Роковые женщины Серебряного века. По материалам судебных процессов

В 1883 году на 11-й выставке Товарищества передвижников Иван Крамской выставил женский портрет под названием «Неизвестная». Картина вызвала сенсацию. Брюнетка лет двадцати-тридцати в двухместном открытом экипаже на Аничкову мосту. Шляпа «Франциск», отделанная белыми легкими перьями, «шведские» перчатки тончайшей кожи, пальто «Скобелев», украшенное собольим мехом и синими атласными лентами, муфта, золотой браслет. «Кокотка в коляске» — назвал работу Крамского самый авторитетный тогда критик Василий Стасов. Картина вызвала сенсацию не только из-за своих художественных достоинств. Русские зрители обрели один из важнейших символов двух последних царствований — дама полусвета как предмет демонстративного потребления. Кокотка — часть аристократического ландшафта общества, неуклонно движущегося к краху.

В начале XX века казалось, императорская Россия будет существовать вечно. 47-летний Владимир Ленин в январе 1917 года говорил молодым швейцарским социал-демократам: «Революция, конечно, произойдет, но не на глазах моего поколения». И вдруг все рассыпалось мгновенно и, как оказалось, окончательно.

Один из признаков угасания старого режима — ослабление воли правящей элиты. Серебряный век стал для России временем нерешительных мужчин и роковых женщин.

ОТ ДОЛОХОВА К ВОРОБЬЯНИНОВУ

Предки тех, кто правил Россией в начале XX века — петровские гвардейские сержанты, вожаки гвардейских переворотов, боевые офицеры, входившие с боями в Берлин, Варшаву и Париж. Они завоевывали свое положение в обществе храбростью, умом, коварством, талантом.

Вплоть до воцарения Николая I интеллектуальная элита — интегральная часть властной. Среди тех, кто прошел войну с Наполеоном, были не только Скалозуб и Анатоль Кура-гин, но и Андрей Болконский, Пьер Безухов, Александр Чацкий. Поражение декабристов задало другой тренд. Ставка на послушных отталкивала ярких людей от власти.

Печориных вытесняют Максимы Максимычи. Отец и сын Турбины в толстовских «Двух гусарах» — прекрасная модель начавшегося «старения», деградации имперской элиты. Да и Алексей Вронский и Стива Облонский несравнимы с Долоховым, Денисовым, да даже с Николаем Ростовым из «Войны и мира».

Светский петербуржец начала царствования Александра II, согласно Ивану Панаеву, рассуждает так: «Я живу как все порядочные люди: у меня мебели Гамбса, ковер на лестнице, лакей в штиблетах и в гербовой ливрее, банан за диваном, английские кипсеки[1] на столе и проч. Петербург удовлетворяет меня совершенно: в нем итальянская опера, отличный балет, французский театр (в русский театр я не хожу и русских книг не читаю), дамы с камелиями, которые при встрече со мною, улыбаются и дружески кивают мне головою. Я на ты со всеми порядочными людьми в Петербурге: об остальных я мало забочусь. Я счастлив. Чего же мне больше?.. Людей, так думающих, такого рода счастливцев, в Петербурге множество».

Попытки понять и найти пути, как обустроить Россию, теперь дело интеллигенции, которой пути наверх, в правящие сферы, заказан. Ее поневоле загоняют в оппозицию. Харизматики из интеллигенции могли только ненавидеть власть, бороться с ней. Никаких политических перспектив внутри системы не имели и предприниматели, пролетарии, крестьяне. Настроения, ведшие к революции, бунту, не имели выхода, кроме страшного насилия, которое и завершило Серебряный век.

Мудрый монархист Василий Розанов напишет об идоле оппозиционной интеллигенции Николае Чернышевском: «Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства — было преступлением, граничащим со злодеянием. С самого Петра (1-го) мы не наблюдаем еще натуры, у которой каждый час бы дышал, каждая минута жила, и каждый шаг обвеян "заботой об отечестве"… Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий, где найти "энергий" и "работников", государственный механизм не воспользовался этой "паровой машиной" или, вернее, "электрическим двигателем" — непостижимо. Это — Дизраэли, которого так и не допустили бы пойти дальше "романиста", или Бисмарк, которого за дуэли со студентами обрекли бы на всю жизнь "драться на рапирах" и "запретили куда-нибудь принимать на службу". Черт знает что: рок, судьба, и не столько его, сколько России».

Правящий класс перестал быть хищным и модным. Поместное дворянство — Гаев, Иванов, дядя Ваня, герои Алексея Толстого и Ивана Бунина — лишены воли не то что к власти — к жизни. Это мужчины, остающиеся детьми и в старости.

ОБЫЧАИ ИЛИ «ПОНЯТИЯ»

«Большой свет» начала XX века — несколько сотен людей, определяющих политический курс страны. Конечно, есть политические партии, Дума, Совет министров, владельцы огромных имений, шахт и заводов, известные всей стране писатели, профессура, публицисты. Есть митрополиты и епископы. Царю служат тысячи офицеров, столичных и провинциальных чиновников. Ну и, наконец, многомиллионный простой народ — крестьяне, рабочие, ремесленники, лавочники…

Но правила, по которым живут эти миллионы людей, определяют не законодательные учреждения.

Со времен Анны Карениной немногое изменилось: «Петербургский высший круг, собственно, один; все знают друг друга, даже ездят друг к другу. Но в этом большом круге есть свои подразделения. Анна Аркадьевна Каренина имела друзей и тесные связи в трех различных кругах. Один крут был служебный, официальный круг ее мужа, состоявший из его сослуживцев и подчиненных, самым разнообразным и прихотливым образом связанных и разъединенных в общественных условиях. Другой близкий Анне кружок — это был тот, через который Алексей Александрович сделал свою карьеру. Это был кружок старых, некрасивых, добродетельных и набожных женщин и умных, ученых, честолюбивых мужчин. Третий крут, наконец, где она имела связи, был собственно свет, — свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же».

На государя влияют только те, кто входит в замкнутое общество, связанное родственными и служебными отношениями. Великие князья, титулованное дворянство, выпускники Пажеского корпуса, Императорского лицея, Училища правоведения и Николаевского кавалерийского училища. После императорской четы главное место в светской иерархии занимают вдовствующая императрица и «малые дворы». У каждого «малого двора» — городская и загородная резиденции, полное государственное содержание.

«Высший свет» формально состоял из лиц, имевших право на представление императорам. В него входили военные и гражданские чины первых четырех классов; полковники, командующие отдельными гвардейскими частями; супруги, вдовы и дочери особ первых четырех классов; супруги лиц, состоящих в звании камергеров и камер-юнкеров; супруги церемониймейстеров; дамы, бывшие фрейлинами, «каких бы чинов мужья их ни были, когда получат на это, по особым их просьбам, разрешение»; супруги флигель-адъютантов и адъютантов их императорских высочеств; супруги полковников лейб-гвардии; супруги и дочери губернских предводителей дворянства, приезжающие в Петербург, «хотя бы мужья и отцы их были чином ниже IV класса, ибо они, состоя в означенном звании, пользуются сим чином зауряд»; супруги и дочери губернских предводителей дворянства, приезжающие в Петербург.

Этих людей мало, вместе с семьями — 3–4 тысячи человек, доли процента населения столицы. Но именно и почти только из этого круга выходят командиры гвардейских полков, военачальники, министры, директора императорских театров, сенаторы, члены Государственного совета.

Политические убеждения, профессиональные качества в среде гвардейского офицерства — основы «Большого света» — не были релевантны. Важнее — подчинение неписаным законам.

Те, кто правил Россией, конечно, посещали храмы в двунадесятые праздники, исповедовались, венчались, отпевали, крестили, но к религии, как правило, относились чисто формально, о Вечном не думали, со святыми отцами за одним столом не сидели, любителей святоотеческой литературы считали юродивыми.

Читали отца и сына Дюма, Конан Дойля, Уилки Коллинза, Брэма Стокера, детективы Гастона Леру, юмористические рассказы Аверченко и Теффи. Чехов или Блок никогда не бывали в Зимнем дворце у царя и не жалели об этом. В полковых собраниях кавалергардов или преобра-женцев слыхом не слыхивали не только об Ахматовой или Маяковском, но даже о Леониде Андрееве и Иване Бунине.

Чуть лучше российская верхушка разбиралась в музыке и изобразительном искусстве. Многие музицировали сами.

Но симфониям и сонатам предпочитали романсы: Варя Панина, Надежда Плевицкая, Анастасия Вяльцева.

Иметь небольшую коллекцию картин или акварелей считалось обязательным для каждого «приличного» дома. Позволить себе покупку работ знаменитостей первого ряда — Ильи Репина, Валентина Серова, Константина Маковского — могли не многие. А вот акварели Альберта Бенуа, живопись второстепенных передвижников (какого-нибудь Ефима Волкова, Николая Богданова-Бельского или Клавдия Лебедева, например), пейзажик моднейшего Юлия Клевера купить было под силу любому состоятельному человеку.

Круг интересов сводился к военному делу, охоте, лошадям и верховой езде, балету, карьерным перспективам, бильярду, картам, новостям о предполагаемых и состоявшихся назначениях на гражданские и военные должности.

Обязательным считалось демонстративное потребление, когда товары, услуги, развлечения выбирались не из необходимости, а из соображений статуса.

Ездить в рестораны можно было только в первоклассные. Таковыми считались: «Кюба» на Морской, «Эрнест» на Каменноостровском, «Медведь» на Конюшенной, два «Донона», один на Мойке, а другой у Николаевского моста, и «Контан» на Мойке. Позволялось заходить во гостиницу «Франция» и к Пивато на Большой Морской и в «Вену» на улице Гоголя, но уже только для еды, а не для престижа.

Стремились вступить в Яхт-клуб, Новый клуб, Английский и Сельскохозяйственный. Воспоминания «Из затонувшего мира» баронессы Марии Клейнмихель: «Яхт-клуб — какое волшебное слово! Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю я и поныне, как члены Яхт-клуба сидели у окна и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской. Юноша, бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым, немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике — он в самых сложных даже для государственных умов вопросах важно произносил: "В Яхт-клубе говорят… в Яхт-клубе находят… в Яхт-клубе решили…"»

Подарки прекрасным дамам покупают у Фаберже и Болина; часы — у Лонжина и Бурэ; вино, сыр и устрицы — у Елисеева; цветы — у Эйлерса, меха — у Мертенса; шоколад — у Жоржа Бормана; пирожные — в кондитерских «Верен» и «Рабон», пиво — у «Лейнера», на углу Невского и Мойки. Мебель заказывают Мельцеру или Свирскому.

Форму шьют у Норденштрема и Доронина, фуражки, портупею, ремни заказывают у Фокина, шитье — в золотошвейной мастерской Залемана. Сюртуки, фраки, пиджачные пары, пальто — ателье Иды Лидваль.

Светские люди непременно ходят на балет в Мариинском и на французские спектакли в Михайловском.

Эти театры, как писал, драматург Петр Гнедич, «блистали самыми ценными бриллиантами, самыми изумительными кораллами, самыми напудренными плечами и благоухали самыми редкими духами», их публика — гвардейские офицеры, чиновники, двор.

Балеты давались в Мариинском театре два раза в неделю — по средам и воскресеньям.

Гастролерш-итальянок Эмму Бессонэ, Вирджинию Цукки и Карлотту Брианца в 1890-е из прима-балерин вытесняют выпускницы Театрального училища — Матильда Кшесинская и Ольга Преображенская. Дебютируют Анна Павлова, Вера Трефилова, Тамара Карсавина. Посещение балета — ритуал. Люди света сидели в ложах бенуара (у каждого гвардейского полка своя), или в партере не дальше 5-го ряда. Во время антракта балетоманы никогда не оставались в зрительном зале, наиболее важные и влиятельные персоны шли курить в кабинет полицмейстера, это тоже было одной из установившихся традиций.

Приличный гвардейский офицер не торгуется, нанимая извозчика. Он не спрашивает «сколько», а молча достает кошелек и, не глядя, сует извозчику в руку деньги. На оскорбление — отвечает мгновенно. Дворянина вызывает на дуэль, простолюдина бьет смертным боем. Именно поэтому светский человек избегает мест, где может столкнуться с человеком несветским. Не ходит в рестораны второго разряда, гуляет только по приличным улицам — Большой и Малой Морской, Французской, Английской, Адмиралтейской, Дворцовой набережным, по Островам.

«Кирасир его величества не боятся вин количества» — гвардеец вне службы часто навеселе, но никогда не пьян.

«В гвардии служить — только проживаться». Требовалось за свой счет покупать амуницию, коня, поддерживать «гвардейский» стиль жизни. У офицера должно было быть по несколько комплектов зимней и летней парадной формы (кирасы, палаши, медные каски), походной формы, дворцовой формы (замшевые лосины, ботфорты) и, наконец, формы бальной. К этому следует прибавить николаевскую шинель с пелериной и бобровым воротником.

В кавалерийских полках к расходам по обмундированию присоединялись затраты на приобретение верховых лошадей. В гвардейской кавалерии каждый офицер, выходя в полк, должен был представить двух собственных коней, соответствующих требованиям строевой службы.

Нарушение писаных и неписаных законов карается изгнанием из круга. В гвардии старший полковник, доложив командиру полка, мог предложить офицеру подать рапорт о переводе в любой армейский полк, по желанию, и с самой приятной стоянкой. Устраивалось это через Главный штаб, где у всех полков были свои люди. Любовные отношения в браке или вне брака занимали в этом великосветском кодексе чести важнейшее положение.

АКТРИСА — ПРЕДМЕТ РОСКОШИ

Термин «демонстративное потребление» придумал знаменитый американский социолог Торстейн Бунд Веблен в конце 1880-х годов. Он обозначает потребительское поведение, направленное не на приобретение необходимых или полезных товаров и услуг, а на траты, обозначающие статус субъекта. Условно говоря не «лексус» или «ауди», а «порш» или «бентли». Важнейшей частью этого гедонистического потребления напоказ становится спутница, подружка, сексуальная партнерша.

Гвардейскому офицеру нельзя жениться, не покинув полк, ни на крестьянке, ни на мещанке, ни даже на богатой купеческой дочке, а только на хорошего дворянского рода девушке или вдове. Прежде, нежели разрешить товарищу вступить в законный брак, общество офицеров полка и «полковые дамы» (жены офицеров) наводили справки, как о самой невесте, так и о ее родне.

Брак с человеком «не своего крута» приводил к его изгнанию из света. Князь Никита Всеволожский, ротмистр лейб-гвардии Конного полка, вышел в отставку, чтобы стать законным мужем самой знаменитой драматической актрисы своего времени Марии Савиной. Ротмистр того же полка Василий Бискупский — чтобы узаконить свои отношения с Анастасией Вяльцевой. Любимый министр Александра III Сергей Витте получил у него разрешение на брак с разведенной крещеной еврейкой Матильдой Лисаневич (урожденной Нурок), но предупредил, что при дворе ее никогда принимать не будут.

Между тем и законные браки заключались в те времена, когда жених уже достигал материальной самостоятельности — то есть, как правило, ему было не меньше 35–40 лет. До этого молодые люди довольствовались подружками, отношения с которыми не были официальными. Походы в бордели, связи с горничными или белошвейками — вещь обыкновенная, но появляться с такого рода девушками в обществе себе подобных считалось ниже нормы, как ходить в трактир или напиваться пьяным.

Русский «праздный класс» признавал престижными прежде всего связи с актрисами, особенно балеринами. Это давняя традиция.

В Большой, а потом в Мариинский театр балетоманы ходили не только за эстетическими, но и за эротическими впечатлениями. Как писал в своих воспоминаниях директор императорских театров Владимир Теляковский: «У настоящего балетомана влечение к балету было основано, главным образом, не столько на любви к хореографическому искусству, сколько на настоящей, неподдельной любви к очаровательным молодым исполнительницам танцев. Это были не просто любители — это были своего рода поэты, глубокие знатоки слабого пола и особые его ценители — как на сцене, так и вне ее. Когда поднимался занавес, все балетоманы, как по мановению волшебного жезла, наводили самые разнообразные оптические инструменты на сцену, и, когда попадали в точку — в сердце своей любви, на лицах их, несмотря на зрительный инструмент, можно было ясно заметить улыбку.

Со сцены ответ. Устанавливался общий любовный ток между сценой и балетоманами, и ток этот, то ослабевая, то вновь напрягаясь, продолжался во время всего действия — прерываясь временами дружными аплодисментами. Тут были и люди императорской свиты, и придворные, и генералы, вплоть до полных чином и физически, и золотая молодежь, и директора департаментов, и бывшие губернаторы и генерал-губернаторы, и отставные генералы и адмиралы, и люди финансового мира, и бывшие и настоящие рантье, редакторы и сотрудники газет, и учащаяся молодежь, и, наконец, такие профессии и происхождение которых невозможно было определить по полному отсутствию данных. Через лазейку балетоманства обделывались крупные дела. Так, например, один из балетоманов В. получил заказ на поставку железных частей для Троицкого моста в Петербурге через даму сердца другого балетомана, имевшего влияние на сдачу этой поставки. Мало того, что получил, но с самыми минимальными затратами (корзиной цветов он отблагодарил балетную артистку) он нажил десятки тысяч!»

Генерал-губернатор Михаил Милорадович проспал начало восстания декабристов в объятьях своей наложницы балерины Екатерины Телешовой. Жившего с балериной Авдотьей Истоминой ротмистра кавалергардов Василия Шереметева убил на дуэли Александр Завадовский, с которым Истомина изменила Шереметеву.

Николай I «опекал» вначале Софью Дранше, потом Наталью Аполлонскую. Великий князь Константин Николаевич 22 года прожил с балериной Анной Кузнецовой, у них было пять детей. Его родной брат — Николай Николаевич старший — тридцать лет жил с Екатериной Числовой, — тоже пятеро совместных детей. Дмитрий Константинович жил и даже тайно обручился с балериной Антониной Не-стеровской (официальный брак — в эмиграции).

Матильда Феликсовна Кшесинская сменила наследника престола, будущего Николая II, вначале на великого князя Сергея Михайловича, потом на великого князя Андрея Владимировича.

Великий князь Борис Владимирович жил с Зинаидой Рашевской.

Поклонниками Тамары Карсавиной были генерал-адъютант Карл Густав Маннергейм, лейб-медик Николая II Сергей Боткин. Она венчалась с банкиром Антоном Мухиным, но ушла от него к английскому дипломату Генри Брюсу.

Балерина Мариинского театра Надежда Валеркина, содержанка генерала от инфантерии Петра Дурново, называла себя «крестной матерью» молодых балерин и сводила балетоманов со своими коллегами, только вышедшими из Театрального училища.

Покровитель Анны Павловой — барон Виктор Дандре — гласный городской думы знаменитый взяточник — специалист по распределению крупных тендеров: Троицкий мост, мост Петра Великого, строительство петербургского трамвая. Именно он снял для Анны Павловой ту мастерскую на Михайловской площади, где висит сейчас ее мемориальная доска.

Любовь Егорова состояла в связи с флигель-адъютантом великого князя Николая Михайловича, полковником гвардии князем Сергеем Трубецким, за которого вышла замуж уже в эмиграции.

Успехом пользовались и драматические актрисы. Великий князь Николай Николаевич (Младший) открыто жил с инженю Александрийского театра Марией Потоцкой, Алексей Александрович — с актрисой Михайловского театра Элизой Балеттой. Мария Савина, после развода с князем Всеволожским стала жить с Анатолем Молчановым одним из директоров Русского общества пароходства и торговли (в конце концов они венчались).

Великий князь Николай Константинович ради своей пассии цирковой актрисы Фанни Лир пошел на уголовное преступление, лишился статуса и был навсегда выслан из Петербурга.

Сенсацией стала связь одной из самых красивых французских куртизанок певицы Лины Кавальери с князем Александром Барятинским, адъютантом герцога Евгения Лейхтенбергского. Александр Барятинский заказал в Париже у итальянского живописца Дж. Больдини портрет Лины Кавальери. Он подарил своей любовнице «парюр из изумрудов, стоимостью 150 тысяч рублей… и рубиновый гарнитур стоимостью 60 тысяч рублей», три нитки редкого жемчуга, заказанные Барятинским у Карла Фаберже, за 180 тысяч рублей. На открытии ресторана «Медведь» «на Кавальери было надето бриллиантов, по самой скромной оценке, тысяч на двести».

КАМЕЛИИ

Ниже известных актрис по лестнице престижа шли разнообразные дамы, которых называли «камелиями» по знаменитому роману Александра Дюма-младшего, положенному в основу оперы Верди «Травиата». Как писал Иван Панаев: «"Петербург — это Париж в миниатюре, — сказал мне недавно один из таких. — Знаете ли, что в Петербурге заводится нечто вроде парижского Demi-Monde?.. Мы начинаем не шутя развиваться"… У нас образуется тоже нечто вроде этого полусвета, начинают появляться женщины, занимающие середину между прославленными камелиями и теми, которых французы зовут femmes-honnetes[2]…»

Как вспоминал искусствовед Эрих Голлербах: «представительницы тогдашнего питерского демимонда имели свои клички — тут были и Надя-Станцуй, и Леля-Невеста, и Настя-Натурщица, и Катя-Веснушка, и Маня-Форель, и Таня-Блондинка[3] (ставшая женой знаменитого сыщика Кунцевича[4]) и Леля-Паненка (на ней женился Юрий Беляев[5]), и Манька-Кудлашка, и Шурка-Зверек и так далее. Все это были красивые и по-своему оригинальные женщины, а Настя-Натурщица, Шурка-Зверек и Катя Решетникова[6] (последняя вышла замуж за светлейшего Салтыкова[7]) были настоящими красавицами».

В воспоминаниях Алексея Мишагина-Скрыдлова упоминаются: «Шурка Зверек, известная достойной упоминания оригинальностью: она никогда не пользовалась косметикой. Настя Натурщица — благодаря необыкновенно красивому телу и лицу она часто служила моделью известным художникам и скульпторам. Отсюда прозвище. Сонька Комод принадлежала к категории более низкой, но все равно блестящей: своих поклонников она находила среди крупных коммерсантов и промышленников; аристократы, пожалуй, восторгались ею меньше, нежели двумя ее коллегами, упомянутыми выше. Она была красива, но довольно полна, что соответствовало тогдашнему канону красоты. Своим французским прозвищем она была обязана не легкости характера, а изгибам фигуры, напоминающим одноименный предмет мебели».

Большинство этих женщин завершали свою карьеру удачным браком. Например, Манька Балалайка вышла замуж за нефтяного магната. Происходившая из мелкого дворянства Катька Решетникова, очень красивая и более изысканная, чем прочие, единственная, кто был известен под своей настоящей фамилией, вышла замуж за графа Салтыкова, генерала свиты его императорского величества. После заключения брака тот по своей инициативе перестал бывать при дворе; но этого показалось мало, и его хотели лишить чина. Граф-генерал запротестовал и не побоялся попросить аудиенции у императора, на которой заявил, что не допустил мезальянса, и сумел доказать дворянское происхождение своей избранницы».

Вспоминал о московском кафе «Бом» Александр Вертинский: «Часто можно увидеть Динку сумасшедшую — графиню Роттермунд — в больших желтых бриллиантах, которые оттягивали ей уши, еще очень красивую, но уже увядающую от курения опиума и употребления кокаина. Бывали знаменитая Настя-натурщица, Шурка-зверек — Монахова, хорошо известные Москве звезды кафешантанов, и много ещё молодых и красивых женщин».

О Шурке Зверек — постоянной посетительнице петербургского увеселительного сада «Аквариум» — вспоминал и начальник московской сыскной полиции Аркадий Кош-ко. Вышеперечисленные девицы считались знаменитостями в кругах «веселящегося Петербурга». Их благосклонности добивались, потому что это было престижно.

Петербургская уголовная хроника пестрит историями, в которых так или иначе замешаны дамы полусвета. Долгие десятилетия помнили знаменитое дело выпускницы Смольного института Людмилы Гулак-Артемовской, которая в 1877-м выиграла у миллионера-купца Николая Пастухова 168 тысяч рублей в дурака, а после его смерти пыталась обналичить фальшивые векселя с подписью Пастухова.

Александра Ивановна Цеховая, она же — Эстер, известная модистка в Санкт-Петербурге, высланная из Москвы за неблаговидное посредничество в «делах любви», — крещеная еврейка, аккерманская мещанка, выдававшая себя то за русскую, то за француженку. Хорошо сложена, модно одета. В Санкт-Петербурге купила дом стоимостью в 60 тысяч рублей на Каменноостровском проспекте обок с увеселительным садом «Аквариум» и открыла модную женскую мастерскую на Караванной улице.

Ходили слухи, что Эстер сводила своих клиенток с богатыми мужчинами «веселящегося Петербурга». Имя ее стало известно всей России из-за скандала, развернувшегося осенью 1906 года. В Поволжье случился голод. Помощью голодающим должно было руководить Министерство внутренних дел; министром был Петр Столыпин, а его товарищем (заместителем), непосредственно занятым спасением поволжских крестьян, — Владимир Гурко, сын фельдмаршала, делавший стремительную карьеру. Гурко, не проводя никакого тендера, отдал подряд в 2,3 миллиона рублей на поставку 10 миллионов пудов ржи голодающим Эрику Лидва-лю, брату знаменитого петербургского архитектора. Эрик Иванович прежде зерном не торговал, его фирма поставляла в Россию из Европы бесшумные ватерклозеты, параллельно он содержал полуподпольные игорные клубы.

Как писало информированное «Новое время» о знакомстве Лидваля и Гурко: «"Корсетный магазин" служил удобным прибежищем для оказания посреднических услуг в любви. Причем, заметим, особам куда более высоким, нежели раньше. Бывал здесь и Гурко.

И не только ради встреч с известными особами из высшего света, посещавшими салон Эстер со своими женами.

Предметом внимания товарища министра была сама содержательница салона. Эстер сблизила Аидваля с супругой довольно известного в столице г. А. Жена г. А. была известна всему веселящемуся СПб, где она фигурировала под кличкой "Нинишь" и сохранила давние дружеские отношения с г-жой Эстер. Через нее Лидваль и познакомился с г. А., который и был посредником между Лидвалем и Гурко».

Лидваль контракт сорвал, вместо 10 миллионов пудов ржи до Поволжья дошло только 915 тысяч. Шел 1906 год, печать, осмелевшая после Первой русской революции, подняла скандал. Было возбуждено уголовное дело, Гурко судила высшая судебная инстанция — Правительственный Сенат.

На суде выяснилось, что еще одной посредницей между Лидвалем и Гурко выступала компаньонка Аидваля, антрепретерша хора «Аквариума» Екатерина Сытова. С одной из хористок Сытовой — Диной Духовской Гурко связывали близкие отношения. Прислуга Сытовой показала, что Сытова за посредничество получила от Аидваля 50 тысяч рублей. Гурко обвинили в «небрежности при заключении сделки» и отстранили от государственной службы на три года.

Весной 1912 года слушалось дело, в котором одной из обвиняемых выступала вдова камер-юнкера Мария Сапиенца. Она содержала «высокобарский салон с девицами легкого поведения» Посещение салона обходилось в 500 рублей. И его охотно посещали, потому что Сапиенца сводила промышленников с чиновниками Военного министерства, которые устраивали за «откаты» подряды для российской армии.

12 января 1913 года ударами молотка в своей квартире была убита Марианна Тимме. Сенсационное дело выявило личность покойной — сорокалетняя бывшая актриса, содержанка богатого подрядчика, который, расставшись с ней, выдал ее замуж и продолжал содержать. Жизнь Тимме вела свободную, находила поклонников на скетинг-ринге, в загородных садах и ресторанах. Так она познакомилась с двумя светскими балбесами — чиновником Министерства иностранных дел Александром Долматовым 25 лет и банковским служащим бароном Владимиром Гейсмаром — 21 год. Молодые люди были в долгах как в шелках и решили убить свою новую знакомую, а квартиру ограбить — драгоценности Тимме стоили дорого. Тимме вступила в связь с Долматовым, утром в гости к любовникам зашел Гейсмар и убил хозяйку.

Еще одна выпускница института благородных девиц, генеральская дочь Вера фон Вик — любовница штабс-капитана лейб-гвардии Измайловского полка Дмитрия Тумп-ковского, узнав, что тот изменяет ей с женой купца Елизаветой Рубахиной, облила разлучницу серной кислотой. А вот подруга студента-путейца Рашевского хористка «Крестовского сада» Ксения Купчевская изуродовала кислотой и изменявшего ей студента, и разлучницу — хористку московского «Яра» Шилову.

КАМЕЛИИ НАНОСЯТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

Любители и знатоки лошадей, хорошего шампанского, балетных танцовщиц и солисток ресторанных хоров пытались использовать дам полусвета как белых рабынь, но те всё же чем дальше, тем чаще оставались победительницами в этих отношениях.

Как мы уже сказали, одной из причин вырождения правящего класса предреволюционной России стало отсутствие конкуренции. Естественный отбор перестал работать. Дамы полусвета, напротив, существовали в атмосфере риска и соперничества. Связь могла прерваться в любой момент. Содержатель способен бросить без средств к существованию.

Цирцея, Юдифь, женщина-вамп — образ популярный и в западной, и в русской литературе. Не останавливавшиеся перед обманом или даже преступлением, знавшие толк в интриге, русские Цирцеи шли на все, чтобы покорить, подчинить, закрепить свое положение.

Этот текст основан на материалах моей книги «Хищницы» (изд-во «БХВ», 2012), написанной по материалам нескольких сенсационных судебных процессов начала XX века. Это дела Марии Тарновской (убийство мужа с целью получения страховки), Ольги фон Штейн (мошенничество), Екатерины Сухомлиновой (коррупция), Марии Пуаре (выдавала приемыша за сына, чтобы получить деньги у мужа). Все биографии дополнены и переработаны по сравнению с первоначальным вариантом.