- Почему он дарит конфетку именно этой девочке?
Незнакомец со вздохом отвечал на это:
- Путь к телу матери лежит через сердце ребенка.
Только после войны я узнал, что этим человеком был М. М. Зощенко.
Сейчас в центре города сооружен великолепный дворец культуры. Рядом с ним протекает маленький ручеек, и я с ужасом узнал, что это и есть та самая речка Алмаатинка, которая в моей памяти запечатлелась как могучий горный поток, в котором я отваживался купаться.
Во время войны, ночью, речушку перекрывали, и ее вода наполняла многочисленные арыки города, снабжая водой население.
Однажды вечером, выходя из столовой - "лауреатника", которая находилась почти рядом с нынешним Дворцом, один "крупный писатель" упал в подпитии в пустой арык.
Его спросили:
- Как же ты дойдешь до дома?
- Ничего, сейчас пустят воду, и я доплыву! - ответил писатель.
Чтобы как-то нас поддержать, отец устроился руководителем драматического коллектива в воинскую часть ? 378 - это было пограничное училище, которое в дни войны готовило командиров Красной Армии. Работал он бесплатно, на шефских началах, но, поскольку при училище был громадный сад (Алма-Ата в переводе значит Отец яблок), нам иногда привозили замечательные огромные яблоки апорт.
Сейчас это училище уже в черте города, недалеко от проспекта Абая, а тогда, чтобы добраться до него, отцу присылали оседланную лошадь, и он в сопровождении ординарца через весь город скакал на ней на занятие драмкружка.
В годы войны продовольственные карточки при утере не восстанавливались. И тогда отец решил добыть пропитание в горах. Он взял в реквизите театра старенькую двустволку и на два дня ушел в район Медео. Ныне здесь всемирно известный культурно-спортивный комплекс, и трудно себе представить, что в 43-м году это было дикое место со звериными тропами. Вот на одной-то из них отец и затаился. Ему повезло на вторую ночь - на тропу вышел олень. До сих пор его рога украшают наш дом.
А тогда в семье был настоящий праздник. Мама поставила весы в коридоре общежития театра, мясо было тут же распродано, а нам осталась только оленья нога.
Вечером пришел крайне взволнованный писатель Константин Михайлович Симонов - у него годовщина свадьбы с Валентиной Васильевной Серовой и он умоляет помочь. Отец объясняет, что поздно: все уже продано, осталась одна оленья нога, чтобы прокормиться самим.
Я не знаю, какие приводились аргументы, но после длительной дискуссии состоялся необычный бартер - оленья нога за новую, еще не оконченную пьесу "Русские люди" для постановки в драмколлективе.
Константин Симонов в те дни был в расцвете своего таланта. Его стихи "Жди меня", посвященные Валентине Серовой, знала наизусть вся страна. Он только что прилетел с фронта, из Сталинграда, был свидетелем капитуляции армии Паулюса. Рассказывал о победе на Волге. Мы жадно ловили вести "оттуда", все население нашего дома каждое утро собиралось у репродукторов и внимательно слушало сводки Совинформбюро. Красивый, изящный, с трофейным немецким пистолетом, Константин Михайлович был великолепен в новой, невиданной нами офицерской форме с погонами и звездочками, вместо пепельных шпал и треугольников.
Таким прекрасным, молодым я запомнил поэта навсегда.
Позже мы много раз встречались. Я был на открытии мемориала в городе Бресте в одной группе с маршалом И. С. Коневым, С. С. Смирновым и К. М. Симоновым. Тогда он подарил мне и отцу книгу военных стихов с подписью: "Кириллу Столярову от Кирилла Симонова". И шутя добавил: "Я ведь тоже Кирилл по паспорту, но ни "р", ни "л" выговорить не могу. Вот и пришлось стать Константином".
Пьесу "Русские люди" отец поставил в военном училище до выхода ее на сцены профессиональных театров. Успех был огромный.
В газете "Курсант-пограничник" от 18 апреля 1943 года в передовой статье об этом необычном событии говорилось: "Замечательная патриотическая пьеса К. Симонова "Русские люди" вначале была поставлена для личного состава нашего гарнизона, в клубе училища, а затем и в Доме Красной Армии... где вызвала всеобщее удовлетворение зрителей, давших высокую оценку актерам... Присутствующие на спектакле артисты Театра им. Моссовета также дали положительный отзыв о работе драмкружковцев... Кроме того, пьесу посмотрели свыше шести тысяч бойцов и командиров, отправляющихся на фронт..."
В этой же газете напечатана статья художественного руководителя артиста С. Столярова: "Для нас не существовало ни усталости, ни дня, ни ночи. Мы были охвачены одним желанием - сделать волнующий оборонный спектакль, спектакль о силе и могуществе советских людей, о беспредельной храбрости и любви к своей Родине!.. С какой гордостью и радостью мы слушали аплодисменты зрителей, раздававшиеся после слов Сафонова: "Ты слыхал, писатель, как русские люди на смерть идут?!" Мы чувствовали, что мысли наших героев понятны зрителям, что мы создали спектакль, о котором мечтали!.. Наш спектакль посмотрели тысячи зрителей. Сделав несколько дополнительных постановок, мы собрали 13 069 рублей на постройку танка с именем "Русские люди".
После премьеры в нашу комнату стал приходить какой-то человек в полувоенной форме, который настойчиво спрашивал Сергея Столярова. А отец в это время был в экспедиции на киносъемках.
Посещения незнакомца стали настораживать - зачем он приходит? Что хочет от отца?..
Наконец гражданин, приходивший с таинственным видом, застал отца и вручил лично ему, под расписку, правительственную телеграмму:
"Руководителю драматического коллектива
артисту Столярову.
Прошу передать участникам драматического коллектива НКВД ? 378, собравшим 13 069 рублей на строительство танка "Русские люди", мой братский привет и благодарность Красной Армии.
И. Сталин".
МАМА
У отца была любимая цифра - 13. Она ему, как он считал, приносила счастье и удачу.
Моя мама родилась в 1913 году.
В ее фамилии, которую она сохранила на всю жизнь,- Константинова было 13 букв.
Отец и мать счастливо прожили 35 лет. А жизнь их была совсем не простой: террор 30-х годов, война 40-х, тяжелые послевоенные годы. Но, несмотря ни на что, они были счастливы. Отец всегда очень дорожил домом и считал семью основой жизни.
Окончив школу, мама поступила в строительный техникум, закончила его, работала чертежницей, а потом по какому-то неведомому зову вдруг решила пойти в актрисы и поступила в студию им. Ермоловой. Затем перешла в студию Ю. Завадского при Театре Красной Армии. Здесь она и познакомилась с отцом, который в 34-м году был призван в армию и приписан на службу к этому театру.
Мама ушла к отцу в его маленькую комнату и... перешла в новую жизнь и новую веру. У нее ничего не осталось от старых купеческих традиций, выработанных веками. "Мещанство" было для них словом, определяющим все пороки прошлого мира. Поэтому мне вовсе не кажется случайным то обстоятельство, что первый успех отца на сцене Театра Красной Армии связан со спектаклем по пьесе М. Горького "Мещане".
Мои родители жили весело и романтично: быт их не интересовал, мечтали о высоком искусстве. У мамы никогда не было даже обручального кольца. Они поженились еще до выхода кинофильма "Цирк", и через год после моего рождения мама и отец были вынуждены выехать на Дальний Восток, где проходили гастроли Театра Красной Армии. Поездка была очень трудной, да и оставить годовалого ребенка не просто. Но что поделаешь - такова актерская жизнь, и я остался на попечении бабушки и деда.
Позже они рассказывали, как на Востоке встречались с Блюхером командующим дальневосточной Ударной армией. Это было накануне его ареста. Обстановка вокруг маршала была напряженной. Отец говорил, что он был сдержан, молчалив, китель наглухо застегнут, и рядом всегда находились двое, державшие руки в карманах...
Отец был мечтателем! Он часто говорил мне:
- Давай подумаем, как мы в этом году поедем на охоту на Валдай.
Или:
- Как проведем лето, на Байкале?
Мне приходилось говорить, что мы не поедем, что мы не сможем этого сделать по тем или иным причинам, что это, к сожалению, невозможно и прочее, и прочее... Объяснял, зачитывал документы, доказывал.
В ответ отец улыбался:
- Ну вот, не даешь помечтать.
Сергея Столярова трудно представить слабым, старым, обиженным. Он был ярким и сильным, "надежным" человеком, как о нем говорили знавшие его люди. От него исходил какой-то свет, от всего его облика, фигуры, движений всегда подтянутый, спортивный, всегда веселый. Он мне часто снится, но почему-то всегда молодым, улыбающимся. Наверное, это от того, что таким я его впервые увидел, осознал и запомнил на всю жизнь.
А было это в 30-40-х годах, до войны. Мне шел третий год. Лето. Наш старый деревянный одноэтажный дом на Покровке. Вечер. За открытыми окнами заходящее солнце. Мы - отец, я и мой дед Борис Григорьевич Константинов.
Дед с печальными глазами достает из огромного старинного зеркального шкафа какой-то сверток. Это его тайна. Он долго развязывает какие-то веревочки, разворачивает старые газеты и достает свою офицерскую каракулевую шапку с кокардой и саблю в ножнах.
Папаху надевают на меня - от нее прекрасно и загадочно пахнет нафталином и еще чем-то очень старым и пленительным, - и дают в руки ножны от сабли. Я в восторге! Не могу сдержать себя и кричу: "За Родину! За Сталина!"
Дед горько усмехается, а отец заразительно смеется. Он весь огромный, светлый и очень счастливый. Вот таким он и остался для меня, таким я его и помню через 30 лет после его смерти, таким он является во сне!
"Мы были высоки, светловолосы",- писал поэт о людях поколения отца. Наверное, Сергей Столяров в какой-то мере был символом этого времени, и в сердцах многих людей он навсегда остался таким прекрасным, чистым, светловолосым богатырем, со своей ослепительной "столяровской" улыбкой.
Стремительно летит время!
Изменились строй и страна, исчезли идеологические монстры, сменились лжепророки. Забылись и "незабываемые образы", созданные во множестве по заказу инстанций и по зову инстинкта самосохранения. Но, как ни странно, среди вакханалии пошлости и безвкусицы современного экрана какой-то благородный свет излучают "старые добрые сказки" и былины. И даже патина черно-белого кино как-то убедительно подчеркивает честность и искренность этих скромных сказочных лент.
Прошло больше полувека, а не нашлось в отечестве замены Сергею Столярову. И сегодня смотрят молодые и старые люди эти фильмы, потому что для них, наверное, главное не технологические новинки, не мастерство исполнителя, не умение "прикинуться" тем или иным персонажем, а подлинность "жизни человеческого духа", подлинность, которой нужно обладать, а не изображать. И, как показывает время, многие поколения зрителей это ценят, поэтому и живут герои Столярова своей независимою жизнью и продолжают пробуждать в душах людей те самые "родовые сны" любви и уважения к глубинам национальной истории и культуры...
Годы войны в эвакуации были трудными, как у всех переселенцев, но я не помню, чтобы в нашей семье были печаль и уныние. Мама стойко переносила все тяготы эвакуационного быта, состоявшего из переездов и регулярных стихийных бедствий вроде крупных и мелких ограблений. И, кроме того, не было работы по специальности.
Но случались и радостные минуты - например, мама вспоминает встречу Нового 1943-го года в Алма-Ате. Отец и мать дружили с Г. С. Улановой и не пропускали ни одной ее премьеры. Муж Г. Улановой Ю. А. Завадский был учителем мамы, а отец в те годы был его заместителем в театре. Мы жили на одном этаже, по соседству, через несколько комнат. Условия тяжелые теснота, бедность, всего два туалета: мужской и женский, но, несмотря ни на что, не было ощущения обреченности.
Галина Сергеевна с моей мамой готовила праздничный стол и радовалась: "Вот как хорошо! Сварим картошки и под соленые огурчики выпьем водочки". Этот Новый год был согрет известием о Сталинградской победе.
Галина Сергеевна, при всей ее внешней простоте и естественности в повседневной жизни, всегда оставалась для нашей семьи идеальным человеком. Отец говорил о Галине Сергеевне только в превосходной степени. Уже тогда всем было ясно, что это величайшая балерина XX века. Писатель Алексей Толстой, который тогда тоже был в Алма-Ате, гурман и аристократ, заявлял при упоминании об Улановой: "Договоримся сразу - на сцене обыкновенная богиня!"
Но мне кажется, что она была "обыкновенной богиней" и в жизни - для нашей семьи, во всяком случае, это было так. В ней все было прекрасно: манера держаться, разговаривать, одеваться. Все ее поведение в жизни, по мнению отца, было каким-то чудесным искусством и образцом для подражания.
Галина Сергеевна, видимо, тоже не могла забыть это время и впоследствии, посещая Алма-Ату, очень искренне благодарила казахов за гостеприимство в годы войны.
Г. Уланова была единственной, кому при жизни открыли памятник в Стокгольме перед королевской академией танца и в Ленинграде на Аллее героев.
Борис Покровский, главный режиссер Большого театра, говорил об этом уникальном человеке: "Уланова - это явление, это своего рода богатство".
Она была не просто великой балериной, она была величайшей драматической актрисой. Кстати, тогда в Алма-Ате, по рассказам отца, Эйзенштейн мечтал, чтобы она сыграла в его фильме "Иван Грозный" Анастасию. Отчего это не случилось - осталось загадкой. Уланову сравнивали со всем самым совершенным в искусстве. Балерина-памятник, балерина-икона, кумир нескольких поколений, она была одной из самых загадочных женщин века.
Запад увидел Галину Сергеевну только в 1956 году на гастролях Большого в Лондоне. Ее появление на сцене Ковент-Гардена в "Жизели", "Лебедином озере", "Ромео и Джульетте" и "Бахчисарайском фонтане" стало триумфальным. И тут же Г. С. Уланова сделалась легендой. О ней говорили, писали, она стала манией, любовью, символом, потрясением. После такого невероятного взлета через четыре года в 1960 году Г. Уланова навсегда уходит со сцены. В расцвете славы, популярности, признания, поклонения уйти и скромно заниматься преподаванием. Ни книг, ни воспоминаний, ни дневников. На предложение написать о себе книгу отшучивалась: "...я ведь пишу с ошибками, мне стыдно..."
Вот с таким удивительным человеком свела нас судьба в годы войны.
В конце 43-го года мы вернулись в Москву. Мне пора было думать о школе, и я поселился в доме у бабушки, а мама вернулась к своей работе поступила в Белорусский русский драматический театр, которым руководил Д. Орлов, и выехала на работу в разбитый Могилев. Театр существовал как бы в полевых условиях, его обслуживали пленные немцы: носили воду, кололи дрова, помогали устанавливать декорации.
После освобождения Минска театр перевели в столицу Белоруссии. Я помню, как мы с отцом приехали в гости к маме в Вильно, где гастролировала труппа театра. На всю жизнь я запомнил этот необычный европейский город: Башня Гедиминаса над рекой Велейкой, Три Креста, огромный кафедральный собор в центре города, загадочный сад Дома офицеров, где мы жили и где проходили гастроли театра. Когда-то, во время войны с Наполеоном, там останавливался Кутузов. А главное, что меня поразило после голодухи военных лет,- огромный богатейший рынок: овощи, фрукты, невиданное до тех пор настоящее крестьянское масло, которое продавали в листьях лопухов. Частные маленькие магазинчики, в которых продавалось все: от дров и бутылочек с сомнительным розовым ситро до оловянных солдатиков в форме ландскнехтов и рыцарей. Каждый день я мог ходить на мамины спектакли, которые все и пересмотрел: "Три сестры" (Ольга), "Кремлевские куранты" (Маша), "Встреча в темноте" и мой любимый старинный водевиль "Замужняя невеста", где мама замечательно играла роль "комической старухи".
Подругой мамы была супруга К. Г. Паустовского Татьяна. Я помню удивительные беседы, которые вели отец и Константин Гергиевич. Возможно, поэтому впоследствии при поступлении во ВГИК я выбрал для вступительных экзаменов отрывок из прозы Паустовского "Мещерский край".
Но жить на два дома было трудно, и мама вынуждена была оставить театр и вернуться в Москву. Жить было не на что, фильмов снималось мало, и она с отцом много работала в концертах на гастролях в Сибири, Кузбассе, на Урале.
С каждым годом у отца росло убеждение, что работать в кино он сможет только тогда, когда найдет или напишет нужный ему сценарий. Им было сделано и предложено около 20 сценарных заявок и готовых сценариев не разные темы. Это была адская, неблагодарная работа, которую осуществляла мама,- она записывала под диктовку, затем правила и переписывала от руки все эти работы.
К сожалению, все они по разным причинам оказались невостребованными. Лишь сценарий по повести Анатолия Клещенко "Когда расходится туман" был воплощен в фильм. И то уже после смерти отца.
ОХОТА
Отец так планировал свою творческую жизнь, что все летние месяцы в конце 40-х - начале 50-х наша семья - отец, мать и я - проводила, как правило, где-нибудь в живописной глухой деревушке.
Помню одну ночь на озере Перетна в Новгородской губернии. Вечером приехали на телеге. Заночевали. Утром отец разбудил меня в 4 часа. После сеновала на дворе свежо! Еще не пришли в себя, а уже идем "след в след". Роса. Травы почти по пояс. Черное небо, огромные яркие звезды.
Тишина!
В голове еще обрывки сновидений, ощущение тепла сеновала, и весь мир кажется каким-то нереальным, странным. Кусты и деревья приобретают ночью таинственные загадочные очертания. От малейшего шороха мыши или завозившегося в траве ежа вздрагиваешь. На ощупь, по скользким от слизи кладям, переходим журчащий ручей. Болото. Молча проваливаемся в какие-то "бочаги". Сапоги полны холодной воды. Зябко!
Наконец выходим на берег озера, и оно, древнее, ледникового еще периода, отдает каким-то нереальным свинцовым блеском. Берега заросли осокой, в воде и по земле разбросаны огромные гладкие гранитные валуны.
Выглянул месяц и неожиданно осветил жуткую, прямо мистическую картину: в траве между корней прямо под ногами были разбросаны обломки человеческих скелетов и черепов. Господи! Куда это нас занесло...
Но отец жестом указывает - "вперед!", до зари необходимо прийти к шалашам, успеть на зорьку - утиную тягу, а это еще далеко. Молча минуем это "проклятое" место.
Днем, после тяги, местный охотник объяснил, что весной в паводок подмыло высокий берег, на котором был погост.
- А теперь эти места пустые, народ разбежался, и чье было кладбище неизвестно.
Вечером у костра обязательные охотничьи рассказы о самых невероятных приключениях, о фантастических трофеях, в стиле барона Мюнхгаузена. Но никого это не удивляет, все согласно кивают - "конечно!.. а как же?.. так оно и было!.."
Вот тогда, на берегу озера, отец приготовил удивительную охотничью еду: "дупеля в глине".
Дупель сейчас крайне редкая болотная птица, небольшого размера. Готовясь к осеннему перелету, он становится очень жирным и от этого летит лениво, медленно и прямо. После выстрела при падении на землю он иногда даже раскалывается, как спелое яблоко. Птицу целиком, "в пере", предварительно вытащив деревянным крючком кишочки, обмазывают особой зеленой глиной, которая только и бывает в этих местах. Кстати, из этой глины делают прекрасную посуду, цвет ее виден на иконах и фресках псковской и новгородской школ.
Замурованную птицу аккуратно обкладывают жаром из костра и углями, но без живого огня. Через определенное время, когда глина затвердеет, следовательно, и птица пропечется, раскапывают пепел и достают готовое "блюдо". Свершилось!
Как только глиняные горланчики немного остыли, отец рукояткой охотничьего ножа расколол оболочку, и она отвалилась вместе с пером. Запеченная в собственном соку, вкуснейшая в мире, благородная дичь не имеет себе равных. Это признавали все, кому хоть раз выпало счастье попробовать это чудо охотничьей кулинарии.
СТРАСТЬ
У многих людей в жизни бывает какое-то сильное увлечение. Страсть! Для отца в течение всей жизни такой страстью была охота. Об охоте он мечтал сделать фильм, написал несколько сценариев. Да и в жизни каждую осень им овладевало беспокойство, непреодолимая "охота к перемене мест".
Осень даже в городе - осень: покраснела в скверах рябина, пожелтели листья, улетели стрижи. Было уже два легких морозца. И начинается смятение в душе охотника, он спит и видит черных тетеревов в лесу, в болоте жировых дупелей, а в поле - серых куропаток.
Нужно ехать! - требует голос охотничьей страсти.
Страсть, по "Толковому словарю живого великорусского языка" Владимира Ивановича Даля,- "это душевный порыв к чему-то, нравственная жажда, безотчетное влечение... Страстный - по страсти относящийся, горячо увлеченный, напр., страстный охотник..."
Эту страсть разделяла вся наша семья и, конечно же, наши охотничьи собаки.
Несколько лет мы охотились с английской легавой по кличке Эри. К нам она попала полуторагодовалым щенком с прекрасной родословной аж с 1911 года, от самого Сергея Павловича Меча. Отец любил это подчеркнуть, разворачивая огромный лист родословной с печатями и водяными знаками.
Но на самом деле это было довольно жалкое на вид существо. Щенком Эри перенесла ленинградскую блокаду, чудом выжила, но с тех пор страдала авитаминозом, у нее были плохая шерсть и аппетит. Поначалу дома ее звали ласково-снисходительно "кашенкой" - нечто среднее между кошкой и собакой. Но Эри вполне сохранила свойства своей породы - исключительные вежливость и деликатность, замечательную понятливость. Она была самка, а они всегда умней. Плюс ко всему - врожденный аристократизм и некая субтильность. Утром мама специально для нее готовила кашу, приправляя чем-нибудь заманчиво-вкусным, в меру охлаждала еду, чтобы не повредить "чутье". "Блюдо" предлагалось очень гостеприимно, с ласковыми словами, всевозможными уговорами.
Эри подходила к миске с каким-то брезгливым видом, отворачивалась, морщила нос, страдала и всем своим видом выражала полное отвращение к предлагаемой пище. Этот обряд происходил ежедневно и длился мучительно долго для обеих сторон. Наконец, поддавшись уговорам, Эри снисходила и приступала к еде, как бы делая всем нам одолжение. Обед заканчивался, и собака вновь становилась ласковой и какой-то беззащитной. Кстати, у нее была удивительная способность: в минуты высшего душевного расположения Эри умела улыбаться, очень искренне и заразительно. Обладала она и еще одним качеством, которое с лихвой покрывало все недостатки: была страстной охотницей, как и ее хозяин. Эри выкладывалась "в поле" до такой степени, что иногда падала и не могла идти, и отец несколько километров нес ее на руках. На следующее утро - жалобы на разбитые лапы, вялость, плохой аппетит. Но только начинаются сборы на охоту - все проходит и она рвется в бой.
Отец сам обучал ее. Сначала, как обычно, комнатная дрессировка, затем "в поле" - а это уже более длительный процесс. Отец ходил, как яхта против ветра, галсами; движением руки или легким посвистыванием заставлял ее делать то же самое - ходить "челночком", вправо-влево. Обучал он терпеливо, внимательно, и вот все необходимое для "натаски" по живой дичи сделано. Затем самое важное и ответственное - болота, натаска на бекасах и, если повезет, на дупелях. Поле - перепела и, наконец, лес - тетеревиные выводки - такова охотничья академия. Во время обучения муки творчества переживали одновременно и хозяин и собака. Но самое главное во всем этом деле - отработка "стойки".
Много лет предки породистой Эри были в руках человека, который развивал естественное стремление собаки подкрасться к добыче и остановиться, замереть перед ней,- "стойка"! За множество лет кропотливой однотипной тренировки это вошло в кровь легавой собаки - стоять по найденной дичи. Взять заветный волнующий запах птицы верхним чутьем, подвести к затаившейся добыче и остановиться, замереть, всем своим видом показывая крайнюю серьезность момента. Команда "вперед!" - шум взлета! А "прыжок" хозяин берет на себя - это выстрел, достигающий цели.
В совместной работе с собакой вырабатывается абсолютное, доходящее до автоматизма взаимопонимание. Остановилась с поднятой лапой, чуть повела глазами: посмотрела - где мы? Понимаем ли? Легкий поворот головы - "Впереди выводок! Их много!" Отец тихо взволнованно отвечает: "Молодец! Стоять!" Мы занимаем выгодные позиции - опять очень тихо и четко: "Вперед!" Один шаг, и тишина взрывается - птица с грохотом поднялась на крыло.
Эри в своей охотничьей жизни проявила высшее достижение в работе легавой подружейной собаки. Однажды, это было на Валдае, охотясь на тетеревиные выводки в частом березнячке, мы ее потеряли. Явно взяла след и, может быть, где-то стоит. Отец звал, свистел. Тишина. Что делать? Решили ждать, молча сели на пеньки, и вдруг через несколько минут из кустов, с каким-то отсутствующим видом, тихо вышла Эри, молча повернулась и, словно под гипнозом, пошла обратно. Мы, пораженные ее поведением, осторожно последовали за ней.
Эри шла, как лиса, какой-то особой походкой: хвост вытянут, лапы напряжены, тело стелется по земле. Так в молчании мы двигались несколько десятков метров, и, наконец,- "мертвая стойка". Здесь! Она привела нас к затаившейся птице - выводок тетеревов.
Восторг отца был беспределен.
После этого Эри можно было прощать все!
От Эри у нас был целый "завод" - шестеро великолепных щенят. Как раз в то время снимался фильм "Садко", и мы жили под Москвой. Щенков разобрали, один стал членом семьи Б. А. Бабочкина, другого увез в Ленинград П. П. Кадочников, третьего взял известный режиссер. А самого большого, красавца Дивара - имя в честь отца, чемпиона Советского Союза среди сеттеров оставили себе. Это был отличный пес, с прекрасной благородной головой, великолепным "жабо" на могучей груди, перо на хвосте, штаны на лапах, лоснящаяся шерсть. Настоящий лорд! Когда отец гулял с Диваром, прохожие останавливались и смотрели им вслед. Это была замечательная пара.
Но все проходит. Эри погибла, мы переехали в большой многоэтажный дом, держать собаку стало сложно, да еще многочисленные разъезды. Да и с осенней охотой возникли проблемы. Однажды Дивара на месяц отдали егерю, и он его погубил. Отец очень тяжело переживал, и мы решили пока не заводить собак.
Под словом "страсть" сейчас принято понимать какой-то скрытый порок, скандальные связи. "Желтая" тема цветет и пахнет. Ведь как приятно, что и персонажи прошлого такие же пошляки и скабрезники, как и многие герои нашего времени. Но это - к слову!
Как-то А. Н. Вертинский - дело было в Киеве на троллейбусной остановке - пропустил впереди себя женщину и тем самым чуть придержал нетерпеливую толпу. Тотчас поднялись крики: "Ишь ты, шляпу надел! Интеллигент!" На что Александр Николаевич с характерным гвардейским произношением ответил: "А почему вы р-решили, что я интеллигент? А может быть, я такое же дер-рьмо, как и вы?"
Так вот, страсть к охоте в жизни отца занимала очень большое место. Уходить в лес, на природу, "в кусты" было потребностью. И не только зовом крови - дед-то мой был лесник,- но и необходимостью, особенно в 30-е - 40-е годы, уйти из мира предательства, стукачества и доносов в мир рассветов и закатов, в мир чистых родников и бесконечных лесов, где особенно остро чувствуешь опустошающую суету повседневности.
К сожалению, в последние годы ему пришлось расстаться и с этой отдушиной.
Однажды он поехал "на лося" в Подмосковье. В компании стрелков были знакомые люди - актеры, писатели. Был среди них и один начинающий охотник, тоже писатель, в будущем довольно популярный. У стоящих "на номерах" есть одно железное правило - не выходить за линию стрелков, стрелять только прямо перед собой на 45 градусов и по ясно видимой цели.
Лось вышел на отца, для первоклассного охотника промахнуться по такой цели невозможно. Раздался выстрел!
Вероятно, честолюбие, да и жадность (охотник, "поваливший" зверя, получает рога и шкуру) заставили начинающего охотника выйти за линию стрелков и выстрелить вдоль строя. Все бы прошло нормально и не случилось бы трагедии, если бы шофер из любопытства тоже не вышел вперед строя стрелков. Пуля попала точно в сердце шофера. А дальше случилось вот что: начинающий охотник, будущая литературная знаменитость, проявил завидную находчивость: он выбросил в снег оставшиеся патроны, как вещественные доказательства, и пытался в убийстве обвинить отца. У данного субъекта были огромные связи и, не будь это Сергей Столяров, он наверняка "закопал" бы невиновного.
Однако все было слишком ясно. Ясно и горько.
Через несколько дней писатель ночью тайком приехал в деревню к вдове убитого, заплатил ей большие по тем временам деньги. И хотя баллистическая экспертиза установила виновного, а весной на месте трагедии нашли и пулю убийцы, дело было закрыто.
Вся эта история произвела на отца крайне тяжелое впечатление. Он никогда больше не ездил на "зверовые" охоты, а со всей страстью увлекся стендовой стрельбой и, как я уже говорил, добился значительных успехов, выполнив за год до смерти норму мастера спорта СССР по круглому стенду. Ну, а случай на охоте бесследно для здоровья не прошел...
РУЖЬЕ
Во время съемки в Одессе кинофильма "Повесть о первой любви" выдалось несколько свободных дней, и мы с отцом решили поохотиться на "плавни". Шла северная утка - "чернядь" и "шилохвост". Упустить такой момент было нельзя. Беда была в том, что у нас с собой было только одно ружье, да и то 20-го калибра. Северная утка крепка на убой, и для охоты необходимо было хорошее, добротное оружие.
К счастью, в Одессе жил замечательный спортсмен, чемпион Союза, Европы, призер мировых первенств по траншейному стенду Юрий Никандров. Отец и попросил у него ружье на два дня.
Надо сказать, что это была не обычная просьба: давать свое ружье другому человеку у охотников не принято - это все равно что одолжить свою жену. А для стендовика-спортсмена - особенно. Его оружие - часть профессии, инструмент, при помощи которого он добивается результата, да и, что там говорить, зарабатывает себе на жизнь. Оружие для такого спортсмена делалось на заказ, на Тульском оружейном заводе, на тренировках доводилось, подгонялось к особенностям фигуры. В результате длительных тренировок стрелок сливается в единое целое со своим ружьем, оно как бы становится его длинной рукой, которой он сбивает стремительно летящую мишень. Я знаю по себе, что иногда на охоте, особенно на боровую дичь, не хватает времени, чтобы тщательно прицелиться, и приходится стрелять навскидку,- ружье должно как бы "вкладываться" в плечо и находить цель. Я помню, как отец из своего ружья, с которым охотился всю жизнь, стрелял ночью по звуку взлетевшего глухаря. Пускали собаку, и, к нашему удивлению, она приносила добычу. Это ружье было сделано в начале века, в 1903 году, для какого-то знатного человека: английское ложе из корневого ореха. У ружья отсутствовали "антапки", приспособления для ремня. Наверное, ружье носил егерь и отдавал хозяину только для стрельбы. Отец на охоте всегда носил ружье в руках - он был сильным человеком - и готов был к выстрелу в любую минуту. Но ружье осталось в Москве, поэтому отец и обратился с просьбой к товарищу.
Места для охоты были выбраны заранее. Нам сообщили, что северная утка уже "пошла". И действительно, когда мы подъехали к заросшему камышом озеру, увидели - дичь есть.
Заняли мы позицию на берегу, чтобы битая птица падала на открытую воду, на плес, иначе в камышах без собаки ее не найти.
Вечерняя зорька прошла хорошо. Отец удачно стрелял из стендового ружья. Взяли несколько уток и, когда стало темнеть, решили собирать на воде добычу. На берегу лежал "куласик" - маленькая плоскодонная лодочка с одним веслом "пропешкой". На этой лодочке быстро собрали с воды убитых уток. Но на всякий случай взяли с собой ружья - вдруг еще налетит стая. Вернулись быстро: лодка рассохлась и подтекала.
Причалили. Стоял тихий осенний вечер. Хотя Одесса и на юге, но было уже довольно прохладно. К тому же пошел ленивый ноябрьский снежок. Собираемся. Вдруг хватились: где же ружье? Мое, 20-го калибра, было у меня на плече, а стендового, одолженного ружья не было. Обыскали все на берегу. Нет. И вдруг вспомнили, что, когда подбирали уток, "куласик" наклонился и чуть зачерпнул воды - наверное, тогда ружье и ушло за борт. Это была катастрофа!
Надвигалась темнота. Отец решительно разделся и пошел в воду. Я последовал за ним. Дно было вязкое, илистое, ноги проваливались, вода сразу же стала мутной. Так мы и искали, пока не поняли, что занятие это бесполезное.
Разожгли на берегу костер и по очереди заходили в холодною воду. Ныряли, обшаривали дно, коряги и камни, до крови разбили руки и ноги.
Зажглась первая звезда. Мы почти не разговаривали друг с другом - так были подавлены случившимся. Ружье нужно было найти во что бы то ни стало, и именно сейчас, по свежей памяти. Прошлое радостное чувство удачной охоты давно уступило место глубокой подавленности и страшной вины. Мы даже не замечали ран и холода. Время летело преступно быстро. Приближалась ночь. Светло было только у костра. Пора уезжать.
Лодка по-прежнему стояла у берега и, пока мы ныряли, наполнилась водой. Я машинально вытащил ее на берег и, когда перевернул, чтобы вылить воду, услышал какой-то непонятный стук. Поднял пустую плоскодонку - на траве, поблескивая в отсветах костра, лежало ружье. Оно показалось мне самым прекрасным из всего, виденного мною раньше.
Наша радость была так велика, а душевный подъем так высок, что надвигающиеся уже было болезни отступили от нас.
Ружье вернули в тот же вечер с благодарностью и тайным облегчением.
ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОСТЬ
Доброжелательность - прекрасная черта характера, которая почему-то в последние годы исчезает из нашего общения. Какое это замечательное качество - искренне, от души "добра желать" ближнему своему. Ни зависть, ни злость, ни самомнение, а именно пожелание добра - поистине чудесное свойство души человека.
У Сергея Столярова это душевное качество отражается в глазах, в лице, в манере общения; этим свойством наделены все его герои. За это, наверное, его до сих пор помнят и любят зрители.
Желание помочь человеку в его трудностях, участвовать вместе с ним в разрешении его проблем - для отца такая постановка вопроса была естественной и обязательной. Он никогда не мог понять ныне модного термина "это ваши проблемы". Если проблемы - значит наши, общие. Он не был религиозным человеком, да и откуда: детдом - это не церковно-приходская школа, но слова апостола Павла "как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними" были восприняты его душой на генетическом уровне от той крестьянской цивилизации, сыном которой он был. Поэтому в искренность, честность и мужество его героев зрители верили, ибо он не играл, а был таковым от природы.
Валентин Гафт в своих воспоминаниях часто говорит о встрече с Сергеем Столяровым, которая в значительной степени решила его актерскую судьбу. В 53-м году отец несколько раз рассказывал мне об одном незнакомом мальчишке, который "очень хочет стать актером". Он его случайно встретил на Покровке, когда гулял с собакой Эри. Этот мальчишка поразил его своей одержимостью, своим неуемным желанием стать артистом. Прямо на улице он стал читать отцу басню Крылова "Любопытный", которую готовил для поступления в театральный вуз. Отец приводил мне в пример этого мальчишку, его неуемное стремление добиться своей мечты. Только после смерти отца я узнал от Валентина, что этим одержимым школьником был он, Валя Гафт.
Отец был заметным, неординарным человеком: высокий, красивый, с особой, только ему присущей осанкой. Он был популярен. Когда мы в 60-х годах всей семьей - отец, мать, Нина и я - работали на гастролях, и, естественно, приходилось обедать в ресторане гостиницы, сразу же возникали проблемы: незнакомые люди посылали на наш стол шампанское или коньяк. Отец не пил, только иногда на охоте, да по большим праздникам дома, поэтому подарки отправляли назад с благодарностью и извинениями. Иногда этот обязательный ритуал становился тягостным, особенно в портовых городах и в столицах союзных республик. В 57-м году вышел фильм "Повесть о первой любви", где мы впервые в отечественном кино играли отца и сына. Картина прошла с большим успехом, получила первую премию на фестивале молодежи в Москве, и наше появление вдвоем стало вызывать некоторый ажиотаж. В начале 60-х годов мы выступали на стадионе в Челябинске, до этого времени город был закрытым: там произошла ужасная катастрофа - взорвался подземный атомный завод. Мы, конечно, ничего об этом не знали, и, хотя в городе была повышенная радиация, от людей это скрывали. Но вопреки всему было решено провести большой "праздник искусств". Огромный промышленный центр несколько лет жил закрытой жизнью, и приезд многих популярных артистов был встречен с огромным энтузиазмом. Нас даже охраняла милиция от внимания любителей кино, и это было необходимым. Однажды возвращаемся после выступления в гостиницу, а толпа, ожидавшая нас в надежде получить автограф, с такой силой набросилась на машину, что продавила крыло у нашего очень крепкого интуристовского ЗИМа. Тогда же в фойе, где мы подписывали с отцом фотографии, через кордон охраны прорвалась толпа поклонниц. Напор был так велик, что меня просто сбили с ног и, наверное, искалечили бы острыми каблучками-шпильками, если бы не благородная помощь милиции.
Я говорю это к тому, что ни всеобщая любовь зрителей, ни огромная популярность не повлияли на нравственные качества отца. Несмотря на свою бескомпромиссность в вопросах искусства, резкость в оценках некоторых конъюнктурных или халтурных работ, он всегда оставался скромным и доброжелательным человеком.
За год до смерти отец был в Гренобле на зимних Олимпийских играх. Замечательный праздник спорта, встреча с Францией, которую он знал и любил,- все это произвело на него глубокое впечатление. После возвращения в Доме кино состоялся вечер олимпийцев, и отца попросили поделиться своими впечатлениями о зимней Олимпиаде. Надо сказать, что публика нашего дома, по всеобщему признанию, была тяжелая. Я это хорошо знаю, потому что в течение почти двадцати лет был членом правления Дома кино. Шли, в основном, смотреть новый заграничный фильмец, а выступления принимались как некая неприятная повинность, обременительная, но ритуально необходимая. Публика в основном состояла из кинематографических снобов второго разряда. Проходили в этой аудитории, как шутили устроители, "только цыгане и лилипуты".
Вечер шел, как обычно,- большинство ожидали обещанного фильма, снисходительно выслушивая участников игр и гостей олимпиады. Отец выступал одним из последних. Говорил он, как всегда, хорошо, искренне, от души: о великом французском горнолыжнике олимпийском чемпионе Кили, о наших хоккеистах, о встречах с русскими эмигрантами, что, кстати, тогда не приветствовалось. В конце выступления, несколько смущаясь, сказал, что загрустил по дому, по России. Это вызвало некоторое оживление в зале, послышался шумок, а затем аплодисменты. Отец воспринял это как добрый знак - его любовь к Отечеству разделяют и поддерживают. Он стал очень откровенно говорить о неожиданной тоске, которая посетила его в "прекрасной Франции", о свойствах характера русского человека и о невозможности для него жить где-либо, кроме России.
Все это вызвало громкие издевательские аплодисменты. Я, сидя в зале, готов был провалиться сквозь землю! Большинство слушателей решительно не понимали: как это загрустить во Франции, скучать за границей, в том прекрасном мире вспоминать нашу грязную унылую Родину. Послышались шутки, ядовитые реплики... А отец этого не замечал. И после выступления радостно сообщил мне:
- Смотри, даже аплодировали! Вот уж не ожидал...
И когда я стал убеждать его, что над ним смеялись, издевались над его искренней любовью к своей стране, он был поражен и долго не мог в это поверить.
ПОХВАЛА ФАМИЛИИ
Корневое слово нашей фамилии Столяров - слово "стол". Вероятно, наши предки, как считал отец, принадлежали к уважаемой в крестьянском мире профессии столяра. Наверное, отсюда родовая тяга к лесу, к дереву, ведь по словарю Даля "столяр - работник по дереву, ремесленник, делающий столешницу - доску для стола. Столяр - работник по чистой отделке деревянных вещей, по внутренней отделке комнат и деревянной утвари".
По дереву работает и плотник - плотно подгоняет деревянные балки, бревна - создает жилище, которое хранит тепло, что в нашем северном отечестве очень важно. Но столяр - работник более высокой квалификации, он отделывает интерьер жилья. А центром всякого дома всегда был стол.
Он стоял в центре горницы, под иконами, за ним собирались люди, и происходила трапеза, имеющая культовое значение. Человек вышел из животного состояния, и его трапеза - это не просто процесс физиологического насыщения, удовлетворения одной из главных человеческих потребностей; трапеза в нашей крестьянской цивилизации становится еще и своего рода священнодействием, принятием Божественной благодати. Христианская трапеза это религиозный акт, имеющий свои строгие каноны, и совершается она по своим вековым законам за традиционным семейным столом - соблюдение постов, празднование Пасхи, говенье, мясоеды...
За стол наши предки не садились без молитвы, и молитва читалась самая главная - Господняя молитва "Отче наш... хлеб наш насущный даждь нам днесь!.." Как в храм, к столу приходят с чистыми руками и, по возможности, в чистой одежде. Как в Храме, за столом нельзя находиться в головном уборе и, как в храме, за столом хранят чистоту сердца.
За столом с открытой душой принимают родных и близких, усаживают самых дорогих гостей. За столом соблюдается строгий порядок, отработанный временем ритуал, особый неторопливый застольный ритм. Культурная традиция застолья имеет свою давнюю историю. Еще в Древней Греции философ Эпикур, размышляя об исконном вопросе - в чем суть смысла жизни, предположил: в досуге, в дружеской беседе с друзьями за трапезой. Это тот редкий и прекрасный момент, когда ты свободен от всех житейских забот и предаешься высокой беседе с друзьями, вкушая прекрасную пищу. Впоследствии эпикурейство пробрело оттенок чревоугодия при некотором увлечении гастрономическим изыском в ущерб философской беседы. Русское застолье имеет свою богатую самобытную историю и культуру, однако это уже очень серьезная и обширная тема...
Но вернемся к столу.
Стол - это своего рода домашний алтарь, подобный церковному престолу, где "в святая святых" происходит приношение "жертвы бескровной", и строится столяром стол по своим законам и своей особой технологии. Столешница делалась или из цельного дуба в аршин шириной, или склеивалась осетровым клеем, на шпонках, как доска для иконы.
Стол был священным местом у наших предков еще в дохристианский период. "Сидеть на столе" - быть государем, святителем. У славянских племен "посадить на стол" - оказать самую высокую честь, выбрать вождя рода, племени, выбрать князя, прославить героя. От стола слово "престол" княжеское или царское место. От стола слово "столица" - место, где на столе посажен князь, царь. Стол обладал почти мистическими свойствами, и сажать за стол можно далеко не всякого: "Посади свинью за стол, она и ноги на стол". Кстати, манера класть ноги на стол отнюдь не говорит о высокой культуре - так считали наши предки.
За столом собирались друзья, близкие люди, и застольная чаша называлась братиной, ибо стол объединял, роднил людей. За столом решались важнейшие семейные и гражданские дела, за столом отмечались главные религиозные и светские праздники. Я помню старинный бабушкин стол у нас на Покровке. Массивный, из мореного дуба, на могучих ногах, раздвижной, на три столешницы, за ним усаживались до двадцати человек. Сколько интересных людей собиралось за этим столом. Горе и радость, достаток и нищета - все было ведомо столу. На нем же лежал и мой покойный дед. На стол клали покойника в знак признания его добрых дел, в знак великой скорби. Это была последняя, символическая трапеза покойника в тварном мире, прощание с ним перед уходом в мир горний.
Застольные беседы, песни, обычаи - это целый духовный мир народа. Человек, имеющий отношение к столу, всегда был уважаемым человеком. У князя и царя - это стольник, у простого люда - столяр, делающий стол. Ибо стол это гордость хозяина и хозяйки. Стол - это и сам предмет, и то, что на нем стоит, чем встречают гостей. По столу можно судить о том, как живет семья.
У нас по отцовской линии в роду не было князей и дворян. Но отец гордился своим родовым именем - столяр, и фамилией - Столяров.
ОКРУЖЕНИЕ
(Окончание)
Начать свой рассказ на этот раз я хочу с Бориса Федоровича Андреева. И не потому, что это был самый близкий друг отца. Нет. Они не были близки домами, семьями, просто отец уважал в Борисе Федоровиче честность, искренность, глубину и верность. И надежность. Вот надежность, пожалуй, то самое качество, которым он сам отличался.
Я помню - это было на съемках "Ильи Муромца" - Илью играл Борис Федорович, а отец - Алешу Поповича. Вероятно, потому, что отец играл уже многих былинных богатырей, Борис Федорович относился к нему с почтением, хотя Илья, как вы знаете, старший брат Алеши. Как-то Борис Федорович пришел к нам в сильном смущении, чтобы попросить совета и помощи.
Съемки проходили на реке Чусовой под Пермью, тогда этот город назывался Молотов. Там на берегу, на удивительном по красоте месте, над обрывом реки было построено село Карачарово, где Илья Муромец "сиднем сидел тридцать лет и три года", а когда встал, то выворачивал дубы, бросал в реку огромные камни, готовился к своим подвигам.
Село было, действительно, прекрасное, все замечательно, кроме одного: не было погоды. Борис Федорович по нескольку часов сидел в гриме. Гримировали его еще затемно, потому что он играл молодого Илью, который еще с батюшкой, с матушкой сидел в избе. Делали ему пластический грим, подтягивали лицо специальными подтяжками. Все это было трудно, мучительно. Он выезжал за несколько километров на съемку. Все сидели, ждали погоду, а погоды не было, стояла этакая хлябь. Возвращались обратно. Лицо Бориса Федоровича стало покрываться язвами, потому что подтяжки, которыми стягивали лицо, приклеивали довольно сильным клеем, и все это разрывало кожу, появились раны. Было трудно и физически и духовно, и все это еще усугублялось бестолковщиной. Можно было что-то другое снимать, но ведь актер - последний человек в деле производства, он должен быть всегда в форме, всегда готов. Тут лес, фонари, идет строительство, а здесь, подумаешь, проблема...
И вот произошел взрыв. Борис Федорович не выдержал. Он выпил. А когда выпил - сказал окружающим, что о них думает. Резко, по-своему, как бы это сделал Илья Муромец. Разогнал дирекцию. В панике во все стороны разбегалось начальство. Картина была, конечно, не для слабонервных: могучий русский богатырь с увесистой палкой, напоминающей палицу, в руках... Буйная силища вышла из-под контроля. В этом было что-то стихийное. Сергей Александрович Мартинсон, живший по соседству, спрятался в своей комнате под кроватью.
Стихийный бунт, вырвавшийся из души Бориса Федоровича, всех потряс. Отец был тогда в отъезде. И жаловаться Борис Федорович пришел к нам, в класс, где мы жили. В одной руке огромная палка, в другой - глиняный чайник литра на два, взятый в столовой, и пиала. Чайник наполовину был наполнен всем знакомой зеленой водкой - "зубровкой".
- Где Се-ре-ега-а?
Отца не было, тогда дядя Боря зашел в комнату, закрыл дверь, поставил чайник, пиалу и стал мне рассказывать про свою жизнь. А я-то был тогда школьником, заканчивал десятый класс, мальчишка, по сути дела.
- Меня вот за границу не пускают, думают, я себя вести не умею. Ух, эти чино-овники-и...
Позади были уже такие фильмы, как "Трактористы", "Два бойца", "Падение Берлина". Андреев уже давно был национальным героем, любимцем, вошедшим в каждую семью, безусловной знаковой фигурой, олицетворяющей русскую мощь и русское благородство, символом воина-победителя - и вдруг его так обижают. А он беззащитен и бесправен.
Стал Борис Федорович рассказывать, как "во-от эти чино-овники-и" куда-то все ездят и ездят, а его не берут, гадости пишут... Он понимал, что последний его поступок зачеркнет в его биографии очень многое. Да так оно и вышло. Репрессии посыпались мгновенно. Андреева решили исключить из партии, снять с роли. Как приятно было пигмеям попрыгать на костях этого великана, унизить его, бесконечно выясняя подробности. И вот в предчувствии всех этих бед Борис Федорович решил идти до конца.
Он рассказывал мне о себе и жаловался, обращаясь, конечно же, не ко мне, а к отцу.
- Вот Сере-ега-а поймет, понимаешь, как они со мной обращаются... Что же это такое? Что я им, шмендрик какой, что ли?
Прихлебывая из пиалушки свой зеленый напиток, он рассказывал мне о своем детстве в Самаре. Как его там обижали. Как приговорили к расстрелу за то, что побил какого-то помощника Берии, который стал к нему примазываться в ресторане "Москва".
Это была удивительная исповедь со слезами на глазах.
Потом приехал отец. Надо было спасать ситуацию. Конечно, начальство над дядей Борей поизмывалось вдосталь, но с роли снять не смогло. Это был первый советский широкоэкранный фильм, три четверти картины уже было сделано.
После того случая отношения у отца и Бориса Федоровича стали особенно искренними и доверительными. Горько было видеть, как выживали Бориса Федоровича из Союза кинематографистов всякие ловкие люди. Он не вписывался в эту организацию, своего рода чиновничью массовку. Бориса Федоровича интересовали психология творчества, процессы, происходящие в душе художника, учение Павлова.
Однажды на собрании он вышел, огромный, тяжеловесный, и сказал:
- Я как завод, как станок, нужный государству, я простаиваю. Я прошу госзаказ! Я прошу - дайте мне работу!
Но это было воспринято с хихиканьем: выжил из ума. Ерничали чиновники, издевались над ним и в глаза и за глаза. Когда он пришел в президиум в знак протеста в рубашке с коротким рукавом, в президиуме обрадовались: действительно, что-то с головой - не понимает, что нужно в галстуке.
Вершина унижения была уже после смерти отца. Нас с Борисом Федоровичем вызвали на партком, меня-то, собственно, в качестве антуража. А дело было в том, что Борис Федорович отказался платить членские взносы.
- Я не знаю, куда они идут. Поборы, всю жизнь поборы. Со всех заработков. Пусть скажут, куда они идут.
Вопрос был серьезный. И Борис Федорович первый поднял его: а куда, действительно, идут наши взносы? Почему нас обирают со всех видов заработка? Получаешь зарплату за полугодие, а три четверти снято...
Помню, очень обтекаемый, скользкий человечек, секретарь нашей парторганизации Юхтин, исполняя волю чиновников, вызвал Бориса Федоровича "на ковер". И вот сидят какие-то бесцветные, жалкие люди, среди них и директор нашего театра, и Геннадий Гаврилович, который имеет какую-то властишку и может тыкать этого человека, унижать, обижать. И вот стоит перед ними эта огромная легендарная фигура, по лицу пот катится градом, как то было в фильме "Большая жизнь". Только это уже старый человек, больной. Вызов, видимо, так ошеломил и разволновал его, что в спешке он надел разные носки. А человечек канцелярским занудным голосом тянет:
- Борис Федорович, вот я вам указываю: вы не платите взносы, пункт номер один устава нарушаете, будем делать оргвыводы...- И так далее, и так далее...
Единственное, что Борис Федорович сказал ему:
- Ну, воспитывай меня, б..., воспитывай.
В результате нас вывели из партбюро. Я был там как председатель месткома, это было обязательно - всем известен руководящий треугольник. Так что вывели меня вопреки законам логики. Я не переживал. Вывели и Бориса Федоровича. Это было за год до его смерти.
И вот мы сидим в коридорчике, и он говорит мне горькие слова:
- Ну, что-о... Ты молодой. Переживешь... А я вот сдохну... Вот они меня выгнали, а глава Болгарской республики меня, как национального героя, с женой приглашает к себе, в свою резиденцию, в Болгарию, отдохнуть. За что же меня так здесь, в своем доме обижают?!
Здоровье дяди Бори ухудшалось, обострились болезни, и через год его не стало. Он умер раньше своей жены, которая тоже серьезно болела. Борис Федорович трогательно ухаживал за ней. Почти полвека прожили они душа в душу. И познакомились романтично. Кинорежиссер Станислав Говорухин в очерке об Андрееве "Тайна Б. Ф." воспроизводит рассказ актера: "Едем мы с Петькой Алейниковым в троллейбусе. Не помню уж, о чем зашел спор, только он мне говорит: "Ну кто за тебя, лаптя деревенского, пойдет? Посмотри на себя..." А я ему: "Вот назло тебе женюсь. Завтра же женюсь".- "Это на ком же?" - "А вот первая девушка, которая войдет в троллейбус, будет моей женой". Остановка. Входит компания - ребята и девушки, все с коньками. Одна мне приглянулась - чернобровая, кровь с молоком... Кое-как познакомились, навязался провожать. А отец у нее оказался комиссар. Комиссар милиции! Как узнал об этом: "Кто? Андреев? Этот пропойца? Да никогда в жизни!""
И вот долгая счастливая жизнь...
Перед смертью дяди Бори мы встретились, я пришел к нему домой.
- Ты посоветуй, как мне быть: во-от, накопил за свою жизнь...
Он достал сберегательную книжку, там было одиннадцать тысяч рублей. А в это время уже носился в воздухе микроб возможной девальвации. Деньги нужно было во что-то вложить.
- Борис Федорович, а может, машину?
- Ну да-а, так прям все и разбежались давать мне машину... Ну да ладно, что-нибудь придумаем. Я вот что хочу... Я тут книгу купил.
И он достал Библию. А был все-таки 1982-ой год.
- Видишь, с рисунками Доре. За триста рублей купил, на рынке, на Украине где-то... Я ее вот хочу в библиотеку, как вклад. Студенты пускай учатся. Читают... Смотрят картины.
Прощаясь с этим миром, человек думал о других, о духовном, о том, что им останется...
Мы хоронили Бориса Федоровича. Многих мне пришлось хоронить, даже пошел такой слушок по чиновникам: пускай Столяров это делает, ему это нравится. А мне это очень не нравилось. Тяжкое дело. Но я помогал! Потому что это последний путь, последнее прощание... Уже человек никому не нужен. Уже не поможет тебе достать квартирку, не пойдет за тебя похлопотать, чтобы тебе повысили ставочку, не скажет кому-нибудь в съемочной группе: возьмите этого актера в свое окружение, в массовку или на роль. Он тебе уже ничем не поможет! Обычно в эти моменты образовывалась пауза, тишина. Надо было помогать.
Вспомнился мне удивительный поступок Бориса Федоровича, еще отец мне рассказывал. Умер Петр Мартынович Алейников - великий артист, о котором Борис Федорович писал, что это замечательный человек. Все отмечали обаяние Алейникова, его изучали даже в Голливуде, говорили об удивительной фотогеничности актера, что он с целлулоида, с экрана несет в зал чудо своего необыкновенного обаяния. Но Борис Федорович говорил и другое: "А ведь Петька - умница! Чистая душа! С ним я чувствовал себя сильнее, я у него черпал силы. А сам он был раним, остро воспринимал непонимание. На нем ведь тоже был ярлык - Ваня Курский! А он многое, ох как многое мог бы сыграть!"
И это было действительно так. Алейников был чрезвычайно талантлив и как актер, и как художник-рисовальщик, хотя этого никто не знает. Он замечательно играл Пушкина в картине "Глинка", он был абсолютно похож на своего героя, это видно по кинопробам, но чиновники расценивали все по-своему: "Э-э, Ваня Курский, пятьсот граммов для пробы..." И вот когда этот любимый артист, любимец народа умер, встал вопрос, где его хоронить. И тогда Борис Федорович обратился в профком - отец был председателем:
- Скажи там начальникам...
А все решалось на уровне Моссовета: кого хоронить, где и как.
- Я - народный артист Советского Союза, мне полагается Новодевичье. Так во-от, я свою могилу отдаю Петьке.
И написал заявление. Оно было принято и утверждено. И Петра Мартыновича похоронили как выдающегося деятеля нашей страны на Новодевичьем кладбище. А звание народного артиста, уже никому не нужное, ему дали задним числом.
Бориса Федоровича похоронили на Ваганьковском, там, где нашли последний приют и отец, и Мочалов, Суриков и Есенин, и Владимир Даль.
Несколько слов об Алексее Денисовиче Диком. Отец глубоко уважал, я бы даже сказал - поклонялся артистам и руководителям Художественного театра. Он изучал систему Станиславского. Книга этого великого режиссера была у отца настольной. Высоко ценил он работы Добронравова, Топоркова, Ливанова, Тарханова, Леонидова. Этих людей он увидел в детстве, и они навсегда опалили его душу своим высоким благородным талантом. Именно артисты этого ряда определили художественный вкус отца, подсказали, кто есть художник, а кто - конъюнктурщик. Руководствуясь столь высокими профессиональнонравственными критериями, трудно было найти друзей. Они были в жизни, но вот в искусстве...
Отец часто вспоминал про Алексея Денисовича Дикого. До поступления в школу-студию МХАТа он занимался в Доме ученых в студии А. Дикого. Всю жизнь отец вспоминал постановку в студии лесковской "Блохи". Это было какое-то невероятное, феерическое представление. Блистательно играл мужественного старика Платова сам Алексей Денисович Дикий, императора - Юрий Александрович Завадский. Но, пожалуй, самым большим потрясением и открытием было решение всего этого спектакля в стиле лубка. Декорации готовил гениальный художник Кустодиев. Так вот, Дикий и Кустодиев и удивительный актерский коллектив создали этот уникальный спектакль. И в дальнейшем за какую бы работу ни брался отец, он всегда говорил: "Ну, чем будем удивлять?" Это был завет А. Дикого. Иначе - это скучно и неинтересно.
Отец был человек спортивный. Когда мы наконец получили квартиру, первую в жизни отца, на Кутузовском проспекте,- тогда это была самая окраина Москвы и называлась она Кутузовская слобода - мы выходили из дома, переходили через две узкие полосы Можайского шоссе, становились на лыжи и шли до дач, среди которых была и дача Сталина.
Отец никогда не видел Сталина, более того, он относился к вождю далеко не однозначно. Как-то уже после войны я сидел дома, готовил уроки. Над моим столом кнопками были прикреплены несколько вырезок из газет: "Товарищ Сталин гуляет по Кремлю", "Товарищ Сталин на Мавзолее", "Товарищ Сталин в маршальской форме" и т. д. Даже и не помню, кто их повесил, может, бабушка. Был 46-ой год, все было правильно.
На душе у отца в ту пору было тяжело. Обычно легкий, веселый, он, читая газету и встретив нелепую фразу, улыбался, хотя, казалось бы, что веселого можно найти в "Правде". Но находил. Однако день ото дня отец становился все мрачнее и мрачнее. Сняли Жукова. Угрожающе веяло какими-то мрачными переменами. И вот однажды отец молча подошел к моему столу и снял эти картинки, а вместо них повесил портрет Джоконды. Помнится, в киосках тогда только что появились первые литографии.
- Вот, пусть у тебя висит Леонардо да Винчи.
Я уже учился во ВГИКе, когда после очередной лыжной прогулки, обогнув дачу вождя, мы остановились у мрачных ворот. Они были закрыты. Шел пятьдесят шестой год, началось разоблачение культа личности. И отец вдруг вспомнил, а может быть, счел нужным только сейчас рассказать о давнем событии... Вот сюда, на эту дачу был приглашен в свое время Алексей Денисович Дикий. А выглядело это так.
Алексей Денисович после спектакля вернулся к себе домой. Собрались друзья. Выпивали. Выпито было уже достаточно, когда среди ночи появился человек в черном плаще и сказал:
- Вас просят прибыть на Ближнюю дачу. Машина внизу.
Страшно. Чистая рубашка, костюм... И душ - то холодный, то горячий, чтобы не было признаков алкоголя. Приезжают на Ближнюю дачу, вот сюда, к этим воротам, рассказывает отец. Проходят в комнату. Там Сталин, один, перед ним с какими-то пометками сценарий "Сталинградской битвы". Начинается разговор. Страшно напряженный Дикий - и неторопливый, спокойный Сталин.
- Кстати, товарищ Дикий, а почему вы играете товарища Сталина без акцента?
Он говорил о себе в третьем лице.
- А я играю не вас, товарищ Сталин,- ответил Дикий.
- Как не меня? Вы же играете Сталина!
Отвечать надо было точно, и любая ошибка в такой ситуации могла быть непростительной. Алексей Денисович действительно играл на сцене Малого театра Сталина, вкладывая в этот образ весь свой могучий талант, все обаяние своей яркой личности. Конечно, это был идеальный образ, таким по представлению артиста должен был быть руководитель страны. Поэтому Дикий продолжал настаивать на своем.
- Я играю не вас, товарищ Сталин, я играю представление народа о вожде!
Видимо, такой ответ удовлетворил. Возникла пауза. Сталин подошел к знаменитому окошечку, открыл - там стоял поднос, на нем бутылка коньяка и бутылка "хванчкары". Посмотрел на Дикого, налил фужер коньяку и маленькую, коньячную рюмку "хванчкары", подошел к актеру, протянул рюмку вина, себе взял фужер коньяка и сказал:
- Давайте выпьем.
Дикий подумал даже: нет ли здесь какой азиатской каверзы, и все это может печально кончиться.
Сталин выпил, не торопясь закусил и сказал:
- Ну вот, товарищ Дикий, а теперь мы можем говорить на равных.
"САДКО". А. Н. ВЕРТИНСКИЙ
Меняются эпохи, идеологии, и время отбирает лучшее, необходимое для жизни страны, нации, культуры.
В Венеции, на международном коммерческом кинофестивале русский фильм "Садко" занимает первое место и получает премию "Серебряный лев" - высшую премию того года, оставив позади американский фильм "Кровавый плащ", картину о казни Иисуса Христа. И это было событие, которое по тем временам выходило за рамки искусства и приобретало политический и коммерческий характер,- 50-е годы, эпоха расцвета "холодной войны".
Америка не может пустить на свой рынок русский фильм, а по условиям фестиваля картина, занявшая 1-a место в Венеции, имеет право на прокат во всем мире, в том числе и в США.
Отец вспоминал, что, когда он был в Аргентине, американские прокатчики в шутку упрекали его в том, что ""Садко" их разорил". Конечно, это было не совсем так, однако меры были приняты.
Передо мною "Литературная газета" за 52-й год, статья В. Маркина ""Садко" - красная крамола". Оказывается, фильм был задержан на американской таможне... Далее автор статьи пишет: "Член палаты представителей США госпожа Сен-Джордж одержала крупную победу! Нашла "красную крамолу". Она назвала фильм-былину "Садко" насыщенным коммунистической пропагандой. Конечно,- продолжает автор "Литгазеты",- у всякого правоверного маккартиста "Садко" должен вызвать приступ ярости. Еще бы! Как повествует фильм, Садко с товарищами превыше всего любит Родину. А это тягчайший грех в глазах тех, кто призывает народы продать свою независимость за пачку долларов. Садко и его товарищи с открытым сердцем предлагают мир и дружбу обитателям иных земель... Вероятно, и здесь проницательная дама из конгресса уловила некий неприятный намек, после чего поспешила занести новгородского гусляра Садко в черный список, заподозренных в подрывной антиамериканской деятельности. Так, кто следующий? Эсхил или Микула Селянинович?" - спрашивает автор.
В годы "холодной войны" с обеих сторон проводились различные "меры безопасности" по отношению к кинематографу. У нас в прокате часто выпадали целые сцены из иностранных фильмов, а иногда выдающиеся ленты, получившие 1-a место даже на Московском фестивале, не появлялись в прокате. Все это, к сожалению, было. Но то, что произошло с кинокартиной "Садко" в США, даже по тем стандартам кажется чрезвычайным. Отец об этом не знал, да и я узнал случайно лишь в прошлом году.
Оказывается, в 50-е годы было поручено тогда начинающему кинематографисту, впоследствии ставшему выдающимся режиссером мирового кино, Френсису Форду Копполе немного поработать с нашей картиной. Сведения об этом существуют в "Справочнике режиссеров мирового кино" и в статье об "американском римейке (т. е. переделке) европейских фильмов". Картину озвучили, переделав неугодные места, вырезали финал, в котором говорится о Родине, Садко, Великом Новгороде, о счастье жить на родной земле. Назвали фильм по-своему - "Романтические путешествия Синдбада" - и выпустили на экраны Америки. Какой там гусляр Садко, при чем тут Великий Новгород? Просто еще одна серия о приключениях некого арабского морехода.
Проходит время и все ставит на свои места. Ныне фильмы "Садко" и "Василиса Прекрасная", "Кащей Бессмертный" и "Илья Муромец" вновь вернулись на экраны наших телевизоров. И сегодня, почти полвека спустя, я не могу не вспомнить, что писал о герое Садко в "Литературной газете" от 8 февраля 1955 года народный артист СССР Борис Бабочкин:
"Исполнитель главной роли С. Столяров нашел верные, благородно-обаятельные и мужественные черты для образа Садко.
Образ Садко в фильме - большая удача картины и серьезный шаг в творческой биографии артиста. Садко-Столяров прост и монументален. Он как бы высечен из дорогого камня. Исполнение роли Садко искупает многие недостатки фильма. В эпических образах русских богатырей народ воплотил наиболее типические черты русского человека: его непоколебимую любовь к родной земле, верность своему народу, его смелость, прямоту, честность и могучую силу. Все эти черты в былинах доведены до восторженного предела, до сказочности, до гиперболы. И, несмотря на кажущуюся неправдоподобность, едва ли существуют в литературе произведения более правдивые...
Садко - гусляр, купец и дипломат, но и в нем прославляются черты русского богатыря: любовь к родине, честность, смелость и предприимчивость..."
Какая поразительная вещь - в эпоху сильнейшего идеологического противостояния и конфронтации именно "Садко" сумел совершить своеобразный прорыв.
Как я уже говорил, отношение отца к публикации в журнале "Синемон" было ироничное, он просто не обращал на нее внимания, но всегда считал русскую актерскую школу - прежде всего школу Станиславского - самой гармоничной, самой передовой в мире.
Фильм "Садко" прошел по всем экранам мира, и мы получали очень много писем из самых разных стран. Надо полагать, что не все они доходили до адресата, но и то количество, которое нам передавали, было огромно.
Успеху картины способствовала музыка Римского-Корсакова. Композитор Б. Шебалин проявил большое умение и такт, связав ее с действием картины. Кроме того, был собран очень интересный актерский ансамбль: А. Ларионова, Н. Мышкова, М. Астангов, О. Викланд, С. Каюров и Л. Вертинская.
В одной из первых рецензий на фильм говорилось: "Исполнительница роли Птицы-Феникс Л. Вертинская решает сказочный образ в удивительно верном ключе. Если бы все сказочные сцены были даны в таком плане, фильм "Садко" мог бы стать выдающимся произведением кинематографии. Даже на фоне таких ослепительных красавиц, как Алла Ларионова и Нинель Мышкова, Лилия Вертинская выделяется какой-то неземной, экзотической красотой".
Л. В. Вертинская - жена великого артиста Александра Николаевича Вертинского. С его именем связано очень многое в русском искусстве предреволюционной эпохи.
Александр Николаевич в наших глазах - я говорю о моих современниках 50-х годов - был представителем далекого и прекрасного мира русской культуры и в какой-то мере олицетворял его. Этот мир был навсегда утрачен, и поэтому все, связанное с ним, воспринималось особенно трепетно.
В ноябре 53-го года состоялся вечер кинематографистов в помещении Театра киноактера на Поварской. Предполагалось, что на этот вечер, в порядке исключения, возьмут и меня, и наша семья будет сидеть за одним столиком с Александром Николаевичем и его супругой. Мальчишки из нашего класса приказали мне побольше узнать от самого Вертинского о другом очень популярном тогда певце - Петре Лещенко. Самодельные запретные пластинки на "черепах и костях" были для нас самым желанным, самым дорогим подарком в те годы.
Вечер прошел оживленно. Вспоминали недавние события - съемки "Садко". Александр Николаевич рассказывал удивительно остроумные истории из своей актерской жизни. Когда пошли танцевать, за столом остались только Александр Николаевич и я.
Вертинский рассеянно разглядывал публику, держа в своих тонких пальцах бокал с вином, и о чем-то думал. Выглядел он удивительно импозантно: гордый поворот головы, точеный аристократический профиль, идеально сшитый малиновый фрак... с золотой медалью Сталинской премии на груди. Его нездешний артистический облик как-то не вписывался в традиционный праздник 7-го ноября.
Я особенно внимательно разглядывал его руки, так чудесно дополнявшие исполнение им "ариеток" на эстраде. Об этих руках, как о великолепном инструменте артиста, с восторгом говорил Василий Иванович Качалов, эти руки увековечил еще до революции скульптор Сергей Дмитриевич Меркуров в памятнике Ф. М. Достоевскому, что на Божедомовке. Другого момента поговорить лично с Вертинским у меня в этот вечер могло и не быть. И вот я, преодолев смущение, спросил у Александра Николаевича о Лещенко.
Вертинский взглянул на меня, как будто только что заметил, и через небольшую паузу ответил со своим характерным гвардейским акцентом:
- Что же Лещенко... Он ведь не наш человек!
Тогда я не понял его ответа. Мне казалось, что и сам Александр Николаевич никогда не был "нашим" - обычным советским человеком, и только через много лет я понял, что под этими словами подразумевал великий артист. "Наш человек" - для него был человек русской культуры. Таковы И. Бунин, Ф. Шаляпин, С. Рахманинов. Таким для него, наверное, была самая таинственная женщина XX века, красавица актриса Ольга Чехова - друг Адольфа Гитлера и нераскрытый резидент Сталина.
"ТАЙНА ДВУХ ОКЕАНОВ"
В 1954 году я поступил во ВГИК и после экзаменов выехал в Тбилиси к отцу и матери, где снимался фильм "Тайна двух океанов". Этот город поразил меня. И вообще Грузия показалась мне какой-то новой, неведомой страной. Жаркое солнце, теплый, прогретый благодатный воздух, неторопливый восточный ритм жизни. Мне казалось, что у города была своя звуковая интонация, свои особые ароматы, даже свой специфическим вкус, в котором соединялись острота приправ грузинской кухни и нежный привкус знаменитых "вод Логидзе".
Все мне казалось в Тбилиси необычным: и старинный фуникулер к могилам А. Грибоедова и Н. Чавчавадзе, и своеобразная манера общения людей, и даже особенности движения общественного транспорта, когда водитель троллейбуса останавливал машину iin?aaи улицы, чтобы поговорить со своим знакомым, или высаживал пассажиров, где им заблагорассудится.
Тбилисская киностудия была тогда небольшой и производила несколько провинциальное впечатление - маленькие душные съемочные павильоны, старые осветительные приборы, экзотический студийный буфет с неизменно находящимся там мрачным человеком - безумным актером, игравшим когда-то разбойника Арсена в фильме "Арсен".
Все мне нравилось в этом городе: и нарядный проспект Руставели с толпами веселых, беззаботных молодых людей, и теплые южные ночи со стрекотом цикад, и знаменитые серные бани, и потрясающее грузинское гостеприимство - все очень ярко, эмоционально, необычно.
Но вскоре я немного устал от экзотики и затосковал по родной российской пище. Отец поехал на съемку, а я с моим ровесником, московским парнишкой, отправился на вокзал, как наиболее интернациональное место, в надежде купить простого эмпээсовского кефира.
В здании вокзала огромный грузин в белом халате и белом колпаке оживленно чем-то торговал возле стены, а на ней, на мраморной доске, были золотыми буквами написаны знакомые всем слова: "Мукузани", "Гурджани" и так далее. На лотке перед ним в изобилии лежали хинкали, хачапури, аджика... Я не выдержал и спросил, указывая на стену:
- Дорогой, что же у тебя за меню? Даже элементарного кефира нет!
Гигант удивленно оглянулся и закричал, размахивая волосатыми руками:
- Что говоришь?! - И тыча пальцем в стену, прорычал: - Это не меню, это расписание поездов!
Вот в этом прекрасном городе, со всех сторон окруженном горами, в городе с древней грузинской культурой и вековыми традициями горного народа снимался современный фантастико-приключенческий фильм о безбрежных океанских просторах и тайнах морских глубин. И картина, несмотря на многочисленные творческие проблемы, получилась прекрасной. Это уже доказало время.
Фильм рождался достаточно сложно. Первый вариант картины был показан Хрущеву еще в неоконченном виде, на двух пленках. И она ему понравилась до такой степени, что Никита Сергеевич расстроился, когда закончился сеанс, и предложил сделать этот фильм в двух сериях. Пришлось доснять несколько новых эпизодов и вставить ранее отвергнутые сцены. Отец был убежден, что подобная операция нанесла картине большой художественный вред. Но на этом беды еще не кончились. Фильм создавался на грани двух эпох, начинался в 1953 году, и, естественно, в ряде сцен в кадре был портрет товарища Сталина, который в 1954 году необходимо было изъять из уже готового живого фильма. А. П. Довженко в одной из статей писал, что мы в нашем кино "отдали на откуп капитализму любовь, страдания, а себе оставили только преодоление трудностей". И в случае с кинокартиной "Тайна двух океанов" трудности, как обычно, были преодолены. Нашими кинематографистами была создана уникальная машина, которая сумела запечатать в негативе портреты вождя. И теперь, когда вы смотрите фильм, то только по подсказке можете заметить в некоторых кадрах непонятную тень вместо портретов.
Но, несмотря ни на что, по выходе на экран "Тайна двух океанов" стала одной из самых кассовых, одной из самых любимых лент своего времени. Удивительное дело - через 45 лет, в марте 1999 года, подводная лодка "Пионер" вновь вынырнула на 1-ом канале национального телевидения и была воспринята почти с тем же энтузиазмом, что и прежде! Жизнь уже превратила прежний фантастический поход атомной подводной лодки в повседневную реальность, однако события, показанные в фильме, как ни странно, не выглядят архаикой. На мой взгляд, во многом тут заслуга исполнителя главной роли Сергея Столярова.
Передо мной диплом Венецианского фестиваля, присужденный в 1956 году фильму "Тайна двух океанов" с автографом режиссера картины Константина Пипинашвили: "Дорогому Сергею Столярову, артисту, талант которого принес нам столько радости!"
Отец исполнял в фильме, пожалуй, самую неблагодарную роль, скорее даже не роль, а функцию - командира корабля, характер которого намечен в сценарии одной-двумя чертами. Нет ни яркой характеристики персонажа, ни драматургии роли, ни судьбы героя, ни даже просто какой-нибудь мелодраматической зацепки. Просто положительный персонаж, отдающий команды. А рядом с ним чекист Скворешня (артист И. Владимиров), поющий задушевные песни и раскрывающий коварный заговор врагов; инженер-механик Горелов (артист С. Голованов) - шпион, убивший своего брата-близнеца и тайно под его именем пробравшийся на корабль, сверхсекретный агент, владеющий всеми возможными приемами "рыцаря плаща и кинжала"; Ивашов (артист М. Глузский) срывает планы нашей разведки. И все-таки вопреки логике капитан Воронцов в исполнении С. Столярова стал стержнем и украшением этого фильма.
Цитирую рецензию на фильм от 4-го марта 1956 года из газеты "Заря Востока": "...Уже первые кадры фильма создают атмосферу напряженности и тайны, не ослабевающей по мере его развития... Фильм смотрится с огромным интересом... Успеху фильма способствует музыка композитора А. Мачавариани драматически напряженная, построенная на острых контрастах, оригинальных звучаниях, удачна и работа оператора Р. Высоцкого... Но главным слагаемым успеха надо, конечно, считать образ капитана Воронцова... Артист Столяров, завоевавший популярность среди миллионов кинозрителей исполнением роли И. Мартынова в кинокартине "Цирк", в роли Воронцова создает глубоко человечный образ боевого командира подводного корабля". Наверное, это все общие искусствоведческие слова, но я был очень удивлен, когда замечательная актриса МХАТа Анастасия Павловна Георгиевская, человек отнюдь не сентиментальный, после премьеры фильма в кинотеатре "Художественный" поздравляла отца и с восторгом говорила о его работе. Только актер может понять - что значит превратить резонерскую роль, мертвую схему в яркий, живой образ.
Отец сумел передать свой духовный настрой, свой жизненный человеческий опыт своему персонажу. Наверное, поэтому через 45 лет появление капитана Воронцова на телеэкране было встречено с радостью.
Е. С. БУЛГАКОВА
У отца на всю жизнь сохранились самые светлые воспоминания о работе в Художественном театре. В 30-е годы труппа театра состояла из выдающихся актеров, возглавляли ее великие реформаторы сцены Станиславский и Немирович. Рядом с "основоположниками" и корифеями возрастало "младое племя" мхатовцев. Особенно ярко эти молодые силы проявили себя в создании спектакля "Дни Турбиных", который для этого поколения артистов стал второй "Чайкой".
Об этом спектакле много написано, и я не хочу повторяться. Однако не могу не сказать о том, с каким трепетом отец воспринимал все события, связанные с "Турбиными", о том, как потрясла его современников вся атмосфера спектакля, и, конечно, великолепная игра актерского ансамбля - Б. Соколовой, Хмелева, Добронравова, Яншина... Личность же автора пьесы Михаила Афанасьевича Булгакова уже тогда была окружена легендами и неким флером таинственности.
Отец застал Михаила Афанасьевича во МХАТе, когда тот был заведующим литературной частью и актером: играл спикера в пьесе "Пиквикский клуб".
Как и в любом театре, центром актерской общественной жизни был в те годы актерский буфет. Там происходил неформальный обмен мнениями, рождались пародии, "капустники". Отец вспоминал, как среди молодых артистов возникала фигура Булгакова и начинались удивительные рассказы о самых невероятных событиях, которые происходили с ним. Например, сегодня утром, когда он торопился на репетицию в театр в переполненном трамвае, на подножке вагона рядом с ним, ухватившись за поручень, висел огромный черный кот, и они мирно беседовали о жизни и об искусстве. Рассказы сопровождались взрывами смеха и комментариями.
В 60-ые годы имя Булгакова вновь возникло из небытия, и после опубликования в журнале "Москва" романа "Мастер и Маргарита" Михаил Афанасьевич для целого поколения стал культовым писателем. В 64-м году Театр киноактера приступил к репетициям пьесы Булгакова "Иван Васильевич". Ставил этот спектакль режиссер Дмитрий Антонович Вурос - человек огромного дарования, но по-настоящему так и не замеченный... Внештатным консультантом этой работы являлась Елена Сергеевна Булгакова.
Я увидел ее впервые на одной из репетиций в зале нашего театра. Ей тогда, вероятно, было за семьдесят, но выглядела она значительно моложе. На ней было строгое черное пальто, которое подчеркивало стройную фигуру. Я заметил, что на ее руках было много колец; правда, кольца недорогие - из мельхиора, но, видимо, они ей нравились. Она была тщательно причесана, седые волосы отливали голубизной. При своем невысоком росте держалась она очень независимо и грациозно. Знакомясь, не удержался от комплимента и сказал, что она очень хорошо выглядит.
Елена Сергеевна удивленно посмотрела на меня, всем своим видом выражая недоумение, словно говоря: а как же иначе? И тут же: "Молодой человек, между прочим, Михаил Афанасьевич писал Маргариту с меня!"
Во время репетиции я был удивлен точностью ее замечаний. Они произносились с абсолютной убежденностью, и, главное, за всеми ее коррективами чувствовалось, что она не даст в обиду ни одной запятой, ни одной буквы из написанного Булгаковым и будет стоять за них до конца! К счастью, между нами быстро установились доверительные отношения.
Пьеса начинается с монолога Тимофеева, играть которого поручили мне.
- Какая ваша первая реплика? - спрашивает Елена Сергеевна.
- Включаю машину времени. Гаснет свет. Я говорю: "Свет пропадает в 5-ой лампе. Почему нет света?"
- Пятая лампа,- объясняет Елена Сергеевна,- это пятая часть света, СССР. А почему у нас нет света? Дальше.
- Я снимаю трубку и звоню домоуправу.
- Верно. Ваш текст.
- "Ульяна Андреевна!.."
- Стоп! Вот видите, какое имя у жены домоуправа? Вы звоните в семью Ульяновых - они наши домоуправы. Теперь понятно? - раздается голос Елены Сергеевны.
Всего несколько уточнений, и раскрывается смысл булгаковской тайнописи, зашифрованного смысла. Монолог приобретает совсем иной скрытый смысл. Для нас это было неожиданностью, и репетиция затянулась.
Мы пошли провожать Елену Сергеевну от нашего театра на Поварской до станции метро "Арбатская".
Я играл роль Тимофеева - изобретателя машины времени, т. е. "автора". Роль была довольно сложная на фоне замечательных образов Милославского, Грозного, Бунши, Шпака. Мой герой "двигал" сюжет, не имея по сравнению с другими персонажами яркого характера. Поэтому режиссер придумал для Тимофеева некую "краску": при объяснении действия своей машины он увлекался и начинал слегка заикаться. Елена Сергеевна охраняла все, что связано с именем Михаила Афанасьевича, и уже на улице заметила мне, что между прочим Булгаков никогда не заикался. Для меня это замечание было очень приятным значит Елена Сергеевна признала мое право на исполнении роли "автора", следовательно, самого Михаила Афанасьевича.
Мы остановились на перекрестке Поварской и Большого Ржевского переулка. Чуть в глубине, с правой стороны стоял серый жилой дом с колоннадой, объединяющей два этажа.
Елена Сергеевна сказала:
- Об этом переулке написано в "Мастере и Маргарите": "Это опасный переулок! Ох, до чего опасный! Здесь может проехать машина, а в машине один человек...
- А вы боитесь этого человека?
Она усмехнулась и поступила так: вынула у меня из рук желтые цветы!.."
Опасен этот переулок был потому, что в сером доме ? 11 в 1929 году поселилась со своим мужем Евгением Александровичем Шиловским Елена Сергеевна, тогда еще Шиловская. В советское время этот дом назывался 5-ым домом Реввоенсовета. Здесь жили выдающиеся военные деятели, и мужу Елены Сергеевны, незадолго перед тем назначенному начальником штаба Московского военного округа, предложили здесь квартиру.
Елена Сергеевна сразу же облюбовала квартиру № 1 "в первом этаже окнами на улицу". Муж попробовал ее остановить - вероятно, эту квартиру займет семья командующего округом Иеронима Петровича Уборевича. Но Елена Сергеевна все-таки настояла на своем, и Уборевичи поселились на третьем этаже, с окнами во двор.
По домашним преданиям, Елена Сергеевна и Михаил Афанасьевич познакомились в этом доме в квартире Иеронима Петровича, где на рубеже 20-30-х годов часто проводились музыкально-артистические вечера. Кстати, в этом доме случались трагические события: видный военачальник Ян Борисович Гамарник в 37-м году предпочел застрелиться, чем попасть в руки ежовских палачей.
Напротив дома находилась церковь "Ржевской Пресвятой Богородицы, что на Поварской", построенная в честь этой чудотворной иконы в 1653 году и уничтоженная в 38-м... Ныне на месте храма мрачное здание Верховного суда.
Вообще место перед домом, между двумя переулками - Борисоглебским и Б. Ржевским, довольно романтичное, поэтому мы там иногда после репетиции присаживались на скамейку под огромным вязом. Вяз остался еще от усадьбы XVIII века капитана Федора Ржевского, по фамилии которого, как гласит одна из версий, и был назван "опасный переулок". Этому вязу более 200 лет. Современник Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Бунина, Цветаевой, он пережил пожар Москвы 1812 года.
Усадьбы давно нет, храмы - Ржевский и Борисоглебский - в 38-м и 39-м годах уничтожены, на их месте Институт им. Гнесина. А вяз, под которым Елена Сергеевна гуляла с детьми в 30-е годы, отстояли жители ближайших домов. Я понял, что Елене Сергеевне особенно приятно вспоминать минувшие дни около этого московского долгожителя.
Далее наш неторопливый путь продолжался вниз по Поварской мимо прекрасных особняков посольств, и задержались мы только в самом конце улицы. Тогда Нового Арбата еще не было, но он очень активно строился. Мы остановились около нелепого приземистого здания. Мне часто приходилось проходить мимо него по дороге от метро к театру. Впервые я увидел его еще в 43-м году, когда шел с отцом во вновь открытый Театр киноактера - тогда там находились мастерские ("примуса починяем" - прямо булгаковский сюжет). Догадаться, что это был храм, можно было только по частично оставшемуся декору наличников окон да по древней каменной доске, навечно вмонтированной в стену с надписью по-церковнославянски. Ни куполов, ни крестов на разоренном здании тогда не было. Здесь мы задержались, и я узнал тогда, что на самом деле это замечательный памятник архитектуры, чудом уцелевший среди всех храмов на Поварской. Построен он в ХVII в. (1676-1679 гг.) и назывался прежде Храмом Симеона Столпника, "что на Поварской, в Дехтереве огороде за Арбатскими вороты", вероятно, по имени владельца огорода Дехтерева, а сама улица Поварская получила название от живущих здесь поваров государева двора. У этого древнего храма интересная и романтическая история. Здесь венчался граф Шереметев и его крепостная актриса Полина Жемчугова, здесь же венчался князь Петр Андреевич Вяземский, а свидетелем его венчания был Александр Сергеевич Пушкин.
Далее Елена Сергеевна рассказала, что в этом же храме в декабре 1918 года в возрасте 25 лет она обвенчалась Юрием Мамонтовичем Нееловым, сыном великого артиста Мамонта Дальского, и через два года разошлась с ним. Вот такие удивительные события из жизни Елены Сергеевны и Михаила Афанасьевича вдруг открылись перед нами во время прогулки от театра до метро.
Позже мне приходилось вместе с режиссером Д. А. Вуросом бывать у Елены Сергеевны дома - мы собирались ставить еще неопубликованную пьесу Булгакова "Багровый остров".
"Иван Васильевич" с большим успехом шел на сцене нашего театра, много приходилось гастролировать по стране. А жизнь между тем шла своим чередом, закончилась недолговечная "оттепель", ставить "Багровый остров" нам не разрешали. Из-за разъездов и съемок я несколько лет не встречался с Еленой Сергеевной.
Однажды я был на одной грустной церемонии на Новодевичьем кладбище и, как обычно, когда случалось бывать там, пошел поклониться на могилу Булгакова, к надгробному камню "Голгофе", взятому с могилы Н. В. Гоголя. При разорении Свято-Данилова монастыря прах Гоголя был перенесен на Новодевичье, ему поставили советский памятник, а камень "Голгофа", на котором стоял православный крест, каким-то мистическим путем оказался на могиле Михаила Афанасьевича, который еще при жизни просил великого писателя прикрыть его своей "чугунной шинелью".
Рядом со знакомой надписью на могильном камне: "ПИСАТЕЛЬ М. А. БУЛГАКОВ 1891-1940 гг." я, к ужасу своему, увидел другую, которой раньше не было:
ЕЛЕНА СЕРГЕЕВНА БУЛГАКОВА
1893-1970 гг.
М. В. КАНТАРИЯ
Самым значительным событием в жизни поколения моего отца была Победа в Великой Отечественной войне. Мне даже кажется: у него на всю жизнь осталась горечь в сердце, что не удалось реализовать, пожалуй, самую горячую мечту - показать на экране образ русского солдата-победителя. Не приукрашивая, не подслащивая, а таким, каким он видел его в жизни, перед которым благоговейно склонял голову. По его убеждению, это должен быть образ человека, прошедшего через все ужасы войны и сохранившего в душе все самые прекрасные человеческие чувства.
К сожалению, драматургия того времени не давала повода для надежды, что его намерения могут осуществиться. Он сам стал писать сценарии о прошедшей войне. Отцу понравился роман "Генерал Доватор", и вместе с автором Павлом Федоровым была сделана киноповесть о героическом рейде наших кавалеристов по фашистским тылам во время битвы под Москвой. Удивительные страницы нашей истории, беспримерный подвиг защитников столицы,- спасая Москву, шли казаки с шашками на немецкие танки. Также по роману Павла Федорова "В Августовских лесах" был написан сценарий "Офицер пограничной заставы". Но оба они благополучно исчезли в недрах кинокомитета.
Сделать картину о русском солдате для отца было не просто "мечтой актера", не просто честолюбивым замыслом. Создание этого легендарного образа стало для него делом чести, его гражданским долгом перед своей совестью, перед зрителями.
Когда мы с отцом смотрели прекрасные, торжественные документальные кадры хроники Парада Победы, отец всегда вспоминал слова Александра Петровича Довженко об этом событии, и я запомнил их на всю жизнь. "Вчера я был на Параде Победы на Красной площади,- писал Довженко в своем дневнике.Мой любимый маршал Жуков прочел торжественную и грозную речь Победы. Когда вспоминал о тех, кто пал в боях в огромных, неведомых истории количествах, я снял с головы убор. Шел дождь. Оглянувшись, я заметил, что шапки больше никто не снял. Не было ни пауз, ни траурного марша, ни молчания. Тридцать или сорок миллионов жертв и героев будто провалились в землю или совсем не жили, о них не вспоминали, как о понятии... стало грустно...
Перед великой их памятью, перед кровью и муками не встала площадь на колени, не задумалась, не вздохнула, не сняла шапки. Наверное, так и надо, или, может быть, нет? Ибо почему же плакала весь день природа? Почему лились с неба слезы? Неужели они подавали знак живым?"
Эти строчки никогда не были опубликованы при жизни Александра Петровича, но для отца они стали основной философской идеей будущей картины.
Сейчас многие уже не помнят, что Парад Победы состоялся не 9 мая, как это происходит уже более полувека, а 24 июня 1945 года. Связано это с тем, что на парад собирались части со всех фронтов, отбирали лучших солдат, которым выпала высокая честь представлять Великую Армию на Параде Победы.
24 июня отца не было в Москве - находился он где-то на съемках. Я оставался дома один, досаждала ангина, и поэтому на улицу меня не выпускали, впрочем, в этом и не было нужды. С утра все слушали по репродуктору репортаж с Красной площади, а потом по нашей улице, по Покровке, шли войска. Покровка - самая длинная улица Москвы, она начинается от стен Китай-города и заканчивается у электрозаводского железнодорожного моста, где и стоял наш одноэтажный дом.
Я не знаю, кому пришла в голову эта прекрасная мысль - выплеснуть Парад Победы с Красной площади на улицы Москвы, показать москвичам, явить народу лица победителей, героев войны.
Помню, был хмурый день, накрапывал теплый дождь, испарения создавали легкую дымку, и по влажному тротуару строем вольным шагом шли Победители. Пехотинцы - в блестящих от дождя касках, с винтовками и автоматами. Почти у каждого вся грудь в боевых орденах, на Георгиевской ленте ордена Славы. Шли особой кавалерийской походкой казачьи полки, в великолепной форме с газырями, в лихо одетых кубанках, в широких шароварах с красными лампасами.
И на улице царила удивительная атмосфера - не было ни восторженных криков, ни суеты, а как бы тихий благовест опустился на Покровскую улицу. На тротуарах в молчаливом почтении стояли люди - старушки в белых прозрачных платочках, мальчишки, старики, мужчины и женщины - и все с благодарностью и гордостью смотрели на проходивших героев. У многих на глазах стояли слезы.
А солдаты, хотя и вывели их на парад очень рано, после торжественного марша и перехода почти через всю Москву шли удивительно бодро. Красивые, счастливые, они видели восторженные взгляды окружающих, и это наполняло их новой силой. Им подносили цветы, свои домашние, из дворовых клумб, совали в руки пряники и другое угощение, как обычно это делали русские женщины. Подносили вино - солдаты не отказывались. Тут же, в строю, с достоинством выпивали, благодарили и шли дальше, счастливые, улыбающиеся, полные сил. И это было поразительно: позади такой тяжелый день, а они ступали легко. Наверное, радость встречи с теми, за кого они сражались, ради которых несли тяготы войны, придавала им сил.
Это было удивительное шествие. Именно праздник! Праздник со слезами на глазах.
К сожалению, отцу так и не удалось сыграть самую желанную роль. Но он на всю жизнь сохранил глубочайшее уважение к людям, прошедшим войну. Наверное, это отношение отца к нашим солдатам, героям Великой Отечественной войны, как-то невольно передалось и мне. Уже после его смерти судьба свела меня с необычным человеком, поставившим точку в Великой Отечественной войне. Так по крайней мере писали журналисты. Я говорю о Мелитоне Варламовиче Кантария - Герое Советского Союза сержанте Кантария, который вместе с Егоровым и Самсоновым установил знамя победы над фашистским рейхстагом.
Мы оба входили в состав делегации, направленной в Группу советских войск в Германии в связи с празднованием 30-летия Победы. Делегация была небольшая: трое актеров и два ветерана войны - Герои Советского Союза Надежда Васильевна Попова и сержант Кантария. Но главным, пожалуй, в нашей делегации был Мелитон Варламович. Именно к нему было обращено всеобщее внимание, все хотели увидеть его, услышать речь прославленного воина, познакомиться.
Мелитон Варламович родился в 1920 году. Это был коренастый, крепкий человек невысокого роста с орлиным носом, несколько замкнутый, неторопливый, немногословный. Он прошел от звонка до звонка две войны финскую и Отечественную. Воевал в пехоте, был разведчиком, защищал Сталинград, штурмовал Берлин и чудом остался в живых. Он искренне верил, что обращенные к нему почести направлены не в тот адрес. Он был убежден, что надо говорить не о нем, живом человеке, а о тех, кто погиб. Он испытывал острое чувство вины перед павшими: их нет, а он, вот, живет. При любом славословии в свой адрес Кантария хмурился, напрягался и по возможности тактично останавливал оратора. Каждое его краткое выступление начиналось со слов, обращенных к памяти павших боевых товарищей, война отняла у него юность, молодость, он на всю жизнь остался неграмотным и в книге почетных гостей подписывался печатными буквами: КАНТАРИЯ.
После демобилизации работал в шахте. Несмотря на отсутствие традиционного образования, он был цельным и мудрым человеком. Его жестокой школой стала война, а как он воевал - об этом говорят многочисленные награды, в том числе два ордена Боевого Красного Знамени.
О своих боевых делах Мелитон Варламович не любил вспоминать. Только однажды смущенно рассказал, как в начале войны он совершил ошибку: командир приказал ему достать "языка", и он за линией фронта захватил огромного штабного офицера. Долго под обстрелом нес его на себе обратно, к нашим окопам, а когда окончательно выбился из сил, последовал традициям своих далеких предков на Кавказе: принес командиру голову "языка", за что понес суровое наказание.
Суть характера этого замечательного человека не сразу поняли наши хозяева, и в первый же день по прибытии в Вюнсдорф услужливые военторговцы поднесли его супруге подарок - сервиз "Мадонна" на 12 персон, чайный, кофейный и столовый, в огромном манерном ящике, похожем на гроб. Надо сказать, что этот "колониальный" сервиз был желанным подарком для офицерских жен. Довольно безвкусный набор с изображением неких томных дам он почему-то назывался "Мадонна" и украшал серванты многих счастливых хозяек. Вместе с Мелитоном Варламовичем была его супруга, кубанская казачка, удивительно скромная женщина маленького роста, круглолицая, неразговорчивая. Я не слышал от нее за всю поездку почти ни одного слова. Она растерянно смотрела на все происходящее и никак не могла поверить, что она и есть жена этого великого героя, которого с таким почетом встречают в наших воинских частях. Искушение сервизом было чрезвычайно велико. Может, такой универсальный набор посуды был ее давней мечтой. Возможно, она уже думала, как у себя на Кубани покажет "Мадонну" своим родственникам... Когда же Кантария увидел у себя в номере этот огромный фанерный ящик с тарелками и чашками, возмущению его не было предела. Он выскочил на улицу и стал жутко кричать, грузинский темперамент выплеснулся из его груди. Он буквально захлебывался от гнева. Мелитон был близок к тому, чтобы бросить все, уйти, уехать, отправить жену обратно. Подарок для него был неприемлем, более того - оскорбителен. "Меня опозорили перед солдатами, перед моими друзьями! Что я буду с этим ящиком делать?!" Он хватался за голову, мешал русские слова с грузинскими, без конца повторял слово "позор". Это была жуткая сцена. Необходимо было срочно найти выход из ситуации. Я предложил компромисс: ящик спрятать до нашего отъезда в Москву, Кантарии сказать, что подарок вернули в военторг и спокойно продолжать работу. Слава Богу, все обошлось.
Мы подружились с Кантария. Каждое утро он стучал в мою комнату: "Кирилла!.. Пошли пиво пить!" И мы шли в город в "гаштет".
Каждый день мы переезжали в новый город, программа была напряженная. Я не мог понять, с чем связаны эти наши походы, что там Мелитона интересовало в многочисленных немецких "гаштетах". Только в конце поездки я узнал причину наших бесконечных походов.
Однажды, когда мы сидели в одном из "гаштетов", Мелитон долго мрачно осматривал публику, а потом вдруг сказал мне:
"Понимаешь, Кирилла, у меня здесь сын. В этом году ему, наверное, будет тридцать".
Это для меня было неожиданностью.
Свою тайну Мелитон никому не открывал и вот рассказал мне. Так ему необходимо было с кем-то поделиться своей бедой.
Как и каждая война, Великая Отечественная после капитуляции Германии не могла сразу остановиться. Мир был объявлен, но Берлин горел еще месяц. Надо было затормозить на полном ходу огромную машину войны, основанную на ненависти, направленную на возмездие. Приказом можно остановить армию, но гораздо труднее остановить духовную инерцию войны в сердцах солдат. В 45-м году большую часть армии составляли молодые люди, ровесники Мелитона, у которых отняли молодость. Многие из них, как и Мелитон, за годы войны постигли только одну профессию - умение убивать. Возвращение к нормальной жизни, которая для большинства окончилась 22 июня 1941 года, была мучительным и трудным процессом. Сейчас мы часто говорим об "афганском синдроме", о чеченской войне, в Америке сделаны десятки фильмов о "вьетнамском синдроме". Ныне даже трудно себе представить каков же был шок от Великой Отечественной войны. Тогда, в мае 45-го, в Берлине нужно было прекратить мародерство, разобрать завалы, потушить пожары; нужно было установить мирную дисциплину в армии. Подвиги остались в прошлом, и про Мелитона забыли. Он, как и все солдаты, стал заниматься мирным делом. Во время восстановительных работ он познакомился с одной немкой. Начались счастливые дни, родился сын.
В 1946 году о нем вдруг вспомнили, присвоили звание Героя, и с этого момента он уже не принадлежал самому себе, у него не могло быть "нежелательных связей". Они расстались. Свершилась очередная трагедия.
Кантария не знал адреса этой женщины, никаких сведений не было и о сыне. И вот только через тридцать лет он с горечью говорил, что где-то здесь живет сын, который никогда не узнает отца. Тайна продолжала оставаться тайной.
Я благодарен Мелитону Варламовичу за доверие, за искренние рассказы о своей жизни. Благодаря им я по-новому взглянул на многие страницы Великой Отечественной...
Однажды мы приехали в Карлхорст, где маршал Жуков подписывал акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии - там был устроен музей, в котором находился бюст сержанта Кантария, сделанный, по-моему, Вучетичем в 45-м году. Он был установлен на постаменте из брусчатки, взятой из площади перед рейхстагом, из той самой, по которой бежали в атаку наши солдаты на последний штурм. Здесь же была диорама, изображающая штурм рейхстага. Мелитон молча рассматривал ее, а потом сказал мне:
- Не так все было, Кирилла!
- А как?
- Вон видишь - это речка Шпрее. Накануне штурма сказали: завтра будет атака. Я пошел искать дверь.
- Зачем дверь? - удивился я.
- Как зачем? Шпрее - речка, форсировать надо, а я плавать не умею. Вот поэтому я заранее искал бревно, лодку или еще чего, на чем можно плыть. Вот и взял дверь.
После переправы был бросок к рейхстагу, где он с товарищами совершил свой главный подвиг - воздвижение знамени на куполе рейхстага.
- Не так все было, Кирилла! В доме были фашисты, эсэсовцы. Они очень оборонялись, стреляли из пушек, из автоматов. Нам приказали: поставить знамя! Мы подошли. Перед входом памятник - какой-то Зигфрид на коне!.. Очень сильно стреляют. Подбежали. Видим - в коне пробоина... Поставили знамя... вернулись. Докладываем: знамя у рейхстага есть. А командир кричит: "Куда знамя засунули?! В задницу коня... Установите, как надо!" Опять бежим. Привязываем знамя ремнями к руке. Командир говорит: "В руки какому-то фашисту дали наше знамя! Поставить на купол!" Долго добирались, но все-таки установили как надо. Командир тут же доложил в Москву.
А через полвека - сенсация: по телевидению и в прессе сообщают, что знаменитая фотография, запечатлевшая установление знамени на рейхстаге и обошедшая все газеты мира, была сделана через несколько дней после капитуляции рейхстага.
Действительно, снимок сделали, когда все уже было кончено. Какой же корреспондент отважился бы пройти через весь рейхстаг и подняться на купол во время ожесточенного боя? Верная смерть. Но это уже другая история.
С Мелитоном Варламовичем у меня связано еще одно очень интересное событие. Наша делегация выполнила свою программу, и мы вернулись в Берлин, откуда должны были отбыть в Москву.
Военный комендант Берлина пригласил Мелитона к себе: он через несколько дней уходил в отставку и сегодня у него был прощальный вечер. Мелитон в свою очередь позвал меня, и мы отправились. В Восточном Берлине был небольшой советский гарнизон. Он состоял из военных связистов и группы, которая несла караул у памятника советским воинам в Западном Берлине, а также каждый четвертый месяц, по очереди с американцами, англичанами и французами, охраняла тюрьму Шпандау, где в то время находился только один военный преступник, осужденный на пожизненное заключение,- Рудольф Гесс.
При встрече выяснилось, что Кантария и комендант служили в одном полку, вместе штурмовали Берлин. Они стали вспоминать друзей, общих командиров, май 45-го. Встреча была удивительно сердечной, воспоминания перемежались тостами, время летело незаметно, и, наконец, комендант предложил нам поехать в Западный Берлин - проверить посты. Я понимал, что это нарушение - у нас не было пропуска. Но под прикрытием самого военного коменданта Восточного Берлина в машине с караулом мы благополучно добрались до тюрьмы Шпандау. По дороге наш хозяин сетовал, что "этот проклятый фашист" стоит нам много денег - содержание огромной тюрьмы ради одного заключенного большая роскошь, хоть общая сумма и распределяется между союзниками. В Западной Германии существует комитет по освобождению Гесса. Когда дежурят наши солдаты, часто перед тюрьмой происходят провокации. "Они" кормят его всякими разносолами, а мы даем то, что производим в нашем подсобном хозяйстве: свинина, квашеная капуста, картошка. Но Гесс уже тридцать лет не жалуется.
Вообще личность этого преступника очень любопытна: один из идеологов национал-социализма, личный секретарь Гитлера, соавтор книги "Майн кампф", вдохновитель идеи "расширения жизненного пространства на восток", непримиримый враг нашей страны, он странным образом в 40-м году, во время войны с Британией, прилетел туда с какими-то секретными полномочиями от Гитлера. Его миссия провалилась. От него отреклись. И фашисты и англичане объявили его душевнобольным. Во время Нюрнбергского процесса Гесс заявил, что утратил память, однако в заключительном слове говорил о своей верности Гитлеру и единственный из осужденных на пожизненное заключение не признал правомочие Нюрнбергского процесса. Гесс завершил свое выступление в суде словами: "...Много лет своей жизни я проработал под началом величайшего сына моего народа, рожденного впервые за тысячи лет его истории. Даже если бы это было в моей власти, я бы не захотел вычеркнуть этот период из своей памяти. Я счастлив, что выполнил свой долг перед народом - свой долг немца, национал-социалиста, верного последователя фюрера. Я ни о чем не сожалею".
Он никогда не писал прошений о помиловании и в общей сложности пробыл в заключении 46 лет. Смерть Гесса также связана с тайной - он покончил самоубийством, чрезвычайно похожим на убийство. Вероятно, кому-то не хотелось, чтобы Гесс рассказал правду. Вот к этому страшному человеку мы и прибыли.
Комендант вошел в камеру, а я из-за плеча Мелитона увидел сидящего в кресле седого человека, с худым лицом, похожим на череп. Из-под густых, кустистых бровей внимательно смотрели острые, недобрые глаза. При нашем появлении он не встал, не шевельнулся, не проявил никакого интереса.
- Господин Гесс, есть ли претензии? - спросил по-русски комендант.
Вероятно, за тридцать лет заключения Гесс уже освоил некоторые русские фразы, потому что тут же, не изменив позы и выражения лица, коротко ответил:
- Nein!
- Ну и хрен с тобой,- монотонно подытожил комендант.- Хотите рассмотреть поближе? - спросил он нас, как говорят о каком-то диковинном ископаемом экспонате.
Я отказался.
Потом подъехали к памятнику. Поклонились погибшим. Сменился караул, и мы подошли к рейхстагу.
Купол тогда уже сняли, здание отремонтировали, но некоторые надписи на стенах еще сохранились. Вокруг суетились туристы, обвешанные кино- и фотокамерами, какие-то старухи с голубыми волосами. Но вся эта публика нас сторонилась, так как рядом с нами шли автоматчики в советской форме.
Мелитон показывал, где проходила последняя атака, как входили в рейхстаг, затем достал бутылку водки. Мы выпили по глотку за светлую память товарищей и разбили бутылку. Тут же бесшумно возник вежливый господин в униформе, аккуратно и молча собрал осколки в совок и отнес к урне.
Наше время истекло, и мы без приключений вернулись в Восточный Берлин.
...Потом мы встречались у нас дома в Москве, когда Мелитон приезжал для участия в параде 9-го мая. Он звал меня к себе в Сухуми, но я так и не выбрался. Со временем встречи стали реже, и однажды я узнал, что Мелитон Варламович скончался. Но в моей душе навсегда сохранилась память об этом благородном мудром человеке.
ФЕСТИВАЛЬ
Нам много приходилось работать вместе не только в наших сольных "семейных" концертах. Мы с отцом выступали и в программах артистов кино, которые проводили на крупнейших стадионах Советского Союза, участвовали в разных культурных акциях, таких, например, как всесоюзные кинофестивали, декады русской культуры в союзных республиках и на международных московских кинофестивалях. Вот о последних я и хочу сказать несколько слов, поскольку, пожалуй, это были самые серьезные мероприятия, имевшие не только культурный, но и политический статус.
Как правило, за несколько дней до открытия очередного Московского фестиваля телефон буквально раскалялся. Часто звонили знакомые, которые годами не объявлялись, с одной и той же просьбой - достаньте пропуск или билет на международный фестиваль. Ажиотаж, короче говоря, был огромный. Мы с отцом принимали участие в нескольких таких праздниках мирового кино, но особенно ярко я запомнил 3-й Международный московский кинофестиваль 1963 года, когда первую премию получила картина Федерико Феллини "81/2". О спорах в жюри при присуждении этой премии написано достаточно много. О тайных битвах рассказал и председатель жюри того фестиваля Григорий Чухрай, есть свидетельства и других непосредственных участников событий. Для нас, актеров, которые были аккредитованы на фестивале, встречались со своими зарубежными коллегами, доходили смутные слухи о конфликтах и закулисных интригах, связанных с именем Феллини и его фильмом. В то время, пожалуй, самым большим событием в жизни кино была картина этого мастера "Сладкая жизнь". О фильме у нас много говорили, писали, но, как это тогда случалось, мало кто видел этот шедевр. Поэтому и появление Феллини на Московском фестивале со своей новой картиной вызвало повышенный интерес и, конечно же, яростные споры.
Со стороны киночиновников и различных функционеров оказывалось огромное давление на жюри и общественное мнение - очень уж хотелось, чтобы победителем фестиваля стал советский фильм "Знакомьтесь, Балуев". Картина серая и слабая. Борьба принимала далеко не объективный и не художественный характер, и, конечно, об этом знал Феллини.
И вот завершающий акт фестиваля - на сцене Кремлевского дворца съездов проходит вручение первой премии. В составе делегации советских киноактеров были Марк Бернес, Сергей Столяров и я. К сожалению, не помню сейчас, кто еще из наших товарищей был тогда на сцене - слишком взволнованными были тогда все участники события, и все мое внимание концентрировалось на одном человеке - Федерико Феллини.
Видно было, что он очень волнуется, хотя внешне пытается этого не показывать. На нем легкий летний костюм стального цвета, благородная львиная голова гордо откинута, лицо застыло в ожидании.
Мы с отцом стояли на сцене почти вплотную к нему, и, пока читались и переводились обязательные в таких случаях протокольные слова, я почти физически ощущал, каких огромных усилий стоило ему сохранять спокойствие. Только иногда нервная дрожь, которую он так и не смог сдержать, пробегала по его лицу, да беспрестанное подрагивание левой ноги выдавало его огромное психическое напряжение.
Тогда меня это поразило - неужели великий Мастер переживает так же, как и простой смертный. Впрочем, надо сказать: пребывание в Кремле на сцене Дворца съездов в те годы было не простым испытанием... Мне часто приходилось вести программы фестиваля, представлять делегации и отдельные фильмы, и я всегда ощущал особый пресс ответственности, выходя на эту очень своеобразную площадку. Чувство постоянной напряженности, понимание своей причастности к какому-то неясному протокольному действу, сознание того, что ты все время находишься под воздействием чужой сильной воли было труднопреодолимым сценическим препятствием. На этой сцене нельзя было оговориться, сделать лишний жест или шаг, непозволительна любая произвольная интонация, кроме строго официальной.
Возможно, что-то подобное испытывал и Федерико Феллини, ожидая от негостеприимного жюри оценки своего труда.
К нашей всеобщей радости, правда восторжествовала, и первый приз 3-го Московского международного фестиваля был торжественно вручен создателю фильма "81/2".
Во время этого фестиваля мы с отцом познакомились с прекрасными американскими киноактерами - Кристиной Кауфман и Тони Кёртисом. У нас дома была тогда 16-мм копия фильма "Скованные цепью" с Кёртисом в главной роли, на экранах страны шла картина "В джазе только девушки" с Мэрилин Монро и Тони Кёртисом, так что заочно мы были уже знакомы и при встрече чувствовали себя свободно. Американцы с увлечением рассказывали нам о школе Михаила Чехова и о том значении, какое она имела тогда в Голливуде. Для Кэтрин и Тони поездка в Москву была, как оказалось, и свадебным путешествием.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги