Часть пятая

1. Большой шмон в Москве

Установить, с какого конкретно события началась знаменитая бойня в Москве практически невозможно, но если будущий историк возьмет на основу исследования секретное досье генерала Самуилова, он придет к выводу, что отправная точка приходится на 15 августа последнего года тысячелетия.

В этот погожий денек Фенечка Заика, полномочный представитель тамбовской братвы, отправился на ответственную встречу с Глебом Егоровым, директором «Аэлиты». Настроение у него было приподнятое, и для этого имелись все основания. Возможная вербовка «Косаря» и выход через него на столичные властные структуры много значили для региональных паханов, такая смычка открывала перед ними заманчивые перспективы и по важности была вполне сравнима (по исторической аналогии) с покорением Сибири Ермаком, только, естественно, наоборот. Вот в чем заключалась суть проблемы. Когда удалось разделить страну на строго очерченные криминальные зоны, то первое время паханы веселились и радовались, получив каждый в полновластное владение отдельное царство, но они не учли некоторых особенностей крупного бизнеса: для его подпитки и развития непременно требовались международные коммуникации, мировые финансовые связи, без них он постепенно подсыхал на корню. Как вскоре выяснилось, эти связи так или иначе замыкались на Москве и отчасти на Петербурге, куда обособившимся региональщикам не было ходу. Кроме того, в центр стекалась, как капитал в Мировой банк, необходимая рыночная информация, ценовые сводки, а по сторонам расплескивалась большей частью туфта, устаревшие, никому не нужные сведения. Получилось, что чрезмерно увлекшись суверенизацией, многочисленные российские царьки сами подпилили сук, на котором держится бизнес, ибо в нем существует непреложный закон: кто не развивается, тот банкрот. Фенечка Заика, бывший доцент политехнического института, головастый мужик, один из первых разобрался в ситуации досконально и много сил потратил, чтобы на ритуальных всероссийских сходняках убедить соратников в необходимости новой взаимовыгодной централизации. Конечно, он радовался тому, что выстраданная идея превращения разрозненных криминальных наделов (свой губернатор, своя казна и свой прокурор) в общесоюзную зону из периода пустопорожней болтовни переходит наконец в стадию реализации.

На встречу, как условились через Попрыгунчика, он отправился налегке, без охраны, изображая праздношатающегося барина. Конечный пункт — Гоголевский бульвар, памятник, где собираются панки, — в 12 часов дня. Ему не совсем была понятна такая необычная конспирация, но во всяком случае она свидетельствовала о серьезности намерений «Косаря». Имея запас времени, Фенечка Заика прогулялся по Тверской, любуясь истинно западной витриной столицы. В этот раз, вероятно, по причине приподнятого настроения, он был особенно очарован ею. Бесконечные пролеты нарядных витрин, красочные рекламные плакаты, иноземная речь, множество молодых, красивых, добычливых лиц, явственный аромат денег и преуспеяния — здесь было все, что душа пожелает, только раскошеливайся. Скользящий по Тверской поток иномарок напоминал хирургический скальпель, рассекающий праздничный торт на две половины. Трогательная деталь: несмотря на ранний час, то тут, то там, как солнечные блики, уже мелькали раскрашенные мордочки проституток. Неподалеку от «Макдональдса» две юные особы подкатились и к Заике.

— Не желаете развлечься, молодой человек?

Бесшабашные глаза, смелые улыбки, щебетанье нежных голосов, с легкой хрипотцой от постоянного курения.

Его умилило деликатное обращение «молодой человек».

— Почем берете, озорницы?

Девчата захихикали, переглянулись.

— Такому шикарному господину можно и даром услужить, — пообещала одна, с подкрашенным синяком на левой скуле.

Улыбаясь, Заика двинулся дальше, но юные жрицы любви еще несколько шагов тянулись за ним, как две собачонки, потерявшие хозяина. Наверное, беженки, сиротки несчастные, искренне пожалел их Заика. Как в каждом пожилом новорусском типе с расщепленным сознанием, в бывшем доценте совмещались два человека: один радовался присутствию на утренней улице прелестных доступных созданий, видя в этом очевидный знак приобщения к общечеловеческим ценностям; второй, закоснелый угрюмый совок, так и не выдравший одну ногу из рабского прошлого, по-стариковски сочувствовал безмозглым, неоперившимся курочкам, вынужденным спозаранку торговать собственным мясом. Такое раздвоение личности отчасти мешало полноценно наслаждаться свободой, и Заика иногда завидовал своим более молодым товарищам, сформировавшимся уже в благословенную рыночную эпоху.

Возле Центрального телеграфа он сел в такси и велел ехать к метро «Кропоткинская». Водитель, московский прохиндей, мгновенно определил в нем денежного господина. Не спросил: сколько заплатите? — и даже придержал дверцу изнутри, пока Заика усаживался. До «Кропоткинской» — рукой подать, но ехали минут тридцать: центр — сплошная «пробка», что, как отметил про себя доцент, тоже признак прогресса — автомобильный парк растет как на дрожжах.

— Как оно за баранкой? — спросил у водилы. — На хлеб с маслом хватает?

— Зависит от клиента, — с намеком отозвался парень. — Попадаются такие жлобы, сам бы доплатил, лишь бы не везти.

— Так ты таких не сажай.

— Не всегда можно угадать по внешнему виду.

— Кидают часто?

— Меня особо не кинешь, — парень со значением поглядел на монтировку, лежавшую под рукой.

Фенечка Заика с удовольствием разглядывал из окна стольный град со всеми его чудесами. Вот она, голубушка белокаменная, дышит, кипит, рубит бабки. И не подозревает, красавица, что скоро придут другие хозяева…

Фенечка шел по бульвару, грузный, осанистый, с газеткой в руках. С чувством оглядывал нарядных полуголых женщин, цеплял взглядом пожухлую московскую зелень. Он не мог предполагать, что плывут последние минуты его жизни, но почему-то хотелось надышаться всласть теплыми асфальтовыми испарениями. Чуть-чуть давило под селезенкой. Издали попытался разглядеть, где Егоров, не пришел ли первым? Условились, что тот сам его узнает: ни о чем не беспокойся, Фенечка, стань возле памятника и читай газетку.

Заика сделал хитрее: сел на каменный бордюр неподалеку от компании молодых людей, сосавших пиво из бутылок и громко, на всю площадь посылающих веселые матерки. Газеткой прикрылся, как щитом. Егорова он не раз видел по телику: приметный детина с белой копной волос — такого ни с кем не спутаешь. Дерзкий, остроумный. Цепкий, как клещ. Когда Фенечка его слушал, всегда думал: братве не хватает интеллектуалов. Только интеллектуалы сгруппируют ее напор в единый, громящий кулак. Куда бить кулаку, покажет время. Да оно уже показало: туда же бил великий Петр. В жирное брюхо осоловевшей от недержания мочи Европы. Державные мысли, усмехнулся Заика. Но так и есть. Дряблые умы так называемых либералов не смогут понять парадоксальную истину: братва — единственная реальная сила, которая не даст России рассыпаться в прах.

Часы показывали четверть первого: Егоров опаздывал. Неучтиво с его стороны. Так не начинают деловое сотрудничество. А может, это продуманная уловка ушлого имиджмейкера. Подергать нервы, показать будущему партнеру, что ему начхать на все условности.

От компании панков отделился худосочный юноша в берете и длинном, бесформенном пиджаке, подгреб к Заике.

— Папаша, куревом не богат?

Глаза больные, ублюдочные. Белая пенка в уголках губ. А вот эту мразь придется вычистить из Москвы, слить в отстойник. Это же не люди, грибковая плесень. С ними не в мировую цивилизацию, с ними только в морг.

— Отвали, заморыш, — беззлобно посоветовал Заика. — Ты уж накурился, хватит.

— Грубо, папаша, ах, как грубо! — панк ощерился в циничной гримасе, сунул руку в карман и — к удивлению Заики — выщелкнул из рукава нож с длинным узким лезвием. Фенечка, конечно, давно не боялся таких игрушек, но пришлось вставать.

— Остынь, придурок! Я же тебе шею сломаю.

Панк отступил на шаг.

— Может, сломаешь, а может, нет. По-всякому бывает, папаня.

И тут Заика заметил, что еще трое вислоухих отделились от гогочущей компании и окружают его веером. Молчком, как волчата. С опозданием сообразил: это не могло быть случайностью. Он хорошо знал эту шушеру: среди бела дня они так нагло не нападают. Иное дело — в темноте. Да и то заранее отслеживают какую-нибудь пьянь.

Дальше — хуже того. У тротуара притормозил черный лимузин, хотя останавливаться здесь запрещено. Передняя и задняя дверцы приоткрылись, но из машины никто не вылез.

«Егоров, сука! — озадачился Заика, — Ты что же вытворяешь, гад?!»

Уже замелькали ножи и цепи, а он все недоумевал: как же так? какой в этом резон? Но потихоньку отмахивался, отступая к памятнику. Знал: против кодлы с железками с голыми руками не устоишь, но ничего не боялся. Обида его душила: какая скверная, нелепая накладка. Как зряшно, пустячно обрывается жизнь, только-только по настоящему развернутая. Рыча, принял два-три легких укола в бока и в живот, схлопотал цепью по локтю, но одного сопляка зацепил тяжелой плюхой по уху — визжа, покатился, сволочь, на асфальт. Маневра у Заики не осталось, обступили со всех сторон. Он покосился на лимузин — дверцы открыты и по-прежнему ни одной рожи не высунулось.

— Покажись, Егоров! — крикнул Фенечка. — Что же ты меня щенками травишь?!

Никто не показался, зато кровь потекла из многих дыр. Фенечка припал на одно колено, вяло двигал корпусом, молотил наугад кулаками — ему больше не хотелось сопротивляться. Видел злобные, сосредоточенные, возбужденные почти детские лица, слышал собственное глухое покряхтывание, когда сталь пронзала жирную плоть — и желал теперь только одного: поскорее отключиться. Унижение от подлой расправы было сильнее боли и страха.

Опрокинутого навзничь, ворочающегося, пацаны еще в охотку потыкали его ножами, отоварили цепями, хвалясь друг перед дружкой удачными ударами, — потом, усталые, но довольные, вернулись к скамейке попить пивка. Такого кабана завалили, не каждый день удается.

Фенечка Заика был в полном сознании, но не мог пошевелить ни единым мускулом: тупо смотрел, как из черного лимузина не спеша, как в замедленной съемке, спустился на асфальт черногривый, горбоносый мужчина в светлой куртке и пошел к нему, на ходу передергивая затвор длинноствольной пушки. Когда приблизился, Заика сказал:

— Передай Егорову, я его с того света достану.

Мужчина уважительно поклонился, прижал к виску умирающего холодное дуло — и спустил курок.


Серегин за завтраком устроил жене скандал из-за переваренной овсянки. Конечно, это был только повод. Он уже несколько дней собирался высказать все, что о ней думает. Терпение истощилось. Раньше прощал ее ненасытное, наглое блядство, а теперь накатило что-то вроде душевной хворобы. Достала его позорной связью с Теней Попрыгунчиком, у всех на виду, не таясь, словно дразня, проверяя: стерпит ли и это? И прежде вешалась на кого попало, от шоферни до чиновников высшего ранга, проще подсчитать, кого пропустила, ей все равно с кем, лишь бы в штанах и палка стояла, и главное — ему ли не знать — тешила не утробу, а ненависть. Физиология тут вовсе ни при чем. Элка фригидная, как банная мочалка, и всегда такой была, хотя, разумеется, уверяла, что это он убил в ней женское естество. Якобы сломалась, когда узнала о его тайных пристрастиях, — вранье все это. Никогда в ней не было ни души, ни страсти, а только холодный расчет и бабья хватка.

Серегин частенько спрашивал себя, почему так долго тянул, не избавился от обузы до седых волос, и ответ был один: руки не доходили. Тяжкий путь одолел, все силы отдавал служению отечеству, сколотил приличный капиталец, да еще времена нагрянули, зевнуть некогда, а баба что ж, как говорят, на вороту не виснет. И конечно — инерция быта. Пока детишки подрастали, пока то да се, да и без семьи оставаться на государственной службе негоже, будешь как белая ворона, опять же не нами сказано: коней на переправе не меняют. Вдобавок сомневался, будет ли другая получше. Все они, в сущности, одним миром мазаны: с виду блеск, внутри — тухлятина и гниль. Одну на другую менять — не стоит труда. Тем более хозяйка неплохая, дом держала опрятно, повариха отменная. Но это все тоже в прошлом, Элеонору Васильевну давно на кухню плетью не загонишь. Как же, она теперь дама высшего света, вхожа в самые престижные салоны, везде желанная гостья, везде ей почет и уважение, а того не понимает, дура, не ее привечают, старую лошадь с обвисшим задом, а его, неутомимого труженика, государственника, трибуна. Да, сейчас он в фаворе (кстати, и этим не постыдилась, гадина, попрекнуть), но начинал карьеру в одиночку, без чьей-либо помощи, наверх пробился чугунным лбом, никогда не жалел ни себя, ни людей.

С Попрыгунчиком она его достала, да, достала, и он знал почему. Из всех людей, какие они ни были плохие или хорошие, а мути, накипи в народе много, причем в любом народе, не только в русском, как принято считать, Серегин по-настоящему презирал, на дух не принимал спесивых, сытых, зажравшихся бездельников, которые достигли определенного положения не трудом и талантом, а удачей, свалившейся им на голову с неба. Геня Попрыгунчик был именно из таких. Непомерное богатство и власть привалили ему благодаря отдаленному родству с султаном, сам он был полным ничтожеством, мышиным жеребчиком, пустоголовым, как маковая хлопушка. Его молодость, смазливая внешность, сальные шуточки, которым приходилось подхихикивать, вызывали у Серегина неодолимое желание: треснуть по дурной башке колуном, и он уверен, оттуда вывалились бы не мозги, а гнилая труха. Неважно, кем был нынешний Попрыгун, подставой или натуральным племянником (везет, так уж во всем), так или иначе он воплощал в себе все ненавистные Серегину качества и пороки, и, разумеется, осатаневшая Элеонора Васильевна сразу это усекла, оттого в первый же приход потащила эту скотину в оранжерею, где, имитируя пылкую страсть, по особой подлости натуры опрокинула и поломала с десяток любимых Серегиным бледно-желтых хризантем. Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения, но стерва на этом не успокоилась. Осведомители докладывали, с приложением соответствующих фотографий, что поганый племянник шастает к его законной супруге почитай каждый божий день, и они предаются омерзительной похоти не абы как, а исключительно на его постели либо в рабочем кабинете. Сколько же можно глумиться?

А теперь кашу подала, будто соплей в тарелку плеснула.

Серегин насупился, отложил ложку. Элеонора Васильевна дымила сигаретой, мечтательно глядя в даль. Перед ней чашка кофе и рюмка ликера. Из заветной передачи «Про это» она недавно узнала, что клюквенный ликер воздействует на эрогенные зоны точно так же, как мужское прикосновение. Уже с неделю хлестала его с утра до ночи, но пока нужного результата не добилась.

— Это что? — спросил Серегин многозначительно. Супруга перевела на него рассеянный взгляд.

— Это что, я спрашиваю, — повторил Серегин, ткнув пальцем в тарелку.

— Твоя овсяночка, что же еще… Кушай, родной мой. Авось козленочком станешь.

Серегин небрежно смахнул тарелку со стола и проследил, как она врезалась в стену, но не раскололась.

— Ой! — озадачилась Элеонора Васильевна. — С утра хулиганит… Прими капельки, Витя, тебе нельзя волноваться.

— Ты шлюха, мерзкая, грязная шлюха, — сказал Серегин. — Ты знаешь это?

— Знаю, конечно… Но зачем тарелками швыряться? Каша вкусная, с маслом. Я творожку добавила, как ты любишь.

— Ах, творожку?.. Да ты понимаешь ли, тварь, что надо мной весь аппарат потешается? Последний курьер в министерстве строит за спиной рожки.

— Думаю, ты преувеличиваешь… Беда твоя, Витенька, в том, что ты придаешь непомерное значение собственной персоне. На самом деле никакому курьеру нет до тебя дела. Ему на тебя наплевать. В принципе, всем вообще друг на друга наплевать. Люди живут каждый своими заботами. А у тебя, Витенька, болезненное самомнение на грани патологии. Тебе представляется, будто весь мир только и занят тем, что следит за каждым твоим шагом. Глубочайшее заблуждение.

Выслушав поучение, Серегин сказал:

— Не называй меня Витенькой, я запрещаю!

В первый раз за утро Элеонора Васильевна взглянула на мужа с интересом.

— Как же тебя называть? По имени-отчеству? Или как твои холуи — ваше превосходительство? Не дождешься, родной мой.

Серегин пожевал губами. Пора было собираться на работу, но он решил довести разговор до конца.

— Нора, можешь выслушать меня спокойно? Без идиотских шуточек?

— Это трудно, но попробую. У тебя живот болит?

— Так вот, прелесть моя, прожили мы с тобой четверть века, пора и честь знать. Учти, каша тут ни при чем. Я долго размышлял и пришел к мнению, что наш брак абсолютно бесперспективен. Нет никакого смысла продолжать эту волынку.

Элеонора Васильевна от изумления стряхнула пепел в недопитую рюмку, чего обыкновенно себе не позволяла.

— Ты хочешь со мной развестись?

— Разводиться необязательно, но жить мы должны врозь. Так, полагаю, будет лучше и тебе и мне.

— Господи, неужто наконец решился? — в голосе ее прозвучало уважение.

— Да, решился. И это окончательно.

— А причина? Витя, какая причина? Неужто из-за моего последнего увлечения?

Серегин поморщился, ему не хотелось углубляться в конкретные детали, это только уведет в сторону.

— Ты называешь это увлечением?

Но Элеонора Васильевна уже его не слушала. В возбуждении опрокинула рюмку вместе с пеплом. Серегин налил себе в чашку кипятку и заварки. Он вдруг почувствовал полнейшее равнодушие к происходящему. Давно надо было это сделать, ох как давно! Сколько прекрасных возможностей упущено.

— И где ты будешь жить? — спросила Элеонора Васильевна подозрительно.

— Пока поживу на даче. Там видно будет.

— Я тебе не верю.

— В чем не веришь?

— Ты там отведешь душу со своими педиками, а потом приползешь вымаливать прощение.

Настала очередь удивиться Серегину.

— С чего ты взяла? Разве я давал повод?..

— Ох, Витенька, ну я-то тебя знаю. Конечно, ты крупный ворюга и на кого-то можешь произвести впечатление солидного, самостоятельного человека, но ведь на самом деле ты обыкновенный слизняк. Для тебя главное, чтобы хозяева не подумали о тебе плохо. А как еще они могут подумать, если ты бросишь жену и начнешь куролесить на старости лет? Да тебя сразу турнут со всех постов и мошну отберут… Нет, родной мой, то, что ты говоришь, слишком замечательно, чтобы быть правдой.

В ее карих глазах заплясали знойные огоньки, и Серегин с испугом отметил, как она по-прежнему хороша собой и, возможно, чересчур умна.

— Значит, по-твоему, я ворюга? Ты хоть немного отвечаешь за свои слова?

— Ну а кто же ты, Витя? Да я тебя не укоряю. Вы все воры, кто пришел к власти. Конечно, и прежние были не лучше… И я стала стервой, потому что с вами связалась. С тобой и с твоими подельщиками. Иначе и быть не могло. Как и вы, продала душу дьяволу. Судить нас будут всех вместе.

Серегин, пораженный, не нашел ничего лучшего, как спросить:

— Кто же нас будет судить?

— Совсем другие прокуроры, Витя. Не те, которых вы насажали.

Так и не позавтракав, Серегин ушел к себе. У них были раздельные спальни, уже лет десять спали врозь. С тех пор, как Элка его застукала с тем змеенышем с телевидения. Значительно позже он понял, что все было подстроено: и змееныш, и ее неурочное возвращение из Сочи. Кому-то было выгодно внести раздор в их семью. У него всегда было достаточно врагов, как у всех неординарных людей. Особенно у тех, кто вершит судьбы страны. В нагрузку к дару власти дается и это — злобные, неутомимые тайные враги. В сущности, та история не стоила выеденного яйца. Он не раз пытался объяснить супруге, что он нормальный мужик, с нормальными инстинктами, но когда сексуальная ориентация стала элементом политики, он просто вынужден был играть по новым правилам. Мальчики — так мальчики, какая разница, лишь бы не домашние животные, хотя сегодня к этому, кажется, идет. Что ж, справимся и с этим, уверенно думал Серегин, примериваясь заранее завести на даче парочку ангорских козочек. А как же иначе? Политика и бизнес — жестокое занятие, самое жестокое из всех, слабаку, гордецу, слюнтяю здесь делать нечего.

Но разве ей втолкуешь? Его невинную деловую связь она расценила даже не как измену, а почему-то как предательство (кому и с кем интересно?), и вместо того чтобы выказать мужу сочувствие, начала копить в себе ненависть. К сегодняшнему дню она накопила ее столько, что ненависть скоро задушит ее саму. Ладно, чего уж теперь: слова сказаны, они расстаются. Пусть помыкается без его поддержки, без его денег и опеки, а там посмотрим, кто к кому приползет за прощением.

Одеваясь перед зеркалом, вглядывался в свое суровое, будто вытесанное из камня лицо, принимал то одну, то другую важную государственную позу — это всегда успокаивало, — но обида не уходила. Надо же додуматься: ворюга! суд! Баба явно поет не со своего голоса, кто-то ей это внушил. Тут тоже нет ничего удивительного: закусив удила, она стала совершенно неразборчивой в знакомствах и, вполне возможно, снюхалась с каким-нибудь голодранцем с хорошо подвешенным языком. Во всяком случае не от Попрыгунчика нахваталась. Вот уж кто действительно ворюга и разбойник. Причем из самых подлых, из тех, кто ничем не рискует, загребает жар чужими руками.

По радиофону он связался с водителем, Семкой Карацупой, и передал, что через пять минут выходит. Аккуратно зачесал на ухо седую белоснежную прядь, придающую ему удивительное (судьбоносное!), как он считал, сходство с вице-президентом Альбертом Гором. Хотел уйти не прощаясь, но в гостиной наткнулся на жену, которая смешивала коктейль у бара. Резко к нему повернулась:

— Витя, больше ничего не хочешь мне сказать?

— О чем, Нора? Все сказано. Я решений так быстро не меняю.

Неожиданно она приблизилась к нему и подставила губы для поцелуя. Пойманный врасплох, он машинально ее облобызал.

— Прощай, родной мой!

И голос, голос — прежний, с хрипловатым вызовом — сто лет его не слышал.

Серегин спрятал торжествующую ухмылку: ага, уже пошла на попятную, сучка!

Однако в ожидании лифта на просторной лестничной площадке почувствовал сомнение: что-то тут не так. Что-то в ее поведении… или успела курнуть?

Еще когда он возился с дверным запором, Элеонора Васильевна быстро подошла к окну, отворила верхнюю форточку и высунула наружу руку с белым платочком…

Внизу Серегина встретил капитан Володя Шамраев, хорошо воспитанный молодой человек, работающий у него в охране третий год, почти член семьи. Как обычно, Володя справился о здоровье босса и, узнав, что все в порядке, просиял в белозубой улыбке. Дверь подъезда открыл второй охранник, дюжий татарин, его Серегин знал плохо, он появился недавно, протеже Шамраева. Но рекомендации отличные — пять лет в органах, до этого Афган, Чечня, все как положено. Так они и вышли втроем под ласковое августовское солнце — татарин впереди, Шамраев с правого боку, чуть сзади. Серебристая «Тойота» припаркована у тротуара в десяти шагах (Серегин избегал ездить в чересчур роскошных иномарках, кстати, при недолгом возвышении принципала из Нижнего Новгорода он, пожалуй, единственный из правительства охотно выполнил бредовый каприз Немцова и пересел на «Волгу»). Семка Карацупа, преданная душа, кривя вечно хмурую рожу, придерживал заднюю дверцу. Заученно буркнул себе под нос:

— Прошу садиться, ваше высокоблагородие!

Возле машины Серегин поднял голову: Элеонора Васильевна стояла в открытом окне — в одной руке стакан с питьем, в другой — белый платочек. Прямо проводы казака в поход. Серегин опять подумал: что-то тут не так, видно, задумала очередную гадость, дрянь.

Усесться в машину он не успел, только правую ногу занес в салон. Стоявший на другой стороне улицы красный «Запорожец» осветился черно-белым пламенем и с адским грохотом разлетелся на куски. Взрыв был столь силен, что кусок бампера со свистом взлетел на пятый этаж и вонзился в деревянную раму, буквально в сантиметре от виска Элеоноры Васильевны. Женщина только чуть вздрогнула да плотнее сжала губы. С жадным любопытством наблюдала за корчившимися на асфальте фигурами. Татарина развернуло боком и швырнуло на стену. Водителю Карацупе срезало голову, точно мечом, как персонажу знаменитого фильма «Горец»; русая и угрюмая, она покатилась по улице, как мяч. Шамраев пошатнулся, но устоял на ногах — с удивлением себя общупывал: он был совершенно целый. Серегина спеленало пламенем, одежда сгорела в одно мгновение, голый он пополз к подъезду, вопя во всю мочь и чудно подгребая руками. Всего двух шагов не дополз до тенька, перевернулся на спину, задергался в чудовищных конвульсиях — и умер.

— Прими, Господи, душу раба твоего, — сверху напутствовала супруга — и залпом осушила прощальный стакан…


Юный абрек Шахи Атабеков за месяц вполне освоился в Москве и думал, что если дела пойдут так и дальше, можно считать, жизнь прожита не зря. С дядюшкой Гатой, великим джигитом, они культурно отдыхали в стриптиз-баре «Зембаго» на Новом Арбате, вотчине Кривого Арсана. Он недавно отобрал бар за долги у обанкротившегося банкира Саньки Несмеякина. Самого банкира пока не трогали, пасли навырост. Несмеякин был перспективный гяур, за пять лет три раза прогорал подчистую и всегда изворачивался, снова вставал на ноги, чтобы нести золотые яички. Его как раз ждали на профилактическую беседу.

Шахи пил пепси, дымил сигаретой с легкой травкой. Гата резко ограничил его в употреблении спиртного. Юноша сперва обиделся, но потом понял, что наставник, как всегда, прав. Он не хотел унизить молодого человека. Истинный воин, очутившись в стане неверных, обязан строго соблюдать обряды, завещанные Пророком, иначе чем он будет отличаться от вечно пьющих, жрущих и блюющих русских собак? Что против этого возразишь? Сам Гата тоже не позволял себе лишнего, подавая родичу достойный пример, — не больше бутылки водки в день, а остальное так уж, семечки, винцо, пивко, марафет.

И без вина молодой абрек чувствовал себя на вершине блаженства. Бодрящая музыка, знойный полумрак подвала, аромат травки, извивающаяся вокруг шеста голая белая гурия — увидели бы его сейчас земляки. Двух месяцев не провел Шахи в распутной Москве, а повзрослел на десяток лет. Умом понимал: жизнь, открывшаяся перед ним, всего лишь затянувшийся, сладкий обман — деньги, скользящие меж пальцев, красивые женщины, радостно выполняющие любые прихоти за грош, слепящее коловращение бесовских соблазнов, — все это не могло быть настоящим, но как же чудесно ощущать себя повелителем в этом иноземном вертепе, где в любой точке при их с дядюшкой появлении московский сброд на мгновение замирал в священном трепете. Шахи уже привык ловить на себе трусливые взгляды, подобострастные улыбки, а на скрытые угрозы научился отвечать без промедления. Редкий день ему не приходилось смывать черную, грязную кровь с родового отцовского кинжала. И чем больше он наносил ударов, тем чище звучал в ушах голос вечности.

Гата сказал, лениво потягивая через соломинку фруктовый коктейль:

— Вон идет гнида Несмеякин. Я с ним буду говорить, ты молчи. Не трогай его, пока не скажу.

Шахи счастливо рассмеялся, приняв указание к сведению. Гурия на шесте извивалась все быстрее, все ритмичнее, издавая хриплые стоны, и он твердо решил, что заберет ее с собой на эту ночь.

К ним за стол подсел, испросив разрешения, невзрачный господин лет тридцати пяти с блеклыми, как у призрака, глазами, с белой в веснушках кожей — рыжий. Что в нем Шахи понравилось, так это бриллиантовые запонки на рукавах длинной, навыпуск, пестрой рубахи. Шахи в камешках не очень еще разбирался, но сразу подумал, что вещь классная, богатая, и нагадал взять их себе, если с банкиром случится неприятность. Что она рано или поздно случится, у него не было сомнений, это написано у рыжего на морде: важно только оказаться рядом в нужный момент.

— Наливай, пей, Санек, — дружелюбно пригласил Гата. — Не стесняйся. У нас запросто. Хочешь водочки, пей водочки. Бери фрукты. Все бери, будь гостем.

Банкир озирался по сторонам с унылой миной: обстановка ему явно не нравилась. Спохватился, поблагодарил:

— Большое спасибо, бек. Только я непьющий… Уважаемый Арсан сказал, вы хотите со мной поговорить?

Голосишко писклявый, как у евнуха. Шахи смешливо подумал, что за один такой подлый голос надо сразу башку оторвать, не ошибешься. А запонки хорошие, клевые запонки.

— Непьющий, но водочки выпей, — помрачнел Гата. — Когда предлагают, всегда пей. Иначе можно обидеть.

Банкир налил из хрустального графина в хрустальную стопку, чуть дрогнувшей рукой поднял, улыбнулся поочередно Гате и Шахи:

— За ваше здоровье, господа!

Опрокинул лихо, ничего не скажешь. И глаза зажмурил от удовольствия.

— Ах, вкусная зараза! Лимоном отдает. Шведская, чистая.

— Разбираешься, Санек. А говоришь — непьющий.

— Непьющий в том смысле, что воздерживаюсь. Люблю, но воздерживаюсь. Поневоле приходится. Печень пошаливает.

— Такой молодой, и уже печень? — Гата не поверил. — Старый будешь, тогда будет печень.

Рыжий Несмеякин подцепил вилкой кусочек белорыбицы. Пожевал — и тоже с явным удовольствием.

— У меня, досточтимый бек, наследственное. Батя от водки сгорел и дедушка от нее же. Рязанские мы, веками пропитые.

— Меры не знаете, — брезгливо укорил Гата. — Ни в чем меры не знаете.

— Точно — ни в чем, — подтвердил банкир смущенно, и вдруг открылось в нем такое детское простодушие, что Шахи невольно напрягся. Вот оно — известное коварство гяуров. С виду дитя несмышленое в веснушках и прыщиках, а внутри — оранжевый тарантул. Только зазевайся, ужалит в сердце — и наповал. И кровь у них черная от яда — с ножа не соскребешь.

Видно, что-то подобное пришло в голову и Гате. Нахмурясь, он резко спросил:

— Скажи, Санек, ты человек или барахло вонючее?

Банкир послушно проглотил рыбу, не дожевав, улыбка не сошла, а спрыгнула с побледневшего лица:

— Не понимаю, бек. Если вы имеете в виду вчерашнюю проплату, так ведь мы условились о пролонгации. Естественно, с повышением процента. Вы же знаете, как складываются дела. Банковский бизнес дышит на ладан. Нет возможности сразу отдать всю сумму. Господина Арсана, кажется, убедили мои аргументы… Положение скоро выправится. Есть влиятельные люди на самом верху, которые заинтересованы в расширении сети коммерческих банков. Если угодно, могу объяснить более детально.

— Маме своей объясняй, — Гата поманил официанта, велел подать две порции жареной осетрины. Подумал и добавил: — Попозже посадишь к нам вон ту на шесте. Для племянника. И еще одну какую-нибудь, помоложе. Тоже беленькую.

Официант замешкался, не отходил.

— Что еще? — удивился Гата.

— Видите ли, господин Атабеков, девица Мариан некоторым образом на сегодняшний вечер ангажирована, — витиеватая речь выдавала в официанте бывшего интеллигента. Гата холодно заметил:

— А ты знаешь, падла, что я тебе могу сделать за хамство?

Видимо, официант знал, потому что мгновенно испарился.

Гата повернулся к банкиру.

— Пролан…гация, говоришь? Значит так, Санек. С Арсаном у тебя пролон… пролан… тьфу, черт! А мне мои бабки нужны сегодня. Ваши проблемы меня не касаются.

— Как же так? Я полагал…

— Положишь своей матушке в могилу. Сто штук через два часа. Храни тебя твой бог, Санек. Не споткнись по дороге. Вернешься, еще налью водки. Ступай прочь.

— Сейчас вечер, бек. Где я возьму сто тысяч?

— Возьмешь, где лежат. Не напрягай меня, Санек.

Спотыкаясь, рыжий банкир потопал через зал и ни разу не оглянулся.

— Принесет, ата? — в восхищении спросил Шахи.

— Куда денется. Они жить любят, а все их жизни у нас вот здесь, — убедительно ткнул заскорузлым пальцем в желтоватую, бугристую ладонь.

Но на душе у него было не так спокойно, как он выказывал. Да разве у него одного? Никто из авторитетов, памятуя завет бывшего пузана-премьера Степановича, не желал новых потрясений, но все шло именно к тому. Знать бы еще, откуда ветер дует.

Тем временем вернулся официант и, раболепно поклонясь, доложил:

— Все улажено, господа. Через полчаса Мариан к вашим услугам.

— Молодец! — коротко похвалил Гата.

Официант просиял от хозяйской ласки.

— Насчет второй дамы… Есть новенькая, первый день на работе. Десятиклассница. Чистенькая, с хорошей родословной. Не угодно ли?

— Не кривая? — пошутил Гата.

— Никак нет, — хихикнул официант. — В самых приятных пропорциях. Останетесь довольны.

— Ладно, давай десятиклассницу… А на эту кто зарился?

Официант смутился, отвел глаза.

— Приезжий, вряд ли вы его знаете…

Пораженный Гата взглянул на Шахи, но тот ничего уже не видел и не слышал, поглощенный происходящим на подиуме. К неутомимой, изнемогающей в страсти Мариан присоединились две подружки, худенькие смуглянки, и втроем они вытворяли такое, что у молодого горца глаза на лоб полезли. Он готов был завопить от восторга, к сожалению, приличия этого не позволяли.

— Что с тобой сегодня, парень? — тихо, без угрозы спросил Гата у официанта. — Хамишь и хамишь. Плохо с головой? Надо поправить?

— Он недавно появился… Рубен Симонович из Мелитополя… Не извольте беспокоиться, господин Атабеков, с ним сговорено. Ему объяснили… — официант настороженно дернул головой, Гата проследил за его взглядом — и сразу все понял. Меж столов, как меж стволов, с разных концов зала неуклюже пробирались двое здоровенных парней в кожаных куртках, чужаков. Враз смолкла музыка, и пирующая братва заторможенно оцепенела. Гата мгновенно оценил обстановку: это серьезно. Серьезнее не бывает.

— Шахи, берегись, — предупредил он, зацепив в подмышечной кобуре прохладную рукоятку маузера. Юноша отреагировал достойно: отодвинулся вместе со стулом и наполовину вытянул кинжал, притороченный к подкладке пиджака; но это все, что он успел сделать.

Парочка налетчиков ощерилась короткоствольными автоматами и открыла пальбу с близкого расстояния, сводя свинцовые траектории в точке Гатиного стола. Оба были отменные стрелки. Гате рассекло грудную клетку аккуратным крестом из множества отверстий, но, шмякнувшись на пол, бурля кровяными фонтанчиками, он все же достал из маузера уползающего, как ящерица, официанта, всадил ему пулю в позвоночник — и только потом позволил себе расслабиться и умереть. Юный Шахи с кинжалом, оставшемся на сей раз в ножнах, корчился, будто на электрическом стуле, от разрывающих его туловище свинцовых когтей, но больше всего его беспокоила железная муха, влетевшая в рот и застрявшая в затылочном хряще. Он попытался ее выплюнуть, сунул палец в рот, но ничего из этого не вышло. В последний миг, подавившись смертью, он увидел перед собой не ресторанный зал с пляшущими гуриями, не свирепых гяуров, а родное тенистое ущелье, кусты дикой сливы — и нежное, озабоченное лицо милой матушки, склонившейся над ним с тревожной улыбкой. «Матушка, — попросил Шахи, тяжко страдая. — Дай водицы попить!» Глиняный кувшин возник в ее руке, поплыл к его лицу — и вдруг разбился, разлетелся на множество осколков, засверкавших в воздухе мириадом солнечных кузнечиков. Шахи догадался, что один из этих кузнечиков и есть его детская душа, поспешно покинувшая убитое тело…


Все три события — случайная смерть тамбовского гастролера Фенечки Заики, заколотого обезумевшими панками на Гоголевском бульваре; заказное убийство Серегина, особы, приближенной к государю, а также жестокая мочиловка кавказцев в стриптиз-баре «Зембаго», где кроме Гаты Атабекова и его племянника пострадали в перестрелке еще пятнадцать человек, — эти три рутинных для обновленной Москвы события могли показаться разрозненными и не связанными между собой кому угодно, но только не генералу Самуилову, сидевшему в служебном кабинете перед разложенными на столе схемами, какими-то записями, разбросанными веером фотографиями, сосал погасшую трубку и чему-то отрешенно улыбался. Он слишком устал за это лето, двухтысячное от рождества Христова, потому пользовался каждой удобной минуткой, чтобы расслабиться и помечтать. Около десяти лет назад, когда он начал собирать и систематизировать свое секретное досье, ныне уместившееся на сотне дискет, готовя материалы для грядущего Нюрнберга, он еще надеялся, что доживет до судебных процессов и сможет выступить полноценным свидетелем преступлений разноплеменных негодяев, сумевших за короткий срок, под неумолчный крик и ор о демократии и свободе, слопать великую страну со всеми потрохами. Теперь он больше не надеялся. И дело не в сроке его жизни, приближавшейся к концу, и не в масштабе разора, казавшегося необратимым; генерал все чаще погружался в сомнения мистического или, если угодно, мировоззренческого свойства. Он разуверился в своем народе, в так называемых россиянах, которые год за годом послушно плясали под дудочку лицемерных кровососов, провозглашали палачей чуть ли не святыми, поднимали на щит грабителей и, не сопротивляясь, добровольно ссыпали последние гроши в их бездонную мошну; но в то же время генерал испытывал перед этим впавшим в духовный маразм народом несвойственный ему прежде почти священный трепет. Все не так просто, думал Самуилов, и кто он такой, чтобы судить о нации, будучи всего лишь одной из многих миллионов ее молекул. То, что сотворено в России, не могло произойти по воле всяких Чубайсов и Черномырдиных, даже если предположить, что их направляло пресловутое мировое сообщество. Никаким человекоподобным существам такое не под силу. Тихое умерщвление сограждан, лишение могучей нации всех моральных укреп… А что, если это действительно чаша кары Господней, поднесенная России за какие-то космические грехи, и русский народ осознал это и, в отличие от заносчивых, недалеких упрямцев, вроде него, готов спокойно испить ее до дна?

Мечты генерала теперь сводились к тому, чтобы российские плакальщицы-старушки вымолили у Господа милости не губить их вчистую, оставить малый клочок земли для развода, и чтобы в заповедный аквариум попали два его светлооких внучонка, запоздалые цветики вольного рода…

Смутно улыбаясь, он связался по коду с полковником Саниным.

— Паша, ты, дружище?

— Так точно, Иван Романович.

Санин подумал: забавная привычка у старика. Как будто по этой волне мог ответить кто-то другой.

— Говорят, жениться надумал, Паша?

— Уже донесли? Не знаю, как избавиться, Иван Романович. Посоветуйте, как опытный сердцеед.

Генерал обращался к нему только по делу, любопытство его могло быть только деловым и не сулило ничего хорошего, поэтому Санин насторожился.

— Папаня ейный как смотрит на вашу связь?

— Я ему пожаловался, да это бесполезно. Помните, я вам говорил? Он дочуркой не управляет.

— Прости, Паша, за личный вопрос. Что, действительно крепко зацепила?

— Что-то вроде ведовства, Иван Романович. Но я управлюсь.

— Будь добр, голубчик, управься. От маленькой девочки могут быть большие неприятности.

Санин промолчал: нотаций он не терпел ни от кого.

Уже другим тоном, сухим, отстраненным, генерал продолжал:

— Знаешь Сережу Лихоманова из «Русского транзита»?.. Свяжись с ним. Он в курсе. Начинаем операцию «Двойник». Вопросы есть?

У Санина был вопрос.

— Регламент операции уточните, пожалуйста.

— Без регламента, — сказал генерал. — По собственному усмотрению.

— Есть по собственному усмотрению, — отчеканил Санин.

2. Маленькое сведение счетов

Двадцать пятый километр, дачный поселок архитекторов — березовая роща, наливные пруды, поля, засеянные низкорослой пшеницей; неподалеку деревенька Ручьевка, аккуратная, домов на пятьдесят — с палисадниками, фруктовыми садами, с лавочками у заборов, с двумя крепкими колодцами, с электричеством и газом, с благообразными старушками в платочках, с трезвыми мужиками, — такое впечатление, что чудом миновало деревеньку мамаево нашествие.

Сперва вели наблюдение из деревни, там обосновался под видом бродячего дачника оперативник из «Варана», некто по фамилии Чубукин, — с неделю маячил по окрестным угодьям, забредая невзначай и к архитекторам, где свел уже парочку полезных знакомств. Больше всего он дорожил завязавшейся дружбой с уже немолодой, одинокой архитекторшей Антониной Васильевной, которая жила на даче безвылазно, зимой и летом и, разумеется, о каждом обитателе поселка знала всю подноготную. Степан Чубукин, расторопный, красноречивый сорокалетний ходок, всесторонне подкованный, для очередного визита купил в коммерческом ларьке кремовый торт, а также расстарался с букетом бледно-розовых георгин, и после приятного чаепития хозяйка, недолго сомневаясь, предложила галантному отпускнику переселиться к ней во флигель, чем мыкаться в деревне, где образованных людей днем с огнем не сыщешь. При этом двусмысленно добавила, что это не накладывает на него никаких обязательств. Чубукин никогда не обременялся подобного рода обязательствами, но по долгу службы связался с полковником и испросил разрешения на переезд, но получил твердый отказ.

— Опять ты за старое, Степа, — беззлобно пожурил Санин. — Забыл, к чему приводят неразборчивые связи?

— Как забудешь? — дерзко ответил оперативник. — Каждый день пример перед глазами.

Однако перед добрейшей Антониной Васильевной пришлось неубедительно оправдываться, дескать, уплатил за деревенский постой вместе с харчеванием за две недели вперед. Женщина если и расстроилась, то виду не подала.

Про интересующую его дачу (через три дома от ее хором) рассказала следующее. Дача принадлежит знаменитому архитектору Емельяненко, но последние годы он в ней практически не живет. Объяснялось это, по разумению Антонины Васильевны, его материальным положением. Теперь многие, кто не научился лизать задницу новым властям, изворачивались, как могли, в частности, сдавали дачи на лето. Кушать хочется при любом начальстве.

— Мне пенсии хватает, — похвалилась Антонина Васильевна. — Да и огородом спасаюсь. У уважаемого Данилы Сидоровича три жены в Москве и Питере, завел, когда еще был в фаворе, а теперь поди-ка всех обеспечь. Колбаска-то нынче кусается.

Чубукин осторожно поинтересовался, кому же это академик так удачно сдал дачу, что хватает на три семьи.

— И не говорите, Степан Тархович. Нашел-таки богатеев. Года два как пустил. Чрезвычайно привередливые господа, никто их толком и не видел. Они первым делом забор возвели, только поглядите, не забор, крепостная стена. Деньжищ поди вбухали — страсть. Еще собак завели — трех чудовищных питбулей. Мы близко подходить боимся. Хотели жалобу писать, да кому ее теперь подашь?

— На что жалобу?

— Как на что, Степушка? — от сорвавшегося невзначай ласкового обращения хозяйка порозовела, смутилась. — Ничего, что я так назвала, по-домашнему?

— Как же еще меня называть, Тонечка… Так на что жалуетесь? Стена высокая?

— Стена — это их дело. Собаки! Зачем таких собак держать, они всех кошек уже передавили. А по ночам как воют, вы бы послушали, Степушка! Будто волки.

— Да, оказия, — посочувствовал Чубукин. — Что же делать… Может, с ними по-хорошему поговорить, попросить?

— Как же, станут они с нами разговаривать. Да и на каком еще языке с ними объясняться?

— Неужто иностранцы?

— Иностранцы, вероятно. То ли китайцы, то ли японцы.

— Откуда же вы знаете, что китайцы, если их толком не видели?

— Ну как же, Степушка, на машинах шастают туда-сюда, через стекла видно, что китайцы. Или японцы. Но не наши, нет. Наши там в основном в обслуге, как и везде.

Вдоль двухметрового каменного забора с контрфорсами и бойницами Чубукин пошастал, но ничего не вынюхал. Разве что послушал, как с внутренней стороны, следя за каждым его шагом, утробно рычали хищные питбультерьеры. Действительно, жутковато. Но сам забор только с виду неодолимый, ловкому человеку перемахнуть — пара пустяков.

Постоял и возле металлических ворот с теленасадкой на стойках и со сторожевым домиком. Вскоре оттуда вышел вальяжный, не такой уж молодой охранник в спецназовской одежке, с распахнутой на груди тельняшкой — нож на поясе, автомат на боку. Хмуро окликнул Чубукина:

— Чего тут потерял, мужик? Второй раз приходишь.

Чубукин расплылся в заискивающей улыбке.

— Залюбовался забором. Знатное сооружение. Если бы у меня был такой дом, как этот, я бы и забор такой же построил. Богатые у тебя хозяева.

— Все?

— Не нервничай, солдатик. Я же дачник, прогуливаюсь… Разве запрещено? Или у вас военный объект?

— Шутник, да? Ну пошути, пошути… — охранник повернулся спиной и равнодушно удалился в сторожку: не увидел в Чубукине ничего опасного и не мог увидеть. Если бы от Чубукина исходила угроза, заметная невооруженным глазом, не служить бы ему в группе «Варан». В ней люди собрались добродушные, незлобивые, любящие потрепать языком, похожие на недодавленных советских придурков.

…В группу захвата вошли пять человек, включая Сергея Петровича, которому было поручено руководить. Еще там был Вася Коняхин, бесшабашный снайпер, все тот же Чубукин, а также Дарья Тимофеевна, «мамочка», прикинутая под деревенскую жительницу, в сером помятом платьишке, в какой-то вязаной кофте и с плетеной корзинкой в руках, и Лиза Королькова. Лизу взяли, потому что, как предполагалось, она уже побывала в этом доме под видом американской журналистки Элен Драйвер: именно здесь из нее слепили зомби. Сергей Петрович категорически возражал против ее участия, но Лиза уверяла, что помнит расположение комнат, знает, как устроена сигнализация, и наконец договорилась до того, что якобы прикормила диких питбультерьеров, и они ее не тронут. Отчаянно врала, но сумела убедить Санина в своей незаменимости, — и это не удивило Лихоманова. Лиза всегда добивалась, чего хотела, не мытьем, так катаньем. Санин пробурчал:

— Ну чего, майор, она опытный боец, пусть идет. Обузой не будет.

Лихоманов сказал Лизе:

— Стыдно, Лизавета. Я ведь понимаю, почему ты туда прешься.

— Почему же?

— Хочешь с кем-то расквитаться, но это непрофессионально и глупо. Ты же не вертихвостка какая-нибудь.

— Когда ты это заметил?

Короче, Лиза была с ними. Они сидели на полянке, на краю березовой рощицы и прикидывали, как без потерь проникнуть в дом. В общих чертах решение было принято еще вчера и утверждено Саниным, но, как это не раз бывало в их работе, в последний момент в голову могло прийти что-то новенькое, более рациональное. Пока не приходило. Первоначальный вариант — брать дачу штурмом, с помпой, с привлечением милиции — Санин отклонил, даже не объясняя причины, но она и так понятна: юридических оснований — ноль. Выписать ордера и получить прокурорскую поддержку — плевое дело, ну а дальше?.. Дальше обычные процедуры — подкуп, шантаж — и птичка на воле. Да и какая птичка, что за птичка — никто же ничего толком не знает. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

Второй вариант (или пятый, было еще три-четыре, совсем тухлых), предполагал последовательное незаконное вторжение и, по мнению Сергея Петровича, был самым бестолковым из всех возможных. Но Санин решил иначе — ему и карты в руки. Выслушав аргументы Литовцева-Лихоманова: зачем такая спешка? среди бела дня, почти без подготовки, вслепую? вдруг там вообще пустышка, а шуму наделаем? — Санин окинул его своим пронзительным, магически-желудевым взглядом и желчно спросил:

— Тебе не хочется, майор? Давай я сам схожу. Делов-то на полтора часа.

Сергей Петрович смирился. У него не было выбора. Их отношения с прославленным элитником складывались довольно странно. Сотрудничество получилось без любви. Литовцев еще не встречал человека столь четкой и свирепой ориентации, почти незрячего во всем, что не касалось работы. Он прекрасно понимал, на какие подвиги способен полковник. Рядом с ним любой мужчина чувствовал как бы легкую свою ущербность, а это неприятно. Общаясь с Саниным, Сергей Петрович то и дело вспоминал любимого друга Гурко. Олег был сбит на ту же колодку, что и полковник, но никого не подавлял вокруг себя. Напротив, его веселый блестящий интеллект очаровывал, завораживал, вызывал желание стать умнее… Полковник Санин относится к людям, как к мусору, хотя прямо об этом не говорил. Это чувствовалось даже в мелочах — в пренебрежительном тоне, в сочувственной улыбке. Выделял он только ребят из «Варана», тут ничего не скажешь. В разговорах с ними чудесным образом преображался, мягчел, оттаивал, в голосе появлялись заботливые, искренние нотки, злые глаза заволакивало светлым туманом. Но Сергей Петрович не имел никакого отношения к «Варану» (не дай Бог!), хотя в принципе служил по тому же ведомству. За три недели ему ни разу не удалось поговорить с полковником нормально, без внутреннего напряга. Санин смотрел на него, как на чужака, которого ему зачем-то подсунули на выводку. В его небрежном взгляде Сергей Петрович легко прочитывал горький упрек, который можно было расшифровать так: слинял бы ты, хлопец, чтобы я тебя больше никогда не видел. До ссоры не доходило, какая может быть ссора между подчиненным и старшим по званию, но вот это, к примеру: «Тебе не хочется, майор?» — звучало, конечно, убийственно. Сергей Петрович предположить не мог, что кто-нибудь когда-нибудь обратится к нему, как к недоумку, и он это проглотит. Ничего, проглотил.

Он достаточно знал про Санина, чтобы понять и оценить его душевную опустошенность, его раннюю земную обреченность. Иногда прикидывал на себя ношу, которую добровольно взвалил на плечи Санин, и честно себе признавался, что не потянул бы и десяти шагов. Такие, как Санин, рождаются на свет лишь изредка, и надо быть идиотом, чтобы судить его поступки обычными житейскими мерками.

— Все-таки мне это не нравится, — сказал майор, обращаясь к Чубукину, но краем глаза ловя дурашливую Лизину мордашку: веселится, принцесса.

— Что не нравится? — спросил Чубукин. Он держался с майором ровно, не выказывая отрицательных эмоций. Иное дело — Вася Коняхин. Тот вообще не признавал субординации, ему неважно было, кто командир, кто рядовой, лишь бы дали пострелять. Он одинаково радовался любому собеседнику, с мальчишеского лица не сходила восторженная улыбка, естественно, до тех пор, пока человек не оборачивался живой мишенью. Коняхин мастерски владел практически всеми видами оружия, включая базуку и огнемет, но предпочитал любимую винтовку с лазерным прицелом — СКБ — Ц—18, которая сейчас лежала рядом с ним на траве, в разобранном виде упакованная в кожаный чехол.

— Легковесно как-то все, — зудел Сергей Петрович. — Неубедительно. Ничего не подготовлено, разведки нет. Какой-то бандитский наскок, честное слово. В духе вестерна.

— Ты не прав, Сережа, — вежливо отозвался Чубукин. — Диспозиция более или менее ясная. Двое в сторожевом домике — крепкие парни, обученные, скорее всего, кадровики, но днем им чего напрягаться — верно? Дальше — собаки. Это сложнее, но предусмотрено. Сигнализация днем отключена — на девяносто девять процентов… Теперь в доме. Там пять человек обслуги — повар, горничные — в общем, несерьезно. Охранников всего трое.

— Когда же ты их пересчитал?

— Секрет фирмы, — усмехнулся Чубукин. — К сожалению, их расположение нам неизвестно, но один наверняка дежурит у смотрового пульта. Пульт в комнате на втором этаже, окно я зафиксировал. Интересующий нас мужчина — в возрасте, лет около пятидесяти, высокий, смуглый, восточной наружности, но не китаец. Из дома практически не выходит, тут у него базовое пристанище. Вот и все. Какие проблемы?

— Проблем никаких, — согласился майор, взглянув на Чубукина с уважением. — Только все это вилами по воде писано.

— Вся наша жизнь, — возразил Чубукин, — не что иное, как сон.

Лиза поощрительно ему улыбнулась. Неожиданно вмешалась Дарья Тимофеевна, до этого она лишь прислушивалась к разговору.

— Нам с Лизой пора, Сергей Петрович. Вы не волнуйтесь, все будет в порядке.

Про эту красивую таинственную женщину, на его глазах преобразившуюся в деревенскую чумичку, Лихоманов, как и про Санина, знал много такого, о чем лучше не задумываться, но раз она сказала — пора, значит, пора.

Первым отбыл Вася Коняхин — с большой парусиновой сумкой, с зачехленной винтовкой и с монтерскими «кошками», перекинутыми через плечо. Когда он окажется на улице, ни у кого из случайных наблюдателей не должно возникнуть сомнений, что это мастеровой человек, бредущий по каким-то своим делам, вдобавок изрядно помятый и явно с похмелья. Надо было дать ему минут десять времени, чтобы он успел занять свой пост — на водонапорной башне, в пятидесяти метрах от дачи. Коняхин ночью проверил: оттуда обзор такой, что лучше не придумаешь.

Следом отправились Лиза и Дарья Тимофеевна. У Лизы в руке молочный бидон, на голове белый платочек от солнца, туго затянутый. Обряжена в широкие полотняные штаны и тоже, как у старшей товарки, в какую-то нелепую шерстяную кофту — даром, что солнце бьет, как из пушки. Две деревенские бабы прибыли в богатый дачный поселок сшибить денежку за молочко, за творожок, за яички — обычная картина.

Точно по часам — с ухода Коняхина прошло ровно двадцать минут — снарядились и Лихоманов с Чубукиным. Выкатили из кустов велосипеды с притороченными к багажникам одинаковыми черными сумками, у Сергея Петровича к раме примотано еще что-то вроде удочки — длинная пластмассовая палка, а что внутри — никто не догадается. Дотянули лугом до дороги. Только и обменялись что парой слов.

— Парит-то как, — заметил Чубукин. — К вечеру не иначе грозу натянет.

— Вряд ли, — откликнулся майор. — Синоптики обещали сухомань.

…У железных ворот Дарья Тимофеевна опустила к ногам корзинку, ладонью смахнула жар с лица. Лиза подошла к калитке, помешкала, будто в раздумье, надавила электрическую кнопку. Через минуту вышел крепыш с автоматом и с ножом на поясе, с невыразительным, но запоминающимся лицом профессионального насильника. Может, тот самый, с кем недавно разговаривал Чубукин, а может, двойник.

— Вам чего, бабоньки?

Лиза смешливо фыркнула.

— Молочко, сметанка свежая, не желаете? Только что подоили.

— Кого подоили?

— Коровку, хозяин. Молочко коровка дает.

Боевик увидел чистое, нежное лицо без грамма косметики, пухлые, яркие губы, смелый, задиристый взгляд. Немного размечтался.

— Чего-то я тебя раньше не видел в поселке?

— Я тебя тоже, — сказала Лиза, облизнув губы.

Это парня доконало.

— Молочко, говоришь?

— Ага… И творог, и сметанка. Купи, не пожалеешь.

— Почем берешь?

— Не дороже, чем в магазине, — еще одна улыбка, невинное облизывание губ — и наконец, простецки-задорное: — Молодой человек, водицей не угостите? Ужас какая жарища!

Дарья Тимофеевна басом подтвердила:

— Умираем, юноша, посочувствуйте.

Очарованный Лизой вояка не колебался ни секунды:

— Пошли, чего там… Есть знатный квасок, — и подмигнул Лизе не менее многозначительно, чем она улыбалась.

В затененной комнатке со шторками на окнах полуразвалился на стуле второй сторож, белобрысый, молодой, — автомат лежал на столе. Вдоль стены в оружейной стойке выстроились три десятизарядных американских карабина «Мессер».

— Принимай гостей, Валек, — их провожатый прошагал к холодильнику в углу и открыл дверцу. Нагнулся — и почувствовал, как сзади под лопатку уперлось что-то твердое.

— Без глупостей, — сказала Лиза хорошо поставленным голосом, не оставлявшим сомнений в ее намерениях. — Дернешься — в спине дырка.

Боец все же не поверил своим ушам, уточнил у приятеля:

— Валек, чего у нее в руке?

— Пушка, — спокойно сообщил Валек. — И у второй твари такая же. Ты кого привел, Сань?

— Не знаю, Валь. Может, маньячки? — он попытался медленно повернуть голову и услышал характерный, щекочущий нервы звук взводимой «собачки». Это его образумило. Лиза сдернула у него с плеча автомат.

Зато белобрысый Валек, когда осознал, что на них напали две занюханные чувырлы, вдруг взорвался и сделал движение, непростительное для серьезного вояки. Повалился набок со стула, потянулся к автомату, но куда там. Пуля, пущенная бестрепетной рукой Дарьи Тимофеевны, раздробила ему правую кисть и застряла в брюшине. Пистолет был с глушителем, звук получился такой, будто лопнул надувной резиновый шарик.

— Ты чего, Валек, — осторожно окликнул напарник. — Живой?

— Тварь меня ранила, — доложил Валек, с удивлением разглядывая расплывающееся на брюхе пятно. — Кровь текет, Сань.

— Ничего, потерпи. Еще не вечер.

Лиза с короткого взмаха опустила ему на затылок рукоять пистолета, но упасть не дала, покряхтывая, оттащила к батарее и железным браслетом пристегнула к стойке.

Дарья Тимофеевна принесла раненому полотенце, которое висело над мойкой, помогла заткнуть дырку на животе. Встретясь с ней глазами, Валек спросил:

— Ты хоть понимаешь, чего натворила?

— Молчи, сынок. Тебе лучше не разговаривать. Ну-ка, обопрись на меня, отведу к приятелю. Вдвоем вам будет веселее.

Валька тоже пристегнули наручником к стойке, не оставя обоим никакой возможности для маневра.

Лиза оборвала телефонный провод и методично переколотила всю автоматику. Первая часть операции была завершена.

Теперь — собаки. Лиза чуть-чуть приоткрыла дверь. Насколько позволял видеть глаз, двор пуст, но проклятые питбули наверняка рыскают где-то неподалеку. «Налетают молчком, — инструктировал многознающий Чубукин. — Такая у них скверная повадка». Но главная проблема не в собаках. Стоит им с Дарьей Тимофеевной высунуться, они тут же себя обнаружат. Если, конечно, дежурный у пульта добросовестно исполняет свои обязанности. Но и медлить бессмысленно: из дома наверняка засекли, как охранник провел в сторожку двух женщин.

— Ну, я пошла, Дарья Тимофеевна? — Лиза была напряжена не больше обычного. Поправила косынку. Удобнее пристроила на боку «водомет», с виду напоминающий компактную электродрель. Хорошая штуковина. Дальность поражения, по инструкции, до десяти метров, естественно, с учетом погоды. «Водомет», новинка одной из лабораторий бывшего ВПК, только недавно прошел последние испытания. Лиза ни разу еще им не пользовалась, но надеялась, что игрушка не подведет. Сейчас «водомет» был заряжен парализующей эмульсией 3—12 (производство той же самой лаборатории).

— Ступай, девочка, — напутствовала Дарья Тимофеевна. — Будь поосторожнее.

Лиза вышла на парковую аллею и не спеша направилась к дому. В левой руке молочный бидон. Только у ненормального она могла вызвать нехорошие подозрения. От ворот до дома — метров пятьдесят усыпанной гравием дорожки, с цветочными клумбами по бокам, с близко подступившим яблоневым садом. Неплохо жили архитекторы в дорыночные времена.

Собаки настигли ее неподалеку от парадного подъезда, неожиданно, как и обещал Чубукин, вымахнули из кустов жимолости и устремились к ней подобно трем темно-коричневым ракетам с самонаводящимися устройствами. Сходство усиливал сиплый синхронный рык — вроде ровного урчания механических сопел, сопровождавший их движение. Лиза еле успела передернуть рычажок давления «водомета» на полную мощность. Два пса, нарвавшись на пыльно-лиловую струю, перевернулись в воздухе, как заправские акробаты, и, не завершив «двойной тулуп», шмякнулись оземь, забавно растопыря лапы. Еще несколько мгновений по инерции ползли к ней, царапая землю когтями, но рык стал тише, в нем появились доверительные нотки, — и наконец собачки погрузились в беспробудный, ностальгический сон, хотя все еще обиженно таращили на Лизу оловянные глазищи. Однако третий пес, он бежал чуть в стороне и преодолел зону распыления, зацепив наркотика всего лишь одной ноздрей, в могучем прыжке взвился в воздух, метя в Лизино горло. Девушка уклонилась, убийца пролетел мимо, но все же — удивительная реакция! — на лету зубами вырвал из ее руки «водомет». Однако совершил ошибку, которая дорого ему обошлась. Вместо того, чтобы сразу развернуться и напасть, пес попытался разгрызть опасную штуку, повалившую на землю двух его собратьев. Лиза подскочила к нему и со всей силы огрела по квадратной башке бидоном, в котором было отнюдь не молоко. Пес зашатался, сел на задние лапы и выплюнул из зубов «водомет». Его укоризненный взгляд как бы говорил: «Мы так не договаривались, девушка!»

Воспользовавшись временной недееспособностью пса, Лиза выхватила у него из-под носа «водомет» и побежала к крыльцу. Но укрыться в доме не удалось: наверху, на мраморных ступенях ее поджидал хмурый детина с автоматом в руках, нацеленным ей в грудь.

— Положи пушку и поставь бидон, — приказал он. — Медленно, очень медленно.

Лиза беспрекословно выполнила распоряжение. Она знала, когда можно рыпаться, а когда нет.

— Два шага вперед, — Она опять послушалась. На губах парня вспыхнула ироническая усмешка.

— Кто такая? Зачем собак калечишь? Это же друзья человека.

— Позови кого-нибудь из начальства, чем дурака валять.

— Обойдемся без начальства. Очень шустрая, да? Сейчас посмотрим, какая ты на самом деле. С пушками вы все смелые.

Лиза оглянулась. Псина, оправившись от удара по башке, приближалась к ней вразвалку, видно, понимая, что спешить теперь некуда. Растерянность на морде сменилась выражением, которое иначе не назовешь, как циничная ухмылка. Лиза его понимала: бидоном по кумполу — что может быть унизительнее для прирожденного рингового бойца.

— Останови собаку, — попросила Лиза. — Или у тебя будут неприятности.

— У меня, может, будут, а у тебя уже есть, — благодушно возразил парень. — Фас, Джеки!

Напрасно он не поверил Лизе, в недобрый час решил позабавиться. Смерть прилетела к нему с водонапорной башни с приветом от Васи Коняхина, который в подобных случаях долго не раздумывал. Пуля вошла точно в сердце, и команду собаке озорник отдал уже мертвый, хотя догадаться об этом не успел.

Пес на мгновение замешкался, удивленный поведением одного из хозяев, рухнувшего на крыльце, как подрубленное дерево, но все же прыгнул. Вторая Васина пуля вонзилась ему в бок, но не убила, лишь слегка изменила траекторию полета. Джеки мягко упал на лапы, встряхнулся, хотел ухватить зубами железную муху в боку, но передумал. Сперва работа, потом все остальное. Покачиваясь, с хриплым, тяжелым дыханием пошел в последнюю атаку, но до Лизы не добрался. Третья пуля, посланная Коняхиным с добавлением матерных слов, впилась ему пониже уха и успокоила навеки.

На крыльце под навесом Лиза подождала Дарью Тимофеевну, переваливающуюся по аллее старушечьей походкой, припадая на обе ноги, с заполошным лицом, как будто все, чему она оказалась свидетелем, чрезвычайно ее поразило. Маленький спектакль одного актера с безупречной мимикой, рассчитанный на тех, кто, возможно, следит за ними из дома. Лизу огорчила сокрушительная пальба Васи Коняхина, но она понимала, что у него не было выбора. Она подумала, что ни у кого из них нет выбора, кто-то сделал его за них давным-давно, а удачно или нет, тоже не им судить. Будущее покажет, и оно не за горами.


…Сергей Петрович и Чубукин сидели на травке, прислонив велосипеды к забору. Когда стрелка часов достигла условленной точки, Лихоманов вызвал Дарью Тимофеевну.

— Что там у вас, мадам? — пробурчал в пуговицу микрофона. Выслушав ответ, с недовольной гримасой обернулся к Чубукину.

— Собаки в нокауте… Плюс один или два трупа. Вася разгулялся… Нет, как хочешь, Чубукин, все это несерьезно, какие-то детские игры на лужайке.

— Тебе виднее, — улыбнулся Чубукин. — Ты командуешь.

— Тогда чего прохлаждаешься, пошли.

Забор преодолели старым дедовским способом: Чубукин подставил плечи, Сергей Петрович на него взобрался, подтянулся, уселся на каменный гребень, вытянул наверх Чубукина. Пожаловался:

— Задницу вроде порезал. Видишь, засранцы, стекол навтыкали.

— Поосторожнее будь, — посоветовал вежливый Чубукин.

…В холл проникли без труда, но едва ступили в гостиную, с баллюстрады второго этажа посыпались пули. Огонь был явно предупредительный, очерчивал границу, куда нельзя заходить. Стреляли двое или трое — вот тебе и разведка Чубукинская. Лиза вместе с бидоном спряталась за кресло. Дарья Тимофеевна, оценив обстановку, осталась на месте.

Сверху раздался насмешливый голос:

— Что, девочки, не нравится? Ну-ка выходите на середину — и лапки поднимите.

Дарья Тимофеевна послушалась, вышла на линию огня, задрала голову:

— Не убивайте, успеете убить. С хозяином поговорить надо.

— Ишь ты… А почему вторая поблядушка прячется?

— Молодая она, сомлела… Позовите хозяина, у меня сведения для него.

— Кто вы такие?

— А вы кто?

Лиза за креслом потихоньку достала из бидона золотистую, плоскую, с красивыми насечками металлическую чушку — граната «Осьминог» с черным рычажком пускателя, заменившим допотопную чеку. Прикинула возможный разброс. Умница Дарья Тимофеевна, место выбрала точно.

Удивленный дерзостью крестьянки с баллюстрады свесился мужик в тельнике. Метрах в двух от него меж деревянных резных стоек многозначительно торчал автоматный ствол.

— Ты что, совсем опупела, баба?! Тебе жить-то осталось, пока я добрый.

— Нет, — возразила Дарья Тихоновна. — Если ты это сделаешь, хозяин не похвалит.

Ее голос звучал, как всегда, убедительно, мягко. Мужик подумал и сказал:

— Пусть вторая выходит. Ишь, сучки бедовые…

— Ложись, Даша, — негромко окликнула Лиза, но Дарья Тимофеевна сдвинулась с места только тогда, когда увидела летящий брусок — отступила за портьеру, только и всего.

Суперграната произвела впечатляющие разрушения: срезало, как ножом, деревянные поручни, а также обвалило с потолка огромную хрустальную люстру, которая при падении наделала больше шуму, чем сам взрыв. Обоих бойцов смело с помоста, и они, подобно двум ныряльщикам, обрушились на пол гостиной вместе с люстрой, погрузясь, как в морскую пену, в сверкающие осколки. Вдобавок голубоватым пламенем занялась лестница, но огонь быстро иссяк сам собой, вступив в химическую реакцию с противопожарной пропиткой. Удачный бросок; инструктор Будинец из лесной школы, сам матерый кидальщик, оценил бы его не меньше, чем в десять баллов, если еще учесть, из какого положения он был произведен.

И тут же весь дом, до того безмолвный, наполнился звуками и голосами, словно проснулся. Особенно резали уши истерические женские вопли, донесшиеся откуда-то сверху, будто на крыше кого-то насиловали.

Лиза и Дарья Тимофеевна промчались по второму этажу, заглядывая во все комнаты, их оказалось десять — восемь пустые, а две запертые. Из людей встретили только пузана в рабочем комбинезоне, явно из обслуги, его положили на пол, не вступая в переговоры. Лежа на животе, он мелко вздрагивал, как в лихорадке, что было, конечно, стыдно для пожилого, солидного мужчины.

Одна запертая дверь выделялась наособицу: с золоченой ручкой, тесаная, с нависшей над косяком оскаленной волчьей головой.

— Хозяин там? — спросила Дарья Тимофеевна у дрожащего пузана. Тот лишь согласно постукал лбом об паркет.

Из бездонного бидона Лиза извлекла горсть миниатюрных взрывпакетов, прикнопила три штуки к замку, установила на дистанционном пульте десятисекундную паузу — и они с Дарьей Тимофеевной вильнули за ближайший угол.

Взрывом вывернуло замок, и массивную дверь скособочило, повеся на одной петле. Пузан в ужасе пополз по коридору к лестнице, но Дарья Тимофеевна, пробегая мимо, крикнула: — Лежать! — и тот послушно ткнулся в пол.

Лиза с автоматом, который прихватила у одного из охранников, свалившихся с баллюстрады, мельком заглянула в дверь — и сразу отпрянула. Однако — ничего. И дом вдруг снова затих, даже изнасилованная дама на крыше умолкла. В тишине загадочно прозвучал спокойный мужской голос:

— Прошу, сударыня, прошу! Что же вы оробели?

Лиза потянулась на голос, как на манок, Дарья Тимофеевна осталась в дверях.

Догмат Юрьевич Лизу признал и не скрыл удивления.

— Элен Драйвер, если не ошибаюсь? Живая и здоровая, кто бы мог подумать! Что ж, рад, чрезвычайно рад.

— Господин психиатр, — поздоровалась и Лиза, жадно ловя его взгляд: конечно, человек, конечно, не оборотень. — Чему вы, собственно, рады?

— Хотите верьте, хотите нет, я много думал о вас. Редко мне попадались экземпляры с такими психосоматическими данными. Честно говоря, вы первая.

— Поэтому меня приговорили?

Догмат Юрьевич протестующе поднял руку.

— Как вам могло прийти в голову… Я изо всех сил старался помочь, спасти… Увы, не я решаю.

Он пронизывал ее черными зрачками, увеличенными оптикой до размеров чернослива, голос журчал проникновенно, с нежностью, так делятся заветным секретом с милым дружком. Гипнотизер хренов!

— Да, да, миленькая, не я решаю. Мне платят, как и вам, а я выполняю свою работу. Но подумайте, как вы уцелели? Зомби не выживают, можете справиться у любого специалиста. Они функционируют, пока работает заложенная в них программа. То есть до контрольного щелчка. После выполнения установленного задания автоматически происходит сбой систем жизнеобеспечения. Удушье, разрыв аорты. Типичный диагноз медика-профана — смерть от инсульта. Вот что вас ожидало, милейшая, если бы не я…

Увлекшись, полагая, что рыбка на крючке, Догмат Юрьевич начал делать усыпляющие пассы, блудливо косясь на вторую даму, молча наблюдавшую за ними от дверей. Скоро и ее черед. Он не испытывал особого беспокойства, только азарт профессионала, получившего возможность провести любопытный психологический эксперимент в полевых условиях. Да и чего, собственно, бояться? Скоро подоспеют люди «триады» и своими методами разберутся в этой запутанной истории. Пока же есть время… Догмат Юрьевич был тщеславным человеком, но Лиза охладила его гипнотический пыл. Целя по мокрой, сладострастно чмокающей губе, наотмашь съездила автоматным прикладом. Догмат Юрьевич в первое мгновение не понял, что произошло. Но когда поднес к лицу руку и увидел на ней кровь, и почувствовал, как рот разбухает резиновой грушей, пришел в неописуемую ярость.

— Ты что делаешь, тварь?! — прошамкал угрожающе. — Тебя же по стенке размажут. Второй раз не вырвешься.

Лиза ударила его носком кроссовки в промежность, а потом, когда он согнулся, коленом в нос. С ней что-то произошло неладное, лопнула в груди туго натянутая струна. Карфаген должен быть разрушен. Два месяца назад в этом доме ее пытали, насиловали, разрывали током, внедрялись в ослабевший рассудок, и именно этот нетопырь точно таким же проникновенным тоном читал ей лекции, призывая образумиться, балдея от ее стонов и вида ее истерзанной наготы. Она наверное убила бы его, если бы сзади не обхватили ее Сережины руки.

— Уймись, Лизка! С ума сошла?

Разъяренная Лиза попыталась вырваться, но любимый сжал так крепко, что хрустнули косточки.

— Лиза, перестань, говорю тебе! По башке получишь.

— Ладно, отпусти, — Лиза поникла, растерянно моргала, выходя из транса.

Догмат Юрьевич ползал на четвереньках около стола, собирая осколки разбитых очков. Всхлипывал, утирал красные сопли. Бормотал себе под нос:

— Ничего, вы за это ответите!

— Какой он смешной, да, Сережа? — Лиза взглядом просила у майора прощения, но он делал вид, что непреклонен.

— Зато ты не смешная… Все, уходим… Чубукин, погляди, что там на улице… — Потряс за плечо психиатра. — Поднимайтесь, гражданин, пойдете с нами.

— Куда?

— На кудыкину гору… По дороге объясню.

К чести Догмата Юрьевича, он не потерял самообладания после неожиданных побоев.

— Не знаю, кто вы такие, господа, но напрасно все это затеяли. Давайте лучше спокойно обсудим, что вам нужно…

— Допрос с тебя снять, — ответил Лихоманов. — В более удобном месте.

Психиатр, морщась, поднялся на ноги, одной рукой держался за промежность.

— А если не пойду?

— Лиза, ты права, — сказал Сергей Петрович. — Он невменяемый. Разберешься с ним?

— С удовольствием, командир!

Догмат Юрьевич встретился с ней глазами — и молчком попер к двери.


У ворот дачи их уже поджидал черный вместительный «уазик» с иногородними номерами. За баранкой Федя Гаврюхин из «Варана», механик-ас. Разместились кое-как. Психиатра майор посадил рядом с собой на заднее сиденье, пристегнув наручником к своей руке. Тронулись, помолясь. В конце поселка подобрали Васю Коняхина с его причиндалами. Чем-то он был недоволен, но его никто ни о чем не спросил. И так понятно. Один трупак на всю поездку — это даже не разминка для снайпера.

Уже в Ручьевке, на пыльной деревенской улице разминулись с джипом и двумя «Скорпио», под завязку набитыми боевиками. Банда примчалась на экстренный вызов, но немного опоздала. Лихоманов и Чубукин пригнули психиатра к полу, но это была излишняя предосторожность. Из иномарок на занюханный армейский «уазик» даже не взглянули.

— На допрос не больше часа, — миролюбиво сообщил майор прочихавшемуся психиатру, — Дашь чистосердечные показания, вернешься к своим баранам.

— А если нет?

— Повешу на дереве в лесу, — сказал Лихоманов.

3. Кузнечик любит как умеет

К концу лета ожила пропагандистская компания по перезахоронению Владимира Ильича, но, как и в прежние годы, шла туго. Правда, под давлением властей сторонником перезахоронения неожиданно выступила православная церковь. Патриарх всея Руси высказался в том смысле, что, дескать, негоже, когда демократическая молодежь, выбравшая местом главных тусовок Васильевский спуск и Красную площадь, веселится как бы на костях мертвецов. К сожалению, благородная мысль не нашла поголовной поддержки в обществе, особенно среди старшего поколения, необратимо зараженного коммунячьим вирусом. Опять началось вялое брожение в умах, предвестник социальной смуты. Правительство пошло на неординарные меры и назначило денежное вознаграждение тому, кто предложит приемлемое решение тупиковой проблемы.

Узнав о сумме вознаграждения, в конкурс включился Глеб Егоров со своей «Аэлитой». Его идея, озвученная всеми средствами массовой информации, заключалась в следующем. Ленина из мавзолея, естественно, убрать, как просила в несуществующем завещании его матушка, а на его место положить ныне здравствующего президента, отца всех свобод. Россиянам безразлично, кто там будет лежать, лишь бы было кому поклоняться. Компромисс замечательный во всех отношениях, но была в нем одна несуразица, сразу бросавшаяся в глаза: президент, как уже сказано, пока, слава Создателю, живой, его иногда даже показывали по телевизору. Егоров и тут нашелся, не спасовал. Борис Николаевич временно может лежать в мавзолее только по выходным дням, вместе с любимой капельницей, тем более, оттуда ему ближе до рабочего кабинета, чем из Барвихи или ЦКБ. Всех остальных захороненных, этих революционеров и маршалов, тоже давно пора переправить куда подальше, а в кремлевской стене зарезервировать места для истинных героев (список из ста фамилий, начинавшийся именами Гайдара и Чубайса, прилагался), вколотивших последние гвозди в гроб коммунизма.

Заманчивая идея настолько быстро овладела массами, что уже на следующий день в Москве начались карнавальные шествия с раздачей бесплатного пива и разбрасыванием в толпе тампонов с крылышками.

…Егоров от души веселился, наблюдая за очередным умопомрачением москвичей, но ему стало не до смеха, когда услышал о наглом нападении на загородную базу «триады». Черную весть доставил Су Линь, явившийся в офис без предупреждения. Держался он, по обыкновению, беззаботно, но в улыбке проскальзывала горечь.

— А что говорит Догмат Юрьевич? — поинтересовался Егоров.

— В том-то и дело, что молчит.

— Почему?

— Смертельно напуган. Его куда-то увозили, он вернулся только вечером. Надо ждать, пока очухается.

Су Линь рассказал кое-какие подробности. Повару Джолаю удалось сделать несколько снимков и спрятаться от преступников в котельной. Бандитов было четверо, две женщины и двое мужчин. Действовали они вполне профессионально, но все же, по почерку, — это не чекисты. Слишком малочисленная группа и не предъявляли никаких официальных документов. Конечно, добавил Су Линь, сейчас все так перемешалось, что трудно отличить порядочного человека от негодяя, но суть не в этом. Суть в том, что, похоже, организация засвечена.

Китайцу совсем не удалось поспать в минувшую ночь, но выпив кофе с коньяком он немного ожил.

— Могу я быть с вами откровенным, Глеб?

— Конечно. Ведь мы же друзья.

Китаец поблагодарил его коротким кивком.

— Знаете, как это бывает… Сперва одно, потом другое. Много планов, много надежд. Никогда нельзя забывать о тщетности человеческих устремлений, не правда ли?

— Полностью согласен… Вы полагаете, ваши люди свернут программу «племянник»?

Су Линь не удивился его проницательности.

— Думаю, да. Но это не так просто. Много сил и средств потрачено, а взамен ничего. От ликвидации Зенковича никто не выиграет, а проиграют все. — Китаец разложил ладони на поручнях кресла, изображая недоумение. — Неважно, что искали налетчики на даче, но совершенно очевидно, что кто-то подбирается к Прыгуну. А мы даже не знаем, какие сведения они получили от доктора. «Витамин» не любит рисковать. Они избавятся от Левы, потому что он стал опасен. На этом моя карьера в России закончится, но пострадает и ваш бизнес, Глеб. Вложенные деньги не окупятся, затея с урановыми разработками… не осуществится.

— Плевать, — неискренне сказал Егоров. — У вас есть какие-нибудь предложения?

Су Линь отпил коньяка, посмаковал во рту, проглотил и запил холодным кофе. Он собирался с мыслями, что было на него не похоже. Обычно он приходил с готовым решением.

— То, что я скажу, Глеб, наверное, покажется вам странным. Надеюсь, вы поймете меня правильно.

— Не сомневайтесь, дорогой друг.

— Мне жалко Зенковича, я не хочу, чтобы с ним случилась беда. Когда-то он спас мне жизнь, причем без всякой для себя корысти…

— Да, да, я помню… Вы несколько раз об этом упоминали.

Су Линь заулыбался, потер ладошки.

— Ценю ваш юмор, Глеб. Знаете, у русских мне особенно дорого, что вы серьезные и веселые сразу вместе. Я правильно сказал?

— Почти.

— Это редкое сочетание, редчайшее. Сердечная доброта обыкновенно приводит к печали, а у вас наоборот, к смеху. Какое тут объяснение?

— Я об этом не задумывался, — признался Егоров.

— Так вот, вернемся к бедолаге Зенковичу… Я хочу его спасти.

На этот раз Егоров ответил твердо:

— Это невозможно.

— Почему же, очень возможно. Если вы захотите помочь. Я понимаю, он не спас вам жизнь и вы не испытываете к нему чувств, какие испытываю я, но у этого дела есть другая сторона.

— Внимательно слушаю.

— Представьте такую картину, Глеб. Два, три, четыре паука сплели сети, но у них общая добыча. Пауки тянут в разные стороны, паутина рвется, добыча ускользает. Не достается никому. Добыча достается кому-то постороннему, кто помог ей ускользнуть.

Егоров не любил, когда китаец переходил на иносказания. Его побасенки большей частью не выдерживали критики, но сегодняшняя была не так уж плоха.

— Дважды в одну реку не вступают.

— Философия, Глеб. В жизни еще как вступают. Извините за сравнение, даже презерватив, если хорошенько простирнуть, можно использовать десять раз.

Китаец расшалился, и Егоров снисходительно улыбнулся.

— Как же вы себе это представляете? Я имею в виду не стирку презерватива.

— Ничего хитрого. Если им занялись органы, они тоже обязательно придут к мысли, что Зенковича следует убрать.

Как говорил один ваш вождь, нет человека — нет проблемы. Правильно я сказал?

— Да, он так говорил. В анекдотах.

— Если на него положила глаз какая-то мафия, его постараются перекупить. Значит, надо сделать его недосягаемым и для тех, и для других.

— Каким образом?

Су Линь осушил очередную рюмку, будто заправский пьяница. Он волновался и не скрывал этого.

— Скоро выборы… Пусть Лева станет кандидатом в президенты… Подождите, Глеб, не смейтесь… Убить племянника или даже министра — это несложно. Это проще пареной репы. Я правильно сказал?.. Убить кандидата в президенты — это большая политика. Там совсем другие правила. Наши будут долго думать. Остальные пауки тоже выплюнут добычу. Убить политика такого ранга, все равно что отнять последнюю игрушку у народа. Это безнравственно. Разве не так?

— Почему вы пришли ко мне, а не к своим?

— Я приходил.

— Не послушали?

— Нет.

Егоров смотрел на маленького мудрого озорного китайца со смешанным чувством уважения и жалости. Су Линь его огорошил. То, что он предлагал, отдавало мистикой. Что им руководило? Не романтическая же, в самом деле, мужская дружба или, прости Господи, чувство морального долга?

Прожив такую жизнь, какую прожил, Егоров, естественно, стал законченным циником и не верил в духовные ценности, имевшие хождение в дореформенную эпоху. Образованный человек, когда-то на досуге он почитывал и классику и получал удовольствие, погружаясь в пучину благородных роковых страстей, но ему в голову не приходило соотносить их с нынешним временем и с той человеческой особью, которая выкристаллизовалась в результате рыночных мутаций.

Егорову хотелось понять, зачем маленький китаец вешает ему на уши сентиментальную лапшу: «жалко Попрыгунчика», «спас жизнь» и прочее? Какой за этим кроется расчет? Он с досадой думал, что сегодняшней встречей, скорее всего, обрываются их столь приятные и взаимовыгодные отношения. В тот омут, куда тянет китаец, он не сунется ни за какие коврижки.

Вслух сказал:

— Я все понял, дорогой Су. Можешь считать, я в твоей команде.

Быстрый ответ насторожил Су Линя.

— Глеб, ты соглашаешься, но на что?

— Я не совсем соглашаюсь, но в общих чертах мне по душе твоя идея. Сделаем из Зенковича президента и будем им управлять. Примерно, как Борис Абрамович семьей. Ситуация типичная, хотя на первый взгляд диковатая. Я думаю, справимся. Где наша не пропадала! Единственное, что меня беспокоит, так это умственное состояние Попрыгунчика. Он ведь себя не контролирует.

Су Линь выпил четвертую рюмку, установив таким образом личный рекорд для первой половины дня.

— Он контролирует. Ты не заметил, Глеб. Он хитрит. Он хочет жить.

— Даже так? — удивление Егорова было искренним. Не далее как позавчера он плотно общался с Зенковичем, и тот, как всегда, нес какую-то чушь, жаловался на ненасытного Галчонка, попросил Егорова похлопотать, чтобы заменили Пена-Муму, который якобы ополоумел. Подкрался ночью, когда Геня прикемарил, и прокусил ему вену на ноге. Показал свежий шрам под коленкой. Никаких перемен Егоров не заметил. Зомби как зомби. С уклоном в самоистязание.

— Ты немного плохо обо мне подумал, — усмехнулся Су Линь. — Но я не вру. Ты поверишь, когда узнаешь подробности.

— Обижаешь, Су, — нахмурился Егоров. — Я верю без всяких подробностей…


…Света Кузнечик в одиночестве, у себя дома напилась, как сапожник. Она не знала, чего хочет: убить негодяя Санина или самой умереть. Совсем недавно пришла к выводу, что первое равнозначно второму. Она не сомневалась, что в конце концов справится с Пашутой, он утратил былую осторожность и уже пару раз засыпал в ее объятиях сном праведника, — но как дальше жить без него? Со Светиком случилось самое страшное, что может произойти с раскрепощенной женщиной, прожженной феминисткой и дьяволицей: она влюбилась. В этом уже не приходилось сомневаться. Конечно, до соплей не доходило и при виде любимого человека ее не бросало в дрожь, и над его фотокарточкой она не обливалась горючими слезами, но были кое-какие признаки, значительно более убедительные, чем вся эта девичья туфта. Первое: физиология. Чего говорить, знавала она кобелей покруче, с которыми испытывала за один раз по три-четыре оргазма, а они все никак не могли успокоиться. И заводились заново с пол-оборота по первому требованию. Санин выполнял мужскую работу с добросовестностью дровосека, который, поплевав на ладошки, рубит ствол до первого треска, потом валит его и лениво усаживается передохнуть, вовсе не заботясь о самочувствии убитого дерева. Бывало, Светик не успевала толком разогреться, как Санин уже отваливался от нее, сунув в рот вонючую (курил, гад, только отечественные) сигарету; а бывало, наоборот, умучивал до такой степени, что она начинала утробно пищать, как придавленная лягушка, а ему и горя мало. Светик помнила, как однажды Саввушка-Любимчик, царство ему небесное, куда-то заторопился, посмел оставить ее неудовлетворенной, и она в ярости спихнула его с кровати и всю рожу искровянила туфлей на высоком каблуке. Больше Саввушка так никогда не делал. С Саниным — иное. Независимо от того, получала ли она свой собственный кайф, когда он насыщался и откатывался в сторону опустошенный, Светик испытывала вдруг мощный прилив — не нежности, нет, и не раздражения, — а какого-то неведомого ей доселе глубокого внутреннего умиротворения, сравнимого разве что с пресыщением зверя, слопавшего непомерную добычу. Что же это, как не знак любви — бессмысленной и самодостаточной?

Но физиология, в сущности, ерунда. Самое ужасное, что вся Светик, целиком, от пяток до макушки, со всеми тончайшими струнами ее естества, оказалась в кабале, от которой не могла освободиться ни во сне, ни наяву. Каждая ее клеточка, каждая жилка изнывала в тоске по этому конкретному мужчине, по его нарочито тихому голосу, в котором чутким слухом, замирая, улавливала грозовые сполохи; по ублюдочным, желудевым глазам с их оловянной усмешкой (таких глаз не бывает у нормальных людей); по его загорелой коже, испещренной зарубцевавшимися шрамами, и трогательно, беззащитно гладкой в паху и на внутренних сторонах бедер; по всей его голубовато-искристой ауре, которую она впитывала сердцем, — и что же это иное, как не наваждение любви?

Три с половиной дня он не подавал о себе весточки; Светик, как распаленная гончая, тщетно выискивала его по всем адресам, почти не спала и не ела, измаялась до ровного, непроходящего сердечного стука, отдающего в уши (счетчик! включили счетчик!), и наконец безобразно напилась, накурилась — и лежала на диване в полной прострации, разве что не околела. Голова блаженно опустела, и в ней вызванивалась лишь одна фраза, приносящая хоть какое-то облегчение, ставшая ритуальной: «И все-таки я тебя урою, мент!»

Санин позвонил в сумерках, когда она чуть-чуть прикорнула с недопитым стаканом в руке. Узнав его голос, Светик злобно спросила:

— Ты где, подлый обманщик?

— Что такое, малышка? Малость наклюкалась?

— Не смей говорить со мной в таком тоне! — заорала Светик, но сердце ликовало: позвонил! позвонил! сам позвонил, сволочь!

— В каком тоне, малышка?

— Я не дурочка! И не твоя рабыня… — Дальше по инерции выпалила ряд привычных проклятий, грозя всеми карами и смертью от ее руки. В ответ услышала спокойное:

— Жаль, что ты в таком состоянии. Хотел пригласить на маленькую прогулку.

— Куда надо ехать? — с ненавистью спросила Светик.

— Сколько ты выпила?

— Не твое дело. Говори, куда ехать?

От мысли о том, что он передумает и она не увидит его сегодня, в глазах у Светика потемнело, спирт проступил на лбу прохладной испариной.

— Я не пьяная, Паша, честное слово!

Это подействовало: Санину нравилось, когда возлюбленная изредка называла его по имени, а не гадом, ментом, сволочью и подонком. Но он колебался, потому что допускал сейчас сердечную слабину. Назавтра предстоял финал операции «Двойник», все было готово, выдался свободный вечерок — и его опять неудержимо потянуло к этой полоумной красавице, к ее ненависти, к ее бредовым объятиям. Ведьмины чары будоражили кровь, ну почему бы не расслабиться напоследок, кому от этого вред? Черное вожделение, как обычно, смешивалось со стыдом и презрением к своему вечно требующему подпитки, щекочущему мужскому естеству — отвратительная смесь. Слова слетали с языка, будто выпавшие пломбы.

— Черт тебя дернул налакаться некстати, — вымолвил в сердцах.

Светик окончательно смирилась: лишь бы не передумал, лишь бы не повесил трубку.

— Паша, тебе показалось. У меня со сна такой голос. Выпила всего пару рюмочек. Я же переживала. Где ты пропадал?

— Я должен отчитываться?

— Нет, не должен. Скажи, куда ехать?

Внезапный перепад от ругани к мольбе, непривычная покорность оглушили Санина.

— Помнишь, где мы были на Моховой?

— Помню.

— Через сколько сможешь приехать?

— Как скажешь.

— Может, такси возьмешь?

— Паша, я трезвая. Паша…

— Ну что?

Вот тут она и бухнула.

— Паша, я соскучилась, а ты?

Санин в недоумении понюхал телефонную трубку. Нет, не обман слуха. Да, далеко у них зашло, дальше некуда. Скоро начнут ворковать, как влюбленные голубки. Санин выплюнул очередную пломбу.

— Осторожнее на светофорах, Света.

— Ладно… Сейчас выезжаю. Жди.

Будто в сновидении, проскользнула в ванную. С яростью, до крови почистила зубы. Припудрила нос, чуть-чуть лицо. Слегка подкрасила губы. Никакого макияжа. Он не любит. Он не любит! Пусть жрет ее натуральную.

Натянула черную юбку, тонкий шерстяной свитерок. Никаких трусиков и лифчиков. Лишняя трата времени — и сейчас и потом. Паша, когда голодный, любит быстроту и натиск. Он не утерпит до квартиры.

Смутно улыбаясь, спустилась на двор, отперла тачку, включила движок, податливо заурчавший, как Паша после случки.

На бешеной скорости вымахнула на трассу, на Садовое кольцо. Нервы гудели от счастливого предвкушения. Какие там светофоры, Паша! Ее путь прямой, как стрела. Это раньше она петляла, делала круги, подстерегала добычу, а теперь… С той же смутной улыбкой подрезала еле плетущуюся «Волгу», соскочила на левую полосу. Все гнала и гнала, аж ветер в ушах, хотя окна закрыты. На съезде к Смоленской площади перед ней возник высокий зад микроавтобуса, притормаживавшего на желтый свет. Какой придурок, сто раз успеем пролететь. Хохоча, взяла вправо, потом еще раз вправо, уворачиваясь от разогнавшегося «мерса», но не справилась с управлением, сплоховала, сунулась передком под колеса могучего «КрАЗа». Ее послушный, верткий «фордок» перевернуло на бок, и так бы она и скользила, не зная горя, до самого МИДа, но какой-то заполошный водила, вроде нее, наподдал бампером «Нивы» в железное брюхо и сам не удержался, пошел юзом, рассыпая черные искры и неслышные миру проклятия. В этой неожиданной, на пустом месте аварии, показанной вечером по телевизору, столкнулись в результате шесть машин, но людей пострадало немного. Пожилой водитель «КрАЗа» получил сотрясение мозга, семилетний пассажир в «Ниве» слетел с заднего сидения и, пробив головой переднее стекло, вывалился на капот. Еще пять-шесть человек из участников железной карусели отделались ушибами средней тяжести, и только пьяную девушку, спешившую на свидание, изуродовало до неузнаваемости. Из-за нее на Кольце образовалась пробка. У Светика лопнули хрупкие коленные чашечки, с раздавленной грудью ее заклинило перекосившимся корпусом «Форда» в узком пространстве между сиденьем и движком. Пока ждали «аварийку», пока резали дверцу, она поджаривалась с правого бока тихо тлеющим масляным огнем.

В машину «скорой» ее загрузили еще живую, и держалась она стойко. Глазами сделала знак санитару, и когда тот нагнулся, еле слышно прошептала:

— Передайте Паше, я не виновата.

— Обязательно передам, — успокоил санитар.

4. Операция «Двойник»

Вживаться заново в образ Зенковича, племянника, без пяти минут министра МВД, и делать это уже с просветленным умом и ясной памятью было трудновато, но Лева справился. Помог трехгодичный актерский опыт бомжа, а пуще того желание выпутаться живым из этой сумасшедшей истории. Никто не заметил обратного перевоплощения, двойной подмены, ни Галочка, ни вампир Пен, ни свита — все эти тупоголовые, амбициозные клерки, секретари и прислуга. Больше всего Лева опасался встречи с Догматом Юрьевичем, все-таки классный специалист, но прошла она удивительно гладко.

На другой день психиатр навестил его в городской квартире. Обычная профилактическая процедура заняла около часа. Психиатр прошел с ним несколько типовых тестов, потом подключил к детектору «Медиум-3» и с успокоительным: «Ничего, потерпи, больно не будет», пару раз шибанул током, отчего Лева, тоже как всегда, заверещал по-поросячьи. Он боялся этого прибора не меньше, чем Пена. Догмат Юрьевич остался доволен:

— Что ж, здоровье в порядке, спасибо зарядке… Жалобы есть?

Жалобы у Левы были старые: неуемная Галочка не дает высыпаться, Пен Анисимович сосет кровь по ночам — и прочая бредятина. Психиатр выслушал со вниманием, пообещал, как и прежде, принять экстренные меры, но в какой-то момент Леве почудилось, что доктор валяет дурака, на самом деле видит его насквозь, в темных психиатрских глазах сверкнула ледяная смешинка и прыгнула Леве прямо в сердце. Скрывая испуг, он промямлил:

— Вы все обещаете, обещаете, а ничего не делаете.

— Не торопи, Игнат Семенович, сделаем, раз обещали. У тебя сегодня, кажется, ответственная встреча?

Смешинка исчезла (была ли?), и Лева успокоился.

— Отчего же ответственная? Обыкновенная. С Егоровым ролик запишем, вечером прием в Белом доме.

— Удачи тебе, племянник. Скоро на такую высоту поднимешься, рукой не достанешь. А все хнычешь.

— Не надо мне ничего этого, — плаксиво протянул Лева. — Выспаться бы ночку и чтобы вампира убрали.

Честно говоря, сомневался он и в Галочке. Освободившись от психотропного дурмана, он словно впервые увидел, как она прекрасна, умна, лукава, ласкова и предупредительна. Все его прежние женщины, включая и Марютку, меркли перед ней. Ее купили с потрохами, но душа ее осталась полной. Ее прихотливые эротические затеи, ее дурашливая нимфомания были всего лишь способом спастись от удушливой мерзости окружавшей действительности, точно таким же, как бутылка сивухи для Таракана-бомжа. Она вела борьбу с миром в одиночку, ниоткуда не ждала подмоги, но сдаваться не собиралась. Каждая ее оргастическая конвульсия была отчаянным вызовом судьбе, все время пытающейся поставить ее на колени. С восторженным блеском глаз она прихлебывала ледяное шампанское и на каждый пинок отвечала уморительной гримасой, только мало кто ее понимал, а Лева понял. Поэтому и сомневался, что она не догадалась о его очередном перевоплощении.

В сущности, они были два сапога пара, в разведку с ней он, разумеется, не пошел бы, а жить — за милую душу.

Но его положение было намного серьезнее, чем у нее. Не по своей воле, но он был самозванцем и прекрасно знал, как кончают самозванцы на Руси. Если повезет, задавят шнурком, а при более серьезном раскладе — выстрелят прахом из пушки. Но до этого повыдергают ногти, выколют глаза и посадят на кол, заставляя признаться в том, о чем он не был даже осведомлен.

Галочка шепнула ему ночью в ухо:

— Выспись, дружок, теперь можно.

— А разве ты не хочешь?..

— Спи, милый. Я потерплю.

Догадалась, конечно, догадалась, но не подала виду. Надолго ли ее хватит?

Первые два-три дня он напряженно ждал хоть какого-нибудь сигнала от тех, кто подослал к нему мальчика-мутанта и вывел из мутной умственной спячки, дав «узреть свет Божий», но новые хозяева не спешили предъявить свои полномочия и права на него, то есть не на Леву Таракана, естественно, а на «племянника» монарха. Сам Лева, как и прежде, был нужен только одному себе, но как раз это его меньше всего огорчало.

С Егоровым из «Аэлиты» разговор получился дурацкий и настораживающий. Сперва на киностудии, принадлежащей Егорову, записали рекламный ролик, вернее, не весь ролик, а ту часть, где фигурировал сам Зенкович. От него ничего особенного не требовалось, только пройти с умным видом по липовой аллее, потом посидеть у фонтана с сигаретой и потушить ее зачем-то о срамное место каменной бабы, и наконец произнести короткую загадочную фразу: «Когда же кончится этот бардак?!» Со своей ролью Лева справился отлично, и на съемках ему понравилось, хотя он немного испугался, когда здоровенный небритый детина, похожий на пьяного кавказца (оказалось, режиссер), вдруг ни с того ни с сего гаркнул на него, как на прислугу: «Выше голову, выше, кретин! В камеру не лезешь!»

Зато Галочка сделала ему приятный комплимент: «Ну, Генечка, куда там до тебя Микки Рурку и Дугласу».

— Был когда-то талант, — смущенно признался Лева. — Да ведь все пропито.

На съемке случился забавный инцидент: Пен-Муму неожиданно заявил, что тоже хочет сниматься. При этом чудно затрясся, и Лева впервые увидел, как живым блеском зажглись его мертвые глаза.

— Вам-то зачем, господин Пен? — удивился Зенкович. — Мне, допустим, это необходимо для политической раскрутки, а если вы появитесь в кадре, избирателя, пожалуй, кондрашка хватит.

— Шути да не зашучивайся, — оборвал его вампир и заискивающе обратился к черномазому режиссеру: — Так что, браток, сфотографируешь или как?

Режиссер сгоряча чуть не послал его на три буквы, но пригляделся внимательнее — и тоже слегка затрясся. Придя в себя, пообещал многозначительно:

— Мы с вами, дорогуша, сварганим отдельную хохмочку. Ломанем что-нибудь на тему отравления биоксином. Это сейчас пойдет на «ура». Или, того лучше, замученного сербами албанца изобразишь.

— Когда? — спросил Пен.

— Сперва сценарий закажем хорошему человеку. На той неделе, думаю, созвонимся.

— Гляди, без обмана чтоб! — предупредил Пен, тяжело сопя. После этого режиссер, плескаясь черными кудрями, куда-то умчался с площадки. В тот день его больше нигде не видели.

Со съемки Егоров увел Леву в свой личный пластиковый вагончик-теремок, слепленный из самых известных кадров-реклам «Аэлиты», включая голую девицу со «Стиморолом» в зубах, с надписью: «Ах, это намного лучше, чем то, к чему я привыкла», и незабвенный плакат «Голосуй или проиграешь!» За ними увязалась Галочка, Пен-Муму уселся снаружи в плетеное кресло. Он был бледнее обычного, напоминал древний пожелтевший пергамент, и видно было, что тяжело переживает, что его не взяли сниматься. Поодаль бродили двое охранников с «базуками».

В вагончике было прохладно, уютно, обстановка почти спартанская: диван, пара красных стульев, бар-холодильник в углу, непременный компьютер на специальной подставке, тоже почему-то ярко-красного цвета. На компьютер Егоров поставил стаканы, хрустальную вазочку со льдом, собственноручно начал смешивать коктейли. Левин вкус был ему известен: лимонный сок, маслина — и много водки-натурель.

— Геня, расслабься, — сказал Егоров. — Здесь нас никто не услышит. У твоего мертвяка в ухе сплошная помеха.

Лева не сообразил, как ответить. Уж больно неожиданное, красноречивое замечание. Ему теперь во всем чудился подвох.

— Мне скрывать нечего, я весь на виду.

— Да это я так, к слову, не бери в голову, — неискренне засмеялся Егоров. Опять не понятно, к какому такому слову? Еще и Галочка ни к селу ни к городу просюсюкала:

— У Генечки от переутомления мнительность повышенная.

Ей Лева вообще не ответил, схватился за стакан, как за соломинку. Но только выпили, Егоров еще пуще огорошил:

— Слушай, Семеныч, президентом хочешь быть?

— Ты чего, Глеб, шутишь, что ли? Плохие шутки.

— У некоторых товарищей, как говорили в старину, — смеясь, тряся львиным чубом, светясь бесшабашными глазами продолжал Егоров, — есть мнение, шапка министра тебе маловата, а вот папаха президента в самый раз. Ты как считаешь, Галина Батьковна?

— Для меня Генечка давно президент, — смиренно отозвалась девица.

— Вы вот что, ребята, — со всей возможной строгостью произнес Лева, — только зарываться не надо. Повторяю, если это шутка, то неприличная.

— Почему шутка, Геня? Твой дедок не вечен, скоро выборы. Имеешь полное право баллотироваться, как и всякий свободный россиянин. А уж насчет шансов…

Лева почувствовал ту самую слабость в коленках, которая накатывает в минуты смертельной опасности, и для укрепления духа залпом допил стакан.

— Мы с тобой друзья, Глеб, и я дорожу твоей дружбой, но еще раз заявляю: всему есть мера. Ты не допускаешь, что я об этом разговоре могу начальству доложить?

— Доложить начальству?

— А то!

Егоров посмотрел на Галочку, та посмотрела на Леву, и вдруг эти двое, нимфоманка и бизнесмен, начали ржать, как умалишенные. Егоров от смеха согнулся, достав до пола белым чубом, а Галочка мелко дрожала, как на последней стадии совокупления. Они смеялись так долго, что Лева успел приготовить себе вторую порцию пойла, причем без лимонного сока, маслины и льда. Он печально качал головой, глядя на хохотунов.

— Над кем смеетесь, господа?.. А ты не думал, Глеб, что мне просто хочется жить? Как тебе, как ей… Всякой мошке хочется жить. А мне осталось… короче обгорелой спички… Тебя купили, Глеб? Тебе мало денежек? Попросил бы у меня.

Егоров мгновенно стал серьезным, от бурного смехового припадка лишь слезинка повисла на щеке.

— Ну что ты, Геня… Я думал, ты знаешь.

— О чем?

— Ничего он не знает, — сказала Галочка. — Его с самого начала играют вслепую.

— Что я должен знать, Глеб? — повторил Лева.

— Когда ты разговаривал с Су Линем последний раз?

— Неделю назад… Он куда-то пропал.

— Никуда он не пропал… И не пропадет. А вот мы с тобой можем крупно подзалететь.

— Я давно подзалетел. Одни уши из-под земли торчат.

— Китаец поможет выкарабкаться.

— С какой стати? Он меня и пихнул в эту яму.

Галочка прильнула к нему, пощекотала за ухом:

— Не тушуйся, киска, я же с тобой.

На этом дурацкий разговор, в сущности, закончился, пора было ехать на правительственный прием. Лева так и не понял, чего хотел от него Егоров и разглядел ли под маской идиота-племянника прозревшего Леву Таракана. К дикой затее с президентством больше не возвращались, но Лева, даже будучи под наркозом, достаточно изучил удавью хватку Егорова и понимал, что тот не стал бы заводить такие речи случайно. Не иначе, готовил новую аферу вместе с премудрым китайчонком. Леву не интересовали подробности: в любом случае ему уготована роль проходной пешки, которой никогда не стать ферзем. Да он и не стремился в ферзи. Выжить, уйти в захорон, раствориться в непроходимых лесных чащобах — вот какая заполошная мысль его окрыляла. Не он первый на это надеялся. Испокон веку затурканный россиянин, которого смолоду пинали, учили жить то так, то эдак, но всегда не по своему хотению, загоняли в угол и ломали хребет, внушая ему, что он не человек, а скот, — испокон веку русский мужик мечтал о вольной обители, где он станет, наконец, самим собой и заведет порядок жизни, который ему по душе. Казалось, пространства огромные, страна необозримая, беги на все стороны, прячься, живи, — но мало кому это удавалось. А теперь, в конце двадцатого века, дело, кажется, продвинулось к полному искоренению.

— Держись, Геня, — посочувствовал Егоров, видя, что племянник совсем загрустил, — даже водка его не берет. — Может, как нибудь обойдется.

— Обойдется, — согласился Лева, — но уже не для нас.

В машине, по дороге в Белый дом Пен-Муму завел унылую шарманку. Сидел на переднем сиденье, рядом с водителем и обиженно гнусил себе под нос:

— Один раз попросил по-хорошему, почему не уважить? Подумаешь, кино. Может, я тоже хочу. Или одним можно, другим нельзя? И по какому, интересно, праву? Да я этому чернявому фраеру ноги вырву, коли обманет.

— Вы что же, в актеры собрались, уважаемый Пен? — поинтересовался Лева.

— Какое кому дело! — огрызнулся вампир, не оборачиваясь. — Прошу снять, значит, сыми. Тебе чего, пленки жалко? Я тебе достану пленки, не токо на кино, на саван хватит.

Галочка захихикала, подмигнула Леве, но он впервые испытал что-то вроде сострадания к несчастному кровопийце. Что-то было по-детски трогательное, наивное в желании угрюмого вурдалака увидеть себя запечатленным в кадре. Честно говоря, он давно не боялся Пена так, как вначале. У чудовища обнаружилось много чисто человеческих слабостей, и одна из них — страсть к деньгам, которые, кажется, были ему вовсе ни к чему. Денег Лева передавал ему ужас сколько, и теперь еще неизвестно, кто из них от кого зависел. Вряд ли их общие хозяева одобрили бы неуемную склонность к вымогательству.

Галочка лукаво спросила:

— Дядюшка Пен, а вы могли бы сыграть Гамлета?

— Заткнись, сикуха! — ответил вампир раздраженно, — Тебе тоже давно пора язычок обкорнать.

В Белом доме Леву приняли по высшему разряду, без проволочек провели в кабинет к первому вице-премьеру. Бывший фарцовщик и мелкий прохиндей, волею безумного правителя поднявшийся до ранга распорядителя всех финансов страны, долго тряс ему руку, заглядывал в глаза, словно искал там ответа на сокровенные вопросы бытия, и задорно приговаривал:

— Наконец-то, наконец-то, Игнат Семенович, изволили навестить… Давно пора, батенька, давно пора… Но теперь, слава Богу, и повод замечательный.

— Какой повод? — хмуро спросил Лева. Галочка осталась в приемной, без ее поддержки ему было слегка не по себе.

— Как же, как же… — заторопился вице-премьер, утягивая его в угол кабинета к накрытому столу, — Шеф, как вы знаете, улетел в Сочи навестить вашего дедушку… мне первому поручено сообщить. Это большая честь для меня…

— О чем сообщить? — Лева чуть не утонул в теплых волнах лживой нагловатой приязни, так и плещущих по кабинету. За время, проведенное в шкуре Зенковича, он много перевидал новых демократических властителей, калифов на час, все они были сбиты на одну колодку умелой дьявольской рукой, но так и не привык к общению с ними. И сейчас ему казалось, что вице-премьер с лицом, испещренным какими-то светло-розовыми лишаями, перестанет мельтешить и врать, достанет из-под полы сапожный нож и воткнет ему в брюхо. Главное, угадать этот момент заранее и успеть отскочить к двери.

— Указ подписан, — торжественно изрек высокопоставленный ворюга. — Отныне вы — наш новый силовик. Поздравляю, Игнат Семенович, от всей души поздравляю. Хоть мы мало пока знакомы, разрешите вас обнять.

Пока обнимались, у бедного Левы возникло новое опасение: сейчас этот здоровенный малый, явно вошедший в раж, повалит его на ковер и отдерет за милую душу. Но нет, обошлось. Выпили за высокое назначение, пока где-то неподалеку в конференц-зале собирались остальные вице-премьеры и министры, особо приближенные ко двору. Первый вице-премьер собирался познакомить их с Зенковичем в тесном кругу, без всякого официоза. Официальное представление было назначено на семнадцать ноль-ноль. Объяснил Леве обстановку.

— В правительстве много интриганов, от прежнего состава остались лазутчики. Так что нам, дорогой Игнат Семенович, лучше держаться потеснее. Сами понимаете, я не от своего имени говорю, передаю пожелания шефа.

— Еще бы не понять, — веско заметил Лева.

— Он надеется, с вашей помощью мы быстро избавимся от балласта.

— Что вы имеете в виду?

— Наш государь — великий человек, слов нет, но у него чересчур доверчивое сердце. Он слушает шептунов из противоположного лагеря, всех этих партийных перевертышей, и мы не всегда имеем возможность донести до него необходимую информацию. На подступах к государю ее блокируют или нещадно перевирают.

— Просветим, — авторитетно пообещал Лева.

Вице-премьер доверительно к нему склонился, светясь розовыми лишаями, как фонариками.

— Положение в правительстве, дорогой Игнат, на самое деле зеркально отражает ситуацию в этой дикой, завшивевшей стране. Прогрессивно мыслящие люди, вроде нас с вами, изо всех сил пытаются дать ей новое направление, вывести из состояния тысячелетнего рабства, повернуть лицом к Западу, а старые, извините, пердуны с запрятанными в чуланах партийными билетами тянут назад, в пещеры, в коммунячий рай. Увы, борьба далеко еще не окончена. И без крови не обойтись, как это ни прискорбно. И тут вам, как говорится, карты в руки. Только успевай сажать. Конечно, хотелось бы действовать в рамках закона, но какой может быть закон с этим, извините, отребьем, если они человеческого языка не понимают?

— Ничего, — буркнул Лева. — Угомоним пердунов. Оглянуться не успеют.

Глаза премьера вспыхнули радостным колдовским светом.

— Вы же понимаете, я не от своего имени… Государя надо спасать. Для этих людей нет ничего святого. Только дай волю, ради своих бредовых идей навалят горы трупов.

— Еще бы, — кивнул Лева. — Я на них нагляделся в Чечне.

Ему нестерпимо захотелось на свежий воздух, в суть разговора он не вдумывался, сознавая, что все это бред. Так двое сумасшедших в тихой больничной палате обсуждают планы покорения мира. «Ах, мамочка родная, — подумал с лютой печалью, — и зачем ты родила меня на свет?»

5. Операция «Двойник» (продолжение)

Санин решил, что кончать двойника надо грубо, прямолинейно, без выкрутасов. Самуилов по своим каналам собрал достаточно информации и установил, кто ведет Зенковича. Новая китайская группировка, притаившаяся под официальной «крышей» корпорации «Витамин». Чем занимается этот самый «Витамин», еще предстояло разобраться, тут было много темных пятен, но по первым прикидкам, обычным рыночным промыслом — наркота, живой товар, финансовые аферы. В крутой московский бизнес группировка вписалась недавно, от силы год-два, но уверенно набирала темп, успев потеснить многих менее разворотливых конкурентов, среди них и мощные, прекрасно организованные кавказские кланы, уже несколько лет лидировавшие в наркобизнесе и, казалось, надежно захватившие этот перспективный рыночный плацдарм. Действовали китайские товарищи с необыкновенной изобретательностью, избегая лобовых столкновений, используя в своих операциях, в основном, славянские кадры, и сумели за короткий срок стравить несколько крупных московских авторитетов, доселе мирно сотрудничавших на паритетных началах, и устроить между ними кровавую мясорубку. По большей части их действия были на руку государству, получалось, что китайцы работали в том же направлении, что и сугубо законспирированная группа «Варан». Сам «Витамин» пока не понес ощутимого урона, если не считать загадочного убийства монаршего фаворита Серегина, завербованного ими с полгода назад. Вбухали они в Серегина большие деньжищи, но попользовались им недолго: недрогнувшая рука наемного убийцы неожиданно вырвала его из стройных рядов преуспевающих рыночников. Группа «Варан» не имела к этому никакого отношения, хотя в черном списке Самуилова он занимал одну из первых строчек, уж больно был говнистый. Просто руки не дошли, и вот кто-то помог, опередил, но это не обрадовало генерала. Бандиты редко взрывают видных правительственных чиновников, это бессмысленно, поставят нового, только и всего, и придется его заново перекупать, — значит, кто это сделал? Неужто в смежных ведомствах или в армейских кругах завелась отчаянная голова, вздумавшая, как и Самуилов, творить суд и расправу на собственный страх и риск? Опасный сдвиг, грозящий перерасти в эпидемию, которую трудно будет остановить. Ему вовсе не хотелось, переступив закон, удостовериться в наличии обезумевших попутчиков, однако ничего удивительного в этом не было. Формы сопротивления режиму, обрекшему народ на вымирание, могли быть разные, это всего лишь одна из них, возможно, не самая уродливая.


…Санин принял к сведению информацию, полученную от генерала, но она не имела для него практического значения. Китайцы — так китайцы, пусть хоть черти с рогами, но Зенковича он уберет. Его не надо было убеждать в необходимости этой акции. Зачуханный бомж, получивший в свои руки непомерную власть, способен, как та знаменитая кухарка Ильича, натворить таких бед, перед которыми гайдаровско-чубайсовские реформы покажутся сущей безделицей. Изучая Зенковича на фотографиях, сделанных ребятами из «Варана», он испытывал к нему холодную, ровную ненависть, но не как к своему кровному врагу, а скорее как к какой-то экзотической ядовитой гадине, заползшей в человеческое помещение и готовой ужалить любого, кто подвернется на пути. Сытое красивое лицо, наглая улыбка, небрежная, располагающая к себе манера одеваться, — ах ты сука, Геня Попрыгунчик, считай, что уже допрыгался, дотрахался, дожрался… Ночью Санин получил печальное известие о том, что его безалаберная подружка попала в аварию и теперь лежит в реанимации в 1-й Градской больнице при последнем издыхании. Он позвонил и переговорил с дежурным врачом, который заверил, что они делают все возможное, но отчаянную девицу так перекособочило, что если даже она очухается (а это вряд ли), ближайшие года полтора ей предстоит передвигаться в инвалидной коляске, а уж дальше — как Бог даст. На всякий случай Санин пригрозил врачу, сказал, что к вечеру заглянет и лично проверит, чем они там занимаются, на что тот, по-видимому давно привыкший к подобным смутным угрозам (о времена! о нравы!), лишь устало возразил:

— Если нам не доверяете, можете забрать ее хоть сейчас.

Настроение у Санина было ужасное, и с самого утра он стал делать ошибку за ошибкой, любая из которых была непростительна для специалиста его уровня. Во-первых, заторопясь, прибыл на трассу за целый час до операции. Второе, поддался эмоциям и взял напарником Гришу Тополя, своего любимчика, который последнее время хандрил и нуждался, скорее, в обследовании у психодиагностов, а не в оперативной встряске. Третье, и, пожалуй, самое главное, на утренний инструктаж «мамочка» Дарья Тимофеевна зачем-то притащила эту девицу, Лизу Королькову, помощницу прикомандированного Лихоманова, и Санин ее не выгнал, будто морок на него нашел. Против самой девицы у него не было возражений, Санин давно заочно приглядывался к ней и намеревался в ближайшем будущем предложить ей перейти под его начало: но в этот раз он нарушил собственное незыблемое правило: на последней «указивке» имели право присутствовать только непосредственные участники акции. Никаких лишних ушей и глаз, даже самых проверенных. И когда капитан Королькова осмелилась задать нелепый вопрос, он насторожился, но опять же не принял мер к ее временной изоляции, что, кажется, должно было произойти автоматически. Вопрос прозвучал такой:

— Павел Арнольдович, простите пожалуйста, но я хотела бы знать, проводилась ли с объектом идентификационная экспертиза?

Полковник удивился:

— Вы хотите знать?

— Если можно.

Лизе он не ответил, обернулся к «мамочке».

— Дарья Тимофеевна, за этот детский сад получите строжайшее взыскание.

Меченок глубокомысленно кивнула, на том дело и кончилось.

Были и другие мелкие погрешности, и они, в скором времени сойдясь в одно, привели к серьезному проколу.

В захвате участвовали девять человек из «Варана», счастливое число. Трое снайперов под началом Васи Коняхина заняли свои позиции еще с ночи. Майор Степа Чубукин с двумя помощниками отвечал за «аварию» и обеспечивал отход. Точку в акции предстояло поставить самому полковнику вместе, естественно, с Дарьей Тимофеевной, а Гриша Тополь на подхвате. Ничего сверхсложного, план прямолинейный, как кукурузный початок.

Недоразумения начались с того момента, как явились на место с часовым запасом времени. Санин не придумал ничего лучшего, как усесться за столик в открытом кафе и угостить мороженым молодого Гришу Тополя. Дарья Тимофеевна бесследно растворилась в сутолоке начинающегося рабочего дня. Час — это, разумеется, приблизительно, туда-сюда десять минут. В одиннадцать тридцать у Зенковича был назначен прямой эфир в телепрограмме «Россия в двадцать первом веке».

Вот тут Санин и заметил, что молодой напарник то ли не выспался, то ли опять блажит. Среди бойцов «Варана» двадцатисемилетний Гриша Тополь выделялся замкнутым характером и необъяснимой тягой к абстрактным знаниям. В часы отдыха его трудно было представить без книги в руках. Причем читал он не модную макулатуру в ярких обложках с изображением супертёлок и железных парней с автоматами, а серьезные философские трактаты либо толстенные труды по истории, чуть ли даже не Карамзина с Соловьевым. Боевые друзья относились к его странному увлечению уважительно, сочувствовали, советовали, как сохранить зрение, и наделили кличкой «Библиотекарь». Возможно, избыточное умственное напряжение и привело к тому, что Гриша стал сомневаться в вещах, о которых обыкновенному воину и задумываться грех. Родители у него в Ульяновске, близких друзей не было, побратимы по «Варану» не в счет, это родня, поэтому с заковыристыми вопросами Гриша, как правило, обращался непосредственно к командиру, чувствуя его расположенность и не опасаясь глупых шуточек. Тем более, что полковник сам был достаточно подкован в теоретических умственных проблемах. К примеру, совсем недавно Гриша поинтересовался его мнением о Божьем промысле. Допустим, сказал Гриша, если Бог существует, а это бесспорно, тому есть множество очевидных доказательств от обратного и собственное Гришино внутреннее нравственное чувство подсказывает, что это так; то тогда как объяснить противоестественные преступления, которые Господь попускает? Гриша сказал, что не имеет в виду мелкие случаи, обычные убийства, извращения и святотатства, совершаемые отдельными людьми из-за недостаточного гуманитарного развития, а глобальные события, вроде избиения, распыления целых народов, что бывало прежде и сейчас происходит в России. Какой может быть смысл в том, что Творец, подобно пьяному мужику, в неистовом слепом порыве уничтожает собственные прекрасные творения?

— Очищение, искупление грехов, — сказал Гриша хмуро, — это все понятно. Я также согласен, что человек должен отвечать за грехи предков и за то, что произойдет с его детьми, но когда могучая цивилизация стирается с лица земли, будто чернильное пятно, это выше моего разумения. Я не ропщу, но душа не принимает… В чем тут смысл, Павел Арнольдович?

Санин не замедлил с ответом.

— Сам же говоришь, выше твоего разумения… Значит, нечего и голову ломать. Помнишь, как у классика: «Есть многое на свете, друг Горацио, что непонятно нашим мудрецам».

Гришины глаза сияли нестерпимой синью, будто два небесных луча.

— Хорошо, Павел Арнольдович, — произнес он с запинкой, словно готовясь нарушить какое-то табу. — Допустим, есть вещи в принципе непостижимые… до поры до времени. Не будем их трогать… Но ведь то, что мы делаем, и вы, и я, и вся группа, тоже не поддается разумному объяснению. По какому праву мы судим то, чего не понимаем? И вдобавок приводим в исполнение собственные приговоры?

Вопрос удручающий, но Санин и тут не уклонился.

— По твоей же теории Божьего промысла, мы — всего лишь орудие в его руках. Чего же тут непонятного?

— Или в руках дьявола.

— Или так, — усмехнулся Санин.

Уже после одного этого разговора Санин не имел права брать Библиотекаря на операцию, а должен был поскорее отправить на Каширку в центр реабилитации, но он взял. Дал маху. Наверное, повлияло ночное происшествие со Светиком. Он сравнивал себя молодого с Гришей Тополем, к которому испытывал почти отцовские чувства, и понимал, насколько он сам был проще, одномернее, глупее, в конце концов. Он очень рано осознал свое предназначение воина, и больше, в сущности, не хотел ничего знать ни о себе, ни о мире. Потерять Гришу означало для него то же самое, что лишиться собственной головы, только что случайно найденной в кустах. Он надеялся спасти его, удерживая при себе, ибо знал, что опасно не там, где пули свистят, а там, где человека съедает, разрушает отчаяние душевного одиночества.

— Почему не кушаешь мороженое, Гриша? — мягко спросил у поникшего парня. — По жаре хорошо немного охладиться.

— Что-то не хочется, — боец неловко переложил на столе ладони, будто две пудовые колоды. В каждой руке у него спрятано по кузнечному молоту: чемпион внутренних войск в полутяже по боксу — вот как забавно распоряжается природа.

— Гриша, если тебе неможется, скажи сейчас. Потом поздно будет. Ты вроде поплыл, нет?

Гришины нежные щеки мгновенно подернулись румянцем, взгляд заледенел:

— Не сомневайтесь, Павел Арнольдович, не подведу.

В ту же секунду в ухе Санина пискнул сигнал.

— Едут, командир, — откуда-то с небес сообщил по рации Вася Коняхин, по совместительству дозорный. — На двух тачках. Дистанция — пять-шесть машин.

И завертелась адская карусель.

В точно рассчитанный момент на перекрестке, докуда от дома Зенковича шесть минут езды, появилась Дарья Тимофеевна, преобразившаяся на сей раз в горбатенькую, подслеповатую, прихрамывающую бабульку, и начала осторожно пересекать улицу, выщупывая путь суковатой клюкой. Мало того, перед собой полоумная старуха толкала высокую громоздкую детскую коляску с закрытым верхом. Редкие прохожие на нее поглядывали с любопытством, и одна сердобольная девица в джинсовой юбке (находятся же еще такие!) ринулась ей помочь, но лучше бы этого не делала. Старушка испугалась, когда чужая девица ухватила ее под руку, пискляво заверещала, покачнулась, споткнулась о собственную клюку — и грохнулась поперек улицы. В то же мгновение из-за поворота вылетел ядовито-зеленый «Линкольн», резко тормознул, пошел юзом, успел взять вбок, но зацепил бампером детскую коляску. Коляска перевернулась и, сверкая раскрученными нарядными колесами, покатилась вниз, пока не врезалась боком в фонарную тумбу. В узком проезде с односторонним движением мгновенно образовалась пробка. Из «Линкольна» никто не вышел, он даже попытался обогнуть лежащую старуху, но та так удачно растянулась, что для этого пришлось бы переехать ее голову левым колесом. Девушка, обхватив бабку за плечи, тянула ее к тротуару, но Дарья Тимофеевна ловко и сильно лягнула непрошеную помощницу ногой, изображая приступ безумия.

В зад «Линкольну» уперся джип сопровождения, и оттуда посыпалась охрана, вооруженная до зубов. Ребята, видно, были ушлые, тренированные, но на сей раз опростоволосились, всем скопом ринулись убирать препятствие с асфальта. Лишь один малый остался у машины и зорко оглядывался по сторонам. Из подкатившей «Волги» выскочил Чубукин с двумя бойцами, и они не мешкая открыли стрельбу. Первую пулю словил рослый боец, оставшийся у машины, но и трое его товарищей не успели добежать до злобно вопящей старухи, их скосило очередью по ногам. Чубукин ткнул дулом в бок водителю, вытащил его из машины и положил на асфальт.

Санин и Гриша Тополь приблизились к «Линкольну» спереди, остановились поперек дороги: их разделяли старуха, успевшая принять сидячее положение и на глазах помолодевшая, девушка в джинсовой юбке и несколько мгновений мирной жизни. В девушке ошарашенный Санин узнал Лизу Королькову.

— Ты зачем тут? — спросил он, уже понимая, что ситуация стала внештатной, хотя пока еще контролируется.

— Не хочу, чтобы его убили, — ответила девушка, побледнев и вытянувшись в струнку. Дикие слова, несуразный поступок. Бунт на корабле.

— Уйди отсюда, Лиза, — спокойно сказал Санин. — Или убью тебя, как собаку.

Он потянулся рукой к поясу, но тут же ощутил на плече железную хватку Гриши Тополя.

— Не надо, Павел Арнольдович. Вы потом об этом пожалеете.

Автоматически Санин двинул плечом и отбросил помощника в сторону, чем, возможно, спас ему жизнь. Тем пятерым, кто находился в «Линкольне», хватило времени, чтобы оценить обстановку и принять решение. Тяжелая машина, провизжав сцеплением, взлетела с места, будто мотылек. Дарья Тимофеевна перекатилась на тротуар, Лиза Королькова по-кошачьи отпрыгнула, а вот Санина, лихорадочно рвавшего из-под полы свой «Магнум-701», железная туша задела и опрокинула на асфальт, да так крепко, что на секунду у него помутилось сознание.

Далеко машина не уехала: Вася Коняхин, занявший позицию на чердаке девятиэтажного дома, по немыслимой траектории, противоречащей законам физики, прострелил водителю шею. Безусловно, это был один из лучших выстрелов за всю его снайперскую практику, и он, удовлетворенно погладив цевье, оценил его знаменитой цитатой: «Ай да Вася! Ай да сукин сын!»

«Линкольн» неуклюже завилял и носом тупо врубился в кирпичную стену. Наконец-то в машине приоткрылись дверцы, причем сразу три: передняя и две задних, но наружу вывалился лишь Лева Таракан и с такой скоростью помчался по улице, словно продолжал сидеть в разгоняющейся машине. Ужас гнал его подобно урагану. Он, конечно, сообразил, что среди белого дня, под ясным московским солнцем смерть явилась именно по его душу и, ни на что особенно не надеясь, установил мировой рекорд спринтерского рывка.

Следом из «Линкольна» осторожно и как-то вразвалку спустился вампир Пен, но никуда не побежал, напротив, спокойно двинулся навстречу нападающим, паля сразу из двух пистолетов. Стрелял он недолго, но успешно. Поразил в грудь Гришу Тополя и ранил в плечо едва поднявшегося на ноги Санина, но дальше сплоховал, начал выцеливать безумно пляшущую на асфальте джинсовую девицу и сам нарвался на пулю, выпущенную из положения сидя Дарьей Тимофеевной. Она стреляла из мощного американского полицейского «кольта» модели рокового 1985 года, и свинцовая блямба вошла вампиру точно в переносицу, перебила центральный лицевой хрящ и по касательной застряла в левом полушарии мозга. Пен-Муму выронил пистолеты, упал на колени и завертелся волчком, пытаясь вырвать из головы раскаленный металл. Это ему не удалось, и прежде чем умереть, он тонко, жалобно завыл, точно ночной волк, посылающий прощальный привет луне.

Санин обогнул его, они встретились глазами, и полковник словно заглянул на тот свет. Словно оступился в бездну, где исчезают земные ощущения и куда все летучие живые звуки доносятся через тугую пелену вечности. С грустного лица вампира брызнула ему на ногу капля голубоватой крови, и полковник споткнулся, потеряв темп.

Он не видел, как Чубукин с двумя другими «варанами» бежал к машине длинными, враскачку прыжками, и как оттуда, из чрева «Линкольна», свесился, повис на ступеньке маленький, гибкий китаец и, рисуя стволом автомата старинный узорный веер, послал навстречу бегущим несколько коротких, точных очередей. Чубукин принял в грудь четыре пули, его товарищам досталось по паре штук, но все трое в ответ осыпали китайца целой тучей гудящих, рвущих плоть ненасытных металлических шмелей. Су Линь выпал на асфальт, руки и ноги у него ослабели. Легкомысленная улыбка сияла на лице. Угрызения совести его не мучили. Для своего русского друга, для несчастного Гени Попрыгунчика он сделал все, что мог, не уклонился от боя, хотя это была, возможно, и не его вина, если что-то вышло не так, как он рассчитывал. Все в руках провидения. Смерти он не боялся, потому что в нее не верил. Лишь немного сокрушался о том, что так внезапно оборвалось нынешнее блистательное, полное надежд и приключений земное пребывание.

К нему приблизилась высокая дама с чистым и светлым лицом, повела вокруг рукой и сокрушенно произнесла:

— Сколько крови, сколько боли вокруг — и ради чего? Вы можете ответить?

Худенькое тельце китайца растекалось по асфальту красными ручьями, но ему вовсе не показался неуместным этот, по-видимому, последний разговор на земле, и в том, что собеседником оказалась прекрасная русская женщина, он узрел милостивый знак судьбы.

— Наклонитесь, — попросил он. Дарья Тимофеевна присела на корточки, — Спасите Леву. Он вам пригодится.

— Нельзя. За ним погнался Пашута. Его не остановишь.

— Грустно слышать, — улыбка Су Линя померкла. — Тогда прощайте. Я буду умирать.

Из машины, как ни в чем не бывало, соскользнула на землю Галочка. По ее цветущему виду никак нельзя было сказать, что она испугана или ошарашена.

— Ты кто? — спросила Дарья Тимофеевна.

Галочка с достоинством ответила:

— Я личная секретарша господина министра. А вы кто? Террористка, да?

Дарья Тимофеевна передала ей шприц и ампулу. Указала на уснувшего китайца.

— Сумеешь сделать укол, секретарша?

— Конечно, сумею… Можно вас спросить?

— Быстро, я спешу.

— Геню уже хлопнули или еще нет?

— Тебе это важно?

— Я люблю его, — призналась Галочка. — Он мне как старший брат.

На улицу постепенно выползли бесстрашные зеваки. Вдалеке прогудела сирена милицейской машины. Дарья Тимофеевна по рации дала отбой Васе Коняхину и двум его напарникам. Больше всего сейчас ее беспокоило одно: куда подевалась Лиза Королькова?


…Лева Таракан долго бежал, сворачивал в переулки и проходные дворы, пересекая пустыри, дважды прокатился в переполненном автобусе, и казалось, не только оторвался от любой погони, но очутился в другой галактике, но он понимал, что это ложное ощущение. Однако страх утих от долгого бега, зрение прояснилось, и когда Лева уселся на скамейку в каком-то небольшом скверике на Ордынке, чтобы передохнуть и пораскинуть мозгами, ему в голову вдруг пришла мысль, что в этом новом положении есть приятные стороны. Он наконец-то вырвался из плена, избавился от своих мучителей, от бесконечных кошмаров, и если повезет, то, пожалуй, сумеет еще раз начать жизнь с чистого листа. Если не поймают сегодня, то не поймают и завтра, к его услугам подземные трущобы, теплые отопительные трубы, щедрые городские свалки, мусорные ящики, — Господи, какое блаженство! К тому же, он далеко не бедняк. За время пребывания в облике влиятельного государственного деятеля он успел заначить в разных укромных местах достаточное количество деньжат, чтобы при желании, когда минует опасность, вынырнуть на поверхность и завести собственное дельце, допустим, приобрести небольшую винную лавчонку, но это именно при желании. Лева не был уверен, что предпочтет хлопотливое бытование преуспевающего предпринимателя тайной, вольной, наполненной высоким духовным смыслом жизни бомжа.

Увы, недолго длились его мечты. Не успел докурить сигареты и только собрался пересчитать наличный капитал, рассованный по карманам, как в конце аллеи показалась прихрамывающая рослая фигура, в которой Лева сразу признал одного из налетчиков, причем, вероятно, самого опасного. Мужик устремился к его скамейке, и хотя двигался не ходко и странно прижимал к плечу руку, будто поддерживал какой-то груз, разом одолел половину аллеи.

Леву подбросило со скамейки точно взрывной волной — и началось ужасное соревнование, где ставкой была человеческая жизнь. Все смутные предчувствия, допекавшие Леву много ночей подряд, слились в реальный ужас, тягучий и зыбкий, как мокрый песок. Умом он сознавал, что от этого преследователя ему не уйти, но не собирался сдаваться. С напряженными мышцами, с гудящими нервами он испытывал невероятные, мистические муки, какие испытывает зверь, гонимый умелым охотником на убойный выстрел; и огромная Москва с ее привычными захоронками превратилась для него в лесную чащобу, загроможденную поваленными стволами, колючими зарослями, топями и сквозными полянами, грозящую на каждом шагу вонзить в бок смертельный сук. Как в липком похмельном сне он бежал и не мог убежать, хромой догоняльщик все время оказывался проворнее, и стоило Леве на мгновение расслабиться, как тут же сзади возникало тяжелое сопение и неуклюжий топот будто каменных ног. Все начиналось сызнова — обреченное петляние, холодок смерти на затылке и мокрая жуть в груди.


Не меньше страдал и Санин. За два часа нелепой погони он потерял много крови, но у него не было возможности остановиться и перевязать рану, вдобавок при столкновении с «Линкольном» он вывихнул левую лодыжку — и чем дальше, тем больше усилий требовалось, чтобы волочить ногу, словно это был плохо пристегнутый деревянный протез.

И все же больше чем телесная слабина, душу ломал непонятный срыв хоть и грубоватого, но вполне приемлемого нормального плана ликвидации, предполагавшего обычный захват, быстрый допрос проклятого самозванца — и, наконец, пустяковую имитацию самоутопления жертвы в районе Химок. Сущая ерунда, а поди ж ты! Оперативная неудача так сильно уязвила самолюбие полковника, что, казалось, в башке вот-вот лопнет какой-то центральный сосуд и на мозг обрушится слепота. Было и еще кое-что, с чем он никак не мог справиться. В глазах, как неуловимая соринка, то и дело возникало изуродованное Светкино личико, — и сбросить наваждение Санин не мог, как ни старался.

Он хотел только одного — поскорее догнать вонючку-министра, к которому теперь относился с личной, а не служебной неприязнью, развязаться с ним, усесться в тенек, перетянуть плечо, зудевшее пчелиным ульем, и спокойно обдумать, что же это за странный денек приключился с ним на старости лет.

Леву настиг в подвале заброшенной двухэтажной хибары, предназначенной на снос, куда тот в отчаянии спрыгнул и забаррикадировал за собой дверь, надеясь отлежаться, как сурок в норе. Санин вышиб трухлявую, хотя обитую железом дверь кулаком здоровой руки, испытав при этом болевой шок, точно ему рассекло туловище наискосок. Перед тем, как войти в подвал, огляделся: двор пуст, людьми и не пахнет, окна жилых домов сюда не выходят — поганец словно нарочно подобрал убежище, где его можно придавить по-тихому.

Самозванец Зенкович прижался к одной из стен, утырился между деревянной поломанной тарой, его силуэт отчетливо выделялся в скудном рассеянном свете, лившемся из зарешеченного полуокна.

— Вставай, козлина, — сипло распорядился Санин. — Еще придется ответить на пару вопросов.

— А потом? — робко донеслось от стены.

— Потом — суп с котом, — Санин придвинулся ближе и теперь хорошо различал сытое белое лицо ненавистного кота-ворюги.

— Говори быстро, кто твой хозяин?

Лева закопошился и встал в полный рост.

— Разве вы не знаете?

— Я знаю, ты скажи, — рыкнул Санин. Прикинул: стрелять не годится. Достал десантный тесак из кожаной поясной сумки. Нож спишут на ночную шушеру. Впрочем, это все не имеет никакого значения. Операция все равно провалена.

— Почему вы хотите меня убить? — спросил Лева, и в его голосе удивленный полковник не услышал страха. Уныние, да, но не страх.

— Я не убийца, — в глазах у Санина начинало двоиться, надо спешить. — Я исполняю приговор.

— О чем вы? Чей приговор?

— Ни финти, подонок. Приговор твоей бывшей родины… Повторяю вопрос: кто хозяин? Кто тебе платил?

— У меня нет хозяина… Поймали, накачали наркотой. Делал, что требовали. А как иначе? Жить-то хотелось… Но вреда никому не причинил. Никому конкретно.

— Кто поймал?

— Китайцы… Это долгая история. Если желаете, все могу написать на бумаге.

— Сверху кто вел?

— Серегин… его уже убрали… Шамширов из президентской администрации. Хмельницкий… Егоров раскручивал пропагандистское обеспечение… Других не знаю, — Лева добросовестно перечислял и незаметно, как ему казалось, передвинулся к двери. Он уловил, что жуткий маньяк-преследователь не совсем здоров, кровит и покачивается на одной ноге, как цапля. Слабый огарок надежды затеплился в мозгу. Если еще чуть-чуть взять влево, а потом неожиданно рвануть…

— Даже не думай, — угадал его замысел Санин. — Бежать некуда. Добегался.

— Но за что? Если вы не сумасшедший, предъявите обвинение.

— Обвинение тебе? — Санин попытался вернуть себе кураж, не получилось. Свинцовая навалилась усталость, такого с ним не случалось давным-давно, разве что… Потребовалось усилие, чтобы перебороть апатию… а ведь еще предстояло ткнуть ножом, закидать тушу ящиками… да что же это такое! — Обвинение? — повторил он удивленно. — Ты, скотина, соки сосал из народа, который тебя вспоил, вскормил — этого мало?

— Не сосал, — слабым эхом отозвался Таракан. — Из меня сосали, кто хотел, но не я. Я…

Санин сделал шаг вперед, напряг руку: хватит! Происходящее напоминало скверный анекдот.

И в ту минуту, когда Леве оставалось жить с гулькин нос, сзади, в неплотно прикрытой двери произошло шевеление и звонкий, напряженный женский голос произнес:

— Остановитесь, полковник! Послушайте меня, пожалуйста.

Не оглядываясь, угадал — Лиза Королькова, будь ты неладна!

— У тебя что, капитан, месячные начались? Нервишки шалят?

— Нет, все в порядке… Возьмите, пожалуйста, телефон, Иван Романович на связи.

Она стояла за спиной, но близко не подходила, Санин оценил ее осторожность. Ярость, которая в нем бушевала, могла толкнуть на неадекватное движение. А что такое? Семь бед — один ответ. Эту заносчивую пигалицу он обязан научить уму-разуму.

Повернулся, сказал:

— Давай.

Лиза кинула мобильную трубку. Санин поймал, прижал к уху. Услышал знакомый, размеренно-учтивый голос Самуилова.

— Паша, обстоятельства изменились. Команда: отбой. Не поздно еще?

Санин сорвался на бестактность.

— Как понять, Иван Романович? Там же моих хлопцев ухлопали.

— Скольких?

— Не знаю.

— Посчитаешь, доложишь. Все подробно доложишь, Паша. Выполняй.

— Есть, — машинально ответил Санин и ушел со связи. Бросил трубку Лизе. Закряхтел, поворачиваясь к двойнику. Плечо одеревенело, жгло огнем. В голове что-то опасно сместилось. Между грязных ящиков смиренно ожидало своей участи подлое животное, с ущербной психикой, возомнившее, что оно может безнаказанно урвать лакомый кусок на вселенском разбое. Так не бывать же этому. Уничтожить насекомое — это не убийство, это дезинфекция. Он знать не хотел, какую новую игру затеял Самуилов. Генералы, даже те из них, кто не забыл слово «честь», все равно не смогут понять в своих чистеньких кабинетах, что натворили на земле эти сволочи. И что еще натворят, если их не остановить. У Санина задача простая, и он знал свое дело туго: посыпай дустом — и дави. Насколько хватит порошка.

— Не делайте этого, Павел Арнольдович! — услышал за спиной будто ангельский голосок. Проклятая вертихвостка!

Лева Таракан замер будто в столбняке. Он отлично понимал: жизнь его висела на волоске, мимо этого раскоряченного, с растрепанной головой человека и мышь не проскочит. Когда услышал слова «полковник», «капитан», малость воспрял духом: свои, офицеры, не должны своевольничать, сперва снимут дознание и все прочее, — теперь летучая надежда испарилась. Какие там свои, какое дознание! О чем ты, Левушка? Это же Россия-матушка, не Булонский лес. Сюда за человеком приходят не служители Фемиды, а его собственный рок. И все же на краю небытия Лева нашел-таки нужные слова. Сказал твердо, без дрожи:

— Я такой же русский мужик, как и ты, полковник. Просто загнали в угол… Что ж, мочи, раз очередь подошла. Одним придурком больше, одним меньше, какая разница?

Санин помедлил, грязно выругался, сунул нож в чехол, попер к двери. Лизы будто не видел.

На дворе присел на приступочку, закрыл глаза… Почувствовал деликатное прикосновение к плечу.

— Давайте перевяжу, Павел Арнольдович.

Поглядел — у нее в руках медицинский пакет. С горечью отметил, как все ловко получается у настырной оперши. Как из воздуха выскакивают то пистолет, то телефон, то перевязочные материалы. В затуманенном сознании Санина со скрипом проворачивалось огненное колесо, может быть, земная ось.

— Знаешь, девочка, — произнес он, борясь с дурнотой, — ты Светика чем-то напоминаешь. Ее я тоже не успел урезонить. Она сама себя урезонила, пьяная разбилась вдребезги. Возьми себе на заметку.

— Не насмерть, Павел Арнольдович. Она выживет.

— Откуда знаешь?

— В больницу звонила… Потерпите, будет немного больно…

Прежде, чем отключиться, он ей поверил…

Загрузка...