крикнул он.

Вернувшись назад, он забежал в будку привратника. Оттуда он вернулся, держа что-то в руках. Сыщика он догнал около самого мотоцикла. Оба хрипло дышали.

За скрывшимся автомобилем, сминая все на своем пути, ринулся броненосец, поливая его огнем пулеметов и пушек, но сверхскоростной автомобиль обладал заячьей верткостью. Он вертелся по полю волчком, постепенно увеличивая расстояние между собой и чудовищной машиной. Автомобиль оказался быстрее раздавленного зайца.

Мотоцикл мистера Джимса обладал огромной скоростью. Скоро вдали показался автомобиль. Недалеко от него то и дело взлетал в небо песок: это стреляли с броненосца.

Ганс, сидя сзади Джимса, высоко подскакивал на каждом ухабе, но крепко держался за сыщика. За спиной у него что-то болталось.

Вельт знал, что за ним гонятся, но он знал также, что море близко!

Машины мчались на восток без дороги, по знаменитым датским лугам, мимо наклонившихся в одну сторону деревьев.

Временами мотоцикл подскакивал, сотрясаясь так, словно под ним взрывались мины. Ни Ганс, ни сыщик не знали, проживут ли они больше секунды, и если они не падали на землю, то только потому, что, обладая чудовищной скоростью, мотоцикл не успевал упасть…

Расстояние заметно уменьшалось. Автомобиль Вельта ехал как-то боком. Вероятно, его все-таки задело осколком снаряда.

Показалось море. Там, меж прибрежных утесов, колыхался на волнах гидросамолет.

Комендант Вельттауна генерал Копф, ожидавший хозяина, поднялся на крыло. Копф был невероятно зол. Он едва спасся, прилетев на поврежденном самолете из неудачного рейда на Аренидстрой!

Копф увидел, как остановился у обрыва автомобиль хозяина. Мистер Вельт, сойдя на землю, более чем поспешно стал пробираться меж камней. Копф видел его черную фигуру, с безумной неосторожностью спускавшуюся по серым угловатым скалам. Местами Вельт скатывался вместе с камнями.

— Он прилетит в свое ледяное царство весь в синяках! — сказал комендант Вельттауна.

Когда мистер Вельт был уже близко к воде, на обрыве показался мотоцикл. Его силуэт ярко вырисовывался на фоне красного заката.

Господин комендант увидел, как соскочивший с мотоцикла человек снял из-за спины лук.

Вельт бежал по берегу зигзагами, как заяц. Господин комендант не видел стрелы, но он догадывался, что она летит, и он знал, почему она не пролетит мимо.

Вельт упал у самой воды.

Буро-пенные волны лизали его скрюченную руку. Коробочка с радием-дельта откатилась немного в сторону и застряла между двух камней…

Копф приказал свезти себя на берег. Сидя в шлюпке, он видел, как спустившиеся с обрыва люди склонились над телом Вельта.

Когда комендант достиг берега и подошел к трупу, силуэт мотоцикла на обрыве исчез.

Господин комендант приказал перенести тело Вельта на гидросамолет. Вернувшись на борт, он сказал своему адъютанту:

— Ну вот… Пора нам лететь в нашу проклятую пещеру. Надо отвезти туда хозяина. Там, по крайней мере, он не испортится.

— Совершенно верно, господин комендант. Жизнь на Земле с каждой минутой становится опаснее…

— Что совершенно верно? Ничего вы не знаете! Надо понимать, что значит конец авиации… Я не могу забыть своей клятвы сбить сотый аэроплан!

— Совершенно верно. Вы почти имели эту возможность сегодня над Советами, однако он не пошел на ваш тонкий маневр, не погнался за вами.

— Да! — пробурчал Копф отворачиваясь.

— Да, сотый самолет!.. — вздохнул адъютант. — Ведь больше уже не будет воздуха…

Некоторое время они посидели молча. Ветер выл снаружи, унося столь необходимый для подвигов господина коменданта воздух на костер острова Аренида…

Вдруг адъютант вздрогнул. Генерал Копф оглянулся в ту сторону, куда смотрел его помощник. Не говоря ни слова, он бросился к рулю.

— О! Ваше превосходительство, неужели вы хотите догнать этот самолет! — в волнении спросил адъютант.

— Конечно! Черт побери, ведь это же мой сотый номер! Запишите в наш журнал: номер сто!

— Слушаюсь… Но чей это аэроплан?

— Проклятье! Какое мне дело? Я военный, и у меня сейчас больше нет хозяина! Это же номер сто!

Гидросамолет уж мчался по бурному морю.

Высоко в небе летел странный спаренный самолет. Копф дал руль высоты и повел свою машину ему наперерез.

— Проверьте пулеметы р орудия! — крикнул он своему помощнику.

Паролет вел второй пилот Вася Костин.

Матросов, радостный и взволнованный, бегал по коридору между силовой станцией и штурманской рубкой.

— Понимаешь, — хлопал его по плечу высокий пилот с бакенбардами, — решили мы за тобой на паролете лететь! Воздух-то разреженный, а паролет к этому приспособлен, как никто другой, и потом скорость, сам понимаешь… Конечно, всю сопровождавшую нас охрану мы обогнали! Где они, голубчики? Ха-ха-ха!

— Молодцы вы, ребята, честное слово. На вас глядя, за себя стыдно становится…

— Молодец вот тот здоровенный дядя, что над сыном так убивался… Жаль его! Он мне тут одну штуку дал, велел передать нашему правительству. Говорит, что за смерть сына хочет отплатить хозяину.

— Да, жаль… — Матросов задумался. — А ты Марину давно видел? — добавил он робко и сразу смутился под пристальным взглядом товарища.

— Гидросамолет внизу справа! — крикнул штурман.

Матросов подошел к окну.

— Интересно, что ему надо? Держит курс нам наперерез.

— Ну и черт ему, в крыло!

— Нет, брат, надо быть начеку! Хватит впросак попадать! Эй, Вася! Сажусь за руль, сменяйся, — приказал Матросов.

— Это почему? Смена моя еще не кончилась.

— Сменяйся, говорю! Кто здесь командир на корабле?

— Есть сменяться, товарищ командир!

— Стать к орудиям и пулеметам!

Паролет набирал высоту.

— Кажинный раз на эфтом самом месте! — почесал затылок Вася Костин. — Опять бандиты напали!

Гидросамолет гнался за паролетом. Внизу было море. Ураганный ветер трепал оба аппарата.

В кабине паролета все стонало и скрипело, за окном ревело и выло. Паролет подбрасывало одновременно и вправо и влево; он то подпрыгивал, то проваливался. Команда была спокойна. На каждом летчике была кислородная маска.

Гидросамолет приближался.

— Это самолет Вельта! — крикнул штурман.

Все промолчали, только мускулы у них напряглись.

Гидросамолет выстрелил из орудия. Снаряд задел центральную будку.

— Опять выбило из строя радио! — крикнул штурман.

— Огонь! — скомандовал Матросов.

Долговязый Вася Костин нажал кнопку. Заработала автоматическая пушка.

Гидросамолет стал ввертываться вертикально вверх. Матросов тоже повернул свой тяжелый самолет.

— Огонь! — снова скомандовал он.

Затрещали взрывы.

Гидросамолет оказался над паролетом. Как ястреб, ринулся он вниз. Матросов перевел машину в штопор. Гидросамолет пронесся мимо. Излюбленный трюк Копфа не удался.

— Он сумасшедший, — закричал Костин. — Он хочет погибнуть вместе с нами!

— Нет, брат. Это летчик классный!

Матросов выровнял машину и оказался над противником. В тот же миг он нажал рычаг бомбомета. Паролет теперь был оборудован несколько лучше, чем в прошлом году…

Гидросамолет, сделав совершенно невозможный пируэт, избежал неминуемой гибели. В первую секунду казалось, что он летит камнем в море, но в следующую стало ясно, что он выравнивается.

Гидросамолет снова ввинчивался в воздух.

Копф закусил губы и яростно оглянулся на бледного адъютанта. По дну кабины из стороны в сторону каталось непривязанное тело Вельта.

Вельт давал свой посмертный бой. Лицо его прильнуло к стеклу и смотрело на оказавшийся снова внизу паролет. Один глаз трупа был прищурен, словно он прицеливался.

Копф решился на последнюю, но испытанную меру. Он перешел в пике для удара вниз.

Быстро приближался двутавровый контур паролета.

Копф целился в переднюю кабину. Но в самый последний момент что-то изменилось…

Такой неуклюжий с виду паролет внезапно повернулся и подставил удару свою заднюю кабину.

От страшного толчка комендант ударился обо что-то лбом. Паролет грузно тряхнуло. Все повисли на ремнях, привязанные к своим местам. Вокруг грохотало…

Матросов тщетно пытался выровнять паролет. Снизу бешенно мчались на кабину серые волны.

Глава X ЗАЛП

Впервые за время существования Земли по всей ее поверхности с одинаковой разрушающей силой мел свирепый ураган. Он разрушал дома, уносил крыши, валил деревья, выводил реки из берегов, топил суда, делал затрудненным и без того тяжелое дыхание и дул со все возрастающей силой, вселяя в сердца людей ужас.

Несмотря на этот неослабевающий вихрь, самолеты шли в воздухе.

Это были грузовые самолеты, поднявшиеся с различных мест советских стран. Все они слетались к одной точке земного шара, к громадному аэродрому, расположенному в нескольких километрах от строительства Аренидстрой.

На аэродроме стоял полковник Молния. Он осунулся еще больше. Из-за запорошенного песком капюшона смотрели холодные, серые, чуть усталые глаза.

Молния наблюдал, как перегружали привезенные гладкие цилиндры на грузовики. Прибывали последние аккумуляторы. Отдаленные электростанции посылали плод своей многомесячной работы — сгустки энергии, заключенные в полированные оболочки обыкновенных электрических катушек, замороженных до температуры жидкого гелия.

Полковник сделал отметку в своей книжке.

Все. Он больше не ждал аккумуляторов. Необходимый для залпа запас энергии был доставлен. Молния устало засунул книжку под капюшон.

В этот момент он увидел круто идущий вниз белый самолет. Приземлившись, летчик вырулил машину и лихо подвел ее к полковнику, едва не задев его крылом. Но Молния стоял неподвижно и не посторонился.

В небе кружил, готовясь к посадке, еще один самолет.

Из кабины легко выскочил человек и подбежал к полковнику.

— Товарищ полковник, Куйбышевская энергоцентраль прислала со мной последний аккумулятор!

Вынесли продолговатый цилиндр. Полковник посмотрел на него холодно и равнодушно:

— Вы опоздали. Я ничем не могу помочь. Машины уже ушли.

— Товарищ Молния! — ужаснулся прилетевший. — Так это же сверх плана! Неужели не пригодится? Мы-то старались!

Молния холодно пожал плечами:

— К сожалению, я не рассчитывал на это. Мне не на чем отправить ваш аккумулятор.

Человек непонимающе смотрел на полковника, потом схватил его за руку:

— Товарищ Молния, выручай! Ведь мы же с тобой оба спортсмены… Помните меня? Я Зыбко. По бегу я… Товарищ Молния, по-дружески… как спортсмена прошу…

— Что же я могу сделать? — улыбнулся Молния. — Машин-то нет уже, а время на исходе.

— О! Вы, может быть, думаете, что нас никто не встречает? Ничего подобного! Я вижу здесь самого полковника Молнию.

Молния обернулся. Перед ним стоял доктор Шварцман. Сзади доктора застенчиво улыбалась Марина.

Подойдя к полковнику, она протянула руку.

— Скажите, Молния… о Дмитрии… нет сведений?

Молния почувствовал, что рука Марины немного дрожит.

— К сожалению, — Молния посмотрел в землю и пожал плечами, — официально установлено, что паролет вместе со всем экипажем и запасом радия-дельта пропал без вести.

Марина опустила голову.

— Так значит все потеряно… Вот почему принято решение о залпе!.. — Марина отвернулась.

Доктор забеспокоился. Он подбежал сначала к Марине, потом к Молнии:

— А как же машина? Вы доставите, надеюсь, нас к батарее.

— Машина ждет вас.

— Как? — вскричал Зыбко. — Значит, есть автомобиль? Товарищи, очень прошу отвезти наш аккумулятор! Ведь это же сверхкомплектный!

— Хорошо, — сказал Молния, — аккумулятор поедет вместо меня. Я останусь здесь.

— Как? Почему? Вы, может быть, думаете, что я не могу остаться?

— Нет, доктор, — печально покачал головой Молния, — вы заслужили честь присутствовать при залпе. Я остаюсь здесь. Аккумулятор нужнее.

Подъехал трехместный скоростной автомобиль на гусеничном ходу.

— Вы умеете управлять машиной, доктор?

— Я, может быть, я смог бы… но… — Шварцман взглянул на свой пустой рукав.

— Я умею управлять машиной, — сказала Марина.

— Тогда садитесь. Товарищ Зыбко, поместите аккумулятор в машине. Хорошо, что она сделана, как и все на строительстве, из немагнитной стали.

Зыбко радостно укладывал в автомобиль свою ношу.

Марина взглянула на Молнию. Молния опустил голову. Через минуту полковник и Зыбко провожали взглядами быстро удалявшуюся машину.

— Всем самолетам немедленно покинуть район залпа! — отдал распоряжение Молния.

— Разрешите мне остаться с вами! — попросил Зыбко.

— Хорошо, — сказал Молния и пошел, надвинув на глаза капюшон.

Скоро два последних самолета скрылись в низком серо-коричневом небе.

Ветер сдувал гребни холмов, закручивал и уносил вверх, к самому небу. От этого небо было низким, давящим, песчаным.

Марина и Шварцман вошли в центральную рубку управления. Василий Климентьевич радостно приветствовал их.

— Ну-с, Мариночка» — сказал министр, пожимая девушке руку. — Правительство решило произвести залп с вашим защитным слоем. Каждая минута промедления уносит тысячи жертв. Доля риска в этом есть, но все же у нас достаточно уверенности в благополучном исходе.

Марина посмотрела в пол, потом схватила министра за руку.

— Значит это правда? Правда, что нет уже надежды на возвращение паролета?

Министр взял девушку за обе руки.

Марина совсем низко опустила голову.

Василий Климентьевич выпустил бессильно упавшие руки Марины и, притянув ее голову, поцеловал девушку в лоб.

Доктор одиноко стоял в другом углу.

— Во время эксперимента один снаряд достиг цели, другой взорвался. Как видите, риск велик… Тем не менее, мы решили стрелять. Гибель Матросова с радием-дельта — непоправимый удар не только для всех нас, но и для всего мира. От успеха выстрела будет зависеть судьба человечества… Риск велик, Исаак Моисеевич… Ну, а как ваша правая рука? Все ли еще чешутся у вас кончики пальцев?

— Да, представьте себе! Ужасно нелепо. Теперь уже не кончики пальцев, а ладонь у меня страшно чешется… Отсутствующая ладонь… Удивительно, право! Мне совсем не нравится, как вы дышите. Вы не дышите, задыхаетесь!

— Что же делать! — вздохнул Сергеев. — Немало воздуху сгорело…

В комнату вошли несколько военных.

— Товарищи, — сказал министр, — объявляю, что по постановлению правительства залп из всех орудий сверхдальнего боя будет произведен сегодня ровно в двенадцать часов по московскому времени. Через семнадцать минут все должны находиться на предусмотренных инструкцией защищенных местах.

— Военные вышли.

— Так, — сказал министр, заложив руку за борт гимнастерки, и стал расхаживать по комнате.

В молчании проходили нескончаемые минуты.

Доктор Шварцман тоже расхаживал по помещению, все время встречаясь с министром. На несколько заданных Мариной вопросов он только молча кивнул головой.

Тяжелые, гнетущие минуты были длиннее лет.

Марина стояла у окна и теребила платок. Из-под ногтей выступила кровь, оставляя на платке пятна. Заметив это, доктор остановился около Марины и назидательно произнес:

— Типичное проявление горной болезни, результат разреженной атмосферы.

Несколько раз девушка взглядывала на стрелку часов. Снова, как и тогда, перед защитой диссертации, она казалась ей неподвижной. Только секундная стрелка, пугливо вздрагивая, судорожными скачками двигалась вперед.

Министр остановился и, повернувшись к присутствующим, начал:

— Товарищи, назначенная правительством комиссия по производству залпа в сборе. Недостает лишь двух членов: полковника Молнии и летчика Матросова, которые к назначенному сроку прибыть не могут, а потому прошу членов комиссии приготовиться.

Секундная стрелка нервными скачками двигалась вперед.

Полковник Молния взглянул на хронометр и сказал Зыбко:

— Пора! Надо уйти за прикрытия.

Зыбко медлил. Он почему-то уставился в небо.

Молния нехотя тоже посмотрел вверх. Проходили мгновения.

Молния опять взглянул на хронометр. Потом, не говоря ни слова, оба побежали к радиобудке аэродрома.

Яростный ветер сбивал их с ног, но оба бежали размеренным, легким, тренированным шагом, как бегают только спортсмены.

Над землей, совсем низко, неуклюже переваливаясь с крыла на крыло, летел сдвоенный самолет.

Молния знал, что во что бы то ни стало должен добежать до будки. Надо успеть дать знать! Надо успеть предотвратить рискованный залп!

Гул пропеллера, сопровождающийся какими-то странными перебоями, слышался над самой головой.

Вдруг Зыбко схватил Молнию за руку. Оба упали. Гигантский паролет со свистом пронесся над ними и с размаху ударился в радиобудку аэродрома.

Молния уже бежал к изуродованному самолету. В голове его тяжело стучала мысль: «Связь прервана… прервана… прервана!..»

Из обломков паролета выскакивали люди. Молния увидел Матросова.

Полковник налетел на него и обнял, но в следующий же миг бросился к будке.

Второй пилот и штурман вынесли из кабины чье-то бесчувственное тело и положили его на песок.

Мертвенно-бледное лицо оттенялось огненными бакенбардами. Вернувшийся Молния склонился над ним.

— Вот радий-дельта, черт ему в крыло… — пролепетал раненый, протягивая тяжелую коробочку.

— Товарищи, — сказал Молния, — до выстрела осталось десять с половиной минут! Из-за аварии связь прервана.

— У нас тоже не работало радио, — сказал Матросов.

— Надо предотвратить губительную трату энергии на рискованный залп. С центральным постом никаких сообщений. Туда надо бежать!..

Никто не ответил полковнику.

Три фигуры побежали по песку. Это были Молния, Зыбко и Матросов.

Они не держались друг за другом, как делают на стадионах. Они бежали рядом, упорно не давая друг другу выйти вперед.

Ураганный ветер дул им в бок, заставляя противоестественно наклоняться. Он валил с ног, выхлестывал глаза, засыпал песком уши, нос, рот.

Молния взглянул на хронометр, сбросил плащ и прибавил темп. Спутники его не отставали. При каждом шаге нога глубоко уходила в песок. Глаза почти ничего не видели. Рот судорожно открывался. Дышать было нечем. Легкие готовы были вывернуться наизнанку. От сердца, казалось, отваливались кусочки. Кровь перестала циркулировать.

А Молния все прибавлял и прибавлял темп. Трудно было поверить, что это живой человек.

Перед глазами прыгали мутные круги, из-за них нельзя было разглядеть вырисовывающиеся в песчаном тумане силуэты орудий.

Ноги подгибаются, тело готово упасть вперед, в затылке что-то хрустит и накапливается тупая боль, сердце останавливается… Воздуху! Воздуху!.. Это не бег — это безумное ныряние под водой! В ушах — всезаглушающий, разрывающий мозг шум… В кулаке зажато что-то клейкое, липкое… Это кровь из-под ногтей. Земля кружится под ногами…

Нет! Не сдавать! Держаться… Держаться! Сейчас придет дыхание… второе дыхание… Неужели Молния опять прибавляет темп? Это безумие!.. Но кто-то должен добежать, приостановить залп… приостановить во что бы то ни стало! Где же силы? Где воздух?.. Воздуху… хоть каплю!

Марина увидела в окно бегущего человека и вскрикнула. Рука министра, дававшего предупредительный сигнал, дрогнула.

Человек, не добежав двух десятков шагов, упал.

Министр быстро открыл дверь и выбежал на улицу.

В комнату ворвался вихрь. Марина, задыхаясь, бежала за министром. Она видела его широкую спину. Оба склонились над бесчувственным человеком.

— Я не знаю его, — сказал министр, тяжело дыша.

— А я где-то видела… и не могу вспомнить!

В это время подбежал доктор.

— Ба! Кого я вижу! Чемпион комплексного бега Шибко!

Министр удивленно посмотрел на доктора.

Лежавший на песке открыл глаза и прошептал:

— Матро… Матро… сов… привез радий…

— Что? — закричала Марина, вскакивая с колен.

— Нужно перенести его, — сказал министр.

Девушка снова опустилась на колени:

— Где… где Дима? Где Димочка?

— Сзади… Отстал… — прошептал Зыбко, и едва заметная улыбка скользнула по его измученному лицу.

Марина уже бежала в пустыню. Платье ее развевалось по ветру.

Доктор тщетно пытался догнать Марину. Когда же, наконец, он подбежал к ней, то смущенно отвернулся и сказал сидевшему на песке полковнику:

— Вы, может быть, думаете, что здесь нужна медицина? Ничего подобного!

Молния улыбался.

— Уважаемая Марина Сергеевна, — говорил министр час спустя, — я вас прошу, вы сами проследите за тем, чтобы все снаряды были покрыты вторым защитным слоем с радием-дельта.

Марина кивнула головой и вышла.

Министр остался один. Он долго ходил из угла в угол, чему-то лукаво улыбался. Потом к нему забежал доктор:

— Понимаете, Василий Климентьевич: у них был необычайный бой с неизвестным гидросамолетом! Противник вывел из строя их силовую станцию и радио… Правда, при этом он разбился сам… Вы, может быть, думаете, что они погибли? Ничего подобного! Их понес ураган. Они стали планировать!

Министр кивал головой.

— Понимаете? Радио у них выбыло, моторы испортились! А их несет… Занесло куда-то на остров в океане. Сесть же на обратном пути нигде не могли. Во-первых, населенных мест не было, во-вторых, шасси у них в бою было повреждено, не выдвигалось. Вот они и полетели сюда.

— Знаю. Все это уже знаю. Мне докладывали, — говорил министр, тепло улыбаясь.

— Ах, знаете? Ну тогда я побегу кому-нибудь еще расскажу.

Доктор исчез, а Сергеев опять стал ходить, все так же немного лукаво улыбаясь.

Вдруг доктор опять вернулся:

— Послушайте, Василий Климентьевич! Я забыл у вас спросить, что за таинственную фиолетовую бутылку прислал вам какой-то Ганс Шютте? Что в ней такое?

— Газ, — спокойно ответил министр.

— Почему же он в пивной бутылке?

Василий Климентьевич улыбнулся:

— Ганс Шютте собрал его в бутылку для личного употребления. Он уверяет, что это лучшее в мире газообразное пиво.

— Зачем же вам этот газ? — удивился доктор.

— Чтобы сделать его химический анализ.

— А! — хлопнул себя по лбу доктор. — Вы хотите производить такой газ, чтобы использовать его замечательное свойство!

— Да, некоторые из его замечательных свойств, — уклончиво сказал министр.

Залп был отложен на двое суток. Через два дня, в одиннадцать часов пятьдесят минут по московскому времени, министр снова обратился к членам комиссии:

— Товарищи, назначенная правительством комиссия в лице всех ее членов, кроме скончавшегося заслуженного деятеля науки профессора Ивана Алексеевича Кленова, полностью в сборе. Через девять с половиной минут будет произведен залп из орудий сверхдальнего боя по очагу воздушного пожара. Все ли готово, по мнению комиссии, для этого залпа?

— Все.

Министр первым подписал протокол залпа. Поставили свои подписи Марина, Молния, Матросов, несколько военных и представитель министерства здравоохранения доктор Шварцман. Затем все встали по своим местам. В абсолютной и горжественной тишине прошло несколько минут.

Василий Климентьевич дал по строительству предупредительный сигнал. Долго и тревожно выли сирены.

За тридцать секунд до двенадцати часов Молния подошел к огневым приборам.

— Приготовиться! — скомандовал министр

— Есть приготовиться! — отозвался Молния.

Сергеев смотрел на стенной хронометр.

— Огонь! — скомандовал он.

— Есть огонь!

Молния нажал кнопку.

Затряслась будка центрального поста управления. Заколебалась почва под ногами людей.

Взметнувшееся вверх песчаное облако насыпало новые холмы за много десятков километров от места выстрела.

Каждое из ста двадцати орудий сверхдальнего боя напрягло свое магнитное поле; через каждый снаряд ринулся колоссальной силы электрический ток, исказивший магнитное поле, превративший его в чудовищную взведенную пружину. И сто двадцать пружин с непревзойденной силой выбросили в черное песчаное небо сто двадцать снарядов.

Это не сопровождалось оглушающим звуком. Выстрел был бесшумен. Но отдача фантастических лафетов прокатилась подземным гулом, как страшное землетрясение. Удар этот был отмечен сейсмографическими станциями даже в Мексике. Во многих городах советских стран остановились потревоженные стенные часы.

Снаряды пробили слой атмосферы, как броню, и понеслись в почти безвоздушном пространстве по заранее с идеальной точностью рассчитанным кривым.

Наконец они снова повернули к Земле и помчались к кроваво-красным бушующим волнам Тихого океана.

Отблеск воздушного пожара освещал клочковатую пену, делал океан похожим на расплавленную медь.

В центре ослепительного и в то же время густого зарева чернел пылающий остров Аренида.

Стая снарядов приближалась к нему. Еще мгновенье, и они врежутся в бурно-желтые скалы…

Но ни один снаряд не попал на остров. Ни один!

— Что это? Неверный расчет?

Правильным кольцом легли снаряды вокруг очага пожара. Они углубились в толщу вод и там взорвались, выделив все несметное количество запасенной в них энергии.

И тогда вскипел и покрылся язвами Великий океан.

Над каждым снарядом родилась воронка, похожая на кратер вулкана с бешено крутящимися стенами. С шипением вырвались из кратера столбы алебастрового пара и врезались в небо удивительной колоннадой. Ветер рвал, валил эти колонны, но они неуклонно расползались по небу.

Миллионы тонн воды, десятки кубических километров ее мгновенно превратились в туман, темной толщей придавивший океан.

Ураган повлек его тяжелыми, низкими тучами, срывавшими пену с остатков океанских вод. Помчался мутный ураганный туман!

Над пылающим островом тучи столкнулись. Блеск ударивших молний затмил воздушный пожар. Раскололись ржаво-желтые скалы… Чудовищный взрыв грома закачал космическую глыбу, и на дрожащий остров рухнул испаренный океан.

Это не был ливень — это было повисшее в воздухе море. На короткий миг водяной горой поднялся в этом месте океан. Остров и раскаленная атмосфера над ним погрузились на мгновение в воду.

Сокрушительная тяжесть воды опрокинула остров, и он скатился в черную пучину. Сомкнулись над ним клокочущие воды…

Гением человека созданный ливень, какого не знала вселенная, потушил воздушный пожар и начисто смыл и налеты серого окисла азота и сам пылавший остров.

Все электрические станции советских стран уже отдавали свою энергию на восстановление атмосферы.

А люди? Что сталось с ними?

Люди сами определяют свою судьбу. Каждый герой нашего романа, каждый человек спасенной Земли почувствовал как никогда глубоко, в какой части мира он живет.