Рассказы о жалких улицах

I. Сватовство

Где-то в метрической книге было записано имя Элизавет Хунт; но, через семнадцать лет после записи, оно превратилось в Лизерунт3. Лизерунт работала на фабрике пикулей и появлялась на улице в модном, но затасканном костюме, который обыкновенно дополнялся белым передником. Она, пожалуй, была красавицей. То-есть, у нее были красные щеки, большие белые зубы, маленький вздернутый нос и длинные блестящие волосы; а ее лицо после мытья лоснилось. Много таких девушек выходят замуж в шестнадцать лет, но Лизерунт запоздала и у нее до сих пор не было обожателя.

Билли Чоп был годом старше Лизерунт. Он носил котелок с тонкими полями, сплюснутый на верхушке; у него был сюртук с короткими фалдами, воротник которого, должно быть, в знак независимости хозяина, с одной стороны торчал вверх, а с другой книзу. После еды он всегда засовывал руки в карманы своих панталон, и у него была мать, которая катала белье. Его разговор с Лизерунт, впродолжении долгого времен, и состоял из небрежных кивков; но в этот четверг произошло важное событие, в то время, как Лизерунт возвращалась с фабрики домой в направлении угасавшего краевого заката, в самом дальнем конце Коммершал Род, потому что навстречу ей шел раскачиваясь Билли Чоп; и поровнявшись с нею, так мотнул ее за руку, что она отлетела к стене.

— Оставьте, — сказала довольная Лизерунт, — пустите! — Она ведь знала, что это любовь.

— Куда наровите, Лизер?

— Домой, конечно, нахал. Отстаньте, — и она попробовала сорвать шляпу с головы Билли. Билли отпустил ее и пошел впереди. Она делала вид, что хочет обогнать его, но не особенно спешила. Она видела, что дело идет на лад.

— Слушайте, Лизер, — сказал Билли, перестав выплясывать и принимая деловой тон, — идете куда в понедельник?

— Не с вами, нахал; идите, как в прошлую Пасху, с своей Беллер Досон.

— Черт с Беллер Досон; что в ней хорошего! Я отправлюсь на лужки. Пойдем?

Лизерунт, довольная в душе, но с наружным пренебрежением, обещала «посмотреть».

Ухаживатель, наконец, явился, и она возвратилась домой с таким чувством, как будто получила ученую степень. Еще два дня раньше она было уверила себя в этом, когда Сем Карднью бросил в нее апельсинной коркой; но он скоро ушел, повертевшись несколько времени на мостовой. Сем был парень почище Билли и сам зарабатывал свой хлеб; вероятно он имел в виду серьезную цель; но нужно пользоваться тем, что в руках. Что касается Билли Чоп, то, возвращаясь домой, он твердо решил сам разнести по домам выкатанное матерью белье и получить за него деньги; он также был намерен помощью угроз и ласки выманить у матери все деньги, какие она могла дать, чтобы предполагаемая экскурсия на Ванстедские луга удалась в лучшем виде. Ничто не сравнится с гуляньем на Ванстедских лугах в Духов день. Пред вами открытая площадь более квадратной мили, где можно горланить сколько угодно, тут нельзя заблудиться, как в Эппингском лесу; кабаки всегда около вас; разные соблазны, игры, качели, лотки с жареной рыбой, ослы, — все это скучено гуще, чем по Гемстед-Гизе; дамские мучители4 большего размера и их содержимое пахнет хуже, чем на других гуляньях. Там-же вы можете напиться и буянить, не опасаясь, что вас запрут под замок, потому что в полицейский участок не поместить всех; и когда вам все наскучило, вы можете еще поджечь траву. Сюда-то Билли и Лизерунт направились утром в Духов день из дверей «Тернового дерева». Но, несмотря на целые часы, посвященные истреблению жареной рыбы и полу-пинты5 пива, оба чувствовали, что чего-то недостает. На Лизерунт была старая выцветшая шляпа не из плюша, к тому же и с черным пером длиною только в один фут. Между тем известно, что фабричной девушке из Лейм-Хауза неприлично идти на гулянье иначе, как в плюшевой шляпе с высокой тульей ярко-голубого или зеленого цвета и украшенной розовым или пунцовым страусовым пером, огибающим тулью и спускающимся как можно ниже, на спину. Лизерунт знала это и еслиб у нее не было ухаживателя, осталась бы дома. Но нужно пользоваться случаем. И, при данных обстоятельствах, только другая несчастная девочка в ее положении могла бы понять то горькое чувство зависти, с которым она смотрела на окружавшие ее перья и что она с радостью отдала бы свое ухо за костюм надлежащего великолепия. В голове Билли, сквозь пивной туман, также мелькало сознание, что обстоятельства требовали известного количества плюша и соответственного расхода с его стороны. Однако, ссоры не было, и парочка прогуливалась. и бегала, охватив друг друга за шею; через надлежащие промежутки Лизерунт хлопала своего обожателя по спине; — одним словом, дела шло как следует, хотя Билли, в виду уже известного недостатка в ее костюме, не настаивал на обычном обмене шляпами.

Все шло хорошо, как я говорил, пока Билли не купил дамского мучителя и не стал брызгать из него в Лизерунт. Тогда она бросилась от него бежать, с пронзительными криками, так что ее обожатель остался несколько позади. Случилось, что в этот момент Сем Кардью увидел ее одну, бегущую посреди толпы и, охватив ее рукою за талию, несколько раз повернул около себя, смело протискиваясь между разными лотками и балаганами.

— Галло6, Лизер! Куда спешите? Если-б я вас не ухватил...

Но тут явился Билли Чоп и стал гневно спрашивать, какого черта Сему Кардью нужно от его девочки. Сем был расположен к драке более, чем Билли; но у последнего шумело много пивных полупинт в голове: поэтому драка началась. Около бойцов образовался веселый кружок, с краю которого стояла торжествующая Лизерунт, хотя она и испустила слабый крик. Четыре дня перед тем у нее не было обожателя; теперь около нее стояло два, да еще дрались из-за нее! Здесь, перед глазами всей публики на лужках! Впродолжении пяти минут она была Еленою Троянской.

В значительно меньший промежуток Билли познал раскаяние. Он поднялся, хныча, с окровавленной физиономией и на бегу лягнул своего противника. Ему не дали, однако, улепетнуть и он повалился на землю; тут ему пришлось-бы плохо от окружавшее его толпы. Удар кулаком допускается на Ванстедских лугах, но горе вам, если вы себе позволите лягнуть кого-нибудь, кроме своей жены. Но в то время, как кружок сомкнулся над Билли, показались круглые верхи шляп двух полисмэнов, пробивавшихся сквозь толпу, и Сем Кардью, быстро облачившись в сюртук, отошел с невинным видом в сторону, насколько то позволял подбитый глаз, между тем как Билли, никем не замеченный, исчез с противоположной стороны.

Лизерунт и ее новый обожатель прошли обычную рутину полупинт и других увеселений и скоро оказались в самых дружеских отношениях; Лизерунт осталась довольна исходом дела и гордилась своим приключением. Билли был хорош сам по себе, но Сем был лучше. Она решилась попытать его насчет шляпы с пером еще до наступления следующего праздника. Солнце опускалось, когда она вместе с своим новым обожателем, охватив друг друга за шею, возвращались посреди криков и хоров толпы, по направлению к Рошфорд-Род. После того, — конка, кафе-шантан в Боу, полупинты и мрак.

Израненный Билли возвратился домой; расспросы матери вызвали столь сильное негодование с его стороны, что она должна была приютиться у соседки. Он отмстил за себя в два приема. На второй же вечер после того, когда Лизерунт шла домой с кружкой пива, кто-то наскочил на нее в темном углу, повалил на земь ударом в ухо и убежал, сопровождаемый ее криками. Хотя она и не могла разглядеть, но знала, кто это был, и на следующий день Сем Кардью поклялся переломить спину Билли. Но это ему не удалось, потому что в тот-же вечер на него напало семь или восемь человек, с палками и ремнями (это были парни из Козвей, тогда как Сем Кардью жид в Брэд Лене, — причина достаточная для нападения, даже еслибы в числе их не было Билли Чоп). Сем пытался вырваться от них и убежать, но его повалили и стали колотить; они били его ногами по голове и животу, пока он не остался без движения и тогда скрылись.

Он пролежал дома четыре недели и когда встал, то весь был в повязках. Лизерунт часто приходила к его кровати и два раза приносила по апельсину. При этом было много разговоров о мщении. Но недели проходили. Прошел уже месяц, как Сем встал с постели; и Лизерунт надоели разговоры о перевязках. В нее также запало сомнение; она стала думать о празднике, — до него оставалось менее двух недель. Сем был совсем разбит и до плюшевой шляпы казалось так-же далеко, как и прежде. За эти последние недели Билли Чоп сильнее, чем когда-либо, наседал из-за денег на свою мать; и последняя, видя, что если он будет разносить готовое белье, то прикарманит деньги, стала кончать его и доставлять по домам в его отсутствие. Тогда Билли Чоп вынужден был колотить ее по голове и хватать за горло.

В околотке было окно модистки, в котором выставлялись одни модные плюшевые шляпы с перьями, и вот как-то вечером Лизерунт застоялась перед ним, когда кто-то схватил ее за талью и сказал: которая вам нравится, Лизер? — Лизерунт обернулась и увидела, что это Билли. Она вырвалась от него и отошла в гневе и полная недоверия.

— Убирайтесь, — сказала она.

— Сейчас же наряжу, — сказал Билли. — Без обмана наряжу.

— Убирайтесь! — повторила Лизерунт. — Чего вам нужно еще?

Но вслед за тем, убедившись, что вранья не было, она подошла опять к окну. Через несколько времени они возвращались домой уже с бумажным свертком, в котором заключалась шляпа из самого красного плюша с лазоревым пером. Эта шляпа, в следующее гулянье, вызвала всеобщее удивление на Лужках, и не было девушки, которая не согласилась бы продать за нее свою душу. Что касается Билли, то он был не хуже других; и всего не заполучишь; да и Сем Кардью со своими перевязками и оханьями не Бог весть чего стоил.

Так завершилось сватовство Лизерунт.

Через несколько месяцев их обвенчал один благодушный ректор7, периодически посвящавший день для даровых венчаний и который из принципа поощрял ранние браки. Они поселились у матери Билли.

II. Первый ребенок.

Когда Билли Чоп женился, событие это не сопровождалось особыми торжествами. Свадебного вечера не было, потому что признали за лучшее выпить бывшие в наличности напитки в своей собственной семье. Отца у Лизерунт не имелось, а ее мать не интересовалась этим событием; она не видалась с дочерью целый год и кроме того была в то время занята на целый месяц по делу о буйстве в пьяном виде. Так что их общество ограничивалось тремя лицами. Билли Чоп был страшно пьян с самого утра, его молодая супруга весь вечер горланила непрерывные хоры, а его мать, под влиянием непривычной кварты джина, оправдываемой таким чрезвычайным случаем, проливала горькие слезы над своим мальчиком, который слишком ослабел, чтобы вознегодовать на это.

Он больше всех имел основание радоваться. Потому что Лизерунт всегда могла добыть свои десять шиллингов с фабрики пикулей, и можно было предполагать, что она не утратит способностей к такому заработку, сделавшись Лизер Чоп; а этот заработок составлял весьма приличное добавление к тому непостоянному доходу, зависевшему от катка, который Билли Чоп выручал со своей матери. Что касается Лизер, то для нее уже было важно то обстоятельство, что она вышла замуж; ей только не хватало нескольких месяцев до восемнадцати, а это, как вы уже знаете, считается поздним браком.

Разумеется скоро начались ссоры, потому что новая м-с Чоп, менее покорная сначала, чем ее теща, требовала некоторого укрощения, и пришлось возобновить те ручные приемы, которые раз были применены во время сватовства. Но ссоры между женщинами были приятны для Билли: они развлекали его и потом за ним лучше ухаживали.

Пришло время, когда Лизер должна была сделаться матерью. Это обстоятельство принесло неожиданную полкрону от евангелического ректора, который даром обвенчал их. Он случайно увидел Билли на улице и узнал от него об ожиданиях м-сис Чоп, а также, что Билли был без работы (факт неопровержимый) — все это навело его на мысль, что его принципы могут иногда приводить к материальным неудобствам. Для Билли же, повидимому, открывался новый источник получения, и он без сомнения надолго сделался бы клиентом ректора, если бы этот добрый человек не поспешил разыскать для него место носильщика при товарном складе; предложение этого места навеки оттолкнуло от него Билли. Но были еще митинги и демонстрации безработных, также ходили слухи, что при этом раздавали шиллинги; и так как присутствовать на уличном митинге не менее забавно, чем просто шляться на улице, то Билли в расчете на такой шанс часто посещал подобные собрания. Но его по большей части ожидало разочарование; поэтому он старался предварительно запастись деньгами дома.

Но впродолжении нескольких недель деньги от женщин стали поступать менее обильно. Лизер говорила о приготовлении необходимых вещей для ожидаемого новорожденного, — поведение, по мнению Билли, ни с чем несообразное, потому что, если они не в состоянии были кормить и одевать ребенка, то этот долг падал на его бабушку. Таков был закон и его никто не мог обойти. Но даже при таких аргументах получение шиллинга требовало много угроз и хлопот. Наконец, Лизер перестала ходить на фабрику пикулей, и даже была не в состоянии долго пособлять матери Билли при катанье белья. Так продолжалось с неделю, но тут Билли, как-то поднявшись с дурным вкусом во рту, решил прекратить эти глупости и потребовал два шиллинга.

— Два боба? Зачем? — спросила Лизер.

— Потому что нужно, не разговаривай.

— Нет их у меня, — сказала сердито Лизер.

— Это чертово вранье.

— Сам врал.

— Я расшибу тебя в куски, проклятая кобыла! — он было схватил ее за горло, так что она отшатнулась на стул.

— Рожу сворочу, если не дашь денег сейчас-же! Я задам тебе!

— Пусти! Ты убьешь меня и ребенка! — вопила Лизер. — Тут вбежала мать Билли и, охватив его руками, оттащила от жены.

— Полно, Билли, — закричала она в ужасе. — Перестань... будет! ты попадешь в беду. Оставь ее! Если что случится с ней, ты будешь отвечать.

Билли бросил жену и повернулся к матери.

— Руки долой, — сказал он, — а то самой достанется. — И в виде предостережения толкнул ее в грудь.

— Ты получишь, что у меня есть, Билли, только не лезь ты в беду. Довольно с тебя шиллинга?

— Нет, не довольно. Что я мальчишка, что-ли? Я должен получить сегодня два шиллинга.

— Я берегла их для квартиры, но...

— Да; ты думаешь о проклятом хозяине, а не обо мне? — и он положил в карман два шиллинга. — Я еще не кончил с тобою, голубушка, — добавил он, обращаясь к жене; — будешь ты у меня прятать деньги. Подожди только!

Лизер поднялась на ноги и медленно добралась до коридора. Считая себя тут на безопасном расстоянии, она стала отвечать на его ругательства. Он ударил ее ногою, так что она повалилась на нижнюю ступень лестницы, и, оттолкнув мать, хотел повторить удар в более чувствительное место. Но между жильцами наверху произошло движение, послышался стук в дверь, и он убрался.

Лизер вопила, лежа скорчившись на лестнице; посреди ее криков можно было только разобрать слова: «Боже мой... началось!».

Билли отправился на митинг безработных, где поддерживал одобрительными криками предложение штурмовать лондонский Тоуэр. Но он не присоединился к процессии, во главе которой шел человек с платком на палке, обещавший сокрушить всех полисмэнов на пути, потому что ему была известна судьба таких процессий. С некоторыми другими он постоял несколько времени на углу ближайшей таверны, в ожидании какого-нибудь подгулявшего матроса екатерининских доков, склонного угостить безработных. Потом он направился в более уединенную пивную, где угостил себя, на собственный счет, пинтой или двумя пива. Бросив взгляд на афиши кафе-шантанов, развешенные около стойки, он решил как провести вечер и затем, вспомнив, что обеденное время, направился домой.

Входная дверь была открыта и в первой комнате, где стоял каток, не было и следов обеда. А было уже три часа. Билли толкнулся в заднюю комнату и потребовал разъяснения.

— Билли, — послышался слабый голос Лизер с ее кровати, — посмотри на беби!

Что-то копошилось под фланелевой юбкой. Билли приподнял ее.

— Это? какой ощипанный рябчик, — сказал он.

Это был слепой, безволосый человек менее фута длиной, с старообразным лицом на большой голове. С одной стороны, от ляшки до плеча, был заметен большой синяк.

— Билли опустил юбку.

— Где мой обед? — сказал он.

— Я не знаю, — ответила рассеянно Лизер. — Который час?

— Час? Ты меня не дурачь. Вставай сию-же минуту, шевелись! Я хочу обедать.

— Мать собирает, кажется, — сказала Лизер. — Доктору пришлось долго хлопать над ним, прежде чем он закричал; теперь он немного кричит. Он...

— Подымайся живо! Нечего зубы-то заговаривать. Собирай мой обед.

— Я готовлю, Билли, — сказала его мать в двери. Она только-что принялась за него, когда Билли вошел. — В минуту будет готово.

— Иди сюда, кажется, ты не очень-то любишь за нее работать? Нечего ей больше валяться; да я еще у нее в долгу за утрешнее. Встанешь ты, или поднять тебя пинками?

— Она не может, Билли, — сказала его мать.

— Ты проклятый зверь, избить тебя следует, — произнесла, всхлипывая, Лизер. Но Билли схватил ее за плечи и стал тащить с постели, и опять мать умоляла его вспомнить, что он может попасть в беду.

В этот момент в комнату вошел помощник врача, студент четвертого курса при лондонском госпитале, весьма рослый парень, который перед тем мыл руки в кухне. Сначала он не мог понять смысла происходившей перед ним сцены. Но потом, ничего не говоря, схватил Билли Чоп за шиворот, протащил его через коридор и, вытолкнув пинком на улицу, захлопнул за ним дверь.

Когда он вернулся в комнату, Лизер сидела на кровати, держась рукою за раму.

— Ах, ты поганый молокосос! — кричала она прерывающимся истерическим голосом. — Подойди только, я печенку тебе вырву! Тронуть моего мужа... микстурная собака! У-у-у!

И слабой рукой она бросила в него треснутым чайником.

— Стыдись, негодяй ты этакий! — кричала мать Билли. — Будь жив его отец, он бы сорвал тебе голову. Еще зовет себя доктором... мальчишка! Убирайся вон! Прочь из моего дома, а то я позову полицию!

— Да слушайте-же, черт возьми, ведь он-бы убил ее, — сказал студент и потом добавил, обращаясь к Лизер: — ложитесь!

— Не лягу. Убирайся! Подойди только, я тебя прикончу. Уходи, пока цел!

— Ради самого Бога, заставьте ее лечь. Она ведь убьет себя. Я уйду, — упрашивал студент мать Билля. — Пожалуй лучше прислать доктора.

И он ушел, предоставляя Билли Чоп вернуться и отмстить за полученный пинёк.

III. Перемена обстоятельств.

Лизер еще не было двадцати-одного года, когда у нее родился третий ребенок. Еще за несколько времени до того, ее рассчитали на фабрике пикулей, и ее деятельность ограничивалась теперь поденной работой по домам. Правда, мытье полов и чистка дома стоят несколько выше пикульной фабрики в отношении респектабельности, но это занятие непрочно и хуже оплачивается. В Ист-Энде такая работа попадается сравнительно редко. Кроме того она бывает преимущественно в таких домах, где наемная поденщица — редкое явление, и потому она вдвойне испытывает весь гнет своего положения. Крайняя неопределенность и неточность в поступлении таких доходов ужасно возмущала Билли Чоп. Он никогда не мог быть уверен, что отбирает все: ему случалось получать девять пенсов, шиллинг, восемнадцать пенсов. Раза два было по пол-кроне, благодаря случайной поденщине у доктора или пастора, и раз ему досталось три шиллинга. Билли терзали подозрения, что Лизер утаивает часть денег. Понятно, что при таком колебании доходов требовались понудительные меры, чтобы выжать все до последнего медяка, не говоря уже о тех случаях, когда ровно ничего не было; поэтому случалось, что Лизер отказывали в работе, благодаря подбитому глазу. Сама Лизер была теперь неузнаваема. Румянец, разливавшийся прежде до самых глаз и углов рта, теперь сосредоточивался только во впадинах щек, в ряду ее крупных белых зубов виднелись прогалины; даже вздернутый нос заострился; ее волосы висели сухими космами, а очертания фигуры напоминали мешок. Когда она была дома, то грязные и ревущие дети валялись на ее коленях или толклись у ее пят, тут-же стоял каток, который ей теперь часто приходилось вертеть, потому что за последнее время мать Билли обнаружила странную слабость: она вдруг обмирала после продолжительной работы, или опускалась в изнеможении на ближайшую мебель и хваталась за бок. От этой болезни она принимала особое лекарство, когда у нее случалось два пенса, после чего от нее пахло джином и мятой; обстоятельство это не раз возбуждало гнев в груди ее сына Билли, нравственно возмущенного пропиванием денег, которые в действительности принадлежали ему.

Меньшому ребенку Лизер шел восьмой месяц и он по большей части был предоставлен самому себе, когда Билли, после весьма сурового и постного дня, сделал одно весьма приятное открытие. Был мокрый и ветряный вечер, и дождь барабанил в окна. Билли сидел перед жалким огнем в передней комнате и курил трубку; между тем, как его мать складывала готовое белье. Он топнул два раза ногой и, сняв сапог, стал ощупывать внутри. Это был гвоздь. Ручка кочерги представляла весьма удобную наковальню, и, разыскивая молоток, Билли вспомнил о кирпичах в катке. Он встал и, подняв крышку верхнего ящика, начал шарить между кирпичами и другими грузами, когда ему попался под руку маленький, но довольно тяжелый сверток.

— Э... э... что это такое? — сказал он и вытащил сверток.

Его мать, стоявшая к нему спиной, бросилась через комнату, схватившись за грудь (это стало теперь ее привычкой).

— Что такое Билли, — сказала она. — Не это, там ничего нет. Я тебе достану все что нужно, Билли.

Билли оттолкнул ее и разорвал сверток. Там были деньги, сложенные маленькими столбиками: фартинги, полупенсы и трех-пенсовыя монетки, с несколькими сикспенсами и одним или двумя шиллингами, а также один золотой полусоверен.

— О, — сказал Билли, — вот так штука, не правда-ли? Прячет деньги в катке! Нет-ли еще?

И он стал переворачивать кирпичи.

— Нет, Билли, не бери это... оставь их! — молила его мать. — Вот следуют деньги за белье... бери их все. Я коплю их, Билли, на такое важное дело... Бог в том свидетель, Билли.

— Да, — ответил Билли, продолжая рыться между кирпичами, — копишь на здоровую выпивку. А теперь ее не будет. Нечего сказать, хорошо... прятать деньги от родного сына!

— Это не для того, Билли... клянусь Богом, нет; это если что случится со иною. Только, чтобы прилично похоронить — вот и все. Познаешь, когда придет час... Ты сам будешь рад деньгам на похороны...

— Я буду рад им теперь, — отвечал Билли, прикарманивший деньги; — и они у меня. Ты не из таких, что скоро мрут; да если-б и случилось... на то есть приход. Может быть, ты теперь будешь пооткровеннее с деньгами.

— Оставь-же мне хоть часть, — тебе не нужно всего. Дай мне сколько-нибудь; ты можешь получить деньги за белье. Тут больше десяти дюжин, и, если хочешь, отнеси его сам.

— В такой дождь? Покорно благодарю! Деньги меня не минуют и без того.

— Вот, — променяй эти фартинки у лавочника, когда понесешь белье: тут на два боба с пенсом мелочи, и я не хочу прорывать свои карманы.

Во время их разговора Лизер вышла из задней комнаты. Но она не сказала ничего и занялась ребенком, бывшим у нее на руках. Когда, наконец, мать Билли, отчаянно рыдая, потащилась по дождю с большим, завернутым в клеенку узлом, Лизер пробурчала, сердито, не подымая глаз:

— Ты мог-бы оставить ей эти деньги, ведь ты получаешь все, что тебе нужно.

В другое время подобное возражение повело-бы к враждебным действиям; но теперь, имея деньги в кармане, Билли был настроен благодушно.

— Ты пустая голова, — сказал он, — они во всяком случае у меня. Она может высчитать их за одно с квартирной платой, если хочет.

Это была шутка, и он сам ухмыльнулся ей. Плата матери за квартиру была полнейшей фикцией, придуманной хитроумным выборным агентом, чтобы дать Билли право подачи голоса при выборах членов парламента.

В эту ночь Билли и Лизер спали, по обыкновению, на своей кровати в задней комнате, вместе с двумя меньшими детьми. Мать Билли каждую ночь устраивала себе кровать из трех стульев и старого чемодана, в передней комнате около катка, а старший ребенок спал на полу около нее. На рассвете Лизер была разбужена внезапным криком маленького создания. Он вертел ручку у двери, пока та не отворилась, и ввалился в комнату с криком ужаса.

— Сверни ему шею, — пробормотал полупроснувшийся отец. — Чего щенок орет?

— Боюсь бабу... боюсь бабу! — мог только проговорить ребенок и опять завопил.

Лизер вскочила с кровати и выбежала в другую комнату, откуда тотчас-же раздался и ее крик.

— О-о-о! Билли, Билли! О, Бог мой! Билли, иди сюда!

И Билли, теперь совершенно проснувшийся, последовал за Лизер. Он ввалился в комнату, протирая глаза, и увидел в чем дело. Вытянувшись на спине, покрытая старым тряпьем, лежала его мать. Очертания старого, изможденного лица, застывшего с выражением какого-то мучительного удивления, — резко выделялись на черном фоне каминной решетки. Но его сморщенная, старая кожа точно побелела, сгладилась и многие из морщин исчезли.

Билли Чоп остановился на полудороге, отскочил от трупа и уставился на него глазами из полуоткрытой двери.

— Бог мой! — проговорил он хрипло. — Неужто умерла?

Охваченная припадком нервной дрожи, Лизер повалились на пол, головою на труп и разразилась истерическими воплями, между тем как Билли наскоро оделся и выбежал из дому. Он мало показывался дома, пока тело не было унесено, по распоряжению следователя, два дня спустя. Когда он приходил поесть, то сидел в каком-то беспокойстве, поглядывая, — заперта-ли дверь в переднюю комнату. Но когда тело было унесено, то его способности возвратились к нему. И он ясно понял, что произошла перемена к худшему. Оставался каток, но кто будет его вертеть? Если Лизер, то больше не будет поденщины, — видимая потеря третьей части его доходов. Да еще было сомнительно, чтобы люди, отдававшие катать белье его матери, поручили теперь эту работу Лизер. Почти наверное многие из них не дадут, потому что катанье белья предоставляется преимущественно вдовам, и в околотке многие из них постоянно перебивали эту работу друг у друга. Кроме того, им первым предоставляется случайная поденная работа в домах, и Билли неоднократно с горечью размышлял о несправедливости такого порядка.

Следствие было одною формальностью, и доктор без колебания выдал свидетельство о естественной смерти от болезни сердца. Билли ослепила было светлая мысль, — сбора по подписке между жюри, — которою, вместе со многими жалобными представлениями, он поделился с судебным следователем; но этот чиновник, умудренный долгим опытом, безжалостно отверг ее. Так что следствие ничего не принесло ему, кроме разочарования и чувства оскорбления.

Опасения Билли оправдались, и все заказы на катанье белья сразу прекратились и были распределены между местными вдовами. Как ни заброшены были дети, но все-же Лизер теперь не могла их оставлять без всякого призора. Билли приходилось плохо, и ни угрозы, ни колотушки не в состоянии были выжать теперь ни одного шиллинга.

— Слушай, — сказал он однажды вечером, — это мне надоело. Иди и добывай денег.

— Иди и добывай денег? — повторила Лизер. — О, да. Легко сказать. «Иди и добывай», ты говоришь. А как?

— Как знаешь... мне все равно. Иди!

— Слушай, — отвечала Лизер, посмотрев на него во все глаза, — да разве я могу поднять на улице?

— Конечно, можешь. Другие не находят, что-ли?

— Бог с тобой, Билли... Что ты хочешь сказать?

— То что говорю много других делают так. Иди... уж не такая ты невинность. Иди, повидай Сема Кардью. Двигайся... не стесняйся.

Лизер, стоявшая на коленях у постели ребенка, поднялась на ноги вся бледная и с блестящими глазами.

— Полно врать, Билли, —отвечала она. — Ты не хотел этого сказать. Завтра утром я пойду на фабрику: может меня возьмут временно.

— К черту фабрика! — и он толкнул ее в коридор. — Иди и добывай мне денег, если не хочешь, чтобы я свернул тебе голову.

В коридоре послышалась возня, звуки ударов и всхлипыванье. Потом дверь хлопнула и Лизер Чоп очутилась на темной улице.