Развод (СИ)

— Да, конечно. Всё сброшу, буквально в течение часа, — кивает она, а я, пока иду к лифту, набираю Сабурова.

— Слушаю, — отвечает через пару гудков.

Наш первый прямой разговор за последние двенадцать лет. Прошлый закончился мордобоем.

— Надо встретиться, Саб. Пора поговорить.

Glava 38

Как давно мы вот так не смотрели друг другу в глаза.

Молча, целых несколько секунд, что кажутся неправдоподобно длинными. Время будто решило ненадолго остановиться.

Двенадцать лет прошло.

Двенадцать лет, как у меня больше нет лучшего друга.

И если отбросить всё-всё, то я не солгу, если скажу, что я скучаю. Тоскую по крепкой мужской дружбе. Друга близкого я так себе и не нашёл.

Но в этом “всё-всё” и дело. Его уже не переступить. Оно слишком широкое, слишком глубокое и тёмное.

— Ты хотел меня видеть, — Сабуров смотрит внимательно, взгляд колючий. Он спокоен, но крайне собран.

— Хотел. Поговорить надо, — киваю в ответ.

Девушка-бариста приносит две чашки кофе и ставит с подноса на стол перед нами. Горько-манящий аромат щекочет ноздри, а ещё одна короткая пауза заполняется лишь негромким бормотанием телевизора с нейтральной музыкой без слов.

— Спасибо, — коротко благодарю её, Саб же и глазом не ведёт.

— Что-то ещё?

— Нет, спасибо.

Девушка уходит обратно за стойку, а я возвращаю взгляд к Сабу.

— Говори.

— Мне надоело воевать, Сабур, — говорю откровенно, как есть, но про осторожность не забываю. — Двенадцать лет. Ты не устал?

— Я полон сил.

— Я, собственно, тоже. Но мне надоело. Я предлагаю прекратить. Скоро, как ты знаешь, новый аукцион. Ещё два здания на набережной. Ты давно хотел открыться у реки. Набережная длинная — всем места хватит. Я не буду участвовать в торгах.

Он молчит несколько секунд. Смотрит на меня, пытаясь понять, в чём подвох.

Но его нет. Всё как на духу, блть.

— Щедрое предложение, — хмыкает и делает глоток кофе. — И неожиданное.

— Я думаю, прошло достаточно времени, чтобы научиться сосуществовать в одном городе. Война изматывает. Она деструктивна.

Сабуров кивает, вскинув брови. Не доверяет мне. Признаться, я бы тоже отнёсся скептически, предложи он мне внезапно сложить шпаги.

Он ведь действительно очень хотел открыть филиал на набережной, бился за это несколько лет, но пока так и не получалось. Процесс размещения заведений общепита вдоль реки контролируется через аукционы администрацией. И у Саба никак не удавалось выиграть.

— И что же ты хочешь взамен?

— Ирину. Ты не маячишь на её горизонте ни по каким причинам. Оставляешь её в покое.

Сабуров опускает голову и усмехается. Он совершенно не удивлён моими условиями. Условием — всего лишь одним.

— Скажи мне, Гордей, — снова поднимает глаза и немного прищуривается. — А какая тебе разница? Ирина больше не твоя жена. Какие у тебя основания есть просить меня оставить её в покое?

— Я понимаю, Сабур, у тебя есть право злиться. Как и у меня. Мы оба тогда сотворили нехорошее. Но прошло двенадцать лет. У нас с Ириной дочь и десять лет брака за плечами.

— Вот именно, что за плечами. Ты забрал у меня женщину, Гордей. Твоя Рита была шлюхой, а Иру ты отнял подлостью. Я не умаляю своей вины перед тобой, но и твоё предательство никогда не прощу. Вы в разводе, она больше не твоя жена. Я тебе ничего не должен.

Как я и думал, он не оставил идею заполучить Ирину. И мне кажется, дело тут совсем не в любви. Месть? Гештальт закрыть?

— Развод не важен. Это лишь формальность, временные трудности в нашей семье. Нашей, Саб. Ирина — моя женщина, — говорю твёрдо и чётко, чтобы он уяснил это.

Но в ответ Сабуров снова усмехается и смотрит свысока.

— Была твоей женщиной. А теперь уже не твоя. Ты опоздал, дорогой друг, — смотрит многозначительно.

Грудь простреливает и в районе сердца немеет. Неосознанно сжимаю руки в кулаки, ощущая ритмичную быструю пульсацию в виске. Представить, что Ирина, моя Ирина, принадлежала другому — нереально! Невероятно больно.

— Ты лжёшь, — отвечаю Сабу как можно спокойнее.

— А ты сам у неё спроси, — он подмигивает мне и встаёт из-за стола, бросает возле нетронутой чашки купюру.

Мозг застилает, заливает жгучей жижей ревности. Она струится по венам, разъедая ткани на своём пути.

Я ему не верю.

— Ни одному твоему слову я не верю, — меня тоже подрывает. — Ира бы тебя на три метра не подпустила.

— Уверен? — он выгибает бровь, пронзая меня ещё раз. Сказать, что внутри не селятся жгучие сомнения, я не могу.

Мне стоит нечеловеческих усилий не вцепиться ему в воротник и не вытряхнуть душу. Пальцы горят, перед глазами красная пелена.

— До встречи на аукционе, Гордей, — спокойно, с насмешкой говорит мне Сабур, а потом одёрнув полы пальто, уходит.

Я опускаюсь обратно в кресло. Бросаться вдогонку и устраивать потасовку желания нет. Ну, точнее, есть, но я давлю его. Это ни к чему хорошему не приведёт.

— Может, ещё кофе? — негромко подаёт голос девушка-бариста.

Опускаю взгляд на чашку. Ощущение растерянности нарастает.

Часть меня кричит, что Ира не могла. Она бы не стала. Но другая…

Это я лгал ей, — не Сабур.

Это я так легко отпустил её, — не он.

Это я причинил ей боль, а не он.

Сабур же, словно рыцарь на белом коне, выплыл перед ней в сияющих доспехах, дождавшись, когда в наших отношениях проляжет трещина.

На месте Иры я бы сравнил и… мог сделать выбор не в пользу себя.

Телефон оповещает о входящем на электронку. Лиза, наконец, выполнила моё поручение.

Документ. В нём список — локация и время.

Офис, офис, офис… Несколько заходов под полночь и рано утром из моей новой квартиры, а потом… хм. Неделю назад в двенадцать пятьдесят из кофейни “Мята”. Оттуда же в двенадцать ноль восемь три дня назад.

Смотрю по картам — кофейня “Мята” в двадцати минутах езды от моего офиса. И я в ней никогда не бывал.

Смотрю фотки в интернете, и понимаю, что интерьер мне знаком. Когда вспоминаю откуда — внутри всё обдаёт кипятком. Это то самое место, которое я видел на фотографии, что показывала мне в своём телефоне Маргарита. Именно там встречались Сабуров с инспектором по пожарной безопасности, который имел нас по полной. Именно там на спинке диванчика, рядом с Сабуром, лежало пальто Ирины.

Glava 39

— Что? — поднимаю глаза на девушку-баристу, выныривая из своих мыслей.

— Я спросила, хотите ли вы ещё чего-нибудь? Кофе, чай, может голодны? У нас блинчики с мясом есть, сырники со сгущёнкой, горячие бутерброды.

— А что-то покрепче кофе есть? — вздыхаю.

— Нет, — качает она отрицательно головой. Смотрит на меня с сожалением. — У нас безалкогольное пространство.

— Жаль, — киваю. Ну что ж. — Тогда ничего не нужно. Спасибо.

Расплачиваюсь по QR-коду по счёту и по второму для чаевых и выхожу на улицу. Снег срывается, мелкие снежинки швыряет ветром, заворачивая в хаотичные маленькие короткие смерчи в воздухе. Холодно.

Запахиваю пальто и испытываю давно забытое желание — хочется курить. Причём дико. Глотнуть горький никотин, почувствовать, как удушливый дым наполняет лёгкие.

И бухать тоже хочется. Чтобы в стельку, как свинья. Сбить мандраж и утром уже подумать над всем. Пусть и на больную голову. Это странно, но с похмелья мне думается легче. Будто шелуха и лишние сомнения отпадают, когда в затылке звон.

Сажусь в машину и еду в бар. Ну и похер, что времени и трёх дня нет. Знаю тут один круглосуточный.

На удивление, народ в баре есть. Неужели столько людей бухает в разгар рабочего дня? Или это особое место для тех, кому в душу гвоздь воткнули?

— Виски. Двойной, — говорю бармену, расположившись у стойки.

Он кивает и приступает к обслуживанию.

— Если вы приемлете закуски к виски, то можем предложить красную рыбу на гриле, креветки или жареную телятину.

— Нет, спасибо, я виски не закусываю.

— Как знаете, — улыбается парень. — Сейчас с этим всё стало намного демократичнее. К виски сейчас даже дыню подают.

— В принципе есть не хочется, поэтому не надо ничего.

Захотел бы — в ресторан поехал. А сейчас мне нужно выпить. Я редко прибегаю к такому способу расслабиться, не считаю алкоголь чем-то незаменимым в нашей жизни. Но бывают моменты, когда хочется. Когда тянет сбросить нарастающее напряжение именно таким образом.

Бармен кладёт лёд в стакан и заливает тёмным бронзовым виски. Тёрпкий запах ударяет в ноздри, вызывая предвкушение.

После первого глотка острая горечь стекает по горлу. Вот бы и на сердце так стекало, чтобы перебить боль. Чтобы не саднило так. Пусть бы горело от внешней боли, а не от внутренней.

Первый стакан выпиваю почти залпом и киваю бармену налить ещё порцию. А пока внутри растекается тепло, разрешаю мыслям снести заслонку и ворваться в голову.

Фразы, обрывки, лица… Фотки, список, что прислала Лиза. Усмешка Саба. Насмешливый взгляд Риты. Аня.

Ира.

Зачем бы ей приходить и рассказывать про то, что Сабур копает под мой новый филиал? Зачем пытаться предупредить?

Совесть? Не может решить, на чьей она стороне?

Ира злится на меня. Она обижена. Но… я не верю, что она пошла бы на такой шаг, чтобы слить информацию. И с чего я вообще решил, что у неё есть доступ к моей почте?

Могла ли она уступить Сабуру? Могла ли быть с ним?

Я не знаю. Не знаю, чёрт возьми. Не могу с уверенностью сказать, что нет.

Почему, собственно, нет? В чём логика?

Она в разводе. Зла на бывшего. Не просто зла, она разочарована. Это ещё хуже.

А тут Сабуров. Обходительный, проявивший интерес к ней не только как к женщине, но и как к профессионалу. Да ещё и эта история с его безумной юношеской влюблённостью в неё.

Это ведь романтика. Типа “столько лет ждал тебя…”

Пиздец.

Запускаю пальцы в волосы и сжимаю посильнее. В голове туман, но виски тут не причём. Хмель ещё не успел добраться до мозга.

Это мои мысли. Жужжат, толкаются, отравленные ревностью.

Я понимаю, что сейчас все эти чувства будто оголились. Почему они словно пеленой были прикрыты в последние годы?

Я всегда знал, что люблю Иру. Но вот именно сейчас ярко бросилась разница между “знать”, что люблю, и “чувствовать”.

Это как в детстве: у меня была любимая машинка, которую я берёг. Убрал на полку и любовался, но не трогал, не играл. Боялся сломать или поцарапать, ещё страшнее было потерять. Остальные были постоянно в действии, где-то уже потёртые, где-то колесо отвалилось, но они были в моих руках. А любимая — пылилась на полке.

Конечно, глупо сравнивать любовь и любимую машинку из детства. Но уж больно схоже получается.

— Скучаешь? — на соседний стул подсаживается девушка, выдёргивая меня из своих мыслей. Красивая брюнетка с пышными волосами. Вроде бы одета весьма прилично, лицо не разрисовано, отвисших губ нет.

Классика, как в кино. Грустный мужик с вискарём и подсевшая прститутка.

Я даже усмехаюсь негромко себе под нос.

— Нет, у меня всё ок, — делаю глоток в надежде, что девица отвалит.

— А мне показалось, что скучаешь, — улыбается завлекающе. Она не выглядит развратной или наглой. Милая девушка, но ведь мы оба понимаем, зачем она тут и какова её цель.

— Тебе показалось.

— Я внимательная, — она едва ощутимо касается своим указательным пальцем моего запястья, ведёт по нему. — Психолог по образованию, кстати. Я умею слушать. Меня Рита зовут.

Сучка судьба умеет посмеяться. Но в конце концов, это лишь имя.

— Спасибо, Рита, правда, — смотрю на неё. Грубить ей желания нет. — Но мне не хочется ни говорить, ни делать что-либо ещё. Не сейчас.

— Ладно, — она убирает руку и вздыхает. — Как хочешь, парень с виски. Пусть у тебя наладится то, из-за чего ты сегодня пьёшь.

Она подмигивает и спрыгивает со стула.

Какая милая проститутка.

Рита, недолго думая, дефилирует к следующему потенциальному клиенту — мужику, что сидит чуть дальше. Он тоже один и тоже с виски. Чуть старше меня, может, лет на семь-восемь. Слегка небритый и с совсем уж потухшим взглядом. Признаться, не думаю, что Рите там повезёт. Даже берусь наблюдать не без интереса.

Рита так же, как проделывала и со мной, влезает на соседний с мужиком барный стул и что-то негромко начинает ему ворковать. Но, как я и предполагал, получает от ворот поворот.

— Прости, красавица, — качает он головой. — Я с блядями не тусуюсь. Без обид.

— Верный и семейный? — усмехается Рита, но в её голосе нет ни насмешки, ни обиды. Наверное, выбери она другой путь в жизни, могла бы быть кому-то верной и хорошей подругой.

— Типа того, — кивает мужик.

Вздохнув, девушка спрыгивает со стула и уходит, а мужик смотрит на меня пару секунд, потом берёт свой вискарь и идёт ко мне.

— Сильно загружен или можем потереть о жизни? — спрашивает, положив локоть на барную стойку.

Незнакомый собутыльник — идеальный психолог. То, что мне сейчас нужно.

— А чего бы и не перетереть, — киваю на соседний стул. — Говорят, иногда облегчить душу незнакомому человеку даже полезно бывает.

— Владимир, — он садится рядом и протягивает руку, я жму её и представляюсь в ответ.

Потом мы киваем бармену на стаканы, которые уже бы не помешало и наполнить заново.

— Хреново? — спрашивает Владимир. Разговор как-то с трудом склеивается, но, на удивление, с ним и молчать оказывается комфортно.

— Есть такое, — пожимаю плечами.

— Погода — дерьмо. Грусти подсыпает.

— Есть такое, — снова повторяю, невесело усмехнувшись.

А потом как-то слово за слово мы уходим в нейтральную тему. Что-то о тачках, что-то о жизни, что-то о мире в целом.

— С семьёй проблемы? — после паузы спрашивает мой собеседник.

— Типа того. Потерял я свою семью, — вздыхаю, снова ощущая эту горечь в груди. — А как вернуть — не знаю. Примет ли…

— Изменял?

— Нет, — вскидываю на него глаза. — Нахрена это делать? Ты или со своей женщиной, или нет. Хочешь другую — уходи сначала от этой.

— Она изменила?

— Нет, — свожу брови. Шуруп в груди снова начинает вращаться, окисляя ткани вокруг ревностью. — Надеюсь, что ещё нет…

Владимир отпивает глоток и шумно выдыхает через нос.

— Тогда ты не потерял ещё свою семью, Гордей, — на меня не смотрит, когда говорит это. Его взгляд становится совсем тусклым, упираясь в стену за спиной бармена. — Ещё можешь вернуть. Я хотел бы, как ты, но не могу.

— Почему?

— Потому что мёртвых уже не вернуть, — он переводит взгляд на меня, и я чувствую, как мурашки по плечам под рубашкой бегут. — Нет больше моей семьи. Ровно год назад жена спросила, хочу ли я детей. А я, дурак, сказал, что нет. Что не планирую их вообще, что это лишняя трата времени и жизни. Она расплакалась и уехала, по пути слетела с обрыва, потому что сквозь слёзы не видела дороги. Мне потом сказали, что двое их было. Она и сын мой у неё под сердцем.

Внутри от его рассказа всё покрывается инеем. Жалко его невыразимо. Даже страшно представить, в каком аду из чувства вины и одиночества живёт этот мужик.

— Вот случай, когда уже не вернуть. А ты давай, задницу от стула отрывай и едь к ней. Считай, что я дух, и тебе привиделся, чтобы на путь истинный наставить. И цени то, что есть у тебя.

Моргаю несколько раз. Может, и правда привиделся. Но я вроде не так много выпил.

Но нет. Владимир этот настоящий, как и его боль — даже для меня она осязаемая.

— Может и дух, может и привиделся, — качаю головой, а у самого внутри такая волна нетерпения поднимается. До дрожи просто. — Спасибо тебе, Владимир, — жму ему руку. Говорить, как мне жаль его семью, я не решаюсь. Ему только хуже будет. Думаю, наслушался он уже жалостливых слов за этот год. — А твои… простили тебя там, наверху. Я уверен. Ты давай, завязывай.

Он понимает, о чём я. О стакане, о желании разложиться на молекулы, побыстрее сдохнуть. Ведь этого он хочет, вижу я.

Прощаюсь с ним, расплачиваюсь с барменом и выхожу на улицу. Уже не только снег валит, но и мороз окреп, пробирает до костей через осеннюю куртку. Давно стемнело, фонари в снежных ореолах.

Ехать до дома отсюда недалеко. По прямой через мост минут пятнадцать. Дольше такси ждать.

Да, наверное, сесть пьяным за руль — это плохое решение. Но кровь кипит так, что промедление равно смерти. Да и мороз отрезвил меня.

Я хочу увидеть её прямо сейчас. Хочу сказать, какой ужасной ошибкой стал наш развод. Что ни одному слову я ни Риты, ни Сабурова не верю.

Мне очень надо. Прямо сейчас.

Я очень стараюсь не гнать. Да и как тут будешь гнать, если видимость хреновая из-за снегопада, а движение по мосту плотное. Хоть без пробок — и на этом спасибо.

Пальцы покалывает, пока сжимаю руль. Мне кажется, я никогда никуда так не торопился. Если только за Викой в роддом.

Съезжаю с моста и перестраиваюсь в правый ряд, мне скоро поворачивать. За светофором можно немного прибавить, сюда не такой поток активный. Но всё равно не гоню, стараюсь ехать осторожно.

Но это я. А вот тот мудак на синей тачке, кажется, торопится куда сильнее. Потому, идиот, и прёт на обгон. По такой дороге-то хреновой.

Дальше всё происходит быстро. Он не успевает. Даёт в бок. В меня. А я слетаю на обочину. Машина вздрагивает на обледенелой щебёнке, а потом только и успеваю увидеть мелькнувший свет фонаря.

Удар.

Темно.

Glava 40

Ирина

Мешаю ложкой сахар в чае и зависаю на небольших пузырях, образовавшихся на поверхности. Зачем-то считаю их. Раз начинаю, второй — сбиваюсь. Снова сбиваюсь.

Закрываю глаза и вздыхаю.

День получился трудный. Сказать Гордею всё, что я хотела, не вышло. Самое главное-то и не сказала.

Не могу я так. Посторонние люди давят на меня. Эта повариха… у меня просто туманом перед глазами заволокло, когда она так бесцеремонно ворвалась в кабинет Гордея, как к себе домой.

А может, между ними уже это в порядке вещей? Я ведь этого не знаю.

Смахиваю блокировку с телефона с намерением просто побродить в сети, отвлечься как-то, что ли. Вика уже два часа как легла, а мне всё не спится.

“Деятели от правительства хотят внести поправки в закон об абортах. Почему у нас отбирают право распоряжаться своим телом? Кто позволил им решать?” — высвечивается громкий заголовок статьи в поисковике на главной странице, а я спешу скорее её смахнуть. Слово “аборт” как-то болезненно отдаётся во всём теле. Взгляд сам цепляется за него.

— Не бойся, — кладу ладонь на живот и шепчу едва слышно. — Мама этого не сделает.

Понимаю, что ребёнок размером с фасолину в моём животе меня попросту не слышит. Я говорю это самой себе. Будто убеждаю в правильности принятого решения.

Аборт бы, скорее всего, облегчил мне жизнь. Не нужно было бы так тревожиться о будущем.

Но я ни за что не пойду на это. Что бы не происходило в моей жизни, моему ребёнку всегда найдётся в ней место.

— Мам, ты почему ещё не спишь? — слышу тихое сзади.

Обернувшись, вижу дочь, что босая и с распущенной косой застыла рядом. Замечаю, что у неё в руках телефон.

— Солнышко, а ты? — раскрываю объятия, приглашая. — Зачем тебе телефон? Приснилось что-то?

— Я соскучилась по папе, мам, — маленькие плечики, поникнув, опускаются. — Можно я ему позвоню?

— Почти полночь, Викуся, — смотрю на часы. — Он спит, наверное. Ночным звонком ты только испугаешь его.

Вика влезает мне на колени и прислоняется виском к плечу. Молчит, ковыряя ноготком кнопку на чехле смартфона.

Она грустит. Скучает. А у меня сердце разрывается видеть её такой.

— А давай мы ему напишем? — предлагаю вариант. — Если прочитает сообщение, значит, не спит и можно будет набрать. А если сообщение повиснет непрочитанным, значит, папа уже лёг. И тогда утром он увидит его и сам перезвонит тебе. Хорошо?

— Давай, — Вика кивает, обрадовавшись хотя бы такому выходу. — Что написать, как думаешь?

— А что бы ты хотела?

— Ну… что я скучаю. И что на новый год больше не хочу тот набор расчёсок для хвостиков единорога, а хочу, чтобы папа с нами отмечал.

Стараюсь подавить вздох. Я и так всегда ярко отзываюсь нутром на эмоции дочки, а гормоны, что идут в комплекте с беременностью, только усиливают это.

Вика медленно набирает несколько слов Гордею, просит проверить, нет ли ошибок в словах. Ей в первый класс только в сентябре, это ещё совсем нескоро, а она уже и читает хорошо, и напечатать может целые предложения. Потом снова отбирает у меня телефон и добавляет середечко-смайлик.

Отправляем. Галочки на сообщении так и не становятся цветными. Значит, Гордей уже не в доступе сегодня. Или спит, или…

— Ладно, — вздыхает Вика, утром ему позвоню уже.

— Да, сразу, как проснёмся, так и позвонишь, — целую её в висок. — А теперь давай снова в кровать, зайка. Я тоже уже пойду.

Провожаю Вику в её комнату, укрываю одеялом, когда она укладывается. Какое-то время сижу рядом и глажу по волосам. Засыпает она быстро.

Да и мне пора всё же идти в постель. Вот только заберу телефон в гостиной.

И тут словно дежавю случается. Только что я трезва как стеклышко.

Едва выхожу в гостиную, как в дверь раздаётся негромкий стук. Я замираю, ощущая, как сердце начинает колотиться в груди. Ночные звонки в принципе всегда пугают.

Домофон показывает, что это Гордей. Я открываю с намерением возмутиться, как-никак, а уже полночь. Или мог хотя бы позвонить. Но стоит мне увидеть его, как я теряю дар речи.

— О Господи…

Запах. От него жутко несёт алкоголем. Но даже и без столь ярко выраженного аромата можно понять, что Гордей пьян в стельку. Его шатает даже когда он опирается рукой о косяк.

— Ир… — выдыхает и жмурится. Снова без линз? Очков нет на нём.

Но дело совсем не в запахе и состоянии. Это уходит на второй план моментально.

Гордей весь в крови. Разбита бровь, верхняя губа, оцарапана скула, нос распух. На лбу пластырь. Вся рубашка спереди в больших алых пятнах. А правая рука вообще в гипсе.

— Что с тобой случилось? — всхлип получается неожиданным даже для меня. — Ты подрался, что ли?

Гордей и драка — несовместимые для меня вещи. Он не трус, конечно, нет. Он дипломат. Всегда умел красиво решить любую проблему, всегда был против дикостей вроде драк и мордобоев.

А сейчас… я просто в шоке.

— Нет, — качает головой, вскинув на меня пьяный взгляд. — На машине разбился. Пустишь? Поговорить надо.

— Что? — страх калёной спицей протыкает грудь. Звучит так страшно! — Входи скорее, давай.

Сморгнув первый шок, я отхожу в сторону, пропуская его в квартиру. Гордей входит и сталкивает туфли, а я в это время обнимаю себя руками, понимая, что у меня от напряжения зуб на зуб не попадает.

— Что… как это случилось? Что произошло? — смотрю на его ушибы и ссадины и чувствую, как внутри всё горит от волнения. Он ещё ничего не сказал, не пояснил, а у меня уже вспышками в голове “а что, если бы…”, “он ведь мог так и не узнать…”, “а что бы я Вике сказала…”

— Виски. Мудак на дороге. Столб, — пожимает плечами и тут же морщится от боли. — Мудак — это я не про себя, если что. Хотя, стоило вызвать такси.

— Ты что, пьяным за руль сел? — меня окатывает очередным шоком. Мне сложно поверить, что Гордей способен на такую неосторожность.

— Мне очень надо было, Ир, — шепчет с внезапным жаром, делая шаг ко мне. — Очень-очень, понимаешь? К тебе надо было. Сказать кое-что важное…

Я не успеваю отреагировать, когда он делает ещё один шаг, преодолевая последнее расстояние между нами, и заключает моё лицо в ладони. Неожиданно твёрдо для такого состояния на ногах стоит.

— Ира.. Ириша… прости меня, пожалуйста, — да, он точно без линз, я так близко вижу его глаза. И зачем-то заставляю себя концентрироваться именно на этом факте, намеренно пытаясь игнорировать, как сердце набирает обороты. — Я такой дурак. Как я мог отпустить тебя? Как, Ира? Я жить не могу без тебя, слышишь?

Закусываю губы, чтобы перебить болью подступающие слёзы. Горло перехватывает, ноги слабеют. Я прямо сейчас свалюсь, сползу на пол.

Ну и кто из нас тогда пьяный?

— Я не хочу развода. Не хочу, слышишь? Давай выбросим эту чёртову бумажку. Семью свою обратно хочу. Тебя и дочку. Вы мои. Мои! Ир, позволь мне вернуться? — он смотрит прямо в душу. Туда, где у меня уже совсем не остаётся сил. — Я люблю тебя, Ирина. Люблю.

Glava 41

Давай мы сбережём — все чувства и красоту...

Анна Асти

Ирина

Гордей прижимает меня к себе, а я задыхаюсь от нахлынувших эмоций. По щекам текут слёзы.

Он так редко говорил мне такие слова!

Почему он так редко делал это?

Почему я о них не просила? Ведь так хотела услышать!

В груди всё дрожит, я сама дрожу вся. Обхватываю его лицо ладонями и смотрю в глаза.

А в них столько боли… столько сожаления.

Столько искренности.

И желания. Он весь пропитан им сейчас. Желанием любить меня — и моё тело, и мою душу.

Почему же он не давал мне почувствовать это раньше? Почему заставил усомниться в его любви?

— Иришка, — шепчет, припадая губами к шее. Целует-целует-целует. Влажно так, страстно, будто съесть готов. Впитать без остатся всю и прямо сейчас.

Всё внутри отзывается на его пьяные ласки, всё стремится к нему навстречу. Кричит, хочет к нему.

— Стой, — пытаюсь притормозить его. — Ты ранен. Давай обработаю ссадины.

— Не надо, Ира, не надо, — шепчет нетерпеливо. — В больнице сделали уже всё. Долго так держали. То рентгены там, то МРТ всякие. Здоров я, сотрясения нет — повезло. Поцарапало только и связки порвал на запястье. Но это мелочи. А, и прав, похоже, лет на пять лишат.

А сам целует. Через каждое слово. Прижимает крепче.

— Дурак ты, — шепчу в ответ. Чувствую, что злиться начинаю. Из-за страха такая реакция вспыхивает. За беспечность его, за то, что не тем местом думал, когда за руль пьяным садился. — Разве имел ты право так рисковать собой? А как же мы? Наша дочь? Я? Как мы без тебя? Безумный…

Про ещё одного малыша в животе я не говорю. Нас обоих так швыряет в эмоциях. А я хочу видеть в его глазах, хочу, чтобы солнечно и светло было, когда новость такую светлую сообщу ему. Чтобы трезвый был.

Утром скажу. Сядем завтракать — и скажу.

— Ты бы без меня не смогла, да, Ир? — сминает пальцами мои губы, в глаза заглядывает, ответ там утвердительный ищет. — Скажи, что не смогла бы…

— Не смогла, — качаю головой и закусываю нижнюю губу, чтобы не разрыдаться. — Представлять даже не хочу я жизнь, в которой тебя нет.

Гордей обнимает меня, крепко голову мою к груди своей ладонью прижимает. Так и стоим. Не знаю, как долго. Будто обратно срастись пытаемся.

И свободно так в груди становится, и дышать легко теперь. Уходит тяжесть — рождаются крылья.

Как же хорошо в его руках…

Говорят, что пьяный секс — это грязный секс. Или неинтересный.

Второй у нас был до развода, первый — после.

А сейчас… сейчас мы планируем опровергнуть это утверждение и доказать, что пьяный секс и нежным бывает, желанным.

Пьянящим…

Мы обнимаем друг друга за талию и идём в спальню. В нашу спальню.

Наверное, с гипсом и столькими ссадинами Гордею будет нелегко, но его взгляд горит таким отчаянным желанием, что я не могу ему запретить. И самой… самой так хочется!

На постель мы опускаемся осторожно. Будто оба хрустальные. А дальше следует долгая череда нежных, осторожных прикосновений. Ласк и нежных слов.

Словно это наш первый раз. Новых нас. В какой-то степени так и получается.

Когда Гордей стаскивает с моего плеча полу халата, я убираю его руку и встаю. Отхожу на пару шагов от кровати. Хочу сама раздеться перед ним, хочу ощущать его взгляд на себе. Жадный, восторженный, влюблённый.

Мне понравилось, КАК он смотрел на меня, когда говорил, что любит. И я хочу ещё. Хочу ощущать себя богиней, купаться в его восторге. Мне так этого всегда не хватало.

Медленно стаскиваю халат сначала с одного плеча, потом с другого. Развязываю пояс — и вот уже нежная шёлковая ткань тёмной лужицей лежит у ног.

О! Мне нравится эффект! Голодный взгляд, скользящий по моему телу. Нравится, какое нетерпение сквозит в нём.

То же самое я проделываю с ночной сорочкой. Когда она падает на пол, обнажая моё тело, Гордей подаётся вперёд. Тихо ругается себе под нос, опираясь на загипсованную руку, но пыла его это не усмиряет.

Подхожу к нему ближе, Гордей обнимает меня здоровой рукой и сжимает ягодицу. Это дико возбуждает. Провоцирует.

Гордей проводит пальцами по моему всё ещё плоскому животу и целует его. Чуть ниже пупка. Так нежно и трепетно, будто чувствует на каком-то тонком эмоциональном уровне, что во мне его ребёнок.

Я скажу. Конечно же, всё скажу. Но сейчас мне так хочется ощущать его близость молча. То спокойствие, которое разливается внутри, ощущение защищённости. Я так скучала за этим — чувствовать себя в безопасности за своим мужчиной.

Мы занимаемся любовью так, будто утро никогда не наступит. Никуда не спешим, не торопимся. Дарим ласки, наслаждаемся каждым вздохом друг друга. Каждое движение, каждый его толчок внутри меня наполнен таким ощущением ценности, что тесно в груди становится от переизбытка чувств.

Наша любовь восстаёт. Возрождается ещё более сильной и красивой. Она ведь и не умирала, просто мы перестали заботиться о ней, лелеять. Ведь любовь — это драгоценный и нежный цветок, который требует отношения бережного и внимательного. Тогда он набирает силы, раскрывается и наполняет мир каждого, кто любит, светом и силой.

А мы с Гордеем об этом забыли… потеряли это в череде дней и забот.

И получили урок. Ценный урок. На всю жизнь, думаю, усвоим.

После оргазма Гордей упирается лбом в моё плечо и тяжело дышит. Я провожу пальцами по его плечам и чувствую, как из них уходит напряжение. Он расслабляется. Не только после секса, это физика, а после сложного и болезненного забега под названием “Развод”. Тяжёлая горящая печать в наших паспортах и на наших душах. Но с последних мы смоем любовью. А паспорт… его и заменить можно.

Я продолжаю ласкать его, гладить по плечам, по шее, зарываться в волосы. Хочу сказать о ребёнке сейчас. Даже сердце ход ускоряет, а в кончиках пальцев электричество бьёт.

— Я хотела тебе сказать… — голос трепещет, но так, наверное, и надо, ведь я хочу произнести такие важные слова. — Я…

И тут я понимаю, что он спит. Выключился. Авария, эмоции… его просто вырубило.

— … беременна, — тихо заканчиваю, улыбаясь.

Завтра я скажу ему это ещё раз. Громко.

Glava 42

Гордей

— Доброе утро, папочка!

Вика запрыгивает на кровать прямо с разбега, падает рядом и обнимает меня за шею. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, где я и какие события произошли накануне.

— Привет, принцесса, — обнимаю её в ответ и крепко прижимаю к себе. — Задушишь.

— Просыпайся, папочка! Я нам завтрак сделала.

— Сама? Ничего себе.

Сажусь и пытаюсь осознать реальные размеры своей головы, потом что есть ощущение, что она просто огромная. И пустая, как медный чан. И звенит так же.

Чёрт, и рука в гипсе.

Ощущение, что по мне танком проехались.

Хотя, наверное, мне грех жаловаться, учитывая, что я пьяным за руль сел, а потом мне встретился столб. Живой остался — и на том Богу благодарность.

— Да-а-а! Еле стерпела тебя раньше разбудить.

— А мама где?

— Уехала по делам, а мы с тобой спали. Она мне позвонила и разбудила, сказала, что ты дома и чтобы я о тебе позаботилась, пока она не вернётся, но не будила. Но я уже не выдержала, — Вика опускает стыдливо глаза, но потом снова вскидывает и хитренько смотрит. — Ты ведь не обиделся?

— Нет, конечно, — усмехаюсь и обнимаю свою чудо в пижаме со слонятами, а потом смотрю на часы и присвистываю. Почти десять. Ничего себе я спал. — Давно надо было. Времени скоро полдень.

Вспоминаю, что под одеялом я раздет, поэтому отправляю Вику в гостиную включить телевизор с обещанием посмотреть после завтрака её любимый мультфильм.

По делам, значит, уехала. Куда же, Ирина?

Надеюсь, в магазин решила съездить.

Беру телефон и набираю её, но она сбрасывает. Однако спустя минуту прилетает сообщение.

“Буду около двенадцати, мне нужно решить важные вопросы. Завтракайте пока. Лекарства я переложила, если нужны обезболивающие — аптечка теперь в ванной на верхней полке в шкафчике”

А потом присылает сердечко, и у меня, как у пацана-подростка, сердце обороты набирает.

Это означает, что мы справимся. Всё обсудим, всё решим, но обязательно справимся. Ира даёт мне ещё один шанс. Нам его даёт.

Мне жутко хочется ответить ей, чтобы скорее возвращалась, что вместе решим её дела. Потому что я предполагаю, что скорее всего она поехала по рабочим делам. А значит, возможно, к Сабурову. Зубы скрипят, но я себя сдерживаю. Я не стану совершать те же ошибки. Если Ира решила разобраться сама, я не стану ей запрещать — она взрослый человек.

Натягиваю трусы и штаны. На спинке стула висит моя футболка, чистая и выглаженная. Наверное, не забрал. Вот и хорошо, как оказалось.

Тепло в груди становится от её заботы. Аж дышится глубже.

Выхожу в кухню. Вика подвигает тарелки на столе и смотрит на меня, затаив дыхание.

— Мама только чайник трогать запретила.

— Всё верно, я сам сейчас чай сделаю.

Дочь сделала бутерброды. Она очень старалась и теперь ждёт, что я оценю. Это так мило и приятно. Она ведь маленькая, а так постаралась для меня.

За грудиной щемит ещё больше. Как можно было так просто согласиться на развод? Уйти от них — моих девочек? Будто не в себе я был. Идиот.

Случайно цепляюсь за своё отражение в зеркале в гостиной.

Ох. Ну и видок. Вчерашние ссадины отекли сильнее, под правый глаз сполз синяк, губа как у моей секретарши, когда я срочно вызвал её с выходного, а она только-только было от косметолога.

Как ещё дочь не испугалась.

Ставлю чайник и завариваю чай. Безумно приятно делать это дома. Новая квартира так и не стала мне тем местом, где душа отдыхает.

Садимся с Викой пить чай. Дочь трещит без умолку. Она соскучилась и ей хочется многое рассказать. А мне слушать приятно — снова погрузиться в это тепло и свет семьи. Скорее бы Ирина вернулась. Едва ли не по рукам себя бить приходится, чтобы не схватиться за телефон и не позвонить ей снова.

— Слушай, пап, — внезапно серьёзно говорит Вика. — Мне кажется, мама болеет.

Я настораживаюсь. Дети, хоть нам и кажется наоборот, очень внимательны. Особенно к родителям.

— С чего ты взяла? — откладываю свой бутерброд и внимательно смотрю на дочь.

— Она больше не ест свою овсянку с бананом по утрам. Говорит, что не хочется, но я думаю, мама не хочет меня расстраивать. У неё живот каждое утро болит. Я несколько раз вставала пораньше, и слышала, как её тошнит в ванной.

Сглатываю.

— Она вообще бананы есть перестала. И в салат фруктовый не кладёт теперь, и мороженое банановое не ест. Раньше мы с ней каждый день после садика ходили мороженое есть, но она теперь берёт простой пломбир.

В голове будто большие часы. Тик. Так. Тик. Так.

А потом бой. Аж в ушах запирает.

Пульс вторит громко в висках.

Ира не ела бананы, когда была беременна Викой. На дух их не переносила, хотя до беременности обожала всё с банановым вкусом.

‍

Не об этом ли она хотела мне сказать, когда приезжала вчера в офис? Тогда понятно, почему так рассердилась, когда Аня вошла.

Нужно было выставить Анну сразу, а Иру догнать.

Но, зная свою жену, сомневаюсь, что она бы что-то сказала. Ире если перебить настроение, она будет в себе держать. Пока не отойдёт.

А вечером… да не до разговоров было нам обоим.

— А к врачу мама ездила? — спрашиваю Вику.

— Не знаю, — она пожимает плечами и смотрит озабочено. — Но ты с ней поговори, чтобы съездила. Я вот тоже не люблю больницы, но понимаю, что когда болеешь — нужно к доктору. Ты скажи маме, чтобы не боялась.

— Скажу, — подмигиваю дочке, а у самого горло пересыхает. — Обязательно скажу. И это… не переживай, принцесса, если мама и приболела — выздоровеет. Сходим с ней к доктору.

Едва сдерживаюсь, чтобы не подскочить и не начать мерить шагами гостиную. Во всём теле дрожь зарождается.

Я почти уверен, что не ошибаюсь. Ирина беременна. У нас будет ещё один ребёнок. Такой долгожданный!

Это как… как взрыв какой-то. Пульсация света внутри. Я даже теряюсь. Хочется увидеть её скорее, убедиться в своих догадках.

И это меняет дело. Теперь я уже не согласен, чтобы она решала свои вопросы сама.

Снова беру телефон и набираю. Гудки.

Гудки. Гудки. Гудки.

Не берёт.

И через пять минут тоже. И через десять.

Чувствую себя истеричкой. Может, совещание какое-то или встреча.

Или…

Чёрт, что-то неспокойно становится совсем.

— Вик, а давай я тебя к бабушке на пару часов завезу, а сам за мамой съезжу. Так пойдёт?

— Хорошо. Пойду переоденусь и возьму Рокки.

— Да, давай. Жду.

Пока дочь собирается, я чувствую, как моя тревога нарастает.

И Ирина по-прежнему не отвечает на звонки.

Glava 43

Ирина

Я так давно не просыпалась под тяжестью руки Гордея на моей талии, что в первые мгновения пробуждения даже пугаюсь. А потом внутри разливается тепло — мы снова вместе. Думаю, это и так уже понятно, без обсуждений.

Конечно, мы поговорим. Открыто, честно, спокойно всё обсудим и решим, как быть. Я расскажу ему о ребёнке. Мы определимся с законным статусом наших отношений.

Вздыхаю и переворачиваюсь. Смотрю, как Гордей спит. В первые годы нашего брака я часто так делала — мне нравилось наблюдать. Как трепещут ресницы на мужественном лице, как вздымается сильная грудь.

И сейчас, как когда-то, стараясь не разбудить, прижимаюсь ухом к его груди и вслушиваюсь в мерное биение сердца. Вспоминаю, какой он пришёл вчера, какие эмоции фонили от него, как смотрел на меня.

Прикрываю глаза и расслабляюсь. Всё будет хорошо. У нас всё получится. Мы проведём работу над ошибками и больше их не допустим.

А как Вика-то рада будет!

И… надеюсь, она простит нас за то, что заставили пережить наш развод. Стыдно перед ней.

В желудке что-то происходит. Вернее, я точно знаю, что именно. А уж так обрадовалась, что сегодня с утра открыла глаза и целых минут пять не тошнило.

Но что поделать, доля наша женская такая.

Осторожно, чтобы не разбудить Гордея, сползаю с кровати. Набрасываю халат, стараясь глубоко дышать. Но, кажется, приступ так просто меня отпускать не собирается, поэтому выскальзываю из спальни и бегу в уборную.

Минут через десять я уже в полном порядке. Умываюсь и принимаю душ.

Гордею, думаю, нужно отоспаться после вчерашнего, Вику тоже дома оставлю. Воспитателю написать только не забыть.

А сама поеду в офис к Сабурову. Я свою работу почти завершила, а если откажется принять финальный проект — просто уйду. Хватит. У меня теперь есть более чем уважительная причина.

В магазин заеду за тортом, нам есть что отпраздновать семьёй.

Собираюсь тихо и быстро. По пути отправляю Сабуру сообщение, что нужно поговорить, и я скоро заеду.

— Сабура Муслимовича сейчас нет, — сообщает мне его секретарь. — У него встреча, и он не успевает вернуться. Но просил вас подъехать туда. Вот.

Девушка просовывает мне листок с адресом. Я забиваю его в карты и обнаруживаю, что это отель в центре города.

— У него встреча в отеле?

— Да, в ресторане отеля. Он просил передать, что вашей работы это тоже касается.

Вздыхаю. Быстро, видимо, дела не всегда решаются. Хотя так хотелось бы выйти из его офиса уже через пять минут быть человеком без обязательств.

— Ладно. Сейчас приеду туда, — собственно, “Вершина” совсем недалеко. Утренние пробки уже рассосались, доеду за двадцать минут.

Сабур встречает меня в фойе. С ним ещё девушка и парень, оба с профессиональными фотокамерами.

— Это мой пиарщик — Ирина, — представляет меня им. — Это фотографы из “Сити” Алина и Алексей. Ты рекомендовала их студию.

— Да, — здороваюсь с Алиной и Алексеем. — Репутация вашей студии говорит сама за себя.

— Ирин, сейчас они отснимут материал, а потом поговорим, хорошо? Мне как раз нужно, чтобы ты проконтролировала съёмку. Это для печатной рекламы, как ты и планировала. Плюс, меня позвали для интервью в журнале “Индиго”, сама знаешь, что это весьма представительное издание в нашей сфере.

— Отличная новость, Сабур, “Индиго” действительно весьма авторитетно. Статья там пойдёт на пользу твоему бизнесу.

Досадно, что приходится тянуть. Но не в холле же отеля объясняться с Сабуром.

— Съёмка в апартаментах на девятнадцатом этаже. Город оттуда отлично видно, сейчас сами оцените, — говорит мне парень-фотограф. — Алина покажет вам план съёмки, ждём тогда от вас коррективов.

— Да, хорошо, пойдемте.

Мы поднимаемся на лифте и входим в большие светлые апартаменты. Огромное панорамное окно на всю стену демонстрирует поистине красивый захватывающий вид. Убранство тоже лаконичное, в светлых тонах. То, что нужно.

— Погода сегодня для съёмки что надо, — говорит Алина, оценивая окно через объектив несколько раз с разных ракурсов.

— Небо яркое такое, да, — соглашаюсь с ней. — А вчера было жутко пасмурно и снег валил.

Алина и Алексей быстро приводят в готовность оборудование, и начинается съёмка. Ребята работают достаточно живо и профессионально, но я всё равно начинаю изнывать от нетерпения. Приходится вовлекаться и подсказывать, как лучше будет для рекламы.

Звонит Гордей, и я сбрасываю. Объяснять, что к чему сейчас не очень удобно. Как съёмка закончится, и фотографы уедут, я поговорю с Сабуром и тогда уже перезвоню Гордею. А пока отправляю ему сообщение. И в конце сердечки ставлю, пряча улыбку.

“Ждём тебя” — приходит лаконичное в ответ.

И сердечко тоже.

Боже, мы словно подростки.

Минут через сорок съёмка, наконец, заканчивается.

— Я аж устал, — качает головой Сабур, когда ребята, собрав технику, уходят. Он распахивает одно из окон и закуривает. — Закажу кофе и поесть. Ты будешь?

— Нет, спасибо, — качаю головой, а потом улыбаюсь. Мне бы хотелось прекратить наши деловые отношения на позитивной ноте. Как бы там ни было, Сабур всегда вёл себя со мной более, чем адекватно. — Да, кажется, будто ничего сложного быть моделью съёмки нет, но это не так. Встать правильной стороной — тот ещё труд.

— Вот точно, — Саб тоже смеётся, захлопывает окно и поворачивается ко мне. Делает пару шагов навстречу. Мне хочется отойти, слишком уж близко он останавливается, но я заставляю себя остаться на месте. — Так о чём ты хотела поговорить, Ира?

Поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. Говорю уверенно и чётко.

— Сабур, я хочу досрочно разорвать контракт. В общем-то, все поставленные задачи я выполнила, рассчитала и запланировала. Все креативы подготовила. Реализацию поможет организовать другой специалист, но там и задач совсем немного.

Так. Сказала. Незаметно выдыхаю, наблюдая за его реакцией.

— Почему сама не можешь закончить? Тебе некомфортно работать со мной?

И это тоже. Но об этом я, конечно же, умолчу.

— Семейные обстоятельства.

— Какие?

Вопрос и тон, каким он задан, удивляют меня. И напрягают, признаться. Особенно, когда за спиной закрытая дверь.

— Думаю, подробности будут лишними, Сабур. Это личное. Спасибо за сотрудничество. И… я прощаюсь.

Едва я собираюсь развернуться, чтобы направиться к двери, как охаю от неожиданности, когда Саб хватает меня за запястье и дёргает на себя.

— А я бы всё-таки хотел узнать эти подробности, — голос низкий, с угрозой, а у меня внутри всё сжимается от страха. Неужели он действительно был всё это время волком в овечьей шкуре?

— Сабур, ты с ума сошёл? — я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко. — Тебя моя жизнь не касается!

— Ещё как касается, Ира, — он приближает своё лицо, огонь в его глазах пугает меня невероятно. — Я и так ждал долго. Двенадцать лет ждал — не лез. Я не такой, как он, я не трогаю чужое. Но Гордей потерял на тебя любые права, когда подписал документы о разводе.

— Правда? Не такой? А не ты ли трахнул девушку, которую он любил?

— Риту? — он смеётся. — Она была шлюхой. Её тогда не я один трахнул. А ты… ты была моей. И он знал! И теперь я не намерен упустить тебя.

Это просто какое-то сумасшествие. Зазеркалье нормального мира, где люди, которые выглядели нормально, вели себя нормально — и вдруг будто с ума сошли.

Внутри всё леденеет, когда Саб дёргает меня на себя, фиксирует жёсткими пальцами лицо, сжав скулы, и прижимается своим ртом к моему.

Тошнота волной подкатывает к горлу. И это уже не токсикоз — это отвращение. Ни один мужчина, кроме Гордея, не прикасался ко мне, а тем более принуждая.

— Отпусти меня! — отталкиваю его, и у меня это даже получается, но не надолго, потому что Сабуров, к моему ужасу, снова ловит меня и, дёрнув до хруста платье на плече, толкает на кровать. — Отпусти! Ты просто животное! Убери руки, слышишь?!

Но он не слышит. Не чувствует ни того, как я впиваюсь ему в кожу ногтями, ни как пытаюсь сопротивляться изо всех сил.

— Я и так ждал долго, — бормочет, словно он не в себе. — Долго! Нет больше сил. Ты никуда не денешься от меня. Никуда!

— Прекрати, Саб, — силы иссякают, когда он буквально сдирает с меня порванное в клочья платье, а по щекам начинают течь слёзы. — Перестань, я прошу! Саб… Пожалуйста… я беременна…

Это мой последний аргумент. Надежда, что для него хоть что-то может быть свято.

Он замирает. Отрывается от меня и смотрит в лицо. Смотрит остро, почти с ненавистью. На долю секунды мне даже кажется, что Сабур вот-вот ударит меня.

Он действительно ненормальный. Опасный. Беспринципный. Нужно было слушать Гордея! Почему же я не послушала? И сейчас, когда он ждёт меня с дочерью на кухне, когда у нас всё начало налаживаться, со мной происходит такое. Ну почему я решила сделать всё сама? Почему не попросила его поехать со мной?

— Вчера я сказал ему, что ты уже принадлежишь мне, — будто кипятком окатывает. — Думаешь, он поверит тебе, что ребёнок его?

— Поверит. Сейчас это всё легко доказуемо!

— А ты сможешь ему доверять после того, как он попросит тебя принесли эти доказательства?

Вот его истинное лицо! Дьявол. Пытается вбить клин между мной и Гордеем ложью и манипуляциями. Давно пытается. Поэтому Гордей вчера напился, поэтом попал в аварию!

Представить несложно, что он чувствовал. Вот только выбор он сделал, и для меня этот выбор очевиден.

Так что выкуси, козёл.

— А он уже поверил, — ухмыляюсь ему прямо в лицо. — Он вернулся вчера домой. Вернулся! Думаешь, у него будут сомнения, чей это ребёнок?

Отвращение пугающей вспышкой отражается в глазах Сабурова. Он смотрит несколько секунд потрясённо. Наверное, не ожидал, что его план провалится.

— Такая же шлюха, — говорит зло, а потом, к моему ужасу, смыкает пальцы на моём горле. — Но на один раз пойдёшь.

Я зажмуриваюсь от ужаса и беспомощности. Кричать бесполезно. Да и рука его слишком сжимает горло, пока вторая пытается расстегнуть ремень.

Но тут я слышу резкий щелчок и грубый окрик любимого голоса.

— А ну отпусти её, мразь!

Успеваю подобрать под себя ноги, кое-как отползти и сжаться в углу кровати в комок, пока Гордей оттаскивает от меня Сабура. А у него ведь гипс на второй руке!

Но он справляется. Хватает стул и несколько раз наносит им удары моему обидчику.

Дальше всё вертится, словно в карусели. Я зажимаю уши руками, когда в комнату врывается охрана отеля. Пугаюсь, что они набросятся на Гордея, но, слава Богу, этого не случается. Они пытаются утихомирить сошедшего с ума Сабурова.

Гордей же укрывает меня своей курткой и крепко прижимает к груди.

— Тихо, моя девочки, я здесь. Здесь.

Он здесь. Остальное неважно.

Я наконец могу дышать.

Но ровно до тех пор, пока не замечаю на бедре алое пятно.

Glava 44

Давай всё сохраним, как первый наш фотоснимок….

Со мной ты непобедим, с тобой я непобедима…

Анна Асти “Верю в тебя”

— Я так испугалась, — кладу Гордею голову на плечо, утыкаюсь лбом в шею и вдыхаю такой родной запах. — Чуть с ума не сошла, пока мы в скорой ехали. Думала…

— Уже всё хорошо, Ириша, выдыхай, — он гладит меня по волосам и целует в висок.

Такая нежность сквозит в каждом слове его, в каждом звуке. В касаниях пальцев его к моей коже на щеке, даже в дыхании.

Мы сильно испугались. Честно скажу, я думала, малыша мы потеряем. Корю себя теперь невероятно за это недоверие к жизни и к силе моего ребёнка, который решил прийти в эту жизнь.

Но слава Богу, всё обошлось. УЗИ показало, что малыш жив и в полном порядке. Мы с Гордеем буквально затаили дыхание и оба выдохнули, рассмеялись от спавшего напряжения, когда палату огласил громкий ритмичный звук биения ещё такого маленького, но уже такого сильного сердечка.

— Как мы теперь выдержим? — улыбаюсь и льну к Гордею. — Целых два месяца…

— Это малая плата за то, чтобы малыш был в порядке, — он смотрит на меня с улыбкой, заправляет прядь волос за ухо. — Но да, соглашусь, жестокая.

Мы смеёмся оба, это как разрядка после пережитого. Конечно же, мы потерпим пару месяцев без секса. Да хоть всю беременность, если потребуется. Но доктор сказала, таких жёстких мер не потребуется скорее всего. Малыш укрепится, и во втором триместре можно будет заниматься любовью нам.

— Но целоваться же нам можно? — Гордей вздёргивает бровь.

— Врач не уточняла, — хихикаю, пока он склоняется и трётся кончиком своего носа о мой.

— Значит, можно…

А потом прикасается губами. Очень нежно, наслаждается прикосновением, будто пробует изысканное дорогое блюдо. Захватывает сначала мою верхнюю губу, потом нижнюю, проводит по ним языком.

Мы сливаемся в нежном, трепетном поцелуе, от которого в груди разливается тепло. Мягкое, согревающее, уютное. Родное такое.

Весь мир теряет очертания, границы смазываются, всё отходит на второй план. Приходит то, чего мы не осознавали все десять лет — понимание, что именно мы значим друг для друга с Гордеем.

Я бы могла сказать, что под его защитой, за его сильной спиной чувствую себя в безопасности. Но нет — приходит иное ощущение. Я чувствую, что могу не просто спрятаться за ним — я могу на него опереться. Не укрыться в слабости своей, а найти поддержку для силы.

Я могу идти вперёд, мне совсем не обязательно ограничивать себя рамками. Ведь именно это я и делала до развода. Ограничивала себя. Мне это казалось логичным и правильным — оставаться в его тени, быть тылом, хранительницей очага.

И только сейчас вдруг открылось — нет! Он ведь не просил. Это я решила, что должна. Стереотип сработал. Но ведь я могу быть чем-то большим. В профессии, в социуме. Нет никаких рамок. Это не делает меня как жену и как мать менее состоятельной.

— Мне так сложно было без тебя, — шепчет, будто в ответ на мои мысли. — Пустота съедала. Я будто ослаб, Ириш, знаешь, будто силы иссякли. Мне никак без тебя. Без вас, — его ладонь мягко ложится на мой живот. — Ни идей, ни желания, ни стремления. Ничего не было, ничего не хотелось. А сейчас, когда ты снова со мной, мне кажется, меня не победить. Такое офигительное чувство, Ир.

— И мне было без тебя плохо, — шепчу ему в губы. — Всё вдохновение словно испарилось, вместе с тобой ушло. Ни одной новой идеи не было — ничего. Я как в темноте потерялась. Свободы хотела, а получила пустоту.

Молчим. Каждый понимает, какой ошибкой был развод. И как много мы теперь хотим сказать друг другу.

— Ваши выписки все готовы, опасности я никакой ни для вас, ни для ребёнка не вижу, — говорит доктор, войдя в палату, и мы едва успеваем отпрянуть друг от друга— Поэтому я не вижу смысла вас задерживать дольше.

Гордей забирает у врача документы, подаёт руку мне, чтобы помочь встать с постели. Хотя я чувствую себя совершенно здоровой, с радостью принимаю его заботу.

Домой едем на такси. Моя машина осталась на стоянке возле “Вершины”, а у Гордея отобрали права. Он обнимает меня и прижимает к себе. За окном уже стемнело, валит мокрый снег, на дорогах час пик, шум, а я будто в другом мире. Мне так хорошо на душе и спокойно. Никакого напряжения. Наши пальцы переплетены, и я сейчас концентрируюсь только на этом ощущении — на близости моего мужчины.

Вика сама предлагает остаться ночевать у бабушки. Мы заберём её завтра, а сегодня проведём ночь вдвоём. Будем просто дышать друг другом, слушать, как в унисон бьются наши сердца.

Я сделаю нам чай, а Гордей согреет в своих больших и тёплых ладонях мои замёрзшие пальцы ног. А потом он обнимет меня, и мы будет долго-долго смотреть в окно на звёзды, и как падает снег. И мечтать, какой будет наша жизнь, когда мы снова поженимся.

Glava 45

Гордей

— Ты меня балуешь, — улыбается Ирина, натягивая на плечи плед.

— Ты права, совсем разбалую, — наклоняюсь и целую её, вручив чашку горячего какао. — Ты мне нравишься балованная.

Как её можно не баловать? Пацаном себя чувствую. Мозги плывут, когда смотрю на неё. Заново влюбился. Я и любил, но сейчас всё так остро чувствуется. Так в груди теснит это чувство, так окрыляет.

Ира невероятно красивая. Особенно сейчас — в пижаме и тапочках, замотанная в плед и с чашкой какао в руках. Волосы хоть и остригла выше плеч, а мне нравится. Особенная сексуальность есть в её новой причёске. Меня ещё тогда в ресторане торкнуло.

И вообще вся она такая… такая родная. Такая моя.

Моя беременная жена.

Формально ещё не жена, но формальности устранимы. Она не переставала быть ею.

Вчера я сделал ей предложение. Снова. И как впервый раз внутри бабочки летали от её “да”. Мы даже отметили помолвку шампанским. Ну, я отметил, а Ириша выпила сок.

— Хочешь свадьбу? — обнимаю её за плечи.

— Ещё одну? — кладёт мне голову на грудь и смеётся.

— А почему бы и нет? — улыбаюсь в ответ. — Зря, что ли, разводились.

— Хочу, — трётся носом о мою щёку. — И платье белое надо?

— Конечно, надо.

— И гостей?

— И гостей. Побольше можно. А то мы в первую свадьбу как-то скромно…

— М-м-м… — прикусывает нижнюю губу. — Я как разойдусь…

— Вот и разойдись.

— Договорились! — вижу, как у неё глаза загораются.

— Давай подумаем над датой.

Однако вместо того, чтобы открыть календарь, мы целуемся. Стоим у окна и не можем оторваться друг от друга, словно помешанные. Будто нам и правда по восемнадцать.

Но звонок в дверь прерывает наши поцелуи и мысли о свадьбе.

— Это Лиза, — нехотя отрываюсь от Ирины. Вторжение сейчас в нашу идиллию кажется таким несвоевренным. — Привезла документы. Я сегодня и завтра решил не ехать в офис, но сама знаешь, дела не всегда готовы ждать.

— Конечно, — целует коротко в губы. — Иди.

— Добрый день, Гордей Андреевич, — Лиза входит, улыбаясь, когда открываю дверь. — Я всё принесла, как вы и сказали. Мне сейчас отвезти нужно будет подписанное?

— Да, проходи. Я подпишу и по адресам равезёшь.

— Ирина Геннадьевна, здравствуйте, — машет с улыбкой Ире. — Рада вас видеть.

— Привет, Лиза, — Ирина с улыбкой ей кивает.

Забираю документы и кладу их на столик в гостиной, пока они перекидываются парой слов. Не сразу понимаю, за что именно цепляется мой взгляд.

Пальто.

Светло-серое с откидным воротником и белыми пуговицами. Такое же, как у Иры.

— Лиз, — смотрю на секретаршу. Мысль, что информацию могла сливать именно она, показалась мне нереальной ещё когда задумался над этим. Уж слишком она… ну даже не знаю, как объяснить, бесхитростная, что ли. — Красивое пальто. Не видел у тебя его. Давно купила?

Она моментально краснеет. Понятно, ведь раньше такого внимания от начальника не было. Я никогда не считал это допустимым. Только Анне Витальевне из бухгалтерии пару раз сделал комплимент её новой причёске. Но Анне Витальевне уже сильно за шестьдесят.

Ирина тоже замирает напротив. Она, конечно же, не ревнует, понимает, что я не просто так спрашиваю. Слушает внимательно.

— Ой, спасибо, — теребит в пальцах пояс Лиза. — Нет, новое. Вот с премии взяла месяц назад.

— Лиз, а в кофейню “Мята” ты часто заезжаешь? — она реагирует спокойно, у меня подозрений такая реакция не вызывает. Но я добавляю, чтобы не смущать её непонятными вопросами: — Я тебя так, кажется, видел.

— Да, там замечательный кофе! Хотите, вам оттуда буду привозить? Я на обед туда езжу, бывает, с подругами встретимся минут на двадцать-тридцать, так-то и некогда в другое время.

— Ясно. Спасибо, Лиз. И… да, кофе так отличный. Буду благодарен.

Я подписываю документы и прошу её сразу же отвезти их по адресам. Лиза уходит, а я поворачиваюсь к Ирине.

— Ты же не просто так вопросы ей задавал, да?

— Конечно. Ириш, я уеду на пару часов? Нужно кое в чём убедиться.

— Расскажешь?

— Обязательно. Но, может, за обедом тогда? Можем сходить куда-то, если хочешь.

— Нет, едь, — улыбается. — Я приготовлю. Как раз за пару часов управлюсь.

Через полчаса я уже нахожусь в “Мяте”. Девушка-бариста меня узнаёт. Ну и от приличной суммы за просмотр камер не отказывается.

Приходится посидеть. Собственно, время у меня весьма точное — с двенадцати до часу дня. А вот по датам разбег есть.

И, собственно, я нахожу то, что искал. Как я и думал, Лиза не виновата. Ну, точнее, ненамеренно поспособствовала.

На одном из видео всё чётко. Вот она заходит, снимает пальто и вешает его на вешалку рядом со столиком в углу. Делает заказ и садится. Через пару минут входит… Рита. Как же могло обойтись без неё? Она подсаживается, и девушки мило беседуют. А потом Лиза встаёт и выходит, судя по всему в уборную, а сучка берёт её телефон и очень активно в нём копошится.

И я сильно сомневаюсь, что Лиза с ней в сговоре. Просто эта дрянь умеет втереться в доверие и прикинуться подругой. На эту удочку и Ира попалась. Да что там — я однажды попался. И Саб. И Лиза.

Ну бывают же такие гнилые люди.

Но дальше ещё интереснее. Буквально через пару дней, когда Лиза уезжает из кофейни после подобной встречи с “подругой”, Рита уйти не спешит. У неё ещё одна встреча — с каким-то мужиком. Поцелуи, объятия — все дела. И в этом персонаже я вдруг узнаю хозяина рекламного агентства, в котором работала Ира. С которым работал Сабур.

Черти, мать вашу.

Кто из вас главный воду мутит?

Рекламщик вряд ли. Он тупой и алчный слишком.

Лиза точно просто втянута случайно.

Саб или Рита?

Кто кем манипулирует?

Выясню. И оба по заслугам получат.

Glava 46

— Слушай, Иринка, ты, как невеста, ещё красивее, чем десять лет назад, — мама улыбается и нежно поправляет на мне фату. — Моя девочка. Я вот вроде тебя замуж уже отдавала, а снова слёзы на глазах.

— Да ладно, мам, — обнимаю её и часто моргаю, ведь и у самой слёзы на глазах, а макияж хотя бы до торжественной части сохранить хотелось бы.

— Ой, Ириночка наша всегда была красавица, — мама Гордея тоже подходит и поглаживает меня по плечу. — Удумали тут они… ой, всё! Позади уже. Впереди только хорошее.

— Да ладно и вам, мам, — обнимаю, шмыгая носом, и свою бывшую-будущую свекровь, радуясь в душе, как же мне повезло с нею.

Мы вместе смеёмся. К нам в комнату вбегает Вика и кружится, красуясь своим пышным платьем.

— Смотрите! Красиво, правда? Почти как у мамы, только у меня пышное!

Пока мы восторгаемся в очередной раз платьем Вики, в дверь стучит мой отец.

— Так, ну что вы там, готовы? Поехали уже.

Гордей встречает меня в гостиной. Смотрит с восторгом в глазах, и мне это невероятно приятно. Он вообще стал так смотреть на меня, что иногда мне глаза опустить хочется, смутившись. Не скрывает обожания. А как стал немного вырисовываться живот, так вообще — как ритуал, каждое утро ему нужно меня поразглядывать. И желательно без одежды.

Со свадьбой мы затянули немного. Первый триместр выдался сложноватым. Токсикоз усилился, угроза сохранялась, и меня положили в больницу на несколько недель.

Сложно было, но это было нужно для безопасности ребёнка, так что мы не колебались ни минуты. Только лишь после выписки, когда врач сказала, что моё состояние стабильно и бояться нечего, Гордей мне рассказал, что привлечь Сабурова не получилось. Тот разрулил вопрос деньгами, и его отпустили. Мой гонорар за работу, кстати, он выплатил до копейки.

Что ему удалось избежать наказания, оказалось неприятной новостью. Но что было поделать? Нервничать и отравлять себе жизнь не хотелось, поэтому мы решили переступить это и идти дальше.

А ещё выяснилось, что Антон Макарович и Рита были заодно. Они вроде бы как встречались. Ну точнее, Рита для своих целей охмурила его и вытаскивала нужную ей информацию, вертела, как хотела. А когда стал не нужен — бросила.

— Ты такая красивая, — Гордей берёт меня за руку и подносит её к своим губам. — Всегда. Но сегодня особенно.

— Спасибо, — улыбаюсь ему.

Мы будто и вправду молодожёны. Трепет, волнение, нежность в глазах. Смеяться хочется от счастья. Будто до этого мы не прожили десять лет в браке.

Я беру Гордея под руку, и мы выходим из квартиры, а потом едем в ЗАГС.

— Поставьте подпись здесь, — та самая женщина с высокой причёской и жемчужными бусами, что разводила нас, заключает брак. — И здесь. А теперь вы.

Потом она ставит галочку и показывает, где расписаться моему мужу. Так приятно снова называть Гордея мужем!

Ставлю свою подпись, задержав дыхание. Только теперь уже совсем с другими эмоциями, чем несколько месяцев назад.

— С этого момента вы официально муж и жена, — объявляет работница ЗАГСа и улыбается, а потом подмигивает и тихо заговорщицки добавляет: — И я знала, что так и будет. Уж больно разводиться вы не хотели.

Мы с Гордеем улыбаемся, а потом он меня целует, и тут я уже позволяю себе немного дать волю слезам. А макияж подправлю — не проблема.

— Ты снова моя жена, — шепчет Гордей на ухо тем самым тоном, от которого у меня мурашки по спине бегут обычно, а во рту пересыхает. — Теперь всё так, как должно быть.

Самым сложным по пути в ресторан оказывается перестать хоть на минуту целоваться в машине.

— Ты мне вдохнуть не даёшь, — смеюсь, пока ладони Гордея гладят мой уже заметно выпуклый живот.

— Зачем тебе дышать? — снова пленяет мои губы.

— Ребёнку во мне нужен кислород.

— Ну только если ребёнку… — Гордей с сожалением прерывает поцелуй и вздыхает. А потом обнимает меня, и мы продолжаем ехать молча, ведь нам обоим так хорошо вместе. И целоваться, и молчать, и вообще…

В ресторане нас уже ждут. Гостей мы позвали много — захотелось пышности и праздника. Когда нужно будет — сбежим. А люди пусть празднуют.

Нам дарят подарки, желают долгой и счастливой жизни. Кто-то с шутками, кто-то со слезами радости, как, например, родители.

А потом вдруг мне кажется, что у меня галлюцинация. Потому что после поздравлений всех гостей к нам с Гордеем подходит… Сабуров.

Я тут же отступаю за спину мужа, сжав его пальцы. Знаю, что ничего Сабуров мне тут не сделает, но в памяти ещё живы воспоминания того кошмара.

— Что ты здесь забыл? — в голосе Гордея клокочет ярость. Диджей, заметив происходящее, выключает музыку, а гости замирают. — Как вообще посмел сюда явиться?

— Я пришёл попросить прощения, — говорит в ответ Сабуров. Голос его звучит глухо, с напряжением. — То, что я сделал — не заслуживает прощения.

— Тут ты прав.

— Но я всё же попытаюсь, — он смотрит сначала на Гордея, а потом на меня. — Десять лет я провёл в злобе и обиде, в зависти и ревности. Погряз настолько, что едва не совершил непоправимое. Мне стыдно.

Он откашливается, и я понимаю, насколько непросто ему было прийти сюда. И Гордей понимает. Сабуров коварен, но тщеславен, он бы не стал унижаться ради цели. Поэтому думаю, что он вполне искренен сейчас.

— Я остался без друга и без любимой женщины, — я уверена, что тяжёлый вздох со стороны гостей — моей мамы. Для неё это новость. Что уж, не так давно это и для меня стало новостью. — Но я так больше жить не хочу. Ошибки и поражение следует уметь признавать. И лучше делать это вовремя — вот с этим я не преуспел. Не знаю, Гордей, протянешь ли ты мне руку — это твоё решение, но я повторюсь: мне очень жаль, что всё так вышло. Перед Ириной я виноват ещё сильнее. Простите меня.

Повисает пауза. У меня самой внутри чувства смешанные, а о Гордее и говорить нечего. Когда крепкая дружба, споткнувшись о предательство, резко перерастает в ненависть — это не может не оставить след в душе.

— И ты прости меня, — негромко отвечает ему Гордей. — Я тоже виноват перед тобой, Саб. Но решать Ирине.

Я киваю, сжав пальцы мужа, и тогда он протягивает руку Сабуру.

Нельзя сказать, что кто-то из них выглядит униженным или уязвлённым. Оба полны достоинства и прямо сейчас оба заслуживают уважения.

— Буду рад, если ты останешься на праздник, — кивает Гордей.

— К сожалению, смогу ненадолго. И только если вы примите подарок, — улыбается тот.

Он достаёт из внутреннего кармана пиджака небольшой чёрный футляр и протягивает мне.

— Оу, — удивлённо выдыхаю, когда открываю и вижу там… ключи от машины. — Сабур, это… слишком шикарный подарок.

— А это не для вас. Это для вашего парня, который ещё не родился, — он улыбается, а в глазах появляются мальчишеские огоньки.

— С чего ты решил, что это будет парень? — вскидывает брови Гордей. — Мы и сами-то не знаем — решили, что пусть это станет сюрпризом.

— Просто знаю. И… пусть на этом наша вражда закончится, Гордей. Хватит. Сыт по горло.

— Пусть, — кивает с улыбкой мой муж.

— Ну тогда шампанского бы! — тут уже в дело вступает мой папа, и обстановка разряжается.

Снова гул, музыка, официанты с напитками и закусками. Я отхожу к подругам, пока Гордей и Сабур разговаривают. Вижу, как им обоим это в новинку и странно. Но в то же время, если смотреть со стороны, то можно заметить, что они, хоть и осторожно, но тянутся друг к другу. Возможно, где-то очень глубоко, зёрна их мужской дружбы не погибли в сухой земле вражды и смогут возродиться. Если Гордею этого будет хотеться — я против не буду.

Но, кажется, сегодня на свадьбу мы забыли позвать не только Сабурова.

Музыка глохнет, и все снова оборачиваются ко входу. Интересно, охрана ресторана сегодня отгул взяла?

В дверях появляется Рита. Одета как подружка невесты — в голубое, как все мои подруги. Но только выглядит как шлюха. Как обычно, собственно.

— Моя пригласительная, видимо, потерялась. Но на ресепшн мне поверили на слово, — улыбается во весь свой поганый рот. — А что, тут, как в сериалах, так и спросят: есть ли кто против этого союза?

Glava 47

Видимо, кто-то перепутал мою свадьбу с публичным домом. Потому что других причин, что эта гадина здесь забыла, я не вижу.

— Твоя пригласительная не потерялась, Рита, — говорю спокойно и смотрю на неё, всё больше убеждаясь, что она попросту не в себе. — Ты здесь нежеланная гостья. Поэтому уходи.

— Да ладно тебе, дорогая, — Рита делает брови домиком, а в глазах блестят слёзы. — Мы столько лет дружили! Бок о бок столько прошли!

— Интересно, что именно мы прошли? Бок о бок… — Не могу сдержать саркастической усмешки.

— Ир, ты чего? — строит детскую рожицу и складывает руки в молитвенном жесте, как пародийная актриса. Ею, собственно и является. — Мы же подруги.

— Уходи, Рита, пока я не позвала сюда охрану. А лучше полицию.

— Мне так жаль, — она отворачивается и опускает голову. — Но… хотя бы позволь тебе подарок подарить. Я за этим и пришла. Не могла не поздравить любимую подругу.

Прежде чем я понимаю, что происходит, получаю резкий тычок в плечо, но упасть мне не даёт Гордей, ловит меня почти у пола. Я испуганно хватаюсь за живот, и с ужасом наблюдаю, как на Сабурове вспыхивает одежда, а вокруг расползается запах бензина и гари.

Рита прямо из сумочки, в которой, видимо, была ёмкость с бензином, плеснула на него, а потом бросила зажигалку.

Только предназначался этот “подарок” не Сабурову, а мне.

Сучка решила сделать из меня факел на моей собственной свадьбе.

Начинается суматоха. Я слышу, как в шуме тонет смех этой сумасшедшей, Гордей оттаскивает меня в сторону, папа пытается погасить огонь на Сабуре.

Но внезапно всё заканчивается струёй пены. Огонь гаснет, делая из Сабурова большой ком снега.

— Эту сумасшедшую надо в дурку сдать, — слышу запыхавшийся голос и вижу, кому он принадлежит.

Анна, та самая блондинка, что была влюблена в моего Гордея. Она должна была уволиться на днях. И это именно она, в форменной одежде и колпаке шеф-повара, стоит с огнетушителем в руках. А два официанта держат брыкающуюся Риту у самого входа.

— Гордей Андреевич, — говорит Анна, поставив на пол огнетушитель, — мы коллективом хотели поздравить вас и Ирину Геннадьевну с днём бракосочетания. И хотели подарить большой классный торт. Но тут случилось вот это вот… В общем торт будет минут через десять, на нём ещё розы не уложили. — Ой, а вот и торт. Ну, в общем, горько!

Анна сняла фартук и колпак и протянула руку сначала мне, а потом Гордею.

Кажется, нашу свадьбу гости никогда не забудут, уж слишком колоритной и богатой на события она оказалась. У всех наступает разрядка, и раздаются аплодисменты. На этот раз Анне.

А фото какие будут! Трёхэтажный белый торт, украшенный живыми алыми и белыми розами, Сабуров в обожжённом костюме и пене…

— Спасибо за всё, Гордей, — тихо говорит Анна, пока народ, расслабившись, фоткается у торта и громко обсуждает произошедшее. — Будьте счастливы с Ириной. А я… ну, как договаривались… В общем, пока.

— Пока, Ань, — кивает с улыбкой Гордей. — И спасибо тебе. И за… — он кивает на Сабурова, пытающегося оттереть пену салфетками чуть дальше за колонками диджея, — тоже спасибо.

Она разворачивается, чтобы уйти, но тут слышится голос Сабурова.

— Эй, звезда Мишлена, а ну подожди, — он идёт к нам. — Ты же спасла меня, я должен поблагодарить.

— Да я… — Анна смущённо опускает глаза.

— Давай без этого, ладно? Я сейчас заеду переодеться, а ты подождёшь меня, хорошо? А потом мы поедем в кафе и поболтаем.

Анна скромно кивает, а на щеках у неё вспыхивает румянец. А потом они с Сабуром вместе уходят.

— Мне сейчас показалось, или… — Гордей смотрит на меня, сведя брови.

— Нет, тебе не показалось, — смеюсь в ответ. — Они друг другу понравились.

— Что ж… — он обескуражено пожимает плечами. — Если из них получится пара, то это будет самая странная пара, что я видел.

Риту забирает полиция. Торт оказывается очень вкусным, а праздник, несмотря на попытки его испортить, великолепным.

Мы обнимаем друг друга и танцуем под нашу любимую песню. И так хорошо становится на душе, мирно так, тихо.

Мы справились. Смогли. Залатали ту трещину, которая разделила нас. Будто в награду, после стольких тщетных попыток, судьба подарила нам с Гордеем второго ребёнка. Это оказался мальчик, как и предположил Сабур. Мы назвали его Геннадием в честь моего папы.

Вика пошла в первый класс. Учёба давалась ей легко, и у неё было много времени, чтобы проводить его вместе с маленьким братом, от которого она была просто в восторге.

Риту подвергли экспертизе и назначили принудительное лечение. Сабур и Анна действительно начали встречаться, а потом поженились. Сильной дружбы у нас не вышло, но иногда мы встречались на тематических мероприятиях и вполне дружно проводили время.

Когда Гена немного подрос, Гордей предложил мне активно войти в бизнес и взять на себя руководство продвижением сети. Признаться, идея мне эта очень понравилась.

Секретарша Гордея Лиза уволилась и устроилась к нам… няней! Сказала, что всегда мечтала работать с детьми, но когда-то родители убедили её пойти учиться на делопроизводителя.

“Ненавижу бумажки. Аж голова гудит от них. Детки — другое дело” — сказала она, едва взяв Гену на руки.

Наша семья возродилась. Мы оказались сильнее обстоятельств, сильнее разлуки. Развод, как бы больно это не звучало, оказался лекарством для нашей любви. Горьким, неприятным, но нужным для нас в тот момент. Он помог нам научиться ценить свою любовь.

Конец