Журнал Рассказы. Гипотеза мироздания

Часть 1

По правде сказать, знал я его совсем недолго. Придурок появился в тот самый день, когда шаткое колесо старого «Орленка» предательски вильнуло в сторону и резкая боль в локте на мгновение затуманила мое сознание. О том, что рука будет сломана, за секунду до этого накаркала старая Гела, наблюдавшая за героическими попытками пересечь двор на разбитом вдрызг велосипеде. Ведьма выдохнула облачко папиросного дыма, язвительно процедила мрачное пророчество и скрылась за ажурными занавесками. А через мгновение «Орленок» уже летел в заросли пахучей бузины.

Придурка привезли вечером. Я сидел на пропитанных летним солнцем ступенях и страдал от тоски и несправедливости. Перспективы на ближайший месяц вырисовывались не радужными – к июлю двор опустел, погрузился в тихую дрему, и единственный подросток, которому не повезло отсюда смыться, был я. Родных в деревне у нас не наблюдалось, а поездка в лагерь накрылась толстым слоем гипса.

Из-за поворота вырулила серая «Волга». Машина тихо прошуршала по растрескавшемуся асфальту к соседнему подъезду и замерла. После недолгой паузы из «Волги» выбрались седой мужчина в очках и долговязая тетка со шрамом на щеке. Парочка некоторое время озиралась по сторонам, после чего женщина нагнулась к салону и слегка постучала по крыше автомобиля. Через мгновение из сумерек приземистого кузова показались ноги. Это были очень смешные и странные ноги. Как две тонкие штакетины торчали они из шорт и заканчивались черными лакированными ботинками. Мне показалось, что сейчас из машины достанут огромную куклу, и я привстал, предвкушая увидеть что-то необычное. Но я ошибся.

Куклой здесь и не пахло. Женщина помогла выбраться из автомобиля хлипкому мальчишке почти как я, лет тринадцати, с широко распахнутыми глазами на бледном, ничего не выражающем лице и с крепко прижатой к груди птичьей клеткой. Женщина поддерживала заморыша под локоть, а он смотрел вверх, будто завороженный величием надвигающейся на город грозы. Я разочарованно вздохнул.

На макушке подъездной лестницы возникла Гела. Старуха легким кивком приветствовала гостей и застыла, задумчиво изучая странную троицу. Мощный порыв ветра вдруг ворвался во двор, швырнул в небо забытую кем-то газету, высек из цветущих лип золотистую пыль. Сверкнула молния, и жуткий грохот покатился по окрестностям. Хлынул дождь.

Женщина со шрамом встрепенулась. Она силой потащила ребенка в дом, а мужчина вскинул над головой тщедушный чемодан, захохотал и бросился догонять спутников. За все это время мальчишка ни разу не посмотрел по сторонам, не опустил голову и лишь машинально переставлял тощие ноги.

За ужином я рассказал маме об увиденном.

– Похоже, Гелкина дочка сынишку привезла, – откликнулась мама. Она разливала суп по тарелкам и мало обращала внимания на мою болтовню. – Мальчик-то у нее…

– Придурок?! – выкрикнул я.

– Я тебе дам «придурок»! Чтоб не смел так говорить! – Мама поставила на стол блюдце с нарезанным хлебом. – Это ты у меня… Бестолочь! Был бы сейчас в лагере, если бы фокусы свои дурацкие не показывал! А теперь болтайся без дела целый день. Умник такой!

Я с тоской посмотрел на гипс и взял ложку.

Дождь закончился только к полудню. Я наскоро проглотил завтрак, выскочил на улицу и бросился к ближайшей луже. Оборванные ветром листья сонно покачивались в переливах бензиновых пятен и напоминали запертые в бухте корабли. Набрав в здоровую руку горсть камней, я приступил к уничтожению вражеского флота. Лужа бурлила, словно кастрюля с кипятком, когда едкий голос за спиной насмешливо процедил:

– Смотри, малахольный, вторую руку не вывихни!

Я испуганно обернулся. Гела стояла в метре от меня и смотрела на вяло плывущие в небе облака. Старуха была без платка, зато в наглухо застегнутом черном халате и трико, которое кривой гармошкой собиралось на щиколотках босых ног. В этот момент Гела привиделась мне таким страшилищем, что в груди все похолодело.

– Вот же прицепилась! – прошипел я и поплелся к своему подъезду.

Гела принялась изучать территорию. После коротких раздумий старуха выбрала сухое место возле самодельного столика, принесла из квартиры стул с витками проволоки на толстых ножках и вывела внука с птичьей клеткой в руках. Гела не поддерживала мальчишку под локоть, как делала это мать, а просто шагала рядом, окутывая тончайшей шалью папиросного дыма.

Меня заело любопытство. Я плюхнулся на лестницу и стал рассматривать придурка. С невзрачным, чуть вздернутым лицом и худощавым тельцем мальчишка выглядел как жалкий Пьеро, безропотно следующий за своим хозяином. Гела усадила внука за стол, ласково погладила по аккуратно причесанной голове, поставила рядом клетку. Взгляд заморыша устремился в крону липы и застыл, словно прилипнув к ее желтым соцветиям. Гела примостилась напротив и достала карты, объявляя о начале оккупации.

Больше во дворе мне делать было нечего. Я побрел домой, завалился на диван и погрузился в историю о несчастной собаке, которую держали на болоте и мазали морду фосфором. Читал я часа два, а когда снова посмотрел в окно, парочка уже исчезла.

Вечером я спросил маму, почему у бабы Гелы такой необычный внук.

Мама вздохнула и произнесла:

– Да говорят, мать его, когда беременной была, бродячие собаки потрепали. Вот она и родила чудно́го. Так-то он мальчик тихий, умный. Читать, писать умеет. Только на людей не глядит и ни с кем не разговаривает.

А потом добавила:

– Может, и врут все, кто знает!

Этой ночью мне снился придурок в окружении бродячих собак. Я несколько раз просыпался и долго лежал, прислушивался к шуму дождя за окном. Мне казалось, что кто-то бросает камешки в жестяной отлив, вызывая меня на улицу.

Встал я поздно. Утренний свет сочился через желтые занавески и был здорово похож на дюшес. Я махом почистил зубы, впихнул в себя пару ложек каши и выскочил на улицу. Покидать территорию двора мне запретили, поэтому я прихватил с собой перочинный нож, отошел к сараям и взялся тренировать «Глисту в скафандре».

Ну, бросок такой, знаете? В общем, держишь ножик кончиками большого и среднего пальцев, так, чтобы острие упиралось в фалангу указательного. Затем кидаешь с полуоборотом «от себя»… И – бац! Половина чужого «города» твоя!

«Глиста» надоела мне через полчаса. Я убрал нож в карман, обвел глазами двор и расстроился окончательно. Увлеченный игрой, я не заметил, как Гела снова вытащила внука на улицу и теперь задумчиво раскладывала пасьянс, пока тот прилежно изучает местную флору и фауну. Я рухнул на скошенную дворником траву, подставил лицо солнцу и принялся перебирать в голове все известные мне развлечения для одинокого человека с переломанной рукой – тащиться в квартиру категорически не хотелось. Тем временем кто-то включил телевизор, и размеренный голос Капицы заполнил двор. Вскоре Гела откинулась на спинку скамейки, закрыла глаза и отвалила челюсть. Рокот храпа слился с рассказом телеведущего. Ведьма уснула.

От нечего делать я принялся швырять камни в банку из-под шпрот. С каждым новым попаданием жестянка глухо звякала и приближалась к месту, где сидел мальчишка. Придурок не двигался. Я покосился на Гелу и подобрался ближе. В голове созрел восхитительный план: бросать гравий промеж проволочных витков, которые опоясывали ножки стула. Тогда мир будет спасен от космических пришельцев и прочей заразы. Медь тихо загудела и отпружинила первый камень обратно… затем второй, третий. Однако необходимо было запустить снаряд так, чтобы не задеть металл. Но все напрасно.

Камни летели исключительно туда, куда не надо. Я настолько увлекся игрой, что, услышав рядом чей-то голос, онемел от неожиданности. Страх, будто мухобойка, прижал меня к земле, губы задрожали, а в голове затрепыхалась единственная оставшаяся в живых мысль: «Гела!».

«Шестнадцать и десять…» – снова произнес тот же голос.

Я закрыл рот. Кажется, это все-таки не старуха. С удивлением бросил взгляд на придурка. Он все так же неподвижно сидел, переключив внимание на ржавые ворота единственного в нашем дворе гаража, где дядя Алико хранил мечту всех пацанов в округе – мопед «Рига». Огромная муха ползла по впалой щеке придурка, не вызывая у мальчишки никаких эмоций. Я уже начал сомневаться, не послышалось ли мне, как придурок уточнил:

– Шестнадцать – это банка.

Пауза.

– Девять попаданий, семь промахов.

Пауза.

– Десять – проволока. Ноль промахов.

Речь мальчишки тянулась, словно разогретая на солнце карамель. Я стал тереть занемевшие икры и вроде бы догадываться, о чем идет речь. Но только я собрался задать наводящий вопрос, как чудак неожиданно пробормотал: «Шестьсот пятьдесят пять тысяч четыреста тридцать ударов».

Я замер с кривой усмешкой на лице. Странные числа с гулом ворочались в голове, придавив остатки мыслей.

«Наверное, он сам не понимает, что говорит», – наконец решил я и принялся наблюдать, как перелетевшая на колено мальчишки муха деловито чистит крылья. Затем машинально нащупал кусок щебня и бросил его в насекомое. Камень треснул по тощей ноге рядом с мухой. Зверюга ноль внимания. Придурок тоже.

Я испуганно обернулся. Старуха на месте. Облегченно вздохнул и перевел взгляд на придурка. Никаких эмоций. Лишь солнечные лучи, процеженные сквозь листву дерева, блуждали по бледной физиономии. Иногда ветер загонял их в темные зрачки, и тогда глаза мальчишки вспыхивали, словно тлеющие головешки. Но тут же гасли.

– Ты умеешь играть в шахматы? – очередной тихий выдох поверг меня в шок.

Я вытаращился на придурка, не зная, что и сказать. В голове зазвенело, будто это банка с монпансье и ее только что хорошенько встряхнули.

«Вот это поворот! Да, я умею играть. Я не просто умею, а люблю играть в шахматы. Но что о них может знать этот недоделок?!»

Задумавшись, я потерял бдительность и совершил роковую ошибку. Огромная оса впилась мне в ухо и настырно потянула вверх. От ужаса я только жалобно замотал головой. Даже монпансье стихли.

– Что же ты, чучело калеченое, ребенка обижаешь? – зашипела ведьма, сжимая ухо острыми ногтями. – Видишь, что мальчонка ответить не может, и давай издеваться. Я тебе, засранец малахольный, в миг-то все оборву, если еще раз около увижу, – рявкнула Гела и отпустила.

Я с подвыванием потер больное место. Мои зубы стучали, а обида горячими каплями текла по щекам. Я уже собрался бежать, как вдруг между нами пронеслось: «Не надо, бабуль. Он мне ничего не сделал!».

Сквозь слипшиеся от слез ресницы я увидел, как расцепились тонкие губы старухи и она с изумлением вгляделась в лицо внука.

На следующий день я покинул квартиру ближе к вечеру. Солнце окрашивало небо в цвет маминых бегоний и медленно стекало по крыше дома. Ведьмы и ее странного внука нигде не было видно – только консервная банка на столе с окурками вызывала неприятный холодок в груди. Про вчерашние события я решил маме ничего не рассказывать. Хватит с меня одного уха! Оно напоминало половинку красной луны, и странно, что мама ничего не заметила.

Разместившись на вершине крыльца, я открыл журнал «Наука и жизнь». Терпкий аромат старой бумаги тут же взялся щекотать мне нос: журнал пах чердаком, а чердак – прелыми тряпками, птичьим пометом, пылью и котами. Я неторопливо листал страницы, пока не нашел традиционный шахматный этюд, изучил задание и начал мысленно передвигать фигуры. И в тот момент, когда черная пешка уже стояла на пороге превращения в ферзя, до боли знакомый голос обрушился на меня, словно кусок шифера.

– Эй, малахольный, поди-ка сюда!

Я вздрогнул и поднял голову. Гела стояла возле соседнего подъезда и смотрела в мою сторону.

– Поди, кому говорю! Не обижу.

Я понял, что надо бежать.

– Ты, это… не дуйся. Ну, погорячилась старуха чуток. С кем не бывает. Я же думала, ты мальчонку обижаешь, – продолжила она, и мне почудилось, что в хриплом голосе зазвучали нотки извинения.

Я нерешительно замер.

– Иди, кому говорю! – Гела в нетерпении нахмурила лоб. Но губы продолжали улыбаться, а глаза весело поблескивали из-под седых бровей.

– Андрюша сказал, ты вроде в шахматы играть умеешь. – Голос старухи вновь стал мягче. – Так сыграл бы с ним, что ли. – Уже почти умоляюще. – Он мальчик хоть и странный, но хороший. Я его раньше никогда таким не видела, чтобы о других говорил. Он вообще мало говорит. Может, взрослеет, или еще что… – Старуха оперлась сухими жилистыми руками о перила и перевела дух. – И тебе веселее будет. А я вам чего вкусненького приготовлю. Вот уже и теста купила. – Женщина подняла на уровень плеча холщовую сумку и помахала ею. – Так что ты давай, не бойся, выходи завтра с утреца, пока не жарко, – закончила Гела и скрылась за обитой старыми фуфайками дверью.

Я смущенно затоптался на месте. Слово «веселье» мало вязалось у меня с образом старухи. И когда это я говорил Андрюше, что умею играть в шахматы?

Весь остаток вечера я напряженно размышлял. Конечно, никто силой не заставляет меня знакомиться с этой странной парочкой поближе. Однако предчувствие тайны будоражило воображение. С одной стороны, я даже не сомневался, что Гела – ведьма, и боялся ее. Но страх подстегивал фантазию: мне казалось, что там, за ажурными занавесками, в полумраке прокуренной комнаты таится поразительный секрет! И этот секрет не давал мне покоя.

Утром я проснулся от собственного крика. К счастью, кричал я негромко, так что мама ничего не услышала. Она собиралась на работу, тихо позвякивала посудой и напевала песню о трех белых конях. Пахло овсяной кашей и кофе.

Я беспокойно заворочался в кровати. Остатки страшного сна все еще трепыхались где-то рядом, и мне было не по себе. Я видел игру, и в этой игре я был пешкой, которая дошла до края доски. Но в тот момент, когда победа казалась такой близкой, некая сила вдруг столкнула меня с шахматной клетки, и я с криком полетел вниз. А половицы цвета засохшей крови неслись навстречу.

Когда мама ушла, я подскочил к окну. Утро встретило меня лазурью безоблачного неба и туманом. Подобно выкипающему молоку, белесая дымка струилась из оврага, растворяла заросли бузины, прятала пустые кроличьи клетки на краю пологих склонов. Разноцветные лоскуты рубашек, трусов и маек, которые сушились на натянутой между качелями и деревянным шестом веревке, придавали двору вид праздничный и кочевой. Поковыряв в тарелке с кашей, я уселся возле подоконника и принялся ждать.

Они появились около десяти. Гела вышагивала впереди, важная и неторопливая, оставляла за собой клубы дыма. Полы длинного халата равномерно колыхались, и весь ее образ напоминал почерневший от времени и речной воды пароход. За «пароходом» ковылял Андрюша. В одной руке он сжимал шахматную доску, а в другой – клетку с канарейкой.

Старуха на мгновение остановилась возле белья, проверила его на сухость, тронулась дальше. Придурок ничего не заметил, и ночная рубашка ласково скользнула по отрешенному лицу, помахала чуть ссутуленной спине. Странная парочка уселась за столик, разложила доску – черно-белые фигурки, как созревшие семена, высыпались на грубо соструганные доски и раскатились в разные стороны. Бросая косые взгляды на дом, Гела принялась неспешно расставлять шахматы. Я понял, что пришло мое время.

Страх и любопытство разрывали меня на части. Кажется, даже ребра вибрировали под ударами сердца. Я долго бродил по квартире, типа не зная, что надеть, затем медленно спустился на первый этаж и вывалился на крыльцо. Чуть шелохнувшийся ветерок тронул лицо, поделился запахом луковой поджарки и флоксов. Я неторопливо пересек двор, поднырнул под белье и подошел к столику, где меня уже ждала довольная Гела. Попытавшись сделать безразличный вид, вежливо поздоровался и принялся таращиться на клетку с канарейкой. Старуха с натянутой улыбкой посмотрела на внука. После паузы мальчишка приоткрыл рот, и тихое «привет» улетело в овраг. Лицо ведьмы оттаяло.

– Ну вы знакомьтесь, а я пока компота сварю, – с преувеличенной бодростью проворковала она и встала. Сухие пальцы беспорядочно зашарили по карманам халата, и еще добрых пару минут старуха с недоверием поглядывала то на меня, то на внука. В конце концов Гела все-таки развернулась и зашагала прочь, бросив напоследки: – Если что, я тут, рядом, в окошечко посматривать буду. – Белые трусы с россыпью незабудок колыхнулись ей вслед.

Я стал внимательно изучать шахматы. Резные фигурки были такие же, как мои, только лак без сколов и матовые горошины королев на месте.

«Ну вот, пришел, а дальше что? – Я заерзал на скамейке. – Что делать-то? Начать разговор? А о чем? О чем мне болтать с этим чучелом?!».

Я покосился на своего нового «друга». Чудак сидел неподвижно, его взгляд был направлен в сторону низины, а рот слегка приоткрыт. По заостренному лицу мелькали блики света, покрывали желтоватым румянцем резкие скулы. Сегодня придурок был одет в новенькую джинсовую рубашку, и я ему позавидовал; да что там говорить, весь его вид действовал на меня угнетающе! А еще гипс давил на больную руку, и я чувствовал, как кончики пальцев начинает неприятно пощипывать. Меня охватило раздражение.

«Надо валить, – решил я. – Он же просто полено, а не человек! Мы все равно не найдем общий язык».

Вдруг я заметил, как шевельнулась занавеска на втором этаже. Это вывело меня из оцепенения – схватив пешку, я сделал ход. В то же мгновение мальчишка поднял руку и толкнул вперед свою фигуру. Мы начали разыгрывать классический английский дебют.

Через десять минут я был разгромлен. Ошарашенно уставился на соперника: мальчишка по-прежнему сидел с невозмутимым видом – за всю игру этот странный пацан ни разу не задумался над очередным ходом, даже на доску не посмотрел. Лишь косился на вытоптанную вокруг столика траву.

«Вот тебе и… чудик!» – подумал я. Называть его придурком больше не поворачивался язык. Смущенный, я расставил шахматы.

Следующая партия длилась дольше. В какой-то момент мне удалось вырваться вперед, но в конце концов у белого короля не осталось шансов, и мы опять маялись по разные стороны облупившейся столешницы. При взгляде на его застывшее, как маска, лицо, слова путались и вязли в горле.

Но вот появилась Гела. В руках пожилая женщина держала кувшин и две кружки. Темно-коричневая жидкость весело скакала по стеклянным стенкам сосуда, и я вдруг понял, что ужасно хочу пить. Старуха оценила ситуацию, что-то доброжелательно пробормотала и разлила по кружкам пахнущий фруктами и табачным дымом напиток. Я схватил свою посудину и принялся жадно глотать компот. Андрюша пил степенно и неторопливо. Гела улыбнулась.

Когда старуха ушла, я решился.

– А ты классно играешь. – Я плеснул себе еще напитка. – Будешь?

Мальчишка кивнул.

– Давно умеешь? – Я опрокинул остатки компота в его кружку.

Андрюша вяло помотал головой.

Я хмыкнул и решил переменить тему.

– Слушай, – вдруг вспомнил я, – а что ты прошлый раз говорил? Ну, когда я камни швырял. Что за числа странные? Считал, что ли? Сколько раз запулил, да?

– Да, – произнес Андрей после паузы.

«Вот же чудик», – снова подумал я и огляделся в поисках острого предмета. Мне пришло в голову подковырнуть гипс, чтобы почесать руку.

– И удары твоего сердца, – тем же невозмутимым голосом добавил мальчишка.

Я напрочь забыл про руку и про все остальное.

– Удары чего?..

– Удары сердца. – Он слегка коснулся черного ферзя. – Сколько осталось.

– Осталось чего?!

Мальчишка не ответил. Мы некоторое время сидели в тишине, и только канарейка весело попискивала в клетке.

– То есть ты знаешь, когда мое сердце остановится? – Я недоверчиво усмехнулся.

– Через триста две тысячи четыреста десять ударов.

Я попытался осмыслить сказанное. Число вроде бы не маленькое, но меня терзали подозрения.

– А потом что?

Андрюша снова промолчал, но мне показалось, что его лицо скривилось.

– Потом оно остановится, – выдавил чудак.

– Как остановится? То есть это значит… значит, что затем я умру?! – выпалил я, отлично понимая глупость высказанного предположения. Ведь из уроков биологии всем известно, что так и должно быть. Но, если честно, я ему не верил. Да и число выглядело внушительным, чтобы испугать.

«Врет, конечно, – расслабился я и вытер с лица пот. – На ходу придумывает!».

День приближался к полудню. Солнце расплавленным воском текло сквозь листву, нагретый воздух дурманил сознание. Хотелось спать. И немного есть.

«Все, пора домой!» – Я уже начал вставать, когда заметил Бельмондо. Морда этого красавчика высунулась из чердачного окошка и после непродолжительных раздумий повалилась на вытянутые лапы. Кот задремал.

– А Бельмондо сколько осталось? – Я ехидно посмотрел на чудака. В душе проснулось злорадное веселье.

– Бельмондо? – Андрюша озадаченно покосился в сторону дома.

– Ну да. – Я махнул рукой. – Вот ему. Сколько?

Мальчишка часто заморгал. Мне неожиданно пришло в голову, что горемыка очень похож на бабушку. Такие же большие, темные глаза на вытянутом лице, вьющиеся волосы. Только вялая покорность во всем виде была совершенно несвойственна его грозной родственнице.

«Во дает, – подумал я. – Он как будто сам верит в то, о чем говорит. Или здорово придуривается».

– Семьдесят восемь миллионов сто шестьдесят тысяч пятьсот десять ударов, – выдохнул он и вздрогнул от упавшего на лицо крошечного соцветия.

Слова, словно вереница трамваев, пролязгали мимо моего сознания, оставив в голове лишь гул. Единственное, что укладывалось в понимании, – выданное мальчишкой число намного больше моего.

«Нет, точно врет!» – вынес я окончательный приговор и усмехнулся.

– Ой, слушай. А твоему? Твоему сердцу сколько барабанить? Знаешь?

Чудик неторопливо ответил. Число звучало настолько неправдоподобно, что я даже перестал улыбаться. Что-то там про миллиарды… или вроде того. Однозначная брехня.

Я собрался прощаться. В этот момент поднялся ветер, и первое за утро облако, похожее на чернильную кляксу, закрыло солнце. Тень от дерева загустела, и стало чуть прохладнее. Андрей весь съежился. Его слова захлебнулись в шелесте листвы:

– …облака наполнены шумом деревьев, плеском рыб, гулом кораблей и музыкой, что играет на их палубах, а однажды я слышал крик человека. И стук его сердца. Быстрый, очень быстрый.

Мне пришлось напрячься, чтобы разобрать, что он говорит.

– …а потом все стихло.

Мальчишка закрыл глаза.

Я ничего не понял. Однако холод пробежал по мокрой спине.

– А при чем здесь облака и человек?

– Вода ничего не забывает. – Чудак снова открыл глаза. – Камни, деревья, земля – все вокруг наполнено звуками. Стоит прозвучать слову, и оно пропитывает окружающие предметы, как влага. Надо только уметь слушать. – Мальчишка облизнул сухие губы. – Вначале очень сложно и страшно. Какофония. Кажется, что голова взорвется. Потом привыкаешь. Слышишь только то, что хочешь услышать. Это как бесконечная книга. Или музыка.

«Или как дедушкина радиола, – мелькнуло у меня в голове. – Замучаешься настраивать, пока найдешь что-то стоящее».

Я, конечно, не верил ни одному его слову, но мне было любопытно. Пусть и враки – интересно же!

– А сердце? Разве это не другое? Услышать его можно, а как посчитать, сколько оно сделает еще ударов?

Андрей не ответил. Казалось, сказанное выжало из него все силы.

В этот момент я приметил Гелу. Старуха пристально наблюдала за нами возле выстиранного белья. В руках был зажат цинковый таз, по лицу блуждала странная улыбка. Заметив мой взгляд, Гела поставила лохань на землю и громко произнесла:

– Ну что, мальчики, проголодались? Пора на обед. Да и жарко слишком!

Женщина принялась шустро собирать белье. Я сложил на место фигурки и передал Геле. Старуха набила таз тряпками, придавила их шахматной доской, вручила внуку клетку с канарейкой. Устало провела по лицу рукой.

– Ты завтра снова выходи, – произнесла Гела. – А я пирожков с вареньем напеку. Сегодня вот не успела.

Старуха подхватила таз. Мальчишка тихо произнес: «До свидания», – и отвернулся. Парочка неторопливо удалилась.

Я бросился к своему подъезду.

«А почему бы и не выйти? – размышлял я на ходу. – Это все лучше, чем без дела болтаться!»

К тому же у меня начинал созревать план, как вывести чудака на чистую воду.

После обеда летняя гроза наполнила двор мутными потоками воды. Я стоял возле окна, любовался устроенным беспорядком и продумывал план. Мне нужна была муха. Обычно их много возле заброшенных кроличьих клеток, таких здоровенных зеленых созданий, медленных и тяжелых, отлично подходящих для ловли голыми руками. Стоит только резко махнуть, и тварь у тебя в ладони. Глухо жужжит, щекочет кожу широкими крыльями. И вот когда я заполучу муху, я предложу мальчишке посчитать, сколько осталось жить пойманному насекомому – у них же есть нечто, похожее на сердце. Если число окажется большим, я сразу прихлопну муху, а если совсем маленьким, то отпущу. Безупречный план. Только придется подождать до завтра, но это ерунда. Я потерплю.

Вечером я рассказал маме про игру. Она удивленно хмыкнула, выключила фен, которым сушила волосы, и серьезным голосом произнесла:

– Смотри там аккуратно, сам знаешь, какой у бабы Гелы характер… Да, кстати, завтра утром вы едете с дедушкой делать снимок руки.

Я, как сумасшедший, заскакал по квартире.

– Ура! Мне снимут гипс!

– Кто тебе сказал? – невозмутимо произнесла мама. – Просто посмотрят, как кости срастаются. И прекрати орать, у меня голова разболелась.

– Да-а? – разочарованно проскулил я. – А когда снимут?

– Будешь так беситься, не раньше, чем к первому сентября, – ответила мама со злорадной усмешкой. – Иди чисти зубы и спать.

Я понуро побрел в ванную и долго возился там, оттягивал время. Спать мне не хотелось совершенно. Вскоре горечь разочарования прошла, и на душе стало веселее. Все-таки поездка на машине – настоящее приключение!

Я сидел рядом с дедушкой и вдыхал сладковатый аромат бензина. Так пахли дни рождения, поездки на природу и прочие приятные события.

«А вдруг кости уже срослись и гипс снимут?» – мечтал я, нетерпеливо ерзая на прогнутом сиденье старенького «москвича».

Мы медленно катили по узким улицам пригорода, и меня раздражала эта неторопливость. Только дедушка не мог ехать быстрее – дорога была вся покрыта выбоинами, и он сосредоточенно клонился к рулю, а я глазел в окно. По обеим сторонам от проезжей части возвышались дома из красного кирпича, очень похожие на наш, такие же двухэтажные на восемь квартир, только стояли они не на краю оврага, а на совершенно плоской местности. Несколько раз я замечал голых по пояс мужиков, без видимого дела слонявшихся по дворам, гревших на солнце расписанные наколками тела. Даже издалека эти синие грубые рисунки вызывали чувство тревоги, и я со страхом и любопытством таращился на них. Иногда нам навстречу выбегали тощие псы, с бешеным лаем бросались под колеса, словно пытались заставить нас остановиться. Тогда дедушка громко сигналил, а собаки лениво отбегали в сторону и валились в пыльную траву. Мы пересекали «Костоломовку».

Это район с самой дурной славой в городе. Мама категорически запрещала мне здесь появляться, а дедушка рассказывал, что его возводили пленные немцы. И когда кто-то из них умирал, его тут же и закапывали, поэтому под каждым домом лежит как минимум один скелет фашиста. Я, конечно же, ему не верил. Для малышей страшилка!

Наконец мы въехали в центральную часть города. Здесь улицы были гораздо шире, а асфальт ровнее. Машина влилась в гулкий поток транспорта, и дед немного расслабился.

– Давай-ка мы с тобой в воскресенье на рыбалку махнем, – неожиданно предложил он. – Давно никуда не ездили, а?

Я даже подпрыгнул от радости.

– Класс! – закричал я так, что дедушка вздрогнул. – Только тебе придется самому мне червей на крючок насаживать. Я пас!

Дед усмехнулся. По натуре он был человек неразговорчивый, а мне не терпелось рассказать про нового знакомого. Однако звон трамвая оборвал меня на полуслове – остервенело дребезжащая махина неспешно тянулась рядом и заглушала все звуки. Вскоре мы остановились на светофоре.

Я закрутил головой и приметил часы. Здоровенный чугунные куранты висели на углу ближайшего к нам очень старого здания и до сих пор ходили. Вот их секундная стрелка шустро прыгнула на двенадцать, и сейчас же минутная сделала короткий рывок вперед. Я решил загадать желание: «Если удастся увидеть такой момент еще раз, мама купит мне новый велосипед!». Игра со стопроцентным результатом. Сами же знаете, да?

Мои глаза впились в циферблат. Но «москвич» снова тронулся, и часы медленно поплыли из поля зрения. Я вжался щекой в стекло, чтобы не потерять их из вида, – часы почти исчезли, когда секундная стрелка наконец-то подобралась к вершине, и я заскулил от нетерпения. В это мгновение густая тень накрыла автомобиль, и последнее, что я услышал, был пронзительный визг тормозов и отчаянный крик.

Часть 2

Я лежал в дедушкиной лодке и смотрел на облака. Словно неторопливые белые киты, плыли они в синеве бескрайнего неба, навевая покой и умиротворение. Теплый ветер скользил по лицу, и мне казалось, что в его шепоте я слышу постукивания молоточков и голоса людей. Людей и молоточков было много, и они все звучали на разные лады, но тем не менее в этой какофонии наблюдался некий порядок. Я попытался в нем разобраться, но мысли разлетелись, как пух. Я уснул.

Когда я открыл глаза, рядом сидела незнакомая женщина. Женщина была практически вся белая, и небо над ней тоже белое. От напряжения голова закружилась, и я вновь забылся.

В следующий раз меня разбудила жажда. Разлепив веки, я нашел себя в окружении людей в белых халатах. Посетители тихо переговаривались и изучали какие-то бумаги. Среди них была женщина, которую я уже видел прежде. Она заметила мой взгляд и ласково произнесла:

– Ага, вот и наш герой проснулся. Как ты себя чувствуешь?

Я ничего не ответил. Люди замолчали и внимательно посмотрели на меня. Я попытался повернуть голову и почувствовал, как некий предмет в горле мешает мне это сделать. Краем глаза заметил странную аппаратуру рядом, но ужаснее всего был толстый шланг, который тянулся к моей голове и уходил вглубь тела. Леденящий страх сжал сердце.

Чем больше я приходил в себя, тем хуже мне становилось. К жажде примешалась тошнота. И боль. Раскаленным железом растекалась она по телу, раздирала на части. Но больше всего жгло и давило в груди, словно все опутавшие меня провода и трубки прижаты для верности чугунной плитой. Я хотел позвать маму, но только невнятно замычал. Горячие капли потекли по лицу.

– Ну-ну, успокойся! Ты же такой сильный мальчик! Тебе нельзя волноваться. Твоя мама здесь. Мы к тебе ее скоро пустим, – быстро заговорила женщина и мягко взяла меня за руку. – Скоро все пройдет, но некоторое время придется потерпеть. Ты теперь настоящий герой, как Юрий Гагарин, например, только в области медицины. Но пока необходимо слушаться врачей. Хорошо?

Женщина кивнула. Один из халатов подошел к кровати, приподнял одеяло и коснулся предплечья влажным кусочком ваты. Я испуганно вздрогнул, а женщина погладила меня по голове и что-то ласково прошептала, но страх, словно туман, уже заполнил сознание – когда игла проколола кожу, я лишь тоскливо всхлипнул. Женщина аккуратно вытерла мне лицо и поправила надетую на рот резинку. Через некоторое время боль и страх отпустили. Я не заметил, как снова отключился.

Я не знал, сколько времени прошло после укола. Когда я очнулся, вокруг стоял полумрак – свет лишь частично проникал из-за полупрозрачной перегородки, которая отделяла меня от остальной части палаты. За перегородкой виднелся силуэт человека, который расположился за столом с включенной настольной лампой. Чувствовал я себя достаточно хорошо для того, чтобы попытаться разобраться, что же случилось. И я начал размышлять.

Итак, было очевидно, что я в больнице. Но как меня угораздило сюда попасть и зачем мучают этими ужасными трубками? Почему не пустили маму? При мысли о маме слезы вновь навернулись на глаза – чтобы успокоиться, я решил изучить свою палату. С трудом, до рези в глазах, мне все-таки удалось рассмотреть, что в этом небольшом помещении, кроме меня, оборудования и человека за ширмой, больше ничего и никого нет. Аппаратура тихо гудела и разбрасывала вокруг голубоватые всполохи. Я опустил веки, и вдруг визг тормозов взорвал мое сознание. Я глухо застонал.

Рядом возникла медсестра. Женщина изучила показания приборов, затем быстрыми и точными движениями обследовала мое тело. Я сделал вид, что сплю, и не выдал себя, даже когда она сделала укол. Кажется, медсестра была еще рядом, когда я уснул.

Я видел красные, опухшие глаза. Такие глаза случались у мамы, когда мы долго плавали в бассейне. Посетитель молчал и пристально меня рассматривал. Даже через белую повязку на лице было заметно, как дрожит его подбородок. Но мама не могла пойти плавать без меня, и я сонно щурился, пытался рассмотреть остальных «гостей». Шелест их слов мешался с гулом работающей аппаратуры, и можно было вообразить, что находишься внутри муравейника. Белоснежные насекомые таращились на меня и на приборы, словно в жизни не видели ничего более важного. Я вновь перевел глаза на человека в повязке, и у меня перехватило дыхание. Мама разрыдалась, и ее вывели из палаты.

С того момента моя жизнь превратилась в бесконечный круговорот осмотров, анализов, обследований и мучительных процедур. Часто я даже не понимал, утро сейчас или вечер. Кажется, вся больница кружилась вокруг меня одного – тщательное изучение показаний приборов, кардиограмма, укол. Забытье. Вспышка света, осмотр, рентген. Снова укол. Забытье. Напряженные взгляды из-под белых шапочек, мягкие прикосновения рук, боль и провалы в черноту. И снова свет.

Единственные люди, которым я радовался, – Людмила Петровна и мама. Только маму пускали редко, а Людмила Петровна была постоянно рядом. Она все здесь контролировала и много со мной разговаривала. Несмотря на то что я даже не мог ей ответить.

А еще заставляла приподнимать руки, ноги или слегка кашлять. Никогда не думал, что эти простые движения могут причинять столько мучений, но Людмила Петровна уверяла, что это необходимо, и все время называла меня героем. Хотя я совершенно не чувствовал себя таковым. Мне было настолько плохо, что я даже не заметил, как сняли гипс.

Стало немного легче, когда вынули трубки. Боль в груди еще не позволяла сделать глубокий вдох, но это все лучше, чем чувствовать себя рыбой, проглотившей крючок. Теперь ко мне маму пускали намного чаще, и она долго сидела рядом, читала вслух или рассказывала что-нибудь забавное. Я заметил, что круговорот вокруг меня потихоньку начал стихать. Врачи уже не так часто рассматривали показания приборов, уколов стало меньше, а Людмила Петровна реже заходила в палату, объяснив маме, какие упражнения я должен выполнять. Несмотря на усталый вид, с каждым днем глаза этой немолодой женщины излучали все больше удовлетворения. Пока не случилась беда.

Но узнаю я об этом намного позже. Тогда же дела шли явно в благоприятном для всех направлении, и через пару недель после того, как я очнулся, ко мне пришел фоторепортер. Я уже вставал с кровати и делал несколько шагов по палате, хоть и с трудом. А еще надувал воздушные шарики. Это тоже было задание Людмилы Петровны. Журналист шепотом поздоровался и сфотографировал меня вместе с шариком. Затем с Людмилой Петровной. Затем с группой врачей и Людмилой Петровной. С мамой, группой врачей и Людмилой Петровной. А после нудно расспрашивал, как я себя чувствую, чем любил заниматься в школе, что мечтаю сделать в первую очередь, когда поправлюсь, и все в таком роде. Когда репортер ушел, я долго чистил зубы, а затем сразу уснул.

Так пролетел месяц. И вот наступила моя последняя неделя в больнице. Врачи находились в приподнятом настроении и будто бы ждали чего-то важного, как вдруг Людмила Петровна резко изменилась. Эта всегда разговорчивая женщина неожиданно стала замкнутой и молчаливой. Пусть при встрече со мной она и пыталась по-прежнему быть приветливой, но я видел, как часто теперь губы Людмилы Петровны сжимаются в тонкую, напряженную полоску. И мне снова стало страшно.

В конце концов я спросил маму, в чем дело. Но она уверила, что все в порядке и никаких причин для беспокойства нет.

«Наоборот, все просто великолепно!»

Ответ озадачил меня, но я решил больше не касаться этой темы.

А вскоре меня выписали. Все произошло тихо и буднично. Людмила Петровна сказала, что я на удивление крепкий мальчик и поправился быстрее, чем ожидалось. После утреннего осмотра мама с врачами куда-то надолго ушла, а я сидел в палате и чувствовал, как легкая дрожь пробегает по всему телу. Ведь это так здорово, наконец-то вернуться домой! Я даже не обращал внимания на молоточки, которые стучали в голове. Они звучали редко и не доставляли мне особого беспокойства. Эти тихие, глухие удары я стал слышать еще раньше. И почему-то совершенно этому не удивился. Словно они стучали в моей голове с самого рождения.

Когда все было готово, Людмила Петровна обняла меня за плечи, прижала к себе и срывающимся голосом пожелала крепкого здоровья. Затем добавила, что мы еще обязательно встретимся. «Будет необходимо… – объяснила она, – некоторое время контролировать твое состояние». И взяла с меня слово, что я буду делать все, что скажет мама. А я прижался к ее маленькому сухому телу и загадал, что больше никогда не попаду в больницу. Затем мне тискали ладонь другие врачи и медсестры и наперебой говорили всякие банальности, но я их почти не слушал. Я нестерпимо хотел домой. И, кстати, я до сих пор не знал, что со мной сделали. А спросить прямо не хватало духу.

Пока мы ехали в свой район, странное ощущение не оставляло меня. Минуло всего пять недель, как дедушкин автомобиль медленно катил по этим улицам, а кажется, что прошло несколько лет. Мне все время мерещилось, что вот сейчас, за поворотом, покажется что-то новое, незнакомое, чего здесь не было раньше, но такси проезжало очередную порцию домов, и я видел, что все осталось по-прежнему. Только пыли на дороге стало больше.

По правде сказать, сколько я себя помнил, здесь ничего не менялось. Однако чувство, что меня обманули, не давало покоя – наверное, потому, что все последнее время я был центром невероятного круговорота событий. Поэтому казалось, что весь мир тоже должен был ускорить свое движение. Но этого, естественно, не произошло. Пролетело всего лишь пять жарких и сонных городских недель. И ничего не изменилось.

Я покосился на маму. Она сидела, устремив неподвижный взгляд в спину водителя. Даже в свете салона было видно, как осунулось ее лицо. Неожиданно мама повернулась и взяла меня за руку.

– Я так рада, что ты возвращаешься домой, – проворковала она и крепко стиснула мое запястье. – Знаешь, я ничего не говорила твоему папе, чтобы его приезд не разволновал тебя, понимаешь?

Я кивнул и посмотрел на подвешенного к зеркалу резинового чертика. Игрушка была сплетена из капельницы, и я подумал, что даже здесь больница меня достала.

– Но вчера я послала телеграмму. Что ты сильно болел. И если он хочет, то может приехать тебя навестить.

Ее голос сорвался. Я с жалостью дотронулся до тонкой, испещренной голубыми венами руки – сейчас я слышал один-единственный молоточек. Он быстро стучал где-то рядом.

– И еще. Я должна сказать тебе одну важную вещь, – глухим тоном произнесла мама.

Я с удивлением взглянул на нее. Что может быть важнее новости о приезде папы?

Неожиданно машину тряхнуло на выбоине. Я вскрикнул, а мама резко повернулась к водителю и выговорила его за неосторожность. Пожилой мужчина, немного похожий на дедушку, стал извиняться и клясть отвратительную дорогу. Я уверил маму, что все в порядке, а сам прилип к затянутому серой пылью окну. Мы приехали.

Двор почти не изменился. Разбитый велосипед по-прежнему подпирал пустые кроличьи клетки, только липа отцвела, а мальвы разрослись еще больше. Я машинально бросил взгляд на окно первого подъезда – если бы мы приехали чуть раньше, Гела и ее внук были бы еще на улице, но сейчас они точно прячутся от жары дома. В этот момент я заметил дедушку, который спускался по подъездной лестнице и радостно махал рукой. Машина остановилась.

Дед помог мне выбраться из такси. Затем осторожно обнял и срывающимся голосом произнес, что безумно рад моему выздоровлению. На его лице желтело пятно от почти рассосавшегося синяка, но выглядел дедушка как-то неважнецки. Мы не виделись в больнице, так как он не мог меня навещать, и сейчас я заметил, что дед сильно прихрамывает. Я обнял его и смущенно погладил по мокрой от пота спине. Все вместе мы прошли в дом.

Пока мама и дедушка возились на кухне, я валялся на кушетке и мечтал о том, что скорей бы осень. Меня распирало от желания рассказать приятелям, какие удивительные события произошли в моей жизни. И, конечно же, я вспоминал Андрея – мальчишка хоть и оказался вруном, но, похоже, игра в шахматы будет моим единственным развлечением на ближайшее время. А еще я прикидывал, что же такого важного хотела мне сказать мама в машине, но так и не успела. А потом, видимо, забыла.

Неожиданно из соседней комнаты раздалось птичье пение. Я с удивлением прислушался. У нас никогда не было животных. Мама всегда отвечала отказом, когда я просил завести попугайчика или какую другую живность. Даже хомячка.

«Ты слишком безалаберный, – говорила она. – Неделю поухаживаешь и бросишь. А мне и одной свинки хватает».

Я прошел в зал. Шторы на окнах были занавешены, и я не сразу заметил небольшую овальную клетку, которая висела в дальнем углу комнаты. Маленькая желтая птичка быстро крутила головой, то одним, то другим глазом изучая меня. Я некоторое время ошарашенно смотрел на канарейку, затем выдавил из себя:

– Ма-а!

Разговор на кухне затих. Быстрые шаги раздались у меня за спиной, но я даже не повернул голову. Мама обвила рукой мое плечо, слегка подтолкнула в сторону дивана.

– Присядь, пожалуйста, – произнесла она, – я же так ничего и не объяснила. Обещай, что ты не будешь нервничать.

Я неопределенно кивнул. Как я мог обещать, не зная, чем меня собираются «обрадовать»?!

– Понимаешь, сынок… – Мама взъерошила волосы и нахмурилась. – Как же тебе проще понять-то будет. В общем, жизнь такая штука, если что-то случилось, надо воспринимать это как неизбежное. То, что все равно бы произошло. Хотим мы этого или нет.

Мама с явным трудом подбирала слова, а я ничего не понимал. Лишь догадывался, что разговор имеет отношение к последним событиям.

– В общем, в тот день, когда вы с дедушкой попали в аварию, Андрей, внук бабы Гелы, свалился с лестницы. Никто не видел, что произошло. Мальчик почему-то один вышел из дома. Такого никогда не было, а тут вдруг… Баба Гела была на кухне и не заметила, как он исчез. Только когда соседи прибежали и сказали, что Андрей лежит на улице… Скорая приехала быстро, но мальчик сильно ударился головой.

Мама прижала меня к себе.

– Андрей повредил голову, но все остальные органы остались в порядке. А вот у тебя, когда произошла авария… У тебя…

Мама вздрогнула. Горячая капля упала мне на щеку.

– У тебя что-то оторвалось в сердечке. Пока везли в больницу, оно еще билось. А потом – все.

Мама стиснула меня так, что я чуть не вскрикнул.

– Был только один выход. Наши врачи… Наша Людмила Петровна. Она давно готовилась к такой ситуации. Когда сердце одного человека, который больше не может жить, пересаживают другому. Понимаешь? Сердце еще здоровое, а мозг умер. Вот сердце и отдают тому, у кого оно отказало, а все остальные органы работают. Такие дела.

В комнату вошел дедушка и протянул маме стакан. Она сделала несколько глотков воды и передала мне. Я стал машинально пить, даже не чувствуя вкуса.

– Но это невероятно сложная операция, – чуть окрепшим голосом продолжила мама. – Необходимо, чтобы совпало много факторов. В твоей ситуации все так и получилось. Мне, конечно, очень жалко Андрюшу, но его было уже не спасти. А тебя можно. Родители мальчика дали разрешение. Это было очень важно, чтобы дали разрешение. Время шло на минуты. И врачи приступили к операции. Знаешь, у нас в стране никто раньше не делал таких операций. Взрослым – да. Детям – нет. Вот Людмила Петровна и говорила, что ты настоящий герой, первопроходец.

Мама слегка улыбнулась, а я зарылся лицом в ее грудь. Так было намного безопаснее.

– Людмила Петровна пошла на большой риск, но все получилось!

Мы некоторое время сидели в тишине. Мама ласково гладила меня по голове, а я старался ни о чем не думать. Потому что я боялся. Боялся, что если выберусь из своего теплого и надежного убежища, то смысл сказанных слов раздавит меня. Поэтому я решил сидеть так, сколько возможно долго.

– Но Людмила Петровна просила никому не рассказывать, что с тобой произошло, – снова начала мама, – и ты должен молчать. Тебя и не посвящали в подробности. Сначала чтобы не волновать, а затем… – Мама неожиданно взяла мое лицо в руки и серьезно посмотрела в глаза. – Пойми, сынок, это очень важно. Не всем понравилось, что Людмила Петровна провела эту операцию. Многие люди считают, что такие вещи вообще нельзя делать. Очень известные и уважаемые в стране люди. Когда ты вырастешь, а ты обязательно вырастешь сильным и умным человеком, ты поймешь, о чем я. А сейчас ты должен запомнить одно: никому ничего не говори! Я рассказала тебе это только потому, что считаю уже взрослым. Ты обязан знать правду и сможешь сохранить ее в тайне.

Я был заворожен влажными глазами мамы и ничего не понимал.

«Если все прошло удачно, почему это надо скрывать? Почему нельзя так же помогать другим людям? Что в этом плохого? И ведь у меня брали интервью, как можно теперь это скрыть?» – мысли метались в голове, как сбитые с толку птицы.

«Как же так?» – хотел спросить я, но мама опередила меня.

– Было принято решение, что ты первый и последний. И знать об этой операции будут только определенные люди. А чтобы у Людмилы Петровны не было проблем, мы с тобой должны держать рот на замке. Дай мне слово!

– Хорошо, – только и смог я выдавить из себя.

– Кстати. Родители Андрея просили тебя присмотреть за птицей. И баба Гела тоже. Так что канарейка теперь твоя. Ты же давно хотел себе какого-нибудь попугайчика, – уже с некоторым задором воскликнула мама. – Его зовут Цезарь.

Мама радовалась, что ее слова не напугали меня. А мне действительно было не страшно. Я слышал, как где-то совсем рядом молоточек успокоился и теперь отмерял время неторопливыми ударами. И я совершенно точно знал, что он будет стучать еще много лет. Миллиарды постукиваний. Могу даже сказать сколько!