История российского государства. Разрушение и воскрешение империи. Ленинско-сталинская эпоха. (1917–1953)

Четыре года государство было сосредоточено на одной-единственной цели — выстоять в войне. Но вот невероятно сложная задача была выполнена, и на смену ей пришла другая: перевести жизнь из военного режима в мирный.

Страна была тяжело ранена, она понесла невосполнимые потери, заплатила за победу огромными жертвами.

— Цена победы была колоссальной.

— Восстановление народного хозяйства тоже обошлось недешево.

Цена победы

О самом главном уроне — количестве потерянных человеческих жизней — споры ведутся до сих пор. Помимо искаженности официальных данных (в частности занижения боевых потерь) существует еще и разный подход к статистике: например, учитывать ли повышенную смертность среди мирного населения вследствие тягот военного времени — недоедания и вызванных им болезней, невыносимых трудовых нагрузок, аномально низкого коэффициента выживания у новорожденных и так далее, и так далее. Поэтому звучали очень разные цифры, в диапазоне от 20 до 50 миллионов. Неоспоримым фактом является то, что перед войной в СССР проживало почти 197 миллионов человек и в 1945 году при нормальном приросте население должно было бы достичь 215–220 миллионов, а по факту численность составила 170 миллионов, то есть страна в целом недосчиталась 21–23 % людей.

Материальный ущерб тоже с трудом поддавался исчислению. Эту работу провел, в частности, британский историк М. Харрисон. По его подсчетам получилось, что война обошлась СССР в 1,3 триллиона тогдашних рублей (военный ущерб плюс расходы военного бюджета плюс стоимость обратной конверсии военной экономики в мирную). Это соответствует 2,5 объемам ВНП предвоенного 1940 года.

За четыре года боев, бомбежек и обстрелов при движении фронта сначала на восток, а потом обратно на запад было разрушено 1 700 городов и поселков городского типа, 70 тысяч сел и деревень. Государственная комиссия подсчитала, что в стране разрушено 4,7 миллиона домов. Бездомными считались 25 миллионов человек, и состояние бюджета при иных неотложных приоритетах не позволяло надеяться, что жилищный кризис будет в обозримом будущем преодолен. По официальным данным государственные доходы в первый послевоенный год (1946) были в 1,8 раза выше, чем в последний довоенный (1940), но из-за дефицита товаров и форсированной денежной эмиссии индекс реальных цен вырос вчетверо, так что страна стала как минимум вдвое беднее.

Хуже всего дело обстояло с продовольствием. Главные хлебные регионы были разорены и почти обезлюдели, сельскохозяйственной техники там практически не осталось. Площадь посевов сократилась на треть, объем производства — на 40 процентов, урожайность, и раньше низкая, очень упала, но и такой урожай собирать было некому. В 1946 году даже на богатых украинских землях смогли собрать только по 3–4 центнера с гектара. В целом по стране колхозы дали вполовину меньше заготовок, чем перед войной. Перестала поступать и продовольственная помощь по лендлизу. В книге современного историка В. Зимы «Голод в СССР 1946–1947 гг.» говорится, что в этот период от голода страдало не менее ста миллионов человек, а два миллиона умерли. Цифры, приводимые в работе А. Шалака «К оценке масштаба голода 1946–1947 гг.», умереннее, но все равно чудовищны: миллион погиб от голода и еще полмиллиона от последствий недоедания. То есть полтора или два миллиона граждан страны-победителя, перенеся все тяготы войны, в уже мирное время лишились жизни из-за развала сельского хозяйства.

Вся страна сидела на голодном пайке, на карточках. Когда их в конце 1947 года отменили из пропагандистско-политических соображений, расплачиваться за это пришлось самому населению. Государство провело замену денежных знаков, фактически конфисковав у народа две трети наличных средств. При этом розничные цены на основные товары и услуги выросли в 2–3 раза.

Обнищание было следствием не только военной разрухи, но и полной реструктуризации экономики в 1941–1945 годах. Для реконверсии промышленности с оборонных задач на мирные требовались огромные средства и рабочие руки, а того и другого катастрофически не хватало.

Работоспособные мужчины были призваны в вооруженные силы. Многие погибли или утратили трудоспособность (в стране было 2 с половиной миллиона инвалидов), да и демобилизация 11-миллионной армии была делом небыстрым, затратным, логистически сложным. Этот процесс растянется на много месяцев и полностью завершится лишь к 1948 г.

На Нюрнбергском процессе было заявлено, что Советский Союз лишился 30 % своего национального богатства, а на освобожденных территориях ущерб составил две трети. 32 тысячи заводов и фабрик были разрушены или сильно повреждены. Транспортные коммуникации в западных регионах, которые следовало восстанавливать в первую очередь, находились в параличе: 65 тысяч километров железных дорог и 13 тысяч мостов были разрушены.

Решать весь этот комплекс неподъемных проблем государство собиралось так, как оно единственно и умело: командно-мобилизационными методами.

Восстановление хозяйства

Как водится, правительство начало с разработки пятилетнего плана на 1946–1950. Задача была «восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства и затем превзойти этот уровень». Составление программы и контроль над ее исполнением были поручены тому же человеку, который во время войны руководил милитаризацией экономики — Николаю Вознесенскому, руководителю Госплана и заместителю главы правительства (оно с 1946 года называлось не Совнаркомом, а Советом министров).

По основным показателям — производству электроэнергии, угля, нефти, чугуна, стали, общему объему промышленного производства — к 1948–1949 гг. задача была достигнута. Отставало только сельское хозяйство, к концу пятилетки не сумевшее выйти на довоенный уровень. Но заводы тяжелой промышленности заработали, железные дороги воскресли, были отремонтированы прежние и построены новые электростанции, вышли на проектную мощность рудники и шахты.

Все эти достижения триумфально декларировались как доказательство преимуществ социалистического хозяйства и мудрого руководства Вождя.

Результаты действительно были впечатляющими, но отнюдь не уникальными. Восстанавливать разрушенную войной жизнь пришлось многим европейским странам. В среднем этот процесс занял полтора года (у стран, потерпевших поражение, дольше), так что Советский Союз еще и несколько задержался, но ведь его экономика и пострадала больше, чем британская и тем более неразбомбленная французская. Кроме того, западные страны получали помощь от США по «Плану Маршалла», о котором будет рассказано ниже, а советское государство не имело этого существенного подспорья.

Но у СССР были собственные инструменты, которыми не могли пользоваться другие правительства. Эти инструменты и обеспечили результат.

Во-первых, государство полностью распоряжалось всеми доходами и расходами, причем могло игнорировать фактор народного недовольства — ведь демократических выборов в стране не существовало. Это в Великобритании уставшее от тягот население переизбрало недавнего кумира Черчилля, а во Франции отправило в отставку героя Сопротивления генерала Де Голля. Сталину подобных неприятностей можно было не опасаться. Поэтому львиная доля бюджетных средств (88 % капиталовложений) тратилась на тяжелую, энергетическую и добывающую промышленность, а легкая промышленность, от которой зависит качество жизни, фактически игнорировалась. Уже поминавшаяся денежная реформа 1947 года была проведена еще и для того, чтобы сократить спрос на «товары народного потребления» — у людей просто не осталось на это средств.

Денежная реформа в изображении журнала «Крокодил»

К 1950 году зарплата в городах достигла показателей 1940 года (а те, в свою очередь, из-за расходов на индустриализацию, не превышали уровня 1928 года), но положение в деревне было намного хуже, чем до войны. Электричество работало только в 15 процентах поселений. По трудодням почти ничего не выдавали. Зарплата колхозника была в шесть — семь раз меньше, чем у рабочего. В деревне люди выживали за счет подсобных хозяйств, но по сравнению с 1940 годом сельхозналог многократно вырос — 1 100 рублей на среднюю семью (при том что в начале пятидесятых денежные выплаты в колхозе редко превышали 40 рублей в месяц). При этом сельские жители еще и находились на положении крепостных — лишенные паспортов, они не имели права покинуть место жительства. Страна-победительница была очень бедна, большинство населения существовало в нищете.

Итак, внутренние ресурсы Советского Союза были ограничены. Поэтому главным двигателем восстановления стала эксплуатация внешних ресурсов. Советский Союз не получал помощи по «Плану Маршалла», зато имел доступ к материально-технической базе оккупированных территорий. В страну непрерывным потоком шли эшелоны с оборудованием, изъятым на немецких, венгерских, японских (в Маньчжурии) предприятиях. Очень часто вывозили инженеров и квалифицированных рабочих. Мощности и специалисты авиационного концерна «Юнкерс» были переправлены в Куйбышев — для производства реактивных и турбовинтовых двигателей; автомобильный гигант «Опель» перебазировался в Москву для выпуска легковых «Москвичей», и так далее. В недавнем исследовании историка Д. Фомина говорится: «…Восстановление советской экономики только на 19,4 % объясняется внутренним инвестиционным фактором. Очевидно, что послевоенный успех экономического развития СССР в значительной степени объясняется внешними факторами. Внешние факторы на 80,6 % объясняют послевоенные успехи восстановления народного хозяйства СССР».

Помимо вывоза оборудования и активного использования научно-технического ноухау (массово изымалась патентно-лицензионная документация) СССР получал и огромные денежные репарации от Германии, Венгрии и Румынии. Объем немецких денежных поступлений составил 4,4 миллиарда долларов.

Третьим рычагом быстрого восстановления являлась хорошо опробованная в тридцатые годы эксплуатация бесплатного труда. Децифит рабочих рук, следствие человеческих потерь за годы войны, был компенсирован из нескольких источников. В страну было ввезено большое количество военнопленных: 2,7 миллиона немцев и 600 тысяч японцев. Все они использовались на работах в течение многих лет (немцев репатриировали только в 1955 году).

Отправилась на принудительные работы и значительная часть освобожденных из немецких лагерей красноармейцев. По данным Г. Кривошеина, шестая часть уцелевших в плену солдат (233 тысячи человек) были осуждены и отправлены по этапу.

Возобновилась и довоенная практика массовых репрессий с целью пополнить трудовую армию ГУЛАГа.

В мае 1947 года вдруг вышел указ об отмене смертной казни, но это отнюдь не означало либерализации режима. По статьям, прежде сулившим «высшую меру», теперь стали давать огромный 25-летний срок, и выносились подобные приговоры в массовом порядке. Одновременно ужесточились наказания за всякого рода мелкие нарушения. В отчете министерства внутренних дел говорилось: «Увеличение за последние годы общего числа заключенных объясняется в первую очередь тем, что принятые в 1947 году указы об усилении уголовной ответственности за хищения государственного и общественного имущества и за кражи личной собственности граждан предусматривают исключительно длинные сроки заключения. На 1 января 1953 года из общего числа заключенных за указанные преступления в лагерях содержалось 1 291 919 человек». Когда лагерный контингент пополнился, смертную казнь снова вернули «ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры».

В несколько волн прошли депортации украинцев и прибалтийцев, заподозренных в «антисоветских настроениях» либо просто «в порядке профилактики». Общее число жертв подобных «этнических» репрессий в 1945–1950 гг. составило около полутора миллионов человек.

Война закончилась, экономика частично демилитаризировалась, но методы государственного управления оставались всё такими же.

После войны Советский Союз, победитель фашизма, стал в глазах всего мира великой страной и сам проникся сознанием своего величия. Это было сущностно иное величие, чем в двадцатые и тридцатые годы — не идейное («у нас самый передовой строй»), а национальное («мы сильнее всех»). Соответственно переменились идеология государства и его целеустремления. Концепция «мировой пролетарской революции» была снята с повестки еще в конце двадцатых, теперь туда же отправилась и доктрина «социализма в одной отдельно взятой стране».

СССР перестает экспериментировать с новым общественным устройством и возвращается к прежней исторической модели — начинает воссоздавать Российскую империю со всеми ее традиционными чертами: самодержавностью, национализмом, готовностью платить за величие забитостью и нищетой собственного народа.

В последний период сталинского правления во внутренней жизни страны происходят три процесса:

— Социалистическое государство превратилось в самодержавную империю.

— «Самодержец» постепенно утрачивал адекватность.

— «Наверху» развернулась борьба за влияние.

Социалистическое государство превращается в самодержавную империю

Самодержавие, то есть абсолютная власть одного человека, установилось намного раньше, однако теперь Советский Союз превратился в империю, то есть государство, главной целью которого является экспансия — распространение своего влияния на как можно большее пространство. Эта империя была обращена не в будущее, а в прошлое — не создавала некую новую, небывалую государственную конструкцию, но явно и даже наглядно реставрировало империю российскую, только многократно усилившуюся за счет полноценного использования всех традиционных «ордынских» рычагов. Марксистская риторика никуда не делась, но совершенно утратила содержательный смысл. Империи нужен весь мир, а не только «мир голодных и рабов».

Однажды, произнося тост, Вождь сказал: «Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Но они сделали одно хорошее дело: сколотили огромное государство — до Камчатки. Мы получили в наследство это государство». Бывший подданный царской России, Сталин испытывал ностальгию по монументальному государству, в разрушении которого в свое время поучаствовал.

«Красноармейцы» стали называться «солдатами», «командиры» — «офицерами», на мундирах появились старорежимные погоны, «наркомы» превратились в «министров», города украсились помпезными зданиями (этот стиль потом назовут «сталинский ампир»), войска на парадах маршировали точь-в-точь как в старые времена, подданные участвовали в крестных ходах (демонстрациях) и в обязательном порядке присутствовали на богослужениях (митингах и партсобраниях).

Существенно изменился пантеон национальных героев. Довоенным Чапаевым и Щорсам пришлось потесниться, уступить место прославленным полководцам монархической эпохи. Эта тенденция, возникшая во время войны из историко-патриотических соображений, в мирное время еще больше усилилась. Все войны и победы царской России сталинское государство восславило и апроприировало. Культивировалось и почтение к «правильным» (с точки зрения диктатора) царям: Ивану III, Ивану Грозному, Петру I. Примечательно, что самого главного из исторических царей-триумфаторов — Александра I, взявшего Париж, — чествовать не предписывалось, ибо он был либералом. Екатерина Великая генералиссимусу, видимо, не нравилась тем, что ввела дворянскую вольность и допустила непорядок — пугачевское восстание, а кроме того, Сталин вообще не одобрял начальников женского пола. Наркомы-министры и члены политбюро у него были сплошь мужчины.

Новацией по сравнению с романовской эпохой была активная ксенофобия и враждебная подозрительность ко всему иноземному. Отчасти это объяснялось тем, что, в отличие от царского режима, сталинский не полагался на иностранные инвестиции и мало зависел от иностранных технологий. Ставка делалась на развитие национальной науки, на собственные разработки. Народу нужно было внушить, что все главные научные достижения и раньше делались на Родине, что — как пелось в бравой песне времен Николая I — «матушка-Расея всему свету голова». Детей в школе учили, что паровоз изобрели братья Черепановы, самолет — Можайский, а радио — Попов. Одновременно с созданием мифологии русского научного первородства, всякий интерес к зарубежным научным исследованиям клеймился как «низкопоклонство перед Западом». Пресекались научный обмен и научные связи. Курс на разрыв с внешним миром, на восхваление собственных достижений проводился и во всех сферах культуры.

В политическом аспекте возвращение к российской имперскости, означавшее полный разрыв с ленинской идеей самоопределения наций, привело к замене интернационалистической идеологии на националистическую. Русский этнос вновь провозглашался старшим братом в «семье братских народов». В союзных республиках, совсем как в победоносцевские времена, проводилась форсированная русификация номенклатурной элиты, образования, делопроизводства.

С проявлениями любого иного национализма режим вел беспощадную, жестокую борьбу.

Во время войны на территориях, оккупированных немцами (и деоккупированных от советской власти), сформировалось несколько сильных национальных движений, добивавшихся создания или, вернее, восстановления собственных независимых государств. После ухода немцев и возвращения советских войск это сопротивление не ослабело, а усилилось.

Самым проблемным регионом для Москвы была Украина, где действовала Украинская Повстанческая Армия. Эта организация, насчитывавшая десятки тысяч бойцов, во время войны активно сражалась и против Вермахта, и против Красной Армии. Расчет был на то, что Германия и СССР истощат себя во взаимоистребительной борьбе, и это позволит Украине обрести независимость. Партизанские отряды УПА представляли собой серьезную угрозу и для немецкого, и для советского тыла. Одной из самых громких акций повстанцев стало нападение в 1944 году на эскорт командующего 1 Украинским фронтом Ватутина, смертельно раненного в этом бою.

После отступления германской армии УПА еще долгое время сражалась с советскими гарнизонами, но силы были неравны. Органы госбезопасности производили массовые аресты среди подпольщиков и просто «подозрительных»; партизанские отряды истреблялись один за другим. Главнокомандующий УПА Роман Шухевич был убит в марте 1950 года при попытке задержания. К этому времени движение уже перешло от открытых боевых действий к подпольной борьбе.

В ходе репрессий МГБ произвело больше ста тысяч арестов и еще двести тысяч украинцев бессудно депортировало в отдаленные регионы. Погибли на этой внутренней войне около четверти миллиона человек.

Ожесточенная борьба шла и в Прибалтике, где, согласно советским отчетам, в начале 1946 года существовало более 400 очагов вооруженного сопротивления. Методы подавления национально-освободительного движения были те же. Сначала проводились войсковые операции, при помощи которых к 1947 году были истреблены все крупные отряды резистантов. Затем, на стадии уничтожения подполья, органы МГБ производили аресты и депортации. За четыре послевоенных года из Прибалтики отправили в Сибирь и Казахстан 142 тысячи «спецпоселенцев».

В сущности ничего принципиально нового — кроме масштабов и градуса жестокости — в этой репрессивно-колонизаторской политике не было. Точно так же подавляло освободительные движения и царское правительство. Империя, в которой один этнос провозглашается главным, а все остальные — второсортными, и не может быть ничем кроме как «тюрьмой народов».

«Самодержец» утрачивает адекватность

Культ Вождя, зародившийся в двадцатые годы по политическим мотивам и усиленно насаждавшийся в тридцатые, после войны превратился в настоящую религию. Изданный к 70-летию Сталина огромным тиражом сборник «Стихи о Сталине», составленный из восхвалений поэтов всех республик, очень напоминает молитвенник. Начинается этот панегирик строками: «Тебе, краса всех городов земных! Тебе, мудрец, мудрейших из живых!», а заканчивается словами: «Одним человеком Земля жива».

Произошло два важных изменения. Во-первых, величие Сталина теперь было признано всем миром, оно перестало быть явлением сугубо внутренним. Из лидеров, считавшихся победителями фашизма, на своем посту остался только советский. Рузвельт умер в апреле 1945 года, Черчилль с Де Голлем отправились в отставку. Сталина одни славословили, другие после начала «холодной войны» демонизировали, но он безусловно считался главной политической «звездой» планеты.

Во-вторых, в свое величие уверовал и сам Сталин, который в довоенные времена относился к собственному прославлению сугубо прагматически. Однако победа в войне и всемирное восхищение породили в диктаторе мегаломанию. В конце сороковых и начале пятидесятых Сталин не признает себе ровней никого из мировых лидеров, обижается на целые страны и нации. Он, кажется, вытеснил из памяти свои просчеты и ошибки, обошедшиеся стране такими потерями в сорок первом году. В последний период жизни Сталин считал себя компетентным — самым компетентным — во всех без исключения вопросах, и его мегаломания по временам выглядела гротескной.

В 1947 году вышла официальная биография Вождя, напечатанная в 13 миллионах экземпляров. Каждая строчка была одобрена и выправлена лично Сталиным.

Стиль таков: «Гениальный стратег пролетарской революции смело и непреклонно, тщательно и осмотрительно вел партию вперед, ломая все препятствия на пути к намеченной цели, зорко следя за маневрами классового врага и блестяще предвидя его действия в ближайшем будущем, мастерски перегруппировывая силы в ходе самого наступления, закрепляя занятые позиции, используя резервы для развития успеха». Слово «мастерски» я выделил, поскольку оно встречается в тексте множество раз. Например, Сталин своей рукой вписал (сохранилась правка): «Мастерски выполняя задачи вождя партии и народа и имея полную поддержку всего советского народа, Сталин, однако, не допускал в своей деятельности и тени самомнения, зазнайства, самолюбования». И в том же духе везде: «В своих письмах и телеграммах Сталин давал мастерский анализ военной обстановки»; «Товарищ Сталин мастерски разработал и применил новую тактику маневрирования»; «Сталин выступает как крупный теоретик национального вопроса, мастерски владеющий марксистским диалектическим методом».

Таким он себя, видимо, и ощущал — Мастером, который всегда лучше всех всё знает и умеет.

Правитель всегда был категоричен и нетерпим к любым возражениям, но раньше в его поступках, неизменно расчетливых, не ощущалось вздорности. Теперь же генеральный секретарь ВКП(б), председатель Совета министров и генералиссимус (пресса именовала его «Вождем и Учителем», «величайшим корифеем всех времен и народов», «гениальным стратегом» и прочими благоговейными титулованиями), мог, на что-то раздражившись, или просто на досуге совершать довольно странные демарши, моментально обретавшие статус государственной политики.

В 1946–1947 годах Сталин поруководил философией, раскритиковав недавно вышедший учебник, совершенно ортодоксальный, за «недостаточно марксистский подход». Результатом стали еще большее начетничество и совсем уж карикатурная ритуализация всей идеологической сферы.

В 1948 году Вождь вдруг заинтересовался биологией, усмотрев в ней «буржуазную» ересь — генетику, которая вредительствовала «пролетарскому», мичуринскому направлению. Один из ведущих генетиков академик Д. Сабинин застрелился, а сама генетика оказалась под запретом, что надолго затормозило развитие аграрной науки.

В 1950 году генералиссимус поучаствовал в двух ученых дискуссиях: сначала осудил западное влияние на советскую физиологию, после чего эта наука полностью изолировалась от мирового исследовательского процесса; потом снова переключился на гуманитарную сферу — выпустил работу «Марксизм и вопросы языкознания». Отечественная лингвистика сразу закоченела, опасаясь хоть на миллиметр отклониться от указаний Вождя. Он зачем-то между делом осудил «злоупотребление семантикой» — и это слово, а также любые семантические работы стали еретическими.

С конца сороковых годов Советский Союз, бывший оплот интернационализма и победитель германского нацизма с его патологической юдофобией, внезапно превращается в агрессивно антисемитское государство.

Осенью 1948 года начались репрессии против «Еврейского антифашистского комитета» — общественной организации, которая в годы войны собирала деньги на оборону в США, Канаде и Великобритании у представителей еврейского сообщества, и сумела привлечь более 30 миллионов долларов.

«Беспачпортный бродяга» — в 1949 году всем понятный заменитель слова «еврей»

Самого известного из руководителей комитета, знаменитого театрального режиссера Михоэлса, тайно убили, остальных арестовали и впоследствии почти всех расстреляли.

Вскоре после этого борьба с «безродными космополитами» (официальный эвфемизм, использовавшийся вместо слова «евреи») развернулась во всех сферах культуры, где было много деятелей еврейского происхождения.

Начали с театральных критиков, потом перекинулись на художников, литераторов, музыкантов, кинематографистов, архитекторов. Арестовали четыреста с лишним человек, во много раз больше было выгнанных с работы и вычищенных из профессии.

Причиной для гонений на национальную группу, еще недавно считавшуюся самой «сознательной» и «революционной», стало недовольство Сталина новым государством Израиль.

Это был крупный просчет сталинской внешней политики. «Гениальный стратег», помнивший времена, когда еврейские революционеры составляли основной кадровый ресурс Коминтерна, активно поддержал проект создания в Палестине еврейского государства. Расчет был на то, что у Москвы появится на Ближнем Востоке плацдарм для экспансии в этом важнейшем регионе. Но когда в 1948 году Израиль — в значительной степени благодаря Сталину — появился на карте, сразу же оказалось, что ориентироваться на СССР эта страна не намерена. И Вождь обиделся, а когда он обижался на какую-нибудь нацию, то обрушивал кару на всех ее представителей. Особенное возмущение у Сталина вызвал энтузиазм, охвативший советских евреев при создании национального государства. С этого момента они и стали «бродягами в человечестве» и «космополитами», вышедшими у партии из доверия.

Антисемитская кампания после 1949 года на время снизила обороты, но в последние месяцы жизни диктатора вышла на еще более воспаленный уровень — когда развернулось «Дело врачей-вредителей», якобы планомерно убивавших своих пациентов, руководителей партии и правительства. Большинство арестованных медиков были евреями.

Здесь сказался еще один, помимо мегаломании, болезненный симптом личностной деградации правителя. Старея, Сталин стал до параноидальности подозрительным, и больше всего по отношению к тем, кто находился рядом. Здоровье диктатора ухудшалось, а придворным врачам он не доверял, их инструкций не выполнял. Когда главный терапевт кремлевского Лечсанупра В. Виноградов порекомендовал диктатору поменьше работать и побольше отдыхать, тот усмотрел в этом намерение отстранить его от власти, и академик отправился за решетку.

Н. Новик, начальник личной охраны Вождя, вспоминает, что под конец Сталин не доверял даже собственным телохранителям.

Однажды в автомобиле он вдруг грозно сказал: «Вы возите меня по одному и тому же маршруту. Под пули возите?». И после этого никогда не называл маршрут поездки заранее — лишь в дороге сообщал, куда его везти, и часто требовал ехать не прямо, а в объезд.

После смерти вскрытие обнаружит размягченные участки и чрезвычайно суженные кровеносные сосуды в сталинском мозге. По мнению врачей эта патология могла объяснять резкие смены настроений и болезненную подозрительность.

Сталинская паранойя обрушивалась и на тех, кто издавна считался вернейшими и надежнейшими его помощниками.

В 1951 году Сталин внезапно приказал арестовать свирепого, по-собачьи преданного министра госбезопасности Абакумова и устроил чистку в самом министерстве. В 1952 году уволил, а затем отправил в тюрьму своего многолетнего начальника охраны генерала Власика — за недостаточную бдительность. В начале 1953 года заподозрил бессменного личного помощника Поскребышева в том, что тот ворует документы, и тоже посадил.

К концу около Вождя уже не осталось людей, с которыми он начинал свое восхождение к власти.

Вячеслав Молотов, с середины тридцатых годов второй человек в государстве, целых 11 лет занимавший пост главы правительства, угодил в опалу в начале 1949 года, потеряв пост министра иностранных дел.

Неразлучный со Сталиным еще с Гражданской войны «первый маршал» Ворошилов начал утрачивать влияние в первые месяцы войны, когда оказался слабым полководцем. Положение его становилось всё более шатким. Никита Хрущев впоследствии рассказывал, что Сталин подозревал, будто Ворошилов является английским агентом.

Лазарь Каганович, «железный нарком», тоже вышел из ближнего круга. Его еврейское происхождение теперь стало гандикапом.

Угодил в опалу и Анастас Микоян, нарком с 1926 года и член политбюро с 1935-го.

На XIX съезде партии, последнем, в котором участвовал Сталин, никто из этих прежних фаворитов не был включен в состав «руководящей пятерки».

Кроме самого Вождя в этот высший политический штаб вошли выдвиженцы эпохи «зрелого сталинизма»: Георгий Маленков, Лаврентий Берия, Николай Булганин и Никита Хрущёв.

Борьба за влияние

У всех этих людей, очень разных, имелось одно общее качество: они не принадлежали к категории «вождей». Это были выходцы из «второго эшелона» власти.

Георгий Маленков (р. 1901) начинал как партийный кадровик, постепенно поднимавшийся со ступеньки на ступеньку в аппарате ЦК и ставший кем-то вроде личного сталинского надсмотрщика за номенклатурой ВКП(б). Главные таланты Маленкова состояли в психологическом манипулировании Вождем и придворном интриганстве — тут ему не было равных.

Лаврентий Берия (р. 1899), человек весьма извилистой судьбы (в юности служил в контрразведке независимого Азербайджана), начал свою карьеру в Закавказье и в высшие органы власти попал только в 1938 году, на ключевую должность наркома внутренних дел. Берия тоже был искусным интриганом, но, кроме того, являлся хорошим организатором. Сталин поручал ему самые ответственные (и очень разные) направления деятельности. Перед войной Берия провел очередную, пост-ежовскую чистку в спецслужбах. В Государственном Комитете Обороны он курировал авиационную промышленность. В августе 1942 года был командирован на самый критический участок фронта — оборону Кавказа. В 1944–1945 гг. руководил массовой депортацией репрессированных народов. Затем возглавил и успешно осуществил работы по созданию ядерного оружия. На фоне тусклой послевоенной плеяды «вторых лиц» Берия выглядит самой яркой фигурой. Силен он был еще и тем, что после ухода с должности наркома внутренних дел (в декабре 1945 г.) сохранил крепкие связи в органах госбезопасности, где на многих ключевых позициях находились его назначенцы.

Николай Булганин (р. 1895) в 1947 году сменил Сталина на посту министра обороны и был произведен в маршалы, хотя никогда не командовал войсками. Во главе вооруженных сил Вождю нужен был не герой войны, а человек послушный и неопасный. Эти два качества в конце сороковых стали главным залогом успешной карьеры. В 1949 году Сталин сделал удобного человека своим первым заместителем в Совете министров. При стареющем Вожде это означало, что работой правительства фактически руководит Булганин.

Ни у кого не вызывал опасений и Никита Хрущев (р.1894), сначала считавшийся «человеком Кагановича», но со временем приобретший самостоятельный аппаратный вес. В 1949 году он был переведен из украинских руководителей на должность московского партсекретаря и стал членом «ближнего круга», непременным участником ночных застолий Вождя — это был признак наивысшего статуса. Веселый, жизнерадостный Никита Сергеевич, готовый и спеть, и сплясать для скучающего диктатора, вероятно, тоже казался Сталину человеком безопасным, хотя, в отличие от Булганина, был очень непрост.

Берия, Булганин, Маленков, Хрущев

В первые послевоенные годы место главного фаворита занимал Андрей Жданов, которого Сталин после убийства Кирова поставил руководить Ленинградом. Жданов был силен, во-первых, личным доверием Вождя, а во-вторых, своей «командой», в которую входили заместитель председателя Совета министров Николай Вознесенский, секретарь ЦК Алексей Кузнецов, ленинградский партийный руководитель Петр Попков, председатель Совета министров РСФСР Михаил Родионов. Всё это были люди довольно молодые, немногим за сорок.

Сам Жданов курировал идеологию и культуру — сферы, которыми Вождь в это время особенно интересовался, на чем, собственно, и зиждилось влияние фаворита. Жданов инициировал — по желанию Сталина либо предугадывая его желания — публичные кампании, за которыми диктатор увлеченно наблюдал и в которые вмешивался. Кроме уже поминавшейся «философской дискуссии», Жданов «навел порядок» в композиторском цехе, осудив «формализм» в творчестве Вано Мурадели, Сергея Прокофьева и Дмитрия Шостаковича. Затем последовала экзекуция литературы, которая неправильно воспитывала молодежь «в духе наплевизма и безыдейности». Главный тезис ждановских разносов транслировал сталинскую идею о том, что искусство должно быть понятно простым людям. Вообще вся советская идеология этого периода была проникнута возвращением к догмам самого реакционного самодержавия, только лозунг «православие — самодержавие — народность» трансформировался в триаду правоверного марксизма, поклонения Вождю и «близости к народу».

Этот поворот был частью общего курса на реставрацию Империи. Культурно-идеологическим сопровождением этого процесса и ведал Жданов, координируя все свои действия со Сталиным.

Достигнутое положение позволило Жданову сильно потеснить конкурентов. В 1946 году при его участии был отправлен в опалу главный полководец минувшей войны Георгий Жуков (Сталин относился с ревностью к популярности маршала в войсках). Затем Жданов переиграл и сместил из секретарей ЦК Маленкова и тогда же нанес чувствительный удар по Берии, сковырнув с поста министра госбезопасности В. Меркулова, давнего бериевского соратника.

Но в 1948 году ситуация наверху изменилась. Жданов скоропостижно скончался, и Маленков с Берией, ставшие союзниками, снова резко пошли вверх. Они без труда справились с осиротевшей ждановской «командой», сконструировав так называемое «Ленинградское дело» о некоей мифической «антипартийной группе». Несколько десятков функционеров с «ленинградским прошлым» были арестованы и отправлены в пыточный застенок. Вознесенского, Кузнецова, Попкова, Родионова и еще троих рангом пониже расстреляли.

Но в самом конце жизни Вождь стал опасливо относиться к чересчур оборотистым соратникам, даже если они были полезны. Над головой незаменимого Берии начали сгущаться тучи.

В 1951–1952 гг. в Грузии развернулось большое следствие по коррупции среди партработников мингрельского происхождения. Оно быстро приобрело политический характер, разрабатывалась версия о некоем антисоветском заговоре. Как обычно, версия была совершенно абсурдной (коррупция, разумеется, наличествовала, заговор — нет), но для мингрела Берии наступили тревожные времена. Его карьера, а скорее всего и жизнь закончились бы, не умри Сталин. Из-за этого впоследствии возникнет предположение, что смерть диктатора не была естественной и что к ней каким-то образом приложил руку предприимчивый Лаврентий Павлович, но это маловероятно.

Нет, Сталин свел себя в могилу сам. Его погубила болезненная подозрительность по отношению к врачам. 1 марта 1953 года у диктатора случился инсульт. Если бы на даче в Кунцево дежурила медицинская бригада (что было бы естественно, учитывая возраст и слабое здоровье главы государства), вполне возможно, что Вождя спасли бы. Но врачей в резиденции не оказалось. Запуганная охрана долго боялась войти в комнату без разрешения. Великий Вождь великой державы несколько часов пролежал на полу без медицинской помощи, время было упущено, и на четвертый день Сталин, не приходя в сознание, умер.

Его дочь Светлана, находившаяся рядом, так описывает конец диктатора, вместе с которым закончилась целая эпоха: «Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент — не знаю, так ли на самом деле, но так казалось — очевидно, в последнюю уже минуту он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью или перед незнакомыми лицами врачей. Взгляд этот обошел всех в какую-то долю минуты. И тут — это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть, — тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно, к кому или к чему он относился… В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».

Воспитанную в любви к земному богу страну охватила горестная паника — народ слишком долго заставляли верить, что государство живет исключительно мудростью Сталина. На самом верху однако все вздохнули с облегчением, совсем как бояре после смерти Ивана Грозного. Теперь наступило их время. Жестокий тиран сгинул.

После завершения войны в мире образовался новый геополитический порядок и происходили события, которые будут иметь важные исторические последствия.

— Сложилось новое, биполярное устройство мира.

— Возникло надгосударственное промосковское объединение — «социалистический лагерь».

— Соперничество сверхдержав привело к началу «холодной войны».

Новое, биполярное устройство мира

После Первой мировой войны была создана так называемая Версальская система международных отношений; после Второй мировой — Потсдамская, разработанная на конференции в Потсдаме сразу после победы над Германией. Главная цель архитекторов нового порядка была та же: уберечь планету от будущих глобальных войн, а еще лучше — от всяких войн. Для предотвращения вооруженных конфликтов и решения важных межгосударственных проблем предполагалось создать высшую ассамблею — Организацию Объединенных Наций, которая учтет неудачный опыт предыдущего подобного начинания, Лиги Наций. Идея вновь была американская. В тот раз ее выдвинул президент Вудро Вильсон, теперь — президент Франклин Рузвельт.

Проект обсуждался и был в общих чертах согласован еще на Ялтинской конференции в феврале 1945 года, а в Потсдаме получил окончательное оформление. При том что представительство в международном органе получали все страны земного шара, фактическое управление делегировалось Совету Безопасности, в котором статус постоянных членов получили только самые главные государства. Первоначально это были США, СССР, Великобритания и Китай. Позднее к ним присоединилась Франция, а Китай превратился в члена номинального, поскольку гоминьдановское правительство сохранило контроль только над Тайванем. В октябре 1945 года ООН приступила к работе, и очень скоро стало ясно, что практической пользы от этого лебедя, рака и щуки будет ненамного больше, чем от Лиги Наций.

Гораздо большее значение имели не идеалистические, а политические договоренности, достигнутые в Потсдаме. Как обычно бывало в истории, победители делили между собой территории и сферы влияния. Некоторые из предыдущих соглашений были пересмотрены, другие уточнены.

У СССР в этой торговле имелись сильные козыри. Ценой огромных жертв Красная Армия продвинулась на запад дальше, чем предполагалось в Ялте — взяла не только Берлин, но и Прагу с Веной. Позиции Кремля усиливал и «левый поворот», почти повсеместно наблюдавшийся в Европе. Советский Союз стал очень популярен благодаря героической борьбе с фашизмом, заслужили уважение избирателей «красные» и «розовые» партии, коммунисты и социалисты, активно участвовавшие в сопротивлении. Кроме того, во многих странах из-за экономических тягот обострились социальные противоречия. В Англии консерваторы уступили большинство в парламенте лейбористам; во Франции и в Италии всерьез обсуждали — одни с ужасом, другие с надеждой — переход к социализму.

Но имелись сильные козыри и у американцев. Во-первых, экономическое лидерство и огромные финансовые возможности; во-вторых, новое мощное оружие — атомная бомба (первое испытание было проведено за день до начала Потсдамской конференции); в-третьих, близкая перспектива победы над Японией собственными силами — в отличие от Ялты, США уже не проявляли заинтересованности в советской военной помощи.

Переговоры были трудными и жесткими.

В очень упрощенном виде их результат можно описать так: Восточную Европу отдали Сталину в обмен на Западную Европу, то есть на отказ от вмешательства во внутреннюю политику западноевропейских стран.

Очень много времени было потрачено на обсуждение «германской проблемы», но она осталась подвешенной, и, как мы увидим, через некоторое время это приведет к острому конфликту.

Великобритания, которую вместо авторитетного Черчилля на итоговых заседаниях представлял мало кому известный лейборист Эттли, оказалась в положении аутсайдера. Бывшая великая империя очень ослабела за время войны, находилась на грани банкротства и вот-вот должна была потерять главное свое колониальное владение — Индию. Франция вообще выпала из клуба великих держав. Таким образом, противоборствовали два основных игрока — Сталин и президент Трумэн.

Потсдамская конференция

Двухполюсная структура геополитики с центрами в Вашингтоне и Москве отныне становится постоянной. Любое решение, определяющее судьбы планеты или какого-то стратегически важного региона, впредь будет приниматься по согласованию двух сверхдержав. Если компромисса достигнуть не удастся, будут возникать кризисные ситуации, иногда кровопролитные.

В первые послевоенные годы компромисс обычно находился. Ни США, ни СССР не были заинтересованы в обострении. Все слишком устали от войны. К тому же у Трумэна уже была атомная бомба, а у Сталина еще нет. И Советский Союз всячески демонстрировал миролюбие, используя для этого ООНовскую трибуну, «агентов влияния» из числа левой интеллигенции и все иные возможности.

Французским, итальянским и греческим коммунистам Москва предписывала воздерживаться от активных антиправительственных действий. Французы с итальянцами послушались, греки — нет. В 1946 году в Греции началась гражданская война, но СССР не оказал коммунистической стороне сколько-нибудь серьезной помощи.

Тогда же, в 1946 году, Советский Союз уклонился от конфронтации с британцами и американцами в Иране — вывел войска, находившиеся в этой стране пять последних лет.

Но постепенно напряжение между Москвой и Вашингтоном нарастало. Иначе быть и не могло: интересы сверхдержав постоянно сталкивались.

Каждая активно боролась за расширение своего влияния и сполна использовала средства, имевшиеся в ее распоряжении.

В 1946 году американский дипломат Джордж Кеннан представил в Государственный департамент аналитическую записку, в которой утверждалось, что мирное сосуществование с советским режимом невозможно, ибо он настроен на экспансию и будет укреплять свои позиции повсюду, где не встретит сопротивления. Западу следует создать систему противодействия этому натиску, опираясь на экономические возможности и атомный арсенал США, а также на колониальную инфраструктуру Британской империи.

На основании этой стратегии был выработан курс, который получил название «доктрины Трумэна». Он ставил целью «поддержку свободных народов, сопротивляющихся попыткам порабощения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления». Речь шла о борьбе с коммунистической угрозой — прежде всего в Европе, где страны одна за другой становились советскими сателлитами. В Греции шла гражданская война, взрывоопасная ситуация складывалась в Турции. Вашингтон оказал правительствам обеих этих стран экстренную помощь, в том числе военную, но главным инструментом американской политики в Европе стали деньги.

«План Маршалла» (названный именем госсекретаря Джорджа Маршалла) предлагал странам, которые примут условия этого проекта, щедрую финансовую помощь для восстановления экономики, на 90 % безвозвратную. На эти цели США намеревалось потратить 13,3 миллиарда долларов (примерно четверть триллиона в современном эквиваленте). На помощь могли рассчитывать все страны, пострадавшие от войны, в том числе и Советский Союз, но было очевидно, что экономика страны, принимающей американские субсидии, неминуемо попадет в зависимость от США. Для Москвы это было неприемлемо. Советское правительство отказалось от участия в плане и запретило странам Восточной Европы соглашаться на эту опасную поддержку.

В результате континент разделился надвое. 18 государств, присоединившихся к программе (фактически вся Западная Европа), не только получили серьезный толчок к развитию, но и резко «поправели» в политическом смысле. С засильем коммунистов в этих странах было покончено. Кроме того, капиталистическая экономика сделала важный шаг к формированию единого рынка.

«План Маршалла» стал первым в истории масштабным — и успешным — экспериментом по политическому использованию «мягкой силы», соединяющей экономическое стимулирование с политической пропагандой.

Однако и советское правительство не сидело сложа руки. Оно не имело возможности помогать своим союзникам финансами. В ответ на «план Маршалла» был разработан симметричный «план Молотова», но он так и остался декларацией, поскольку средств на оказание сколько-нибудь существенной помощи другим странам у Советского Союза не имелось.

Но Москва обладала иными возможностями и владела иными технологиями.

Возникновение «социалистического лагеря»

На «мягкую силу» СССР не полагался, да в этом и не было нужды. Почти во всех восточноевропейских странах были размещены советские военные базы и имелись представительства МГБ. С некоторыми модификациями был воспроизведен сценарий «добровольного присоединения» стран Прибалтики в 1940 году. Подавалось это как народное волеизъявление, но на самом деле в каждой из стран была проведена тщательно разработанная операция с участием местных коммунистов и «агентов влияния».

Быстрее и проще всего Москва установила контроль над Болгарией. Формально страна продолжала оставаться монархией, но царь Симеон был ребенком и не мешал просоветскому Отечественному Фронту править. Во вторую годовщину антифашистского переворота, в сентябре 1946 года, провели референдум, и девяносто с лишним процентов болгар (на самом деле неизвестно сколько — процедура была чистой проформой) проголосовали за республику. Возглавил ее Георгий Димитров, последний руководитель Коминтерна, а также завотделом ЦК ВКП(б) и депутат Верховного Совета СССР — то есть советский функционер.

Мандат на управление Польшей Сталин выторговал себе еще на Ялтинской конференции. Условие «коалиционного правительства», поставленное Черчиллем, формально было соблюдено — в состав кабинета включили несколько лондонских эмигрантов. Но все ключевые портфели, а главное контроль над страной находились в руках московских представителей. Примерно полтора года ушло на подавление антикоммунистического сопротивления и замену всей административной инфраструктуры. Как и в Болгарии, для демонстрации всенародной поддержки устроили декоративный референдум о государственном строе.

Собственно коммунистической партии как таковой в Польше не существовало — были Польская рабочая партия и Польская социалистическая партия, но названия значения не имели. Обе партии следовали указаниям Москвы. В январе 1947 года они набрали на контролируемых выборах 80 % голосов (по официальным данным) и опять создали вроде бы коалицию. Однако в следующем 1948 году отношения между Востоком и Западом так ухудшились, что необходимость изображать многопартийность отпала. Обе структуры слились в Польскую объединенную рабочую партию во главе с верным сталинцем Болеславом Берутом.

В Румынии положение осложнялось тем, что молодой король Михай I был популярен в народе. В 1944 году он выступил инициатором антифашистского переворота, а затем стал союзником СССР и даже получил высшую советскую награду — Орден Победы. У Михая была репутация чрезвычайно «прогрессивного» монарха и прозвище «короля-комсомольца». Некоторое время странное социалистическое королевство как-то существовало и с монархом, и с коммунистическим правительством. Просоветским силам приходилось считаться с тем, что большинство населения крестьянской страны поддерживает Михая. На выборах в ноябре 1946 года Крестьянская национальная партия набрала больше голосов, чем коммунистический блок, так что пришлось прибегнуть к фальсификациям. Вскоре КНП была запрещена и распущена.

В декабре 1947 года игры в монархию закончились. Премьер-министр Петру Гроза, выполняя инструкцию из Москвы, просто вызвал к себе короля, заставил его подписать акт отречения и покинуть страну.

В Чехословакии, которая в довоенное время принадлежала к числу самых развитых европейских стран, существовала похожая ситуация, только популярным лидером являлся не король, а президент Эдвард Бенеш.

Впервые он возглавил государство в 1935 году, во время оккупации руководил эмигрантским правительством в Лондоне, а в мае 1945 года вернулся на родину и был с энтузиазмом встречен народом. Бенеш снова стал президентом. Он пытался сотрудничать с Москвой, всячески избегал конфликтов, раз за разом шел на компромиссы. До поры до времени это удавалось, поскольку коммунисты не имели достаточной поддержки ни в Чехии, ни в Словакии. Перелом произошел в феврале 1948 года, когда коммунисты устроили в стране беспорядки и под угрозой советского вторжения заставили президента передать им всю полноту власти. Единственный не просоветский член нового кабинета министр иностранных дел Ян Масарик две недели спустя при невыясненных обстоятельствах выпал из окна.

После того как президент Бенеш отказался подписать новую конституцию, написанную коммунистами, ему пришлось уйти в отставку. Страну возглавил Клемент Готвальд, бывший секретарь Коминтерна. Таким образом Чехословакия стала полностью подконтрольна Москве только в 1948 году.

Не сразу была колонизирована и Венгрия. Коммунисты не имели в этой стране сильных позиций, первое время их власть держалась только на советских штыках. Первые послевоенные выборы в ноябре 1945 года, несмотря на все манипуляции, дали блоку коммунистов и социалистов всего треть голосов, но оккупационная администрация (ее возглавлял маршал Ворошилов) настояла на том, чтобы главные министерские посты в коалиционном правительстве достались коммунистам.

Понадобилось время, чтобы подавить оппозицию и повысить электоральные шансы коммунистов. Ситуация в стране пока была не такая, чтобы заниматься прямыми фальсификациями. Коммунистам пришлось объединиться с разного рода лоялистами в Народный Фронт, да еще изменить избирательный закон, чтобы лишить права голоса «коллаборационистов» (почти десятую часть населения). В феврале 1947 года премьер-министра Ференца Надя угрозами вынудили не возвращаться на родину из зарубежной поездки. Но и после этого, на августовских выборах 1947 года, компартия смогла собрать только 22 % голосов. Она сформировала правительство в союзе с «попутчиками», лишила мандатов главную оппозиционную партию, затем объединилась с социал-демократами в Венгерскую партию трудящихся, и лишь после этого наконец почувствовала себя достаточно сильной, чтобы перестать изображать демократию. Этому способствовало и резкое похолодание международного политического климата. В 1949 году в Венгрии конституционно установилась однопартийная система — совсем как у «старшего брата», Советского Союза.

Новые соцстраны можно было бы назвать советскими доминионами или протекторатами. Они не только выполняли распоряжения, поступавшие из метрополии, но и старательно имитировали ее устройство — с локальным Вождем (назначаемым Москвой), руководящей ролью Партии, репрессиями и шпиономанией. Проводилась коллективизация, национализировались предприятия, рыночную экономику заменяла плановая. В январе 1949 года в Москве был провозглашен экономический союз соцстран, Совет Экономической Взаимопомощи, членами которого стали СССР, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния и Болгария. Эта организация стала еще одним инструментом контроля над «протекторатами» — экономическим, и намного более жестким, чем «мягкий» американский «план Маршалла».

В пяти вышеперечисленных странах-сателлитах был использован один и тот же модус операнди: сначала создавалась некая гибридная, квазидемократическая модель государственного устройства при обязательном контроле коммунистов (читай — Москвы); затем следовал переход к прямой диктатуре. Лидер венгерских коммунистов Матьяш Ракоши называл этот ползучий захват власти «тактикой салями»: колбасу ведь не сразу запихивают в рот, а отрезают от нее по ломтику.

Контроль над «протекторатами» поддерживался по той же методе, что применялась в метрополии: через запугивание. В «братских странах» периодически инициировались аппаратные чистки, перетряхивавшие всю местную номенклатуру. В конце 1948 года Сталин распорядился снять, а затем и арестовать польского «наместника» генсекретаря Владислава Гомулку, что сопровождалось массовыми «посадками». В мае 1949 года был схвачен венгерский министр иностранных дел Ласло Райк. Его казнили, а заодно изобрели целый разветвленный заговор, многочисленные «участники» которого подверглись репрессиям. В Болгарии «врагом народа» оказался вице-премьер Трайчо Костов. В Чехословакии — глава компартии Рудольф Сланский (и с ним еще десяток высших руководителей).

Однако в Югославии сложилась ситуация, в которой подобные технологии были неприменимы.

Югославская коммунистическая партия, которую возглавлял сильный лидер Иосип Броз Тито, не была марионеточной и не управлялась из Москвы. Югославские коммунисты создали собственную армию, она вела борьбу с оккупантами и местными фашистами на протяжении всей войны и освободила страну, хоть и с помощью советских солдат, но более или менее самостоятельно. Самое существенное, что в Югославии не было советских гарнизонов.

В конце 1945 года после референдума (настоящего) бывшее королевство Югославия превратилось в федеративную республику. Она отнюдь не являлась демократией. По форме правления это была коммунистическая диктатура, безжалостно расправлявшаяся с оппозицией и пестовавшая культ собственного вождя.

Правительство Тито было настроено на сотрудничество с Москвой, рассматривало ее как старшего партнера — но не как инстанцию, чьи приказы подлежат безоговорочному выполнению. Сталин же исходил из ялтинских договоренностей, согласно которым самое большое балканское государство входило в его «зону» — он ведь договорился с равными по статусу державами «обменять» Югославию на Грецию.

Из-за того, что Белград и Москва по-разному понимали характер двухсторонних отношений, и произошел конфликт. Тито противился сталинскому диктату, доходившему до мелочей, и большой Вождь, как это с ним случалось в пожилом возрасте, «обиделся» на вождя поменьше, а вместе с ним и на всю Югославию.

Раздор возник в начале 1947 года по относительно мелкому поводу (Сталин вмешался в югославско-албанские отношения) и потом разрастался, как снежный ком. Белград осмелился спорить, отстаивать свою позицию, и с точки зрения Сталина это являлось бунтом.

Ничем, кроме личного раздражения генералиссимуса, нельзя объяснить истеричную «югославофобию», охватившую советскую прессу. Вчерашняя братская страна вдруг стала врагом номер один, ее правительство — «фашистской кликой», а кавалер Ордена Победы маршал Тито — «главарем белградской шайки».

Советская карикатура на И. Тито

Дипломатические связи были разорваны. В странах советского блока начались репрессии против «югославских» агентов (по большей части вымышленных), в Югославии — репрессии против «агентов Москвы» (по большей части настоящих). Дело чуть не дошло до вооруженного конфликта — на границах Югославии с Венгрией, Болгарией и Румынией концентрировались войска. Если бы не смерть Сталина, произошло бы вторжение.

Совершенно неадекватное ожесточение Сталина против Югославии нанесло существенный ущерб имперским амбициям Москвы на юге Европы и позволило Белграду сохранить политическую независимость. Из-за Югославии социалистический лагерь, еще полностью не сформировавшись, уже перестал быть единым.

Относительную независимость от СССР имела и маленькая Албания, в которой, как и в соседней Югославии, коммунисты во время войны возглавляли антифашистское сопротивление и потому обладали реальной властью (а не получили ее благодаря советской поддержке). Лидер албанских коммунистов Энвер Ходжа являлся убежденным сторонником Сталина и во всем следовал его указаниям, но это было добровольное, а не принудительное сотрудничество, которое впоследствии, в постсталинские времена, будет прервано. В конце сороковых и начале пятидесятых годов Албания была сателлитом, но не протекторатом Москвы.

«Югославский вопрос», несмотря на всю свою воспаленность, имел региональное значение — в отличие от ситуации, сложившейся вокруг Германии, где столкнулись интересы сверхдержав.

Судьба бывшего Третьего Рейха была решена союзниками еще в Ялте и окончательно согласована в Потсдаме.

После долгих и трудных переговоров Германию поделили на четыре зоны оккупации: советскую, американскую, британскую и французскую, причем Москве достался самый большой кусок, поскольку в обмен на часть Берлина она получила Тюрингию и Саксонию.

В Потсдаме решили провести тотальную денацификацию и демилитаризацию Германии. Советский Союз, Польша и Чехословакия забрали себе большие куски германской территории, откуда было выселено всё немецкое население.

Политическое будущее германского государства осталось открытым вопросом. Каждая сторона шла тут своим путем. Советские власти поначалу осуществляли прямое оккупационное управление через специальный орган — СВАГ, Советскую военную администрацию в Германии. Местные кадры поставляла Социалистическая единая партия Германии, созданная из уцелевших социал-демократов и вернувшихся на родину коммунистов-эмигрантов. На первых порах это была весьма немногочисленная организация. Впрочем, СВАГ пока и не собиралась предоставлять немцам самоуправление. Германия рассматривалась прежде всего как источник поступления трофеев.

И в советской, и в «западных» зонах попыток возродить единое германское государство не предпринималось — прежде всего потому что шансы договориться об общем решении становились всё менее реальными: противоречия внутри бывшей антигитлеровской коалиции постепенно обострялись. Немцы имели собственные органы власти только на региональном уровне — земельном и муниципальном.

Положение изменилось, когда «западная» сторона решила объединить контролируемые ею территории в единое экономическое пространство. Сначала американцы и англичане создали из своих секторов «Бизонию» (не от слова «бизон», а от слова «бизональный»); затем, в июне 1948 года, с присоединением французской части, возникла «Тризония», которая должна была созвать парламентское совещание для выработки конституции. Одновременно в западной Германии провели денежную реформу, не согласованную с Советским Союзом.

В Москве восприняли эти шаги как политико-экономическую диверсию и закрыли границы с Тризонией. Западный Берлин оказался в полной изоляции, остался безо всякого снабжения — фактически попал в заложники. Стало ясно, что потсдамский размен Саксонии и Тюрингии на часть столицы был плохим решением. Всего через три года после победы над фашизмом в Европе вновь возник большой международный кризис, чреватый войной.

Это и была война, только не традиционная, с применением оружия, а война нового типа — «холодная».

Начало «Холодной войны»

В то самое время, когда в Вашингтоне изучали докладную записку Кеннана о «политике сдерживания» СССР, ту же самую идею публично, на весь мир, озвучил Уинстон Черчилль. Он находился в отставке, то есть был частным лицом и мог позволить себе говорить без дипломатических околичностей. 5 марта 1946 года, гостя в США, бывший британский премьер произнес в Фултоне речь, где впервые назвал границу между советской и западной сферами в Европе «железным занавесом» и сказал об опасности «тоталитарного контроля», который стремятся повсеместно установить просоветские компартии. Единственным способом остановить этот процесс является консолидация военной мощи американо-английского альянса. «Из того, что я видел во время войны в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что ничем они не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость», — повторил Черчилль выводы Кеннана. В Москве выступление недавнего союзника восприняли как декларацию нового, враждебного курса Запада (чем речь Черчилля, собственно, и являлась).

В 1947 году, когда этот курс принял форму американской экономической экспансии через «План Маршалла», а СССР в ответ ускорил процесс советизации восточноевропейских стран, отношения всё время ухудшались — в первую очередь из-за разногласий по германскому вопросу. В начале 1948 года в Лондоне состоялась встреча шести государств (США, Британии, Франции, Бельгии, Нидерландов, Люксембурга), где будущее западных зон Германии обсуждалось без участия Советского Союза. После этого СССР стал игнорировать заседания Союзнического Контрольного Совета, управлявшего Германией, и разразился Берлинский кризис.

Два с половиной миллиона западноберлинцев остались без продовольствия и топлива, полностью отрезанные от поставок по железным и автомобильным дорогам. Советская администрация выразила готовность выдавать продуктовые карточки горожанам, которые зарегистрируются в восточном секторе. В этом и заключался смысл блокады: кто не слушается, тот не ест. Однако этот план провалился. Предложением воспользовались всего 4 процента жителей, потому что союзники создали небывалый по масштабам воздушный мост. В блокированный Берлин каждый день, в течение 11 месяцев, доставляли самолетами всё необходимое, в общей сложности переправив почти два с половиной миллиона тонн грузов (то есть по тонне на каждого западноберлинца).

Берлинцы встречают самолет с продовольствием

В качестве ответной санкции было наложено эмбарго на весь экспорт с советской стороны «железного занавеса». Экономический ущерб от этой меры в сочетании с эффективностью воздушного моста вынудили Сталина дать задний ход. В мае 1949 года блокада прекратилась.

Отношения были обострены до предела. У СССР в восточной Европе было расквартировано полтора миллиона солдат, у американцев — менее ста тысяч, но «холодная» война не превратилась в «горячую», потому что сработал фактор ядерного оружия: у США оно имелось, а у Советского Союза пока нет.

Однако вскоре баланс выровнялся. В августе того же года в СССР прошли испытания РДС 1, собственной атомной бомбы. Она была создана советскими учеными с использованием данных, полученных от разведки, и почти в точности копировала американскую. Предыдущей осенью был опробован и запуск первой баллистической ракеты Р-1, так что в распоряжении советской армии теперь имелись и ядерные заряды, и носители. Кроме того, Советский Союз вновь стал быстрыми темпами увеличивать размер своей армии, которая за четыре года (1949–1953) вырастет с 2,9 млн до 5,8 млн солдат и станет крупнейшей в мире.

Эти факторы совершенно изменили международную ситуацию. 1949 год во многих отношениях стал переломным.

Западный альянс приобрел юридическую форму — возникла Организация Северо-Атлантического Договора (НАТО), система коллективной безопасности на случай войны с Советским Союзом (других потенциальных противников не было). Кроме США и Британии в этот военный блок вошли Франция, Канада, Италия, Испания, Норвегия, Португалия, страны Бенилюкс и Исландия.

В Германии возникли два отдельных государства: Тризония превратилась в Федеративную Республику Германию, восточная Германская Демократическая Республика стала членом социалистического лагеря. Это размежевание заморозило германский конфликт, перевело его из острой фазы в хроническую. Однако тут же возник новый кризис, еще более опасный — на другом конце земного шара.

Затяжная гражданская война в Китае между коммунистами и гоминьдановцами (первым помогал Советский Союз, вторым — Соединенные Штаты) подходила к концу. Разбитая армия Чан Кайши готовилась к эвакуации на остров Тайвань, когда вождь победившей стороны Мао Цзэдун объявил, что красный Китай «присоединяется к антиимпериалистическому лагерю, возглавляемому Советским Союзом» и что советская коммунистическая партия является «нашим лучшим учителем». Это было колоссальной геополитической победой Москвы — во всяком случае, так воспринимался триумф китайских коммунистов в тот момент.

СССР был первым государством, признавшим новопровозглашенную Китайскую Народную Республику. США будут еще много лет считать «настоящим Китаем» эмигрантское правительство маленького Тайваня.

В конце года состоялся визит Мао в Москву, где китайский лидер получил от довольного Сталина множество ценных подарков: кредит под мизерные проценты, КВЖД, возврат портов, полученных после победы над Японией.

«Великая дружба». Плакат 1950 г.

Но в «Договоре о дружбе, союзе и взаимной помощи» содержался пункт, чреватый серьезными последствиями. Статья 1, посвященная японской военной угрозе, обязывала стороны оказывать друг другу «военную и иную помощь всеми имеющимися в ее распоряжении средствами», при этом было понятно, что демилитаризованная и оккупированная американцами Япония никакой опасности не представляет, в отличие от «союзных с ней государств», тоже упомянутых в статье.

Столкновение — уже не «холодное», а «горячее» — произошло в Корее.

Эта бывшая японская колония после 1945 года, подобно Германии, была разделена на две зоны оккупации: северную советскую и южную американскую. Коммунистический лидер Ким Ир Сен, в прошлом капитан Красной Армии, назначенный главой северокорейского правительства по распоряжению из Москвы, вынашивал планы объединения страны путем военного вторжения, за которым, по его убеждению, последует восстание южнокорейских трудящихся. Он просил поддержки у Сталина. Тот долго отказывал, понимая, что эта авантюра вызовет международный кризис, но в конце концов оставил вопрос «на усмотрение китайских товарищей», тем самым подчеркивая, какое большое значение придает отношениям с КНР.

Согласие «китайских товарищей» Ким Ир Сен получил и в июне 1950 года перешел границу. Без особенного труда его армия захватила почти весь полуостров кроме юго-восточного сектора. Здесь наступление застопорилось, поскольку США, заручившись мандатом ООН, вмешались в военные действия и перекинули из Японии свои войска. К американцам под флагом ООН присоединились контингенты 15 стран.

Никакого восстания трудящихся не произошло, и союзная армия погнала северокорейские дивизии в обратном направлении. Теперь уже антикоммунистические войска заняли почти весь полуостров, в том числе и северную столицу Пхеньян.

Оказавшись перед угрозой потерять «младшего брата», китайское руководство приняло решение ввести в зону конфликта свои вооруженные силы (считалось, что это исключительно добровольцы). После этого, согласно договору о взаимопомощи с КНР, Советскому Союзу пришлось тоже принять участие в войне, которая началась вопреки желанию Москвы и велась, собственно говоря, в интересах Пекина. В общей сложности СССР отправил в Корею 30 тысяч военнослужащих — главным образом части ПВО и авиацию. Кроме того, Советский Союз снабжал Ким Ир Сена оружием и боевой техникой.

Линия фронта опять двинулась к югу. В начале 1951 года китайская армия взяла Сеул. Американцы прислали подкрепления, заставили китайцев отступить. С каждой стороны воевало примерно по миллиону человек, шли жестокие бои, но война перешла в позиционную стадию. Конца ей было не видно. Ситуация стала патовой и оставалась таковой пока жил Сталин, никак не желавший признавать поражение.

Смерть правителя советской сверхдержавы развяжет не только этот узел, но и многие другие, однако вместо них завяжутся новые. Соперничество двух сверхдержав останется, «холодная война» будет длиться десятилетиями, угрожая цивилизации ядерным апокалипсисом.

И всё же 5 марта 1953 года закончилась целая эпоха — не только для Советского Союза, но и для всего мира. Это очень хорошо сознавали современники. В спешно написанной и изданной в апреле 1953 года брошюре британского историка Исаака Дойчера (автора знаменитой фразы о том, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомными реакторами) говорилось: «Когда Сталин умер, весь мир вольно или невольно отдал дань покойному и легенде, витавшей над его гробом. В глазах последователей он был величественней, чем Моисей для библейских евреев, ибо вывел свой народ в Землю Обетованную. Большинство врагов, считавших его исчадием ада, тоже почтили Сталина, признав его смерть монументальным историческим событием, которое повлечет за собой бесчисленные последствия. О многих ли государственных деятелях говорят такое с уверенностью в день их кончины?».

Об истинно выдающихся — никогда, потому что они не оставляют после себя «бесчисленных последствий».