Разговор с портретом (СИ)

Глава 5

Боже...

То появляется,

То растворяется

Облик твой святой,

Сжалься надо мной,

В дом верни солдата.

А за окном — весна,

А за холмом — война!

Ты умолял: дождись,

Ты обещал — вернись.

В грохоте выстрелов,

В горе неистовом -

Отзовись скорей,

Просто уцелей,

Приходи обратно!

Вернись!

Под огнём прорвись!

Из свинца воскресни!

Вернись!..

Отзовись скорей!

Мы должны быть вместе!..

За возвращение

Шаг для прощания.

Юрков Д. Вернись.

И снова ждала, опять молилась, плакала и просыпалась от кошмаров. Только теперь у меня был маленький ребенок, работа и... Тяжелая беременность. Врачи говорили, что мне нельзя нервничать, что мое давление может убить и меня и ребенка, грозились положить на сохранение, я отказывалась твердя:

— А дочку я на кого оставлю? Клавдия Михайловна уже не молода и я о них обеих забочусь!

Клавдия Михайловна же, следя за мной, чтобы я вовремя пила лекарства и хорошо питалась, стараясь тоже подрабатывать, чтобы я не так много работала, все время повторяла:

— Ничего, вот Женька вернется и все наладится. И сынишка здоровым будет и ты улыбаться, а не плакать!

Но жизнь, она жестока и редко балует нас счастьем. Похоронку принесли через сто двадцать семь дней. Четыре месяца и еще семь дней страха и ожидания, а потом раз и... Простите, его больше нет, даже тела показать не можем. Они попали в засаду. Выжившие еле ноги унесли. Тела погибших... Нам очень жаль, враг сбросил их в яму и сжег. Нам нечего вам показать. И ехать туда небезопасно.

Все это я узнала позже, выйдя из больницы, а тогда, увидев капитана с хмурым лицом и услышав, что Женя больше не вернется, я ощутила такую острую боль в сердце и животе, что просто потеряла сознание.

Очнулась уже без живота. На вопрос, что с моим малышом увидела, как врачи отводят глаза и все поняла. Я плакала по сыну, думая, что его отец так и не возьмет его на руки, не поведет на рыбалку и в зоопарк. Что со мной было в те несколько часов, какой маразм нашел, я до сих пор понять не могу. Я просто забыла о сообщении и лишь когда пришла Клавдия Михайловна с дочерью вдруг осознала. Он не вернется. Его просто больше нет.

Что было дальше, иначе, как истерикой не назовешь. Сестрички крестились и с ужасом смотрели на меня, а я, накачанная успокоительным, рыдала в голос, умоляя вернуть мне мужа.

Боль рвала меня изнутри и мне не хотелось жить, но опять же Клавдия Михайловна не дала мне окончательно расклеиться, дала оплеуху и рявкнула:

— Приди в себя! У тебя дочь осталась и ты ей нужна! Посмотри на нее, ты ее напугала до смерти! Думаешь, мой сын понял бы такое твое поведение, ты жена офицера, в конце-то концов!

Нахожу дочку глазами и понимаю, что не просто напугала ребенка, а вызвала такую же истерику как у меня, только она пока не понимает, почему плачет. Плачет мама, а значит и она.

Не хочу, чтобы она плакала, не хочу, чтобы ей было плохо, он бы не понял, не одобрил.

Откуда взялись силы, не знаю, наверное, все же существует эта пресловутая материнская сила. Просто, в один момент я рыдала, а в следующий уже вытирала слезы и звала к себе дочку.

Из больницы я уходила с потухшим взглядом, диагнозом, что больше детей у меня не будет и мыслью, что жить надо, хотя бы ради Жени.

Но и эта было не последнее горе в этот страшный год. Будто почувствовав, что девочка больше вне опасности, дождавшись, чтобы меня выписали, и, убедившись, что у меня нет в голове плохих мыслей о моей намеренной смерти, Клавдия Михайловна скончалась.

Сердце не выдержало потерю того, ради кого она жила. Она сама рассказывала, что после смерти отца Жени думала, что умрет и если бы не сын, так бы и было.

Перед глазами до сих пор стоит картинка последнего вечера, когда я видела ее живой. Мы сидели в кухне. Я готовила ужин, она задумчиво смотрела на меня, будто хотела что-то сказать, а потом возьми и скажи:

— Ангелинка, ты дочку то береги, она все, что от него осталось. Тяжело вам будет, но ничего, ты справишься, мою квартиру сдай, это даст возможность и за съемную платить и жить, не работая на трех работах.

— Клавдия Михайловна, — пытаюсь улыбаться, хотя прямо ощущаю веянье смерти. — Вы что такое говорите, как же я сдам вашу квартиру, если вы там живете. Да у нас и так денег хватает, вон зарплату повысили, теперь можно и не бегать в городскую поликлинику два раза в неделю.

— Я там до завтра буду, а там уже пустой будет. Помру я ночью. А деньги лишними не бывают. Ты сама это знаешь, — отмахнулась от моих слов женщина.

— Да типун вам на язык! — рассердившись и испугавшись до смерти закричала я — Что значит помрете, а нас вы на кого оставите? Даже думать не смейте, вы нам нужны!

— Прости меня, девочка...

Закончить ей не дала Женя, вошедшая на кухню. И этот разговор как-то забылся, только ощущение тревоги осталось, а перед ее уходом я вдруг предложила:

— Мам, а может, останешься у нас на ночь? — я редко называла ее мамой, да еще и на ты, она хотела, а я как-то не соглашалась и тут само вырвалось.

— Нет, не могу, прости, дочка, — все поняла, но не желала сдаваться старушка.

— Тогда, может, завтра сходим по магазинам? Женьке платье купить надо, — слезы наворачиваются на глаза, но я стараюсь держаться. Ей только хуже будет. Мы же обе знаем, что недаром она о смерти заговорила. Я чувствую эту старуху с косой рядом.

В ответ тишина и грустная улыбка.

— У меня выходной, — тараторю боясь сорваться и зарыдать в голос — Вот и поедем по магазинам. Один день вне садика она переживет.

Она ушла, так и не ответив, а утром, стоя под дверью ее квартиры, уже пять минут пытаясь дозвониться в звонок, я боялась увидеть то, из-за чего не спала всю ночь.

Ключи нашлись не сразу. Дверь открылась со второй попытки. Все как и всегда. Порядок, запах корицы и лимона, только какая-то непривычная звенящая тишина и тело. Бледное, мертвое тело на кровати.

Так я осталась одна с маленьким ребенком на руках. Дочерью, ради которой живу, встаю по утрам и заставляю себя есть. Она заставляет меня улыбаться, когда хочется просто лечь и умереть. А эта квартира... Квартира, где мы с ним жили... Я все еще тут. Она мне нужна, ведь даже сейчас я надеюсь, верю, что...

— Мама? — вздрагиваю и оборачиваюсь к малышке, которая дергает мою юбку с тревогой во взгляде.

Это не первый раз, когда я так замираю, у этого проклятого портрета, не первый и не последний, но убрать его я не могу. Вот такая вот шиза, и к сожалению, я это сама понимаю.

— Прости, пошли кушать? — улыбаюсь ей через силу.

Качает головой:

— Я уже покушала!

Сглотнула и взглянула на часы, сколько же я тут стояла. Около получаса получается.

— А посуду помыла?

— Ага, — кивает, глядя на меня совсем не детским взглядом.

— Ну, тогда пошли мыться, птенчикам спать пора.

— А сказку? — снова передо мной маленькая девочка, с доверием смотрящая на меня и ждущую сказку о герое папе, поехавшем спасать мир.

Чего мне стоит эта сказка, знаю только я, но лучше так, чем совсем без папы.

— Конечно!

Через час, уложив дочь, снова вернувшись в ту комнату, я всмотрелась в такие любимые черты лица.

Она наполняет мою жизнь стимулами, но ночью, когда Женя спит, я медленно схожу с ума от любви к умершему, и пустоты в душе. Сижу напротив него в кресле и смотрю на его лицо, пока не проваливаюсь в тяжелый сон из которого вырываюсь с криком в холодном поту.

Сегодняшняя ночь не исключение. Мягкое кресло, приглушенный ночник, боль, как и всегда, сковывает сердце, только во мне почему-то поднимается что-то еще. И это что-то иначе как гнев не назовешь:

— Как ты мог? Ты же обещал мне вернуться? — крик души, вырвавшийся еле слышным шепотом и тут же будто в ответ звонок дверь.

Бегу к двери, боясь, что позвонят снова и разбудят дочку.

— Кто?

— Ангелина, открой, это я.

До боли знакомый голос, прислоняюсь к стене, и по лицу текут слезы отчаянья. Это уже было. Неужели опять сплю? Каждый раз стоит открыть дверь, а там никого, только кровь... много крови и огонь, заставляющий меня просыпаться с криком.

— Кто это? — слова срываются сами.

— Ангел, это я, Женя, открой мне.

Сглатываю, смотрю в глазок. До боли знакомые черты. Руки не слушаются. Замок поддается с третьего раза.

Распахиваю дверь и смотрю на него.

— Ангел?

— Живой? — это все, что я могу сказать и спросить. — Это сон, да?

— Нет, ангел, я тут, — прижимает меня к себе и я льну к нему рыдая, затем начинаю целовать, втягивая в себя такой знакомый и в то же время так сильно изменившийся запах.

— Никогда... Никогда больше...

— Не уйду, люблю, и безумно скучал...

Слова льются из нас рекой, мы не можем разомкнуть объятий, но это просто необходимо и минут через десять я, с трудом убрав свои руки, отправляю его в ванную, сама же бегу сначала за сменной одеждой в спальню, а потом в кухню, готовить ему его любимое мясо (ведь он так похудел, что страшно становится), молясь при этом чтобы это был не сон.

Намного позже, когда он поел, и я поставила перед ним кружку чая, он попросил рассказать наши новости и сказал, что надо позвонить маме. Вот тут по моей щеке скатилась слеза.

Вздрогнул, потребовал рассказать, почему я плачу. Рассказала, запинаясь, то и дела смахивая слезы и не зная как помочь любимому пережить то, с чем я живу уже с год, я поведала ему все, что было, начиная с его отъезда.

Он слушал молча, и только скупая мужская слеза потекла в знак того, что ему плохо. Подошла, обняла и стала шептать слова утешения.

— Ты действительно ангел, — прервал он меня, целуя мои руки — После всего, что на тебя свалилось, это я должен был утешать тебя, а не ты меня. Прости меня за все, прости, что бросил одну, да еще и в такой момент. Я же видел, что тебя тошнит по утрам... но не подумал. Прости... У нас еще будут дети, я тебе обещаю. Ты родишь мне сына, и ни один прогноз этих врачей не подтвердится. Ты меня поняла?

Я кивнула, наши губы встретились и мы уже не могли оторваться друг от друга, возможно, он бы взял меня прямо на столе, если бы не...

— Мама?

Отскакиваю от мужа, а дочка смотрит на нас сонными глазами, затем в них появляется узнавание.

— Папа! Папа вернулся!

Бежит к нему, он подхватывает ее, кружит по кухне и именно в этот миг, я окончательно понимаю, что он вернулся, что утром я не буду одна. А еще, мне вдруг так захотелось жить, ведь меня обнимают в четыре руки два самых замечательных человека на свете.