Рассказы зверолова

Много, очень много медвежат побывало у меня в руках: одних я ловил сам, других дарили мне друзья-охотники.

Бывало, набегаешься по тайге за маленьким косолапым зверёнышем, поймаешь его и всё стараешься как можно скорее отправить на зообазу в красивый портовый город Владивосток, откуда звери рассылались по зоопаркам страны.

Но, случалось, жили у меня медвежата и подолгу, особенно зимой. Морские просторы покрывались льдом, пароходы переставали ходить, и я отсиживался со своими мохнатыми друзьями где-нибудь на Камчатке или на берегах студёного Охотского моря. Тогда я сам ухаживал за зверушками, наблюдал их повадки.

Все медвежата были так похожи друг на друга — тёмно-бурые, неуклюжие, шаловливые. Глаза у них чёрные, маленькие, ушки — небольшие и острые, и у всех широкие и тёплые штаны — гачи — с густой и длинной шёрсткой. Тронешь медвежонка за эти гачи, — он непременно отпрыгнет в сторону либо сядет на землю.

Словом, все медвежата были «на одно лицо». А вот что-то отличало кое-кого из них: и характер не тот, и случались с ними всякие неожиданные, интересные истории. И таких вот особенных мишек я запомнил на всю жизнь…

Гапка

Я поймал Гапку, когда у меня было уже готово к отправке большое стадо медвежат — штук тридцать.

Как только покажусь утром во дворе, из всех углов катятся под ноги рыжие, бурые шары: бегут, торопятся и всё норовят ткнуться мокрым носом в руку — давай завтракать!

И каждому медвежонку я выдавал резиновую бутылку, в которой была вода, разбавленная мёдом. Схватят они по бутылке, горлышко с соской — в рот, станут на задние лапы, причмокивают. Голову закидывают всё выше, всё дальше. А иной медвежонок так увлечётся, что зашатается, потеряет равновесие и упадёт. И если бы бутылки были стеклянные, понабили бы мишки осколков по всему двору и поранили бы себе лапы. А резиновая бутылочка хоть и упадёт, но не разобьётся, только подпрыгнет раз-другой — вот и всё!

Научились медвежата пить воду с мёдом — мы им стали давать манную кашу, а потом и всякую другую пищу.

Отправка медвежат задерживалась, и, чтобы они не скучали, я сделал им перекладину да ещё врыл в землю два столба и набросал у забора всякого хвороста. Вот они и резвились: ловко поднимались вверх по брёвнам, прятались в хворосте, бегали по перекладине, висели на ней, как обезьяны, на одной лапе, кувыркались, часто играли в чехарду — с разбега прыгали друг через друга.

Медвежата были шумные, но жили они мирно, пока не появилась Гапка. Была она постарше других зверушек и такая забияка, какой я ещё не видывал.

Получит она бутылку, быстро выпьет воду с мёдом и сейчас же бросается к какому-нибудь тихому медвежонку. Постоит, поглядит, как он пьёт, изловчится, вырвет бутылку — и в дальний угол! Обиженный медвежонок заскулит, станет лезть в драку. Гапка же выпьет его порцию, да ещё и шлепков ему надаёт. Потом пристанет к другому медвежонку и у него отберёт бутылку. А после завтрака, важно переваливаясь с боку на бок, начнёт ходить по двору с раздутым животом.

Глядел, глядел я на Гапку и решил найти на неё управу: как только вынесу бутылки, надену на неё ошейник, привяжу к столбу, одну бутылку дам ей в лапы, другую поставлю на землю. Жадно съест она свой завтрак, а у других отнять не может.

Но забияка не успокоилась: стала она озоровать на перекладине. Увидит Гапка, что медвежонок забрался туда и идёт из конца в конец, растопырив лапы и не глядя по сторонам, сейчас же вскарабкается на столб, который стоял рядом с перекладиной, и повиснет на одной лапе. А когда медвежонок поравняется с ней, она стукнет его по загривку, и полетит он на землю, как куль. Сама же прыгнет на перекладину, где только что был медвежонок, наклонит голову набок и с любопытством наблюдает, как он барахтается в песке.

Хотел я отделить Гапку от других медвежат, да не успел: всех их увезли в Москву. Уехала с ними и наша проказница.

Где-то она теперь?..

Ерёмка

В то лето я не ловил медвежат, и маленький Ерёмка попался мне случайно.

Мы поехали большой компанией по ягоды: возле станции Гора Благодать был хороший малинник. Но, как всегда бывает в тайге, захватили с собой ружья и даже удочки взяли — хотели наловить на уху свежей рыбы.

Дело было под вечер. Все мои товарищи разошлись, я остался разбить палатку и приготовить чай.

Хорошо в тайге, особенно летним вечером, когда нет жары: приятно пахнет сосной и кедром, рядышком — малина, и ходить никуда не надо: только протянешь руку — и уже кладёшь в рот сочную, ароматную ягоду.

Отведал я малины, костёр зажёг… Вдруг неподалёку грянули два выстрела. И сейчас же послышался треск в кустах и топот — кто-то мчался к нашему стану. Я схватил ружьё, и в ту же минуту показались в кустах два наших молодых охотника.

Тяжело дыша и перебивая друг друга, они рассказали, что встретились с медведем, выстрелили в него по одному разу и в испуге бросились ко мне.

Я отправился с охотниками. Медведица была убита наповал, кусты малины вокруг поломаны, много ягод рассыпано по земле. Видно было, что зверь лакомился тут малиной.

Мы стали поднимать медведицу, чтобы отнести её к палатке, как вдруг на поляну выскочил медвежонок.

— Не стреляйте! — тихо сказал я товарищам, которые уже вскинули ружья. — Мы возьмём его живым.

Медвежонок насторожённо огляделся и скрылся в малине. Но пробежал недалеко, и скоро мы увидали, как он ловко карабкается по старой, покривившейся сосне. На самой верхушке дерева он остановился и, обхватив ствол цепкими лапами, уставился на нас.

— Подождём, — сказал я охотникам, приваливаясь к сосне. — По дереву лезть нельзя, оно никого из нас не выдержит. Да и надобности в этом нет: медвежонок долго не просидит. Тряхните ствол хорошенько и садитесь рядом.

Молодые охотники потрясли ствол старого дерева и уселись возле меня. Не прошло и часа, как медвежонок начал спускаться и очутился у меня в руках.

К нашему стану мы вернулись, когда уже село солнце и в тайге стало заметно темнеть.

Товарищи ждали нас с удачей: у них была рыба, в лукошках — полным-полно ягод; но, конечно, убитая медведица и живой медвежонок были самой ценной и интересной добычей.

На другой день я вернулся домой, а к вечеру уже ехал с медвежонком в Свердловск.

Там я остановился у директора мясокомбината, старого моего друга. Директор увидел медвежонка и стал упрашивать, чтобы я его подарил ему. У меня не было поручения поймать медведя, попал он ко мне по случаю. Мы назвали его Ерёмкой, и остался он у директора.

Месяцев через семь мне пришлось проезжать через Свердловск, когда я ехал в Москву.

Вспомнился мне Ерёмка, захотел я повидать его и сделал остановку на сутки.

Ерёмка стал большим медведем. Прикованный цепью к толстому столбу, он дико и грозно зарычал, как только я хотел подойти к нему. Да и никого он не признавал на мясокомбинате, кроме старого сторожа Герасима, который кормил его. Герасим смело приближался к страшному зверю, ласково называл его Ерёмкой, трепал по ушам. Ерёмка успокаивался, закрывал глаза и тихонько скулил.

Мне рассказали, что одно время хотели приспособить медведя для ночной охраны комбината. Вдоль ограды протянули толстую проволоку на подвесках, и медведь, привязанный цепью к ошейнику, мог свободно гулять по ночам. Но Герасим часто хворал, а без него никто не мог управиться с этим сильным и злобным зверем.

Года через три Ерёмка исчез.

Поздней осенью, в буран, никто не вышел поглядеть, как ведёт себя зверь.

А когда утром Герасим понёс ему корм, возле столба валялся перетёртый ошейник, и по земле, припорошённой первым снегом, тянулись в сторону леса тяжёлые медвежьи следы…

Медвежонок в беде

Как-то остались у меня на зиму два медвежонка.

Я отгородил им железными прутьями большой загон во дворе, сделал тёплую конуру, поставил лестницу, положил два толстых круглых чурбака.

Один медвежонок был очень спокойный: он больше ел да спал. А другой, игривый и ласковый, каждый день прыгал по лестнице, катался на чурбаках и часто падал.

Когда я выходил к своим питомцам, они уже ждали меня, но встречали по-разному. Один лениво потягивался и шёл ко мне вразвалку: он всё ещё дичился и не любил, когда я его гладил по шерсти — жёсткой и почти чёрной. А другой бежал со всех ног, облизывался, когда видел в руках у меня корм, высовывая розовый язык. Получив конфету, он проглатывал её, не разжёвывая, становился на задние лапы и, смешно наклоняя голову вправо и влево, пристально глядел на мои руки. Я прозвал его Лакомкой.

И вот однажды с Лакомкой случилась беда.

Ночью подморозило. Я вышел во двор утром и хотел задать корм, но меня окликнули с улицы. И пока я разговаривал с товарищем, Лакомка носился вдоль решётки, высовывая нос между прутьями и облизываясь.

И вдруг уселся с раскрытым ртом и жалобно заскулил. Я бросился к нему, глянул, и стало мне и смешно и горько: Лакомка нечаянно лизнул холодный прут решётки, и язык у него примёрз!

Он не знал, что делать. Попробовал крутить головой — больно! Упёрся одной лапой в решётку и хотел откинуть голову назад — больно!

Второй медвежонок увидел, что его товарищ попал в беду, испугался, убежал в конуру и с испугом глядел оттуда на меня.

Я побежал домой, принёс тёплой воды и осторожно брызнул ею на прут. Железо нагрелось, и язык у Лакомки отлип. Но перепуганный зверушка так и не тронулся с места: он сидел с раскрытым ртом, пока я не сунул ему конфету. Потом вскочил, закружился в загоне, прошёлся на задних лапах, но к решётке так и не подошёл.

С тех пор, до самой весны, медвежата свободно разгуливали по загону, резвились, играли, но никто из них не решался тронуть языком холодные от мороза прутья решётки.

Карусель

Конечно, не все медведи делались такими злобными, как Ерёмка. Бывали медведи и добрые: всё зависело от того, как за ними ухаживали. А с добрым словом да с любовью всякого зверя можно так выучить, что будет он похож на услужливую и ласковую домашнюю жучку. Но таким дикий зверь может стать только после долгой, хорошей дрессировки.

Лично мне дрессировать зверей не приходилось: я ловил их и отправлял в тот город, где они были нужны. Мои звери были дикими. А дикий зверь, как его ни ласкай, всегда сердитый: то норовит зубами схватить, то когтями царапнуть. Кормишь его, ходишь за ним, а всё остерегаешься.

Но был у меня один медведь, по кличке Кузя, — отменный добряк. И никакой особой школы не прошёл, а словно и не зверь — смирный, как телёнок. Вспоминаю я его, и он куда приятнее, чем те многие учёные звери, что выступают в цирке. Такие медведи, как Кузя, только у бродячих цыган бывали и показывали за деньги всякие штучки: как мужик из кабака шёл пьяный; как девица по воду ходила; как бороться надо, чтоб не драться, не кусаться, ниже пояса не браться.

Кузю я поймал, когда ему и трёх месяцев не было. Жил я тогда в Охотске, ловил тюленей. А когда этот медвежонок попался да оказался такой послушный, ласковый, я и решил — никуда его не отдам пока, пусть у меня живёт.

Через два года Кузя так вырос, что стало в нём пудов пять. Но никого он не трогал, я его и на цепь не сажал: гулял со мной медведь по городу и завёл большую дружбу с ребятишками.

Зимой, в каникулы, устроили школьники карусель: вморозили на катке большой кол, надели на него колесо от телеги, привязали длинную жердь, а к ней — санки. Двое — трое садились в эти санки, а остальные крутили колесо, и катались ребята по льду так, что дух захватывало.

Пришёл я как-то посмотреть на детскую забаву; со мной, конечно, приплёлся и Кузя.

Ребята и надумали:

— Вот бы научить Кузю колесо вертеть!

Я показал медведю, как это делается. Смекалистый зверь быстро понял, чего от него хотят. Только взялся он слишком горячо и такую приложил силу, что жердь треснула и обломилась.

Принесли новую жердь, и Кузя стал делать круг за кругом. Дети сбежались со всего города, прицепили ещё санки, ещё одни! А медведь крутит за десятерых, и всё ему нипочём!

Долго он катал ребят, потом устал, развалился на льду. Дали ему сахару. Он снова сделал два круга, сел возле колеса и ждёт, когда ему ещё сладкого поднесут. Дали конфету. Он ещё три круга сделал — и баста: подавай расчёт! Не знаю уж, сколько сахару и конфет передавали ему ребята, только он исправно работал до позднего вечера; а пришёл домой, свалился как убитый и спал до утра так крепко, что ни разу и не проснулся.

Оказалось, что и весной нашлось Кузе место в детских забавах.

Ребята делились на две группы и расходились шагов на тридцать одна от другой. А Кузя возил их — туда и обратно. И за каждый рейс получал по конфете.

Работал он честно. Поехала как-то на нём маленькая девочка, не удержалась и упала. Так Кузя остановился, лёг, чтоб девочке было удобней забраться к нему на спину, и довёз её до места.

Летом пришёл приказ: ехать мне на Север, ловить белых медведей.

Кузю я не мог взять с собой. И как ни жалко было расставаться с таким умным и добрым медведем, пришла наша разлука.

Я отвёл медведя на пароход, и увезли моего косолапого друга во Владивосток.

Встретиться нам больше не пришлось…

Белянка и Белячок

Наша группа звероловов сделала остановку на берегу Карского моря.

Погода была отличная. И сказочной казалась беспредельная тундра, богато украшенная цветами.

Мы любовались красотой летней тундры, над которой и день и ночь стояло нежаркое солнце, ловили зверей и птиц.

Как-то под вечер, когда все мы сидели вокруг котелка, готовясь к ужину, на берег вышла белая медведица, а с ней — два малыша. Зверь появился так неожиданно, что мы и не придумали, как его поймать. А потом заспорили, зашумели; медведица кинулась в море, малыши замешкались; и хоть бегали мы за ними по круглым морским галькам немало, всё же поймали.

Медведица дважды подходила к палаткам ночью, но мы отпугнули её выстрелами. А на другой день ушли на лодке в новый район и взяли с собой медвежат.

Белянка и Белячок, как мы прозвали этих малышей, вели себя в лодке тихо, но в первый день к еде не притронулись, хотя мы и предлагали им свежую рыбу, сахар и консервированное молоко.

На другой день, и то к вечеру, Белячок немного осмелел и лизнул с ложки сладкого молочка, за ним — и Белянка. А уж на третий день наши маленькие друзья свободно расправились с целой банкой. Потом и суп стали есть и рыбу, но только варёную.

Мы прошли вдоль берега километров двести, углубились в тундру, раскинули палатки возле небольшой речки и из валежника сделали медвежатам маленький домик.

Медвежата быстро освоились с новым местом и иногда так далеко уходили в тундру, что приходилось бросаться за ними в поиски.

Такая беготня нам надоела, и я предложил:

— Пусть дежурный привяжет сегодня Белячка, а Белянку пустит гулять одну. Посмотрим, что из этого выйдет!

А вышло очень хорошо. Белячок сидел и спал у палатки рядом с дежурным, а Белянка бегала и бегала вокруг лагеря, но далеко не уходила, всё возвращалась поглядеть на своего братца. На другой день гулял Белячок, но и он далеко не отлучался. Так мы и приучили медвежат держаться возле палаток.

Был у нас повар, большой шутник. Как-то он позвал нас обедать, а медвежатам ничего не дал, хотя они всегда получали пищу вместе с нами. Так Белячок подошёл к нему, стал служить на задних лапах, а потом рассердился и за штаны дёрнул!

Повар покормил медвежат, но и нажил себе хлопот. Теперь они, как только хотели получить еду, всякий раз вертелись у него перед носом, служили, тянули его за куртку.

К концу лета и Белячок и Белянка стали большими, с добрую овчарку.

Как-то я затеял борьбу с Белячком. Ему это очень понравилось, и он боролся упорно, но страшно обиделся, что я его положил на обе лопатки. Он забился в свою хатку и не пришёл ко мне, хотя я и колотил своей ложкой по пустой банке.

Поборолись мы с ним и на другой день, и я ему поддался. Белячок положил мне голову на грудь, смотрел на меня лукаво и словно говорил:

«Хоть ты и здоровый дядя, а я с тобой справился!» Через неделю к нам прилетел самолёт. Мы посадили и Белянку и Белячка в крепкие брезентовые мешки, и медвежата улетели в Москву, в Зоопарк.