Рассказы о жалких улицах

Улица. (Введение)

Эта улица в Ист-Энде, нам нет надобности разъяснять — где. Ист-Энд сам по себе громадный город, в своем, роде не менее знаменитый, чем другие города, построенные рукою человека.

Но кто знает Ист-Энд? «Это, что от Корнгиля и дальше за Лиден-Голь-стрит и Ольд-Гет», скажет один; — ужасное место, где он как-то встретился с одним знакомым пастором; зловредная сеть отверженных закоулков, где прячутся человеческие пресмыкающиеся, где грязные мужчины и женщины живут пенсовыми порциями джина, где неизвестны воротнички и чистые рубашки, где фонарь под глазом составляет обычное украшение каждого гражданина и никто никогда не чешет своих волос. «Ист-Энд» — скажет другой, — это царство безработных. А безработные,—это раса, отличительный признак которой белая глиняная трубка в зубах и непримиримая вражда к мылу; эта-же раса по временам переселяется толпою, со знаменами, в Ганд-Парк, причем снабжает пьяными буянами ближайшие полицейские участки. Еще другой знает Ист-Энд, как место, откуда получаются просительные письма, где существует фонд для раздачи угля и одеял, где все пребывают в безвыходной несостоятельности и каждый желает провести день за городом. Много в публике ходит туманных представлений об Ист-Энде, и каждое из них в отдельности только преувеличенное отражение второстепенных фактов. Разуметься, в Ист-Энде есть грязные закоулки, какие бывают и в Вест-Энде1, есть тут нищета и горе, как и везде, где собирается множество людей, в борьбе из за хлеба. Но все это не представляет особого зрелища. Наша улица около ста пятидесяти ярдов в длину — вся на один манер. Она не красива на вид. Маленький неопрятный, кирпичный дом, двадцать фут вышиною, с тремя квадратными отверстиями для помещения окон и одним продольным отверстием для двери, сам по себе не производит особенно приятного впечатления. Каждая сторона улицы состоит из пятидесяти или шестидесяти таких домов, в один ряд, связанных общею передней стеной. В общем получается впечатление конюшни.

За углом находятся булочная, мелочная лавка и кабак. Их не видно из упомянутых прямоугольных дыр, но они хорошо известны каждому обитателю. Лавочник по воскресеньям ходит в церковь и платит за свое место. С другого конца, — поворот в менее респектабельные улицы; в некоторых из них в окнах торчат надписи: «катают белье» и выходные двери здесь стоять настежь; в других — на дверных ступеньках сидят грязного вида женщины, и девушки в белых передниках проходят на фабрику. Множество таких переулков и поворотов, в нисходящей степени опрятности, отделяют эту улицу от самых жалких закоулков.

Люд, населяющий нашу улицу, сравнительно тих и мало заявляет о себе. Они не ходят со знаменами в Гайд-Парк и редко дерутся. Возможно, что один или двое из них когда-нибудь, в трудные минуты жизни, задолжали фонду угля и одеял, но кто-бы они ни были, они предпочли-бы смерть разглашению такого позора, да вероятно и были недалеко от нее, когда решились на это.

Некоторые из обитателей улицы работают в доках, другие — на газовых заводах, или в какой-нибудь из судостроительных верфей, еще уцелевших на Темзе. Обыкновенно две семьи занимают дом, потому что за каждым рядом дыр имеются по три комнаты, но это в том случае, если нет холостых жильцов, или взрослых сыновей, которые платят за помещение и стол. Что касается взрослых дочерей, то они рано выходят замуж. Поступать в прислуги считается здесь несовместимым с собственным достоинством. Молодую прислугу еще можно захватить в маленьких улицах с другого конца, где «берут катать белье», а фабричные девушки живут еще дальше, на границе самых жалких закоулков.

Каждое утро, в половине пятого, здесь происходит особенное явление. Вся улица наполняется оглушительным стуком, повторяющимся поочередно у каждых дверей, в ответ на который изнутри слышится глухой крик. Эти сигналы производит ночной сторож, или ранний полицейский, или тот и другой вместе, призывая спящих собираться в доки, на газовые заводы и корабельные верфи. Быть разбуженным таким образом стоит четыре пенса в неделю, и за эти четыре пенса идет страшная борьба между ночным сторожем и полисмэном. Ночной сторож, быстро исчезающий остаток древнего Чарли2, представляет собою профессионального исполнителя; но он остается позади, потому что необходимо иметь большие связи, чтобы его занятие окупалось по четыре пенса с двери. Ведь это не легкое дело громыхать аккуратно в половине пятого утра у двух дверей на расстоянии в три четверти мили одна от другой, да еще у сотни других в промежутке между ними. Поэтому полисмэн, для которого четыре пенса только сверхштатный доход и который ограничивается меньшим районом, быстро отбивает дело у ночного сторожа, и теперь уже редко слышится его вечерний крик «десятый час», в то время, как он собирает свои поручения на утро у разных дверей, и потом слышатся тяжелые шаги по направлению к докам, газовым заводам и верфям. Позже опять слышен шум отворяемых дверей и потом топот грустных маленьких ног по мрачной улице по направлению к мрачной городской школе, через три мрачные улицы дальше. Потом тишина, прерываемая только звуками мытья и чистки, да слабым писком крупозных младенцев. После того опять слышны шаги маленьких ног по направлению к докам, газовым заводам и верфям, с отцовским обедом в миске, обвязанной красным платком; и потом опять по направлению к мрачной городской школе. Опять звуки мытья и чистки и ребячий писк и, может быть, слабая в двух или трех местах попытка к украшению пустых оконных дыр в виде поливки цветочного горшка, наполненного грязью. Наконец, топот маленьких ног, приближающихся к дверным дырам, за ними шаги закопченных рабочих; запах жареной селедки по всем углам; сумрак, драка между мальчишками на улице, может быть — между взрослыми на углу кабака; сон.

Вот полная хроника дня в этой улице, и один день точь в точь, как другой.

Таков каждый день, кроме воскресенья. В воскресенье на углу, около прикрытой на половину булочной, носится запах стряпни, и маленькие ноги спешат по улице, сгибаясь под тяжестью дымящейся жареной говядины, картофеля и мучного пудинга, счастливые маленькие ноги, обутые в праздничные башмаки, когда у отца хорошая работа и он принес все деньги домой; не те маленькие ноги в дырявых башмаках, поддерживающие худое маленькое тело в затасканной ежедневной одежде, когда отец бывает без работы, или болен, или пьян, и с воскресной стряпней можно управиться дома, если еще у есть что стряпать.

В воскресенье утром один или двое из отцов семейств появляются в удивительных черных парах, с бесчисленными морщинами по швам. По пятам их и с боков топчатся неутомимые маленькие ноги, и из под неудобных бархатных токов и соломенных шляп выглядывают серьезные маленькие лица, до-нельзя отполированные мылом. Разряженные и в таком порядке, они чинно идут по мрачной маленькой улице в мрачную методистскую капеллу, где собрались такие-же, как они, и так-же одетые люди и где, впродолжении двух битых часов, они выслушивают неистовые угрозы адских мук.

По бо́льшая часть мужчин остаются дома, лежат полуодетые на кроватях и читают воскресные газеты; некоторые из них, выгнанные из квартиры, потому что мешают хозяйкам, — болтаются на улице в ожидании, пока откроется кабак за углом. Так проходит воскресенье в этой улице, и все они похожи друг на друга, и один монотонный день сменяется таким-же. Для женщин воскресенье ничем не отличается от других дней недели, разве только что бывает несколько более работы. Для них перерывом недели служит день стирки. Никакое событие внешнего мира не тревожит этой улицы. Пусть гибнуть или возвышаются народы, но здесь каждый бесцветный день протянет свои двадцать четыре часа, точно так-же, как это было вчера, как будет завтра. За пределами улицы может происходить борьба партии, война, возникать слухи о войне, праздноваться национальные торжества; но топот маленьких ног нисколько не ускорится и не замедлится. Эти странные маленькие женщины, девочки улицы, которые по матерински обращаются со всяким человеческим существом женского пола, моложе их, а на мальчиков одних лет с ними, или старше, прикрикивают: «Господь с ребенком!» или — «Высечь этих детей!» — эти странные маленькие женщины попрежнему будут ходить на рынок со своими большими корзинками и будут смотреть на цену свинины, как на самое важное соображение для человека. Ничто не тревожит этой улицы, — ничто, кроме стачки.

Никто не смеется здесь: жизнь слишком для того серьезна; никто не поет. Жила здесь одна женщина, которая пела, молодая жена одного рабочего, взятая из деревни. Но у нее пошли дети и голос ее пропал. Потом умер муж, и она перестала петь. Потом ее взяли на родину, и вместе с детьми, державшимися за ее подол, они навсегда покинули улицу. Другие женщины мало занимались ею. Она была «беспомощная».

По ближайшем рассмотрении оказывается, что одна из квадратных дыр в нижнем этаже одного из домов этой улицы отличается от других. Тут были сделаны попытки превратить ее в лавочное окно. Полдюжины свеч, несколько тощих сахарных сосулек и болезненного вида копченых сельдей, башмачные тесемки и вязанка или две растолок составляют весь наличный товар, который иногда освещается по вечерам парафиновой лампой на жестяной подставке, а то свечей. Здесь живет вдова, изможденная, худая женщина, с впалыми красными глазами. У нее есть еще другой источник дохода, кроме свечек и тесемок; она стирает и чистит весь день, а по ночам шьет дешевые рубашки. Кроме того, наверху у нее спять два «молодых постояльца», а дети спять в задней комнате; сама-же она, предполагается, — никогда не спить. Полисмэн не стучит здесь-по утрам; вдова сама будит жильцов; и каждый из обитателей улицы, как-бы поздно он ни ложился, выглянув в окно, всегда видит свет в комнате, где она сидит за иголкой. Эта тихая женщина, которая мало разговаривает с соседями, так как у нее много своего дела, — женщина с твердым характером, которой будет несовсем удобно — даже опасно предложить угля или одеяло. Никто не относился к «беспомощной» певунье с таким презреньем, как она; и начало этого презрения легко было проследить, потому что поющей женщине, как-то по пути на рынок, два раза довелось видеть вдову выходящей из лавки закладчика.

Взятая в целом, это не грязная улица. Дом вдовы один из самых чистых и ее дети под-стать с ним. Но есть дом еще чище, где царит одна самовластная шотландка, которая гонит со двоих отполированных ступенек всякого бродячего торговца и чистит дверную ручку после прикосновения каждой руки. Шотландка несколько раз пробовала брать «молодых постояльцев», но всегда это кончалось шумной свалкой.

В этой улице нет ни одного дома без детей, и число их все растет. В связи с этим находятся девять из десяти визитов доктора, и его появление составляет главную тему женских разговоров через палисадник.

Друг за другом появляются маленькие незнакомцы, чтобы прожить такую-же бесцветную жизнь, как и каждый день в этой улице.

Наступает рассвет жизни, и стук доктора в дверь, подобно стукотне будящего сторожа, раздается по целому ряду оконных дыр. Следующий затем слабый крик возвещает о появлении нового маленького существа, чтобы совершить свой многотрудный путь по уже раз протоптанной тропе. Позже — топот маленьких ног и школа; полдень юности, когда любовь заглядывает даже в эту улицу; после того — еще топот новых маленьких ног... мытье, чистка, детский рев и поблекший цветочный горшок; конец черной дневной работы, последнее возвращение домой; ночь; сон.

Если луч любви западает в один из уголков улицы, то обыкновенно в раннюю пору этой жалкой жизни и, сам по себе, это только пыльный луч. Он упадает рано; это единственное светлое явление в этой улице, и потому его ждут и рассчитывают на него. Подростки и девочки ходят держась за руки по этой улице, в таком возрасте, когда в другом более светлом месте их еще не покинуло-бы более естественное влеченье к куклам и игре в шарики. Они «водят компанию» и это дело производится по особому, свойственному улице, обычаю. Сперва молодежь «ходит» парами. Никакого любовного разговора, никакого обмена обетов нет между ними.

Они ходят бок о бок, как обход, по улицам — обыкновенно в молчании, иногда обмениваясь пустыми словами. У них нет танцевальных вечеров, игры в теннис, или катаний в лодках и пикников, чтобы сблизиться; поэтому им остается только ходить вместе по улице, чтобы свести знакомство. Если пара останется недовольна обществом друг друга, то нет ничего легче как разойтись и начать ходить с другим. Когда таким путем каждый из них нашел себе подходящую пару, то покупаются кольца и этот странный союз обращается в настоящее обручение; но это бывает только после нескольких месяцев совместной ходьбы. Обе эти стадии сватовства известны под общим названием «водить компанию», — но лица заинтересованные в деле делают тщательное различие между ними. Тем не менее в период «ходьбы» будет считаться такою-же изменой пойти с кем-нибудь другим, как еслиб то было после обмена колец. Унылое дело представляет собою любовное ухаживание в этой улице, если подумать о других местах. Здесь любовь начинается и кончается слишком рано.

Никто в этой улице не ходит в театр. Это связано с длинным путешествием и стоит денег, на которые можно купить хлеба и пива, или сапоги. Те-же, кто облекается в черные пары и по воскресеньям, будут считать это грехом. Никто здесь не читает стихов или романов. Самые слова эти здесь чужды. Воскресная газета, в некоторых домах, представляет единственное чтение, на которое способна эта улица. Случалось иногда, что между тщательно хранимыми сокровищами подрастающей дочери попадался пенсовый роман, но он подвергался беспощадной конфискации. Воздух этой улицы не благоприятствует идеалу.

Но все же в ней есть стремления. Недавно в ней поселился молодой постоялец, принадлежащий к обществу взаимного усовершенствования. Принадлежность к этому обществу составляет нечто вроде ученой степени, и на собраниях происходят дебаты и с большим апломбом читаются доклады самодовольными молодыми постояльцами улицы, единственная подготовка которых к таким дебатам и докладам заключается в их неисчерпаемом невежестве, — потому что невежество составляет неизбежный удел здешних жителей: они ничего не видят, ничего не читают и ни о чем не размышляют.

В какой-же части Ист-Энда находится эта улица?

Да везде. Сто пятьдесят ярдов только одно из звеньев громадной, перепутанной цепи, только один из поворотов извилистого лабиринта. Вся улица, с ее бесчисленными оконными дырами, — сотни миль в длину. Правда, что она состоит из отдельных отрезков, но в действительности это одно громадное целое, потому что во всем мире не найти такого, общего всем ее частям, жалкого однообразия, такой пустоты, такого полного отсутствия всего приятного в жизни.