Роковые женщины Серебряного века. По материалам судебных процессов

ДОЧЬ ЮВЕЛИРА ЗЕЛЬДА ЭЛЬВА СЕГАЛОВИЧ

По законам Российской империи иудеи могли жить только в черте оседлости: на территории нынешних Белоруссии, Украины и Литвы.

Мещанин Минской губернии Гирш Сегалович с 1866 года в возрасте 38 лет переселился в Петербург как временный серебряных дел мастер, а в 1879 году стал купцом первой гильдии. Цеховым ремесленникам и купцам-иудеям разрешалось жить даже в столице[8].

Сегаловичи сменили в Петербурге несколько адресов, предпочитая селиться в районе Коломны, где традиционно жили петербургские евреи, и в 1893 году открылась Петербургская хоральная синагога. В 1880 году Гирш Сегалович жил вместе с женой Ханой, тремя сыновьями (старший Мордух был женат, имел двух сыновей и дочь) и двумя дочерьми, Шимкой и Зельдой Эльвой (в списке купцов за 1886 год о ней сказано «она же Ольга»), в «Справочной книге Санкт-петербургской купеческой управы» Сегаловичи в последний раз упомянуты в 1887 году. В справочниках «Весь Петербург» (они начали выходить в 1895-м) этой фамилии нет.

Почему наша героиня Зельда стала Ольгой и когда точно она родилась, мы не знаем. По косвенным источникам можно полагать, что году в 1865–1870, и к 1907-му ей было около 35 лет.

По некоторым данным, в 1890-е Сегаловичи переехали в Царское Село и превратились в царскосельских мещан; отец семейства открыл магазин, торговал французским ювелирным товаром фирмы «Верне». На еврейском кладбище в Царском Селе сохранились надгробия Бориса Григорьевича Сегаловича (1861–1881) и надгробный памятник с надписью «Сегалович Г. М. 1897. Незабвенному отцу от любимой дочери». Сын Мордух после смерти отца уехал в Париж, где продолжал жить под фамилией Сегалов, а Яков Мейер без особого успеха подвизался в Вильно[9].

Дальнейших следов мужской части семейства Сегаловичей обнаружить нем не удалось, а вот с дочерьми многое ясно.

ЖЕНА ПРОФЕССОРА ОЛЬГА ЦАБЕЛЬ

22 февраля 1834 года в Берлине родился Альберт Цабель, будущий первый муж Зельды Сегалович. В детстве Цабель попался на глаза знаменитому французскому и немецкому композитору Джакомо Мейерберу, и тот предоставил мальчику стипендию — подросток вырос выдающимся арфистом, гастролировал по всему миру, служил солистом Берлинской оперы.

Профессор Петербургской консерватории Альберт Цабель

В 1855 году Цабель переезжает в Петербург, становится солистом Большого (потом Мариинского) театра, профессором арфы в Санкт-Петербургской консерватории. Каденции А. Цабеля звучат в балетах П. И. Чайковского («Щелкунчик», «Лебединое озеро», «Спящая красавица»), Л. Мин-куса («Пахита», «Баядерка», «Дон Кихот»), А. Адана («Корсар»). Написал классический учебник «Школа арфы».

Знаменитый арфист до встречи с Сегалович был вдовцом: его первая жена Адельгейд Ионна Цабель (урожденная Фейт) умерла, осталось трое детей — сыновья Оскар — врач и Эдуард — чиновник дирекции императорских театров, а также дочь Ида Софья, арфистка, замужем за инженером Ильей Рашатом.

Когда и при каких обстоятельствах профессор Цабель познакомился с Зельдой Сегалович и когда они заключили брак, мы не знаем. «Петербургский листок» утверждает, что обе девочки Сегаловичей окончили один из лучших частных пансионов, а Альберт Цабель был старинным приятелем их отца.

Зельда крестилась (вероятно, в лютеранскую веру), так как брак иудеек с христианами не допускался, и стала называться Ольгой Григорьевной. С 1899-го Ольга Сегалович числится в адресных книгах женой профессора Ольгой Цабель. К этому времени Альберту Цабелю 65 лет. По возрасту он годился своей второй жене в отцы или даже в деды.

После смерти отца Ольга Григорьевна разбогатела (по некоторым данным, получила часть отцовского наследства — 500 тысяч рублей).

Она домовладелица (это ее, а не семейная собственность), причем недвижимость на подбор.

В 1901-м у нее в собственности аж 5 доходных домов. На Воскресенском (сейчас Чернышевского) проспекте, 13, Ольге Цабель принадлежал трехэтажный доходный дом с флигелями. Здесь она обитала с мужем, оба пасынка, раньше жившие вместе с ней и отцом, разъехались по своим квартирам.

Ее же владения на Конной улице, 15 — четырехэтажный доходный дом с флигелями; огромный доходный пятиэтажный дом на углу Фонтанки и Забалканского (ныне Московского) проспекта (Фонтанка, 109/14); дома на Предтеченской (Черняховского), 14, и Екатеринославской (Днепропетровской), 43.

Итак, в 1902 году Ольга Цабель — супруга профессора, знаменитого музыканта. Богатая женщина. К тому же благотворительница. Член комитета «Убежища для детей, остающихся в разных несчастных случаях без пристанища», основанного генерал-майором Виктором фон Валем.

Дореволюционную благотворительность принято идеализировать. Ее объясняют религиозными убеждениями, высокой нравственностью благотворителей, чувством сострадания к униженным и оскорбленным. Между тем современники видели в тогдашних благотворительных институциях и другие мотивы: тщеславие, стремление обратить на себя благожелательное внимание власти, завести важные социальные связи.

Как писал Лев Толстой: «…Необходимо, по-моему, чтобы не составлялось никакого общества, чтобы не было никакой гласности, не было собирания денег балами, базарами и театрами, чтобы не было публикаций: князь А. пожертвовал 1000 р., а почётный гражданин Б. — 3000; не было бы никакого собрания, никакой отчётности и никакого писания, — главное, никакого писания, чтобы не было и тени какого-нибудь учреждения, ни правительственного, ни филантропического».

Антон Чехов в рассказе описывает даму-благотворительницу так: «Вот мчится в роскошных санях старушенция в костюме дамы-благотворительницы. Нарядилась она умело: на лице тупая важность, в ногах болонка, на запятках лакей. В саквояже покоятся собранные ею для страждущего человечества 1013 р. 43 к. Из этих денег только 43 коп. получат бедные, остальные же 1013 р. пойдут на расходы по благотворению. Благотворительность она любит, ибо нигде нельзя так много с таким вкусом судачить, перебирать косточки ближних, дьяволить и вылезать сухой из воды, как на почве благотворительности».

Константин Станюкович иронизирует над ханжеством официального милосердия в «Благотворительной комедии». Владимир Маковский язвит над ним в картине «Посещение бедных».

В работе комитета, членом которого состояла Ольга Ца-бель, кроме нее принимали участие представители высшего петербургского света — Виктор фон Валь, бывший градоначальник Петербурга, в 1902-м — товарищ (заместитель) министра внутренних дел В. К. Плеве, попечительница Убежища — графиня Вера Кутузова (урожденная Трубецкая), председатель совета — тайный советник, сенатор Алексей Нарышкин. Ольга Штейн быстро нашла способ извлечь максимальную пользу из общения с высокопоставленными сановниками. В юдофобском петербургском дворянском обществе еврейка, пусть и крещеная, — непредставима. А Ольга Григорьевна (в отличие, например, от Матильды Витте) стала своей. Ее связи открывают любые двери.

Судя по показаниям свидетелей на процессах против Ольги Штейн (о них ниже), среди ее новых знакомых, к которым она обращается с разнообразными просьбами и получает помощь: обер-прокурор Синода Константин Победоносцев; генерал лейтенант Николай Клейгельс — петербургский градоначальник (с 1895 по 1903 год), министр земледелия Алексей Ермолов; действительный тайный советник, сенатор Андрей Маркович, директор-распорядитель «Анонимного общества судостроительных, механических и литейных заводов в городе Николаеве» Иоаким Канегиссер, директор общества «Бекман и Ко» присяжный поверенный Федор фон Дейч.

Как писал Влас Дорошевич: «Она была любимицей стариков. За свой — даже не «утонченный», а грязный, мерзкий, самый тошнотворный разврат, который только и может «пробуждать жизнь» в полуумирающих, заживо разлагающихся старцах».

К этому времени родная сестра Ольги Григорьевны из Шимки Гиршевны стала Марией Григорьевной и вышла замуж за известнейшего столичного финансиста управляющего делами Первого российского страхового от огня общества, председателя совета Азово-Донского банка Александра Амбургера.

ГЕНЕРАЛЬША ФОН ШТЕЙН

Первый брак позволил Ольге Сегалович вырваться из среды еврейского купечества и получить допуск в высшие сферы. Однако этого ей было мало. В 1902 году Ольга Григорьевна Цабель разводится со своим первым мужем. Это событие поразило старого профессора: его разбил паралич, он вынужден был уйти из театра и консерватории. Зарабатывать уже не мог, на иждивении его находилась тяжелобольная дочь. Последние семь лет жизни знаменитый арфист существовал на пенсию, умер в 1910 году.

21 сентября 1902 года Ольга Цабель вышла замуж во второй раз за старшего делопроизводителя б-го класса Главного управления кораблестроения и снабжения флота Морского ведомства, статского советника Георгия Федоровича фон Штейна. «Статский советник» на гражданской службе — нечто между полковником и генерал-майором, поэтому отныне Ольга Григорьевна именовала себя «генеральша».

Георгий Федорович фон Штейн из видной петербургской семьи, отец его, Федор Андреевич, действительный статский советник, то есть и вправду генерал — известнейший петербургский врач. Свекровь Ольги — Софья фон Штейн владела двумя доходными домами рядом с Таврическим садом — на Тверской, 10 (там вначале поселились и молодожены), и Захарьевской, 23.

Познакомилась Цабель с фон Штейном скорее всего, в кругах благотворительных. Георгий Федорович, ее новый муж, был директором правления, казначеем и производителем Санкт-Петербургского дамского благотворительного тюремного комитета, директором Евангелического приюта для детей арестантских девочек. В работе этих комитетов принимала участие и Ольга Федоровна. Вскоре они переехали в неоклассический особняк на 11-й линии Васильевского острова, 18, рядом с Морским корпусом.

Двухэтажный дом (позже его надстроили еще двумя этажами) был спроектирован еще в 1872 году архитектором Василием Лангвагеном для семьи купца И. О. Паллизена. Именно здесь началась многообразная деятельность Ольги фон Штейн, принесшая ей славу «Русской Эмбер», повторившей подвиги знаменитой французской мошенницы Терезы Эмбер, которой с 1880-х по 1900-е годы удалось обобрать своих кредиторов на неслыханную сумму в 150 млн франков.

Квартира домовладелицы Ольги фон Штейн, к которой вела роскошная мраморная лестница, находилась в бельэтаже. На верхней площадке лестницы две двери: одна — в зимний сад, другая — в приёмную, в романском стиле. Карниз и потолок приемной расписаны под орех и под ясень, стены оклеены обоями желто-коричневого цвета. В углу — винтовая лестница в контору. Рядом с приемной танцевальный зал в стиле итальянского ренессанса; карниз и потолок украшены скульптурными и живописными орнаментами.

Из зала — вход в гостиную (в стиле Людовика XVI), рядом столовая в русском стиле. В столовой стены, потолок и мебель выполнены по рисункам архитектора Василия Ланг-вагена.

В особняке проведено водяное отопление и вытяжные каналы, выводящие испорченный воздух на чердак.

Обстановка дома говорила о незыблемом материальном благополучии хозяйки — здесь она принимала многочисленных гостей и кредиторов, у которых не возникало повода сомневаться в ее искренности и платежеспособности.

«ПИРАМИДА» ГЕНЕРАЛЬШИ

Все, кто жил в 1990-е, помнят популярный тогда вид мошенничества — финансовые пирамиды. Схема их работы: владельцы компании, создававшие «пирамиду», получали деньги с новых вкладчиков как бы в кредит, обещая им неслыханные проценты, часть собранной суммы оставляли себе, а остальное шло на выплаты тем, кто вложился раньше. Так работали «Властилина» Валентины Соловьевой, «МММ» Сергея Мавроди, «Чара» Владимира Рачука, «Тибет» Владимира Дрямова, «Русский дом Селенга» Александра Соломадина и Сергея Грузина, «Хопер-инвест» Лии Константиновой.

Примерно так выглядела и схема, по которой работала Ольга Штейн. Механизм ее вечного двигателя по получению денег от простаков зиждился на четырех основаниях.

Первое — залоги. В старой России было так: поступал на работу с материальной ответственностью — вносишь залог.

Если что-то напортачишь, например испортишь вещь, работодатель покрывает убыток из залога. Даже половой в трактире, прежде чем начать обслуживать посетителей, обязан был внести хозяину 5—10 рублей. Вдруг разобьет посуду, а платить будет нечем. То есть если ты не можешь внести залог, то и на работу не поступишь. Ну а уж если соискатель планировал распоряжаться действительно дорогим имуществом, и залог должен был вноситься соответствующий. Когда человек уходил со службы, залог возвращался.

Второе — задатки за посредничество в устройстве разнообразных законных и незаконных сделок: получения статуса почетного потомственного гражданина, награждения медалями и орденами, освобождения от воинской повинности, получения концессии или подряда в городской думе или одном из министерств, помилования осужденного, решения дела в суде, уменьшения налогообложения, разрешения развестись с супругой или супругом.

Третье — дела благотворительные: трата полученных денег не на нужды опекаемых, а на собственные или просто их присваивание. Получение товаров со скидкой, якобы для униженных и оскорбленных, завышение смет расходов.

Четвертое основание, из которого следовали все остальные, — искусство public relations, умение приобретать всеми средствами нужные знакомства, выглядеть влиятельной, светской дамой, находящейся под высоким покровительством в полной безопасности.

Расходы на представительство и саморепрезентацию превышали те значительные средства, которыми располагала Ольга Григорьевна. Напомним, что у нее были собственные источники дохода, ей по-прежнему принадлежали два доходных дома, на Конной улице и Воскресенском проспекте. Однако одно дело капиталы, вложенные в недвижимое имущество, другое — живые деньги на ежедневные расходы. Требовался неиссякающий поток наличных — так и возникла потребность в пирамиде.

Журналист «Петербургского листка», скрывшийся под псевдонимом «В»[10] , писал: «Ольга Григорьевна еще недавно была женщиной, что называется, обольстительной. Тонкий, изворотливый ум, утонченное кокетство куртизанки, знание мужчин и их вкусов во всех отношениях: вот что притягивало к ней простых смертных, сановников и их капиталы.

Дом — особняк, громадный штат служащих и прислуги, собственный выезд — двуконный экипаж, с выездным лакеем на запятках. Особенной роскошью отличалась спальня гетеры. Оригинального стиля кровать была покрыта одеялом из какого-то редкого шелкового фуляра и лебяжьего пуха. Это одеяло было привезено ее поклонником старым моряком г. С-Ъ[11] с Востока. Тут же туалет и шкаф розового дерева. Всюду масса кружев, газа, редких вещиц.

Утро светской львицы начиналось иногда часа в 4 дня. Сюда являлся куафёр[12], массажистка тела и лица, зубной врач.

Не менее роскошно была устроена ванная комната. Это было какое-то подобие грота Венеры с фонтанами, душами, ароматическими простынями и халатами. Здесь хранилось около дюжины совершенно разнообразных пеньюаров из шелка, отделанных цветами, батистом, кружевами.

Тут же в шкафу хранилось и белье. В сущности эти «дессу» и сорочки нельзя было, пожалуй, назвать бельем. Шелковые ткани этих прозрачных одежд были настолько тонки, что казалось, что все это сделано из газа. Особенность сорочек заключались в том, что они были разрезаны сверху донизу. Пеньюары же имели несколько разрезов с боков, с низу до бедер. И вот нередко, облекшись в такой пеньюар, даже часто без сорочки, эта современная Прекрасная Елена принимала у себя в спальной или даже ванной комнате своих поклонников.

Среди цветов был у мадам Штейн еще один очаровательный уголок — это небольшой будуар, весь заставленный редкими растениями и цветами. При одуряющем аромате цветов здесь к ногам прелестницы складывались акции, залоги ее управляющих. Здесь целовали ее ножки коленопреклоненные сановники, молодые и старцы с бриллиантами в дрожащих руках, моля о ласках. А поклонников у современной Гетеры было немало.

А сколько здесь перебывало разных поверенных, приезжавших в первый раз по получению взысканий с госпожи Штейн. Большинство их, попав в этот Эдем, не только отсрочивали долги, но на другой день несли ей новые суммы и подарки, проценты за комиссию.

По словам ее компаньонки, эта очаровательница была милостива почти одинаково и к захудалому секретарю, и к богатому аристократу. Разрезами своего пеньюара она парализовала решимость спросить недоплаченное жалованье. Вид розового тела туманил голову, и господа управляющие ее часто соглашались на всякие сохраннные записки лишь бы сохранить ее благосклонность и почаще бывать «с докладом о делах» в ванной комнате.

Излишне, конечно, говорить, что обстановка квартиры была взята или в кредит, или подарена поклонниками. Часто стиль мебели менялся, так как часть ее шла в залог или продавалась. Но это ненадолго. Являлся новый поставщик, обставлявший пустые комнаты и очень терпеливый в ожидании уплаты по счетам.

Завтрак в столовой обыкновенно сервировался роскошно. Серебро, дорогой фарфор. Но часто бывало, что и эта дорогая сервировка отправлялась ее наперсницей в ломбард. А приезжавшие сановники пили из чашек или ели из тарелок, взятых за гроши в соседней посудной лавке.

Став женой Г. Ф. Штейна, ловкая авантюристка обманывала его, как и первого своего мужа, говоря, что все ее капиталы находятся в деле. Но ввиду тяжелых финансовых обстоятельств платежи поступают очень неправильно. Почему она часто испытывает нужду в деньгах. Такие затруднительные моменты бывали действительно очень часто.

Непонятно, что в это время делал ее муж.

Все эти пикантные подробности стали достоянием публики много позже. Некоторое время госпоже Штейн удавалось одурманивать своими чарами всех, кто попадал в ее покои, однако в какой-то момент фортуна начала ей изменять.

Однажды в сентябре 1902 года Гавриилу Романовичу Свешникову — человеку экономному, разумному, потомственному почетному гражданину, попалось на глаза газетное объявление: «Ищут личного секретаря и управляющего делами и домами на жалованье 150 рублей в месяц. Приходить только людям знающим, требуется залог до 8 тысяч рублей».

Отправившись по указанному адресу, он был встречен очень любезно самой Ольгой Григорьевной. Она показала ему свою квартиру, обратила его внимание на роскошную обстановку, а затем заявила, что ввиду большого количества дел решила нанять двух человек: управляющего и секретаря. Если же Свешников желает совместить обе должности, то должен увеличить залог до 25 тысяч рублей.

После некоторого колебания Свешников согласился, и на другой день вручил Ольге Цабель деньги. Она запечатала их в конверт и на его глазах поместила в несгораемый шкаф.

Обязанности Свешникова должны были заключаться в управлении домами Штейн и ведении ее личных дел, которые она рисовала грандиозными. И золотые прииски были у нее в Сибири, и лежали деньги в разных акционерных предприятиях, и кредитором она являлась многих лиц по весьма крупным суммам. Словом, как говорила она, у Свешникова при заведовании ее делами всегда будет лежать в письменном столе минимум 20 тысяч рублей.

Но время шло, а никаких дел Свешникову она не передавала, оттягивая встречи с ним под разными предлогами, и наконец заявила, что уезжает за границу, и тот должен съездить в Москву за получением 120 тысяч рублей по закладной.

А ввиду этого Штейн потребовала, чтобы Свешников увеличил свой залог еще хотя бы на 25 тысяч.

Не смевший подозревать в мошенничестве богатую даму, у которой бывали сильные мира сего, Свешников отдал ей последние деньги — еще 20 тысяч рублей.

Никакой закладной в Москве не было, Штейн находилась за границей и вскоре прислала ему телеграмму с просьбой выслать еще 2 тысячи рублей. Этого Свешников при всей своей доверчивости сделать не мог, так как не имел ни гроша. Когда, по возвращении нанимательницы из-за границы, поняв, что он обманут, Свешников обратился в суд, Ольга стала уплачивать ему время от времени небольшие суммы.

В это же время она приняла к себе на службу в качестве управляющего домом № 13 по Воскресенскому проспекту надворного советника Семена Зелинского, у которого взяла залог в 9 тысяч рублей. Убедившись, что в этом доме управлять нечем (он был заложен и перезаложен), а квартирная плата с большинства жильцов взята за много времени вперед, Зелинский предъявил Штейн иск и, получив исполнительный лист, описал ее обстановку. По описи судебного пристава вещей набралось на 15 249 рублей.

Ольге пришлось непросто, но она и тут вывернулась.

Упрашивая Зелинского отсрочить продажу обстановки, она выдала ему срочный вексель от имени своей сестры Марии Григорьевны Амбургер, оказавшийся впоследствии подложным. А когда все сроки и этого векселя прошли, она передала Зелинскому квитанцию государственного банка в приеме от нее 100 тысяч рублей. Но напрасно обрадованный Зелинский пошел с судебным приставом в банк получать свои деньги; на счете Штейн оказалось только 100 рублей, а три других ноля были приписаны в квитанции ею самой. В довершение всего описанное у Ольги Григорьевны имущество оказалось растраченным. Большинство вещей было или продано, или заложено.

Похожие неприятности пришлось пережить и другим людям, которым Штейн удалось пустить пыль в глаза.

Крестьянин Иван Трофимов был обманут на 5 тысяч рублей, статский советник Николая Карпеченко — на 1300. Мещанин Тимофей Иванов — на 41 тысячу, Иосиф Прже-тульский — на 1100, дворянин Игнатий Карназевич — на 700 рублей, крестьянин Константин Марков — на 3 тысячи. Штейн облапошила отставного полковника Петра Арсеньева, передавшего ей в залог 4 тысячи.

Осенью 1904 года к Штейн обратилась жена инженера София Сарен, женщина опытная и неглупая, с просьбой содействовать ее разводу с мужем инженером Уго Сареном и получить в Первом страховом обществе, где он служил, ссуду в размере 30 тысяч рублей, с тем чтобы он мог заплатить уходящей от него супруге компенсацию за разбитую судьбу. Шурин Штейн, Амбургер, состоял в этом обществе директором-распорядителем.

Штейн попросила за услугу 2 тысячи рублей, 700 — авансом. По поводу развода они вместе ездили к Константину Победоносцеву и сенатору Маркевичу. Штейн заявила жене инженера, что дело со страховым обществом устроено, и в подтверждение показала письмо одного из инспекторов общества. Сарен выдала Штейн остальные 1300 рублей, но письмо, в конце концов, оказалось подложным.

8 июля 1905 года через своего «юрисконсульта», светского приятеля и любовника, рабски преданного ей присяжного поверенного фон Дейча, она провернула еще одну операцию. Тот явился к своему работодателю, богатому коммерсанту, имевшему оптовый суконный склад на Думской улице, прусскому подданному Бенно Беккеру и попросил его одолжить госпоже Штейн 3 тысячи рублей.

В подтверждение платежеспособности он предъявил Беккеру официальную бумагу из Министерства иностранных дел за подписью вице-директора Бентковского, где сообщалось, что Ольга Штейн должна получить 9 июля в Париже наследство от тетки в размере 635 тысяч рублей, которое переведут из Франции через государственный банк.

Беккер не устоял и дал 3 тысячи рублей, тем более что Дейч утверждал, что деньги нужны лишь на три дня для уплаты пошлины.

Вскоре пошли извинения в связи с «задержкой перевода», а через несколько недель Дейч сознался в содеянном, в подложности документов. Как потом оказалось, под это же «наследство» были взяты деньги и у других людей.

ЛАЗАРЕТ И ПАДЕНИЕ

В 1905 году Штейн снимает на Марсовом поле (Царицынская улица, дом № 5) особняк у графини Софьи Игнатьевой и организовывает там лазарет для раненых на Русско-японской войне.

Вначале все шло как обычно. Артельщиком в лазарете стал крестьянин Марк Монахов; ему посулили 500 рублей в месяц при готовой квартире. Сумма баснословная, на месте Монахова следовало бы задуматься. Но он отдал Ольге Григорьевне 600 рублей залога и пополнил ряды несчастных потерпевших.

Под свой лазарет она брала в кредит разнообразные товары в самых известных и престижных магазинах Петербурга. Штейн приезжала, выбирала вещи, отдавала распоряжение доставить их на дом со счетами. Покупки доставлялись на квартиру, а со счетами она предлагала прийти завтра. Не было причин сомневаться в этой роскошной даме, однако «завтра» тянулось годами.

11 апреля 1905 года в магазин братьев Елисеевых Штейн обратилась по телефону. У нее «по комитету» собирается много членов, нужны хорошие закуски и вина. В тот же день в магазин явился служащий Штейн и предъявил на официальном бланке директора правления «Санкт-Петербургского дамского благотворительного тюремного комитета, состоящего под Высочайшим покровительством» следующее заявление: «Прошу выдать управляющему книжку на забор из вашего магазина на Невском. Жена статского советника О. Г. фон Штейн». Только за две недели было забрано вин и закусок на 668 рублей 65 копеек, одних сигар на 150 рублей.

15 октября Штейн приобрела 4 ковра из магазина А. Сар-кисбекянцана на Вознесенском проспекте, а в уплату дала ордер в 1 тысячу рублей на свою в действительности несуществующую контору. Следующим был магазин мехов фирмы «Ф. Л. Мертенс» в доме № 21 по Невскому проспекту. Роскошные горностаевые боа из магазина мошенница вскоре заложила в ломбард.

До этой поры Штейн удавалось выкручиваться. Что-то она продавала, чтобы рассчитаться с особенно требовательными должниками. За долги купцам — Семенову (70 тысяч рублей), Александрову (50 тысяч) Московскому земельному банку (17 тысяч) по решению суда описали и продали дом на Воскресенском проспекте. Пришлось продать и особняк на 11-й линии и перебраться в июле 1905 года в арендованный у графини Софьи Паниной еще более шикарный дом в 30 комнат на Сергиевской, 23.

Но основным методом защиты для фон Штейн служили ее светские и любовные связи. Ее обожали «мышиные жеребчики» — престарелые сановники — любители эротических приключений[13]. Она угрожала жалобщикам, многие из которых состояли на государственной службе, что «Победоносцев у нее свой человек и сделает для нее все, что она захочет», сулила им неприятности от бывших градоначальников Николая Клейгельса, фон Валя и сенатора Марковича. И действительно, как только какой-нибудь журналист начинал готовить материал о мошенничествах генеральши (а об этом было широко известно), на редакцию немедленно оказывали давление и материал не выходил в свет.

См. «Мертвые души»: Он (Чичиков. — Л. Л.) непринужденно и ловко разменялся с некоторыми из дам приятными словами, подходил к той и другой дробным, мелким шагом, или как говорят, семенил ножками, как обыкновенно делают маленькие старички-щеголи на высоких каблуках, называемые мышиными жеребчиками, забегающие весьма проворно около дам».

Поклонники — уже упомянутый фон Дейч, отец убийцы Урицкого — Иоаким Канегиссер, присяжный поверенный Гордон готовы были дать деньги, чтобы расплатиться с особенно назойливым кредитором, внести залог, взять на хранение имущество, чтобы его не могли описать за долги.

В январе 1905 года Штейн пригласила заведовать хозяйством лазарета еще одного человека, отставного фельдфебеля Григория Десятова, человека заслуженного и немолодого.

Десятов много лет служил вахтером Училища правоведения. Ольга Григорьевна не приняла этот факт во внимание. Училище, наряду с Пажеским и Морским корпусами, Лицеем и Николаевским кавалерийским училищем, считалось особо привилегированным учебным заведением. В него принимались только потомственные дворяне. Училище готовило чиновников, прежде всего для Министерства юстиции. Правоведы держались вместе, помогали друг другу. Они имели влияние при дворе, в бюрократических сферах, назначались на министерские посты.

Генеральша предложила Десятову жалованье 100 рублей в месяц и обещала устроить его единственную дочь сестрой милосердия в одну из петербургских больниц. Ну и, естественно, взяла залог. Это были все сбережения отставного фельдфебеля — 3 тысячи рублей. Дальнейшее понятно: старик обивал пороги Штейн, ничего не получил, заболел, слег и умер 16 марта 1905 года, оставив семью без средств к существованию.

На похоронах Десятова правоведы, помнившие Григория Ивановича с детства, собрали деньги для того, чтобы восполнить траурные расходы и помочь семье. Но, в конце концов, они были вхожи в высшие сферы, прекрасно понимали, почему Штейн так долго оставалась неуязвимой, и им было очевидно, что после революционных потрясений 1905 года бывшим покровителям было не до помощи генеральше-аферистке. Потерял свой пост Победоносцев, ушел в отставку Николай Клейгельс, но главное — после Манифеста 17 октября 1905 года печать получила гораздо большую свободу, и замалчивать дольше проделки Штейн стало невозможно.

В феврале 1906 года против Ольги фон Штейн наконец возбудили уголовное дело. 13 августа 1906 года она была арестована, но под поручительное письмо (написанное по протекции Победоносцева) выпущена из тюрьмы. Но вскоре оказалась опять в камере Литовского замка, куда ее привез на карете новый, правда, невенчанный спутник жизни, корабельный инженер Евгений Шульц. В декабре 1907 года начались слушания по ее делу (потерпевших и свидетелей было более 120 человек). В перспективе у любительницы ажурных пеньюаров замаячила Сибирь и каторга.

Газеты окрестили преступницу «петербургской Эмбер», по имени знаменитой французской мошенницы и немецкой шпионки

Газета «Петербургский листок» торжествует: «Госпожа фон Штейн наконец попалась! В течение нескольких лет она не только безнаказанно совершала в Петербурге самые разнообразные деяния, предусмотренные 15-м томом Свода законов, но еще и терроризировала своих жертв.

Газеты окрестили ее "петербургской Эмбер"… Процесс Ольги Штейн — своего рода отрыжка старого режима. Одна из типичных фигур умирающего бюрократического строя, когда каждый наглец, каждая кокотка и авантюристка могли заткнуть глотку журналиста, который осмелился бы разоблачить их проделки»[14].

Начали вызывать свидетелей и потерпевших. Поступило восемьдесят исков от обманутых Штейн простаков. И перед прокуратурой постепенно нарисовался колоссальный объем ее афер. Ее защите удалось под предлогом болезни все же освободить ее под залог в десять тысяч рублей до окончания следствия. Но заступаться за фон Штейн перед законом «в кулуарах» было уже некому.

СУД И СТРАСТЬ

Процесс над Ольгой Штейн и ее сообщниками — секретарем Малыгиным и уже лишившимся звания поверенного Федором фон Дейчем начался 29 января 1907 года в Петер-буржском окружном суде при полном стечении публики. Как писал о начинающемся событии «Петербургский листок»: «В нем пройдет интересная галерея субъектов простых, наивных, доверчивых, с одной стороны, а с другой — появятся люди, эксплуатировавшие самым беззастенчивым образом то бесправие русского человека, которому теперь, слава богу, приходит конец».

Дело представляло интерес не только скандальными подробностями, обещавшими упоминание известных имен, близких к власти, но и адвокатским составом.

Фон Штейн обвиняли в похищении 76 350 рублей у потомственного почетного гражданина Свешникова: надворного советника Зелинского; титулярного советника Карпе-ченко; жены инженера Софии Сарен; 300 руб. у дворянина Пржитульского; 750 руб. у инженера Карназевича; 600 руб. у крестьянина Монахова; 3000 руб. у отставного фельдфебеля Десятова; 3000 руб. у крестьянина Маркова; 3000 руб. у отставного полковника Арсеньева; 13 250 руб. у мещанки Аделаиды Шуман; 2000 руб. наличными деньгами у прусского поданного Бенса Беккера и 300 руб. у магазинов: братьев Елисеевых, Мертенса и Саркисбекянца.

Иллюстрация из газеты

Ольга фон Штейн, находившаяся прежде под покровительством таких сторонников неограниченного самодержавия, как Клейгельс и Победоносцев, наняла себе либеральнейших модных адвокатов. Вначале ее выбор остановился на знаменитом златоусте, члене Государственной думы II и III созывов, одном из руководителей партии кадетов Василии Маклакове. А после того как Маклаков разумно отказался от защиты такого сомнительного персонажа, она обратилась к иному столь же известному политику.

Ее защиту возглавил другой кадет — Осип Пергамент — юрист, общественный деятель, писатель, Первый председатель Совета, гласный Одесской городской думы, член II и III Государственной думы. Ему помогали известный всей России адвокат присяжный поверенный Леонид Базунов — член совета присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской палаты и Григорий Аронсон, прославившийся своими яркими речами на нескольких шумных судебных процессах.

Сообщников Штейн — Федора фон Дейча и приказчика Малыгина — защищали соответственно Александр Бобрищев-Пушкин и Александр Трахтарев, также юристы известные.

Свободомыслящие, никак не связанные со «сферами», присяжные поверенные должны были, по идее, снять с подсудимой флер старорежимного персонажа, дамы полусвета, покрываемой знакомствами, взятками, полицейским произволом.

К тому же платила Штейн или кто-то (вероятно, шурин Александр Амбургер) хорошо. Присяжный поверенный Марголин (он умер еще до суда) получил гонорар и средства для расчета с должниками Штейн — 4 тысячи, 20 тысяч для этих же целей ушли Аронсону, тысяча гонорара — Базунову и 3,5 тысячи Пергаменту.

Между адвокатами и фон Штейн установились дружественные, почти родственные отношения. В гостях у освобожденной под залог скандальной дамы они распивали дорогое вино и целовали ей руки. «На меня, — говорит Ольга Штейн в одном из показаний у судебного следователя, — Пергамент производил неотразимое впечатление».

Присяжные поверенные часто бывали на даче у Штейн в Лесном: парк, отдельный павильон для приемов, лошади, дрожки, ландо, много гостей — морские офицеры, гвардейцы.

Адвокаты уверяли Штейн, что если она расплатится с должниками до суда, те отзовут иски и ее оправдают.

Однако на судебном следствии, тянувшемся несколько дней, выяснилось: против Штейн возникают все новые обвинения в подлогах и хищениях, объявляются новые истцы.

Тогда родные Штейн стали доказывать, что она психически ненормальна. Пресса, обвинители, публика — все были возмущены, видя, что этот подлог — единственный шанс для Штейн уйти от заслуженного наказания.

Но психиатрическая экспертиза дала неутешительные для защиты результаты. Знаменитый профессор Бехтерев подытожил мнение столичных психиатров: Штейн абсолютно нормальна, никаких отклонений у нее нет.

Поэтому 3 декабря защитники просили о направлении этого дела к доследованию. Суд не согласился с их доводами и решил продолжать рассмотрение дела. Улики против Ольги Штейн были веские, все складывалось так неблагоприятно для нее, что сомневаться в решении присяжных заседателей уже было нельзя.

Штейн сознавала: последняя зацепка для оправдательного решения отпала.

ПОБЕГ

К этому времени Ольга Григорьевна страстно влюбилась в 28-летнего Евгения Шульца, бывшего корабельного инженера, уволенного из флота и служившего в Первом страховом обществе.

Когда они встретились, Шульц был человеком без определенных занятий. Ему предстояло пройти баллотировку в порту, чтобы продолжить карьеру. Но из 60 сослуживцев 32 демонстративно не голосовали («мы господина Шульца не знаем» — он редко бывал на службе), 28 высказались против. Результат «уволен по болезни», без зачисления в запас. Его бывший сослуживец штабс-капитан Франк, говорил: «Это — флюгер, безалаберный, лгун и без царя в голове».

В Первом страховом обществе (туда его устроили сенатор Половцев и Ольга фон Штейн) Шульц тоже не задержался — прослужил 11 месяцев, из которых 5 отсутствовал «по болезни». Уволился, так как «не получил уважения своих товарищей», но остался недоволен — считал, что ему надо было доплатить по 50 рублей за месяц.

У Шульца были сбережения — 20 тысяч, немало, но для его с Штейн образа жизни ничтожная сумма. Фон Штейн съехала от мужа и жила с любовником на аристократической Английской набережной, 62. Она получала 300 рублей в месяц от шурина Амбергера, а Шульц не тратил на спутницу ни одной копейки.

«Мальчик для постели», «сутенер» — так о нем отзываются адвокаты Штейн. Судебно-медицинская экспертиза в отношении Шульца относила его к типу людей, «имеющих неприятный, несносный характер и с трудом терпимых в обществе. Такие люди неуравновешенны, сумасбродны, и жизнь их полна всевозможных противоречий. От них можно ожидать всяких неприятностей, и с ними всегда следует держаться осторожно».

3 декабря 1907 года, когда заседание суда было прервано, Шульц застал свою возлюбленную в комнате совета присяжных поверенных. Она, видимо, была расстроена, плакала и обвиняла своих адвокатов в плохой защите. Встревоженный Пергамент вышел с ней во двор, а Аронсон стал упрашивать ее: «Милая, голубушка, уезжайте, пожалуйста, и спасайте себя!»

2 ноября 1907 года адвокаты, Штейн и Шульц собираются на Пушкинской улице, 10, у присяжного поверенного Леонида Базунова. На следующий день ожидается оглашение приговора, он почти наверняка будет обвинительным, и Штейн арестуют прямо в зале суда.

Адвокаты обещают подать кассационную жалобу, но в любом случае ей придется посидеть в тюрьме.

Они не знали, что у Ольги Григорьевны был свой план на случай неминуемого ареста. Она честно сказала защитникам, что лучше уедет с Шульцем за границу. Пергамент ответил: «русское правительство не стоит того, чтобы отдаваться ему в руки».

По совету Пергамента, Шульц отправила телеграмму своему шурину Амбургеру в Швейцарию, где тот находился: «Положение безвыходное. Времени еще 12 часов. Немедленно переведите 2000 рублей Базунову Пушкинская, 10, для Штейн». Адвокаты одолжили 2000 рублей Штейн, она отдала часть из них Шульцу на билеты.

Шульц переоделся в шубу адвоката Аронсона, вышел с черного хода, взял извозчика, заехал взять некоторые вещи в их квартире на Английской набережной и отправился на Финляндский вокзал, где купил ей через носильщика билет 1-го класса до Гельсингфорса на поезд, отходящий после 10 часов вечера. Затем вернулся за Ольгой Григорьевной и отвез ее не на Финляндский, а на Варшавский вокзал. Еще за день до этого, 2 декабря, мать Евгения Шульца выправила два заграничных паспорта на себя и свою дочь, сестру Шульца, и купила на свое имя два билета в Западную Европу.

Амалия Шульц, мать «мальчика», искренне ненавидела Ольгу фон Штейн. Так что сам Штейн даже боялся появиться на Варшавском вокзале и довел любовницу только до входа. И тем не менее мамаша отдала Штейн свой паспорт и довезла ее до Луги, всю дорогу отчитывая. Вернулась в Петербург и заявила об утере паспорта полиции.

На том же извозчике Шульц с Финляндского вокзала добрался до Пушкинской, забрал свою шинель, вернул шубу Аронсону (маскарад нужен был, что бы «мальчика» не обвинили в пособничестве побегу — уголовном преступлении). Сменил извозчика на лихача, прихватил двух девиц и на деньги, оставшиеся от покупки билета, отправился кутить в отдельный кабинет ресторана «Медведь». Амбургер вернул 2000 рублей Базунову. Штейн могла спокойно оставаться в Европе.

При этом Ольга Григорьевна не хотела странствовать одна. В Петербург Пергаменту с каждой станции полетели телеграммы: «Умоляю, пришлите мальчика», «Когда же приедет мальчик…», «Умоляю, телеграфируйте, иначе вернусь обратно». «Срочно. Петербург, угол Сергиевской и Воскресенской, дом Чижовой, Пергаменту. Теряю последнее самообладание. Умоляю, прикажите телеграфировать: станция Бреславль, до востребования пассажиру первого класса, литеры три "В". Если не получу — приеду обратно. Друг».

Побег авантюристки вызвал страшный скандал у публики и в судебных кругах. Русская прокуратура готова была достать Штейн из любой точки земного шара.

АМЕРИКА

Ольга фон Штейн добралась до Америки. Когда Штейн сошла в гавани Нью-Йорка, у нее было всего 168 долларов. Казалось бы, Америке не привыкать к мошенникам. Но молодая страна обожала европейскую аристократию.

Знакомство с русской графиней — мечта любого янки. Это Ольга Григорьевна сразу почувствовала и, поселившись в знаменитой гостинице «Уолдорф Астория», стала выдавать себя за русскую аристократку, ожидающую со дня на день миллионное наследство. Дела пошли на лад: русской графине одалживали столько, сколько она просила.

По рассказу «Нью-Йорк таймс»: «Миссис Штейн приехала в отель "Шорхэм" 24 января и зарегистрировалась под именем миссис Шульц. Она заявила менеджеру отеля Флойду, что приехала из Милана и что ее муж, русский морской офицер, должен приплыть к ней в мае на борту русского крейсера, а вместе они намерены вести в Нью-Йорке оживленную светскую жизнь.

О себе она рассказала, что страдает от нервного расстройства, но проходит лечение и надеется поправиться к моменту возвращения мужа.

Управляющий отелем также рассказал, что миссис Штейн приехала на машине в сопровождении еще одной дамы и представила рекомендательное письмо от парижского терапевта, подтвержденное американским доктором Ягером. После допроса в доме доктора Ягера выяснилось, что парижского терапевта зовут доктор Жорж Петрович, он лечил когда-то одного из родственников доктора Ягера в Париже.

Как выяснилось, доктор Петрович знал эту женщину только как особу, живущую в одном из лучших отелей французской столицы, и ничего о ее прошлом ему известно не было. В Париже она останавливалась под именем мадам Рихтер в отеле "Бреслин".

В отеле “Шорхэм" Штейн привлекала внимание, тратя непомерные суммы на телефонные звонки, телеграммы и экипажи. Она никогда не покидала отель пешком. Менеджер Флойд заявил, что она должна отелю 300 долларов и что ее счет до 6 марта обеспечен поручительством Исаака Доброжинского, адвоката с Бродвея, 302. Она часто отсылала телеграммы сестре в Милан, где, как она рассказывала, недавно умер их брат, оставив большое состояние, из которого она должна была получить 5 миллионов долларов.

Она говорила, что ее ежемесячный доход — тысяча долларов, и требовала особую горничную, которая говорила бы по-французски и по-русски.

Вчера Доброжинский заявил, что не брал поручительства за счета этой женщины, однако сообщил, что он принял ее за представительницу богатой русской семьи из Петербурга.

Штейн рассказывала, что у ее сестры, которая живет в Петербурге, состояние в 20 миллионов долларов. Она никогда не платила Доброжинскому за услуги, однако он заявил, что будет защищать ее в Федеральном суде в следующий понедельник».

Штейн не теряла надежду на встречу с Шульцем. «Для него, — пишет она в письме из Нью-Йорка от 25 февраля, — я всем пожертвовала, из-за него я потеряла ребенка, которого обожаю, потеряла человека, который обладал миллионами и хотел на мне жениться».

Она тщетно умоляет Шульца: «Ведь я только и уехала в надежде, что буду с тобой…», «Ты помнишь, ты сказал, что умрешь со мною вместе», а далее: «Помнишь, я подумала, лучше временная разлука, чем отдаться в руки палачам…», «Приезжай, все будет по-твоему и деньги всегда будут, я все сделаю, что нужно…», «Приезжай, без тебя мне не надо свободы!».

«Все здесь (пишет она из Америки) того же мнения, что я жертва моего легкомыслия, что судить надо не меня, а тех, кто довел меня до такого положения…»; «Я чиста»; «Я всем желала добра, всю жизнь делала только добро»; «Судьи — палачи, не желающие выслушать оправданий». «Умоляю, пришлите мальчика», «Когда же приедет мальчик». Но «мальчик» не едет…

Сыскная полиция, несмотря на маскарад в ночь с 3-го на 4 декабря 1907 года, арестовывает Евгения Шульца, и он оказывается в тюрьме. «Стареющая львица», как красиво называли ее на суде, узнала об аресте любимого. В Нью-Йорке он в ближайшие годы не появится.

Американский адрес Штейн русские правоохранители выяснили, перлюстрируя письма из Нью-Йорка, приходившие для сидевшего в предварительном заключении Евгения Шульца, — их получал парикмахер Самойлов, который должен был передавать письма арестанту. Адрес Шульц в Америке: «Нью-Йорк, д-р Чарльз Ягер, Южный центральный парк, 24».

Адвокат Пергамент получил письма из Нью-Йорка за подписью Амалии Шульц и телеграмму: «Опасно. По телеграфу 500 долларов. Адрес: Бродвей, 302, адвокату Дроб-чинскому».

Как только адвокат исполнил просьбу, русская полиция через консульство потребовала от американского правительства ареста получательницы этих денег, подозреваемой в побеге от суда.

10 марта 1908 года нью-йоркская газета «Сан» напечатала сенсационный материал: «Мошенничество на 100 тысяч рублей — обвинение выдвинуто против Ольги Штейн, арестованной в "Шорхэме"». «Ее отправили в Манхэттенскую тюрьму Томбс прямо в черной котиковой шубе и шапке по настоянию шефа российской криминальной полиции, расположенной в Петербурге».

«Ольга Штейн, которую Россия пытается экстрадировать по обвинению в мошенничестве и воровстве, совершенным в Петербурге, предстала перед уполномоченным Шилдзом вчера. Это крупная женщина в шубе и шапке из черного морского котика.

Русские власти уже некоторое время разыскивали ее и обнаружили недавно, что она живет в гостинице "Шорхэм", где она и была задержана комиссаром Хенкелем вчера вечером.

Обвинение, от лица которого выступил князь Николай Лодыженский, генеральный консул России, утверждает, что миссис Штейн набрала займов на 100 тысяч рублей под 100-рублевый вексель государственного банка Петербурга и обналичила их. Утверждается, что все это она проделала в 1905 году. Между 11 мая 1904-го и 31 января 1906-го миссис Штейн присвоила различную собственность на сумму 100 790 рублей.

Джон Мюррей из адвокатского бюро братьев Кудерт, представлявший интересы российского консульства, заявил, что пока не получил бумаги о деле из России, поэтому детали ему неизвестны.

Миссис Штейн около 40 лет, ее считают очень одаренной, она бегло говорит по-немецки, по-английски, по-французски и по-русски. Арест, кажется, не произвел на нее большого впечатления. Ее направили в Манхэттенскую тюрьму, допрос назначен на следующий понедельник».

«Нью-Йорк трибюн» писала об аресте Штейн так: «Задержана русская женщина, утверждают, что она мошенничала по схеме Терезы Эмбер в Санкт-Петербурге.

Миссис Ольга Штейн, русская, была арестована вчера в отеле "Шорхэм" приставом Хенкелем по ордеру об экстрадиции, содержащему обвинения в хищении, растрате и мошенничестве на сумму, превышающую 100 тысяч рублей.

В прошлом декабре миссис Штейн произвела сенсацию в Санкт-Петербурге, когда сбежала из страны, находясь под залогом. Она вращалась в высших кругах и считалась обладательницей состояния в миллион долларов. Утверждают, что она получала в долг крупные суммы под залог будущего наследства во Франции и якобы принадлежавшей ей в Петербурге недвижимости. Среди обвинений миссис Штейн есть обман определенных лиц на сумму в 30 тысяч долларов».

17 марта 1908 года новая статья в «Сан»: «Русская готова вернуться на родину — если Россия согласится предъявить ей только обвинение в подлоге.

Ольге Штейн надоело сидеть в тюрьме Томбс и она надеется уплыть в Россию на этой неделе. Нужно дождаться бумаг. Она утверждает, что невиновна.

9 марта по жалобе князя Николая Лодыженского, генерального консула России в Нью-Йорке, который озвучил обвинения в мошенничестве и хищениях собственности в России, Штейн заявила вчера уполномоченному Шилдзу через своего поверенного и нескольких переводчиков, что она желает ускорить процедуру экстрадиции и поехать прямо в Россию при условии, что русский посол представит письменное обязательство, что в России ей будет предъявлено только обвинение в подлоге. Женщину отправили обратно в тюрьму в ожидании, пока прибудут документы из России, а также пока консул примет решение — отпускать ли ее на таких условиях».

«После недели, проведенной в Манхэттенской тюрьме, она предстала перед комиссаром в крайнем волнении. На ней были дорогие меха и изрядное количество драгоценностей. Она возбужденно переговаривалась на французском, немецком и русском со своим адвокатом Исааком Добро-жинским и явно не была настроена провести еще хоть сколько-нибудь времени в тюрьме.

Поверенный миссис Штейн наскоро поговорил с ней и обратился к комиссару Шилдзу: «Моя клиентка заявляет, что она преисполнена желания…», — но комиссар Шилдз прервал его, чтобы удостовериться, что женщина осведомлена о своих правах, прежде чем она сделает какое-либо заявление.

Миссис Штейн немедленно отреагировала, торопливо заговорив по-французски, а затем перешла на английский и сказала, что ей придется общаться через переводчика, так как она недостаточно владеет языком, чтобы понимать детали юридического процесса. Марк Джейкобс, адвокат, владеющий русским, предложил свои услуги. И так, обращаясь по-русски к Джейкобсу и по-немецки к своему поверенному, миссис Штейн удалось передать заявление суду.

«Моя клиентка желает заявить, — повторял Доброжин-ский за ней, — что она бы хотела, чтобы уполномоченный выписал ордер на ее возвращение в Россию при условии, что она предстанет перед русским судом только по обвинению в подлоге, которое выдвигают против нее русские власти. И она выдвигает условие, что русский посол или генеральный консул в Нью-Йорке, тот, у кого есть на это полномочия, выдаст обвиняемой письменное соглашение, подтверждающее, что будет предъявлено только обвинение в подлоге, и, кроме того, в случае, если она будет оправдана, она сможет вернуться в Америку без риска, что ей будут предъявлены иные обвинения».

Мюррей заявил, что у него еще нет официальных обвинительных актов из России, и попросил перенести решение вопроса до 1 апреля, среды.

— Но когда же я вернусь в Россию? — внезапно вставила миссис Штейн на своем прекрасном английском.

— Ну, как только прибудут документы, я в два дня извещу вашего адвоката, и слушание будет назначено незамедлительно, — ответил Мюррей.

— Но человек из генерального консульства обещал мне, что я смогу уехать уже в субботу, — настаивала женщина.

— Это невозможно, — кратко отреагировал уполномоченный Шилдз, и комиссар Хенкель сопроводил ее обратно в Томбс.

Газета «Сан» от 10 апреля 1908 года: «Ольга Штейн возвращается в Россию. Она решила согласиться на экстрадицию и предстать перед обвинением. Вчера Ольга Штейн предстала перед уполномоченным Шилдзом, одетая в шубу из морского котика и шляпку из белого каракуля, и заявила, что согласна немедленно вернуться в Россию.

Она заявляет, что невиновна ни по одному из пунктов обвинения и хочет вернуться на родину, где у нее есть друзья и состояние. Она отправится в Россию, как только необходимые бумаги прибудут из Вашингтона.

Отъезд О. Штейн из тюрьмы. Иллюстрация из газеты

ВТОРОЙ СУД

Суд над выданной России Ольгой фон Штейн начался в 12 часов 4 декабря 1908 года. Народа в этот раз в зале было меньше, чем на первом процессе.

Штейн провела все заседания на скамье подсудимых в сопровождении двух конвоиров. Скромное шелковое черное платье, такие же длинные перчатки. Подведенные глаза скромно опущены, взор полон муки. Рядом — двое других подсудимых — белый как лунь старик фон Дейч и секретарь главной обвиняемой Малыгин. В обвинительном акте те же подлоги и невозвращенные долги, что и в предыдущем.

Ольга Григорьевна решила купить снисхождение предательством соучастников: она передала в руки следствия записи, сделанные для нее Пергаментом при устройстве побега. Штейн показала, что о побеге знали и двое других адвокатов, а также дала показания в отношении присяжных поверенных Леонтия Базунова и Григория Аронсона. Против депутата Думы Осипа Пергамента по требованию руководства думских фракций начали парламентское расследование.

Допрашивают свидетелей, появляются новые детали. Присяжный поверенный Гордон по просьбе Штейн хранил ее обстановку, которую иначе описали бы и конфисковали по судебному иску. Штейн не давала ему покоя и требовала то одних то других услуг. Однажды, чтобы отвязаться от нее, присяжный поверенный даже отдал ей свои золотые часы, которые Штейн тут же заложила в ломбард, более часов он не видел.

Жена инженера Сарен сравнивает Штейн с Фаустом, а фон Дейча с Маграритой. Он был влюблен в нее до безумия. Свидетельница сама видела сквозь дверную щелку, как они целуются и обнимаются.

Жена фон Дейча, рассказывает, что он, прекрасный муж, отец двух детей, полностью изменился после знакомства со Штейн, забрал все деньги — 30 тысяч рублей — у семьи и отдал своей возлюбленной.

Нотариус Сахар показывает, как по просьбе директора страхового общества Амбургера постепенно расплачивался с должниками Штейн его деньгами. А другой свидетель показал: «Я знаю Дейча много лет. Это был честнейший человек и директор банка. В деньгах он никогда не нуждался. Но судьба свела его с госпожой Штейн, и Дейч покатился в бездну. Он стал нуждаться, всюду занимать деньги, и все чужие деньги нес к этой женщине, оставаясь сам нищим».

Петербургский окружной суд приговорил Ольгу Штейн к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и к тюремному заключению на 1 год и 4 месяца, каковой приговор и вошел затем в законную силу.

Относительная мягкость приговора объяснялась тем, что договор между США и Россией не предусматривал выдачу аферистов, в связи с чем со Штейн были сняты обвинения в мошенничестве, ее судили только за растрату залогов и подделку писем из государственного банка, русского посольства во Франции и страхового общества. Большую часть долгов к этому времени уже выплатил Амбургер. Фон Дейча и Малыгина оправдали.

Приговор Ольга восприняла гораздо спокойнее, чем другое известие: Шульц бросил ее. Он не отвечал на письма и, освободившись из тюрьмы, вышел в отставку и уехал во Владивосток капитаном торгового судна.

Юристов Аронсона и Базунова также оправдали. Шульца признали виновным, но действовавшим в состоянии умоисступления и потому не подлежащим наказанию.

СУД НАД АДВОКАТАМИ

Среди жертв Ольги Штейн не только, те, кто добивался справедливости в суде. В 1908 году, еще до ее ареста в Америке, умирает заплативший за нее огромную сумму должникам шурин Александр Амбургер; разорен, лишился статуса присяжного поверенного Федор фон Дейч. Решался вопрос о привлечении депутата Пергамента к уголовной ответственности за соучастие в виде «попустительства» и «укрывательства»; статья 1681 — присвоение и растрата чужого имущества; статья 234 — служебный подлог. Пергамента могли лишить депутатской неприкосновенности, а коллегия присяжных поверенных — придать суду чести и лишить права заниматься адвокатурой.

На другой день после предъявления ему обвинения Пергамент совершил попытку самоубийства. 16 мая 1909 года он умер, скорее всего, отравился морфием. «Петербургская газета»: «Приехавшие врачи нашли его почти без сознания и, несмотря на все принятые меры, не могли вернуть его к жизни. Он умер, не приходя в сознание. Какая причина этой странной смерти — говорят разно. Иные приписывают её самоубийству, а именно отравлению, имевшему место еще в пятницу. Яд покойный, как говорят, носил всегда при себе. Другие — нервному потрясению, происшедшему от неожиданно полученного известия, подействовавшего на него угнетающим образом и приведшего к разрыву сердца».

Процесс по делу адвокатов Г. С. Аронсона и Л. А. Базу-нова проходил в Петербургском окружном суде в феврале 1910 года. Они вместе с Е. А. Шульцем обвинялись в том, что склоняли Ольгу Штейн скрыться от суда и угрожавшего ей наказания и способствовали ей в осуществлении побега.

Ведь на допросе по возвращении из Америки Штейн объяснила, что будто бы бежать за границу от суда уговорили ее адвокаты, Пергамент, Базунов и Аронсон, и содействовал побегу ее возлюбленный — бывший корабельный инженер Е. Шульц.

Шульц подтвердил оговор Ольги Штейн, в результате все ее бывшие защитники превратились в обвиняемых. Пергамент умер. Перед судом предстали Л. А. Базунов и Г. С. Аронсон, а также и Шульц как соучастник в подготовке побега.

Защитниками выступали: присяжный поверенный Казаринов (за Базунова), Бобрищев-Пушкин (за Аронсона) и член Государственной думы Замысловский (за Шульца). Обвинение поддерживал товарищ прокурора Савич.

Георгий Замысловский, депутат III Думы, член «Союза русского народа», автор книги «Умученные от жидов» не случайно вызвался защищать Шульца — главной его целью стала компрометация репутации покойного Осипа Пергамента: следовало показать, что этот либерал на самом деле деле за деньги был готов помогать даже такой мерзавке, как Штейн. Процесс превращался в политический. Недаром московское «Русское слово» послало в Петербург судебным корреспондентом лучшего русского фельетониста Власа Дорошевича.

Дорошевич знал и любил Пергамента, но считал, что взявшись защищать Штейн, тот проявил неосторожность: «Прежде всего большой ошибкой было со стороны члена Государственной думы взяться за Дело Штейн.

Штейн — старая, заведомая мошенница и шантажистка. Старая, безобразная и отвратительная баба.

Шульц — ее сподвижник. Сам Пергамент характеризовал его: "Сидеть на скамье подсудимых рядом с сутенером!" Мальчишка, идиот, без памяти от старой бабы — вероятно, по той же грязной подкладке извращенности.

Неосторожность… Простительная, конечно, человеку. Непростительная политическому деятелю… Но сколько бы вы ни приводили себе этих адвокатских софизмов, все-таки что-то в глубине вашей души говорит:

— Не стоило быть депутатом Государственной думы… Лидером самой просвещенной партии… Пергаментом… чтобы выступать защитником Ольги Штейн!

От которой отказались все знаменитости, к кому она ни обращалась. Ведь почему-нибудь отказались же!

У Пергамента — у корректнейшего Пергамента могло ли, казалось, быть хоть что-нибудь запутано, — были очень запутанны дела. Это ни для кого не секрет. И этим, вероятно, объясняется, что он взялся за дело Штейн.

Он погиб жертвой неосторожности.

Адвокату приходится возиться с негодяями, как доктору с разными болезнями. И тут нужны величайшие предосторожности: "Чтобы самому не пасть жертвою"».

Дорошевич считал: Пергамент совершил непростительную ошибку как политик, общественный деятель, но как адвокат и он, и его коллеги невиновны.

План побега Штейн задумала и выполнила сама при помощи Шульца. Как сказал адвокат Михаил Казаринов: «У нее еще был мотив для бегства, мотив, перед которым все остальные бледнеют, как мерцание свечи перед пламенем пожара. Этим пожаром была любовь, охватившая за последние годы чувственную натуру Ольги Штейн, та любовь, которая властно царит в сердце женщины, уже перешедшей за последние рубежи своей молодости, и подобно осеннему закату в последний раз озаряет увядающую природу багровыми лучами и рядит ее в пурпур и золото. Это была любовь к Шульцу.

Эта любовь и является главным мотивом бегства. Что предстояло Ольге Штейн в случае обвинения — заключение, быть может, долголетнее, арестантский халат, забранное решеткой оконце, щелканье дверного замка, ведь это смерть иллюзий, смерть любви, смерть всему, чем живет женское сердце!..

И от этого призрака смерти она бежала, бежала, уговорившись с Шульцем, что он последует вскоре за нею».

И Шульца, и адвокатов присяжные оправдали.

БАРОНЕССА ОСТЕН-САКЕН

В марте 1910 года Штейн вышла из Царскосельской женской тюрьмы. Штейн выслали из Петербурга в уездный город Остров Псковской губернии. К этому времени ее имя стало нарицательным. Взглянуть на знаменитую мошенницу приходили десятки любопытных.

Вскоре в городе появились афиши: «В непродолжительном времени в театре "Аркадия" состоится благотворительный концерт с участием проживающей в городе Острове Ольги Григорьевны Штейн, которая благосклонно изъявила согласие спеть несколько романсов». Учитывая ажиотаж, администрация театра просила заблаговременно записываться на билеты. Цены были баснословно высокими.

Афиша из газеты

Ольга Штейн вновь взялась за старое. Конечно, Остров — не Петербург; деньги водятся в столице. Но с фамилией Штейн в Петербурге лучше не появляться.

Газеты начала XX века пестрели объявлениями профессиональных свах и специальных брачных бюро. К услугам посредников прибегали в основном люди немолодые, одинокие, небогатые. Речь не шла о взаимной любви.

Гвардейцы и сановники через газеты искали содержанок. «Средний класс» решал важные житейские задачи: обрести материальную опору, найти отчима или мачеху для осиротевших детей. Меняли города, хотели улучшить социальный статус.

Штейн обратилась к Остахову, комиссионеру по брачным делам. Она сказала, что нуждается в смене фамилии, так как ее преследуют. Она намекнула, что очень богата, продемонстрировав письма от влиятельных людей.

Остахов предложил Штейн познакомиться с бароном Остен-Сакеном, который нуждался в деньгах. Он изобрел верную систему выигрывать в рулетку и собирался ехать в Монте-Карло, а потому ему необходимы средства, 10 тысяч рублей. Штейн воскликнула: «Ах, берите и больше, но дайте мне мужа посановнее». Остахов передал разговор барону, честно сообщив, что его невеста — знаменитая мошенница Ольга Штейн. Тот ответил: «Ничего, фамилию она переменит, а в Монте-Карло мне очень хочется». Состоялись смотрины, встреча, ужин, вино. Барону приглянулась невеста.

Комиссионер предупредил Штейн: она как лишенная дворянских титулов по суду не сможет именоваться «баронессой». На это уверенная Ольга Григорьевна отвечала: «У меня большие связи, и я все устрою».

Штейн обещала барону 6 тысяч рублей, а комиссионеру — 4 тысячи и выдала расписку на всю сумму.

На следующий день Остахов созвонился со Штейн. Она потребовала вернуть вексель: «Он мне не понравился, он слишком худ и плохо говорит по-английски». Когда Остахов отказался отдать расписку, Штейн пригрозила полицией.

А через некоторое время Остахов узнал, что Штейн все-таки вышла замуж за барона фон дер Остен-Сакена, но обещанные на Монте-Карло деньги не дала. Тогда Остахов решил отомстить новоявленной баронессе. Вначале он прорывался к ней, требуя денег, затем донес, что баронесса Ольга Остен-Сакен — скандально известная Ольга Штейн, живущая по поддельному паспорту. Но у баронессы снова оказались могущественные покровители.

Приобретя баронский титул, Штейн наняла приличествующую ее положению виллу на станции Александровской, рядом с Царским Селом. И вновь доверчивые управляющие, которые проникались обаянием Штейн, ее роскошью, работали в ожидании денег, да и горничным и кухаркам она старалась не платить.

Однажды Ольга Штейн прочла в газете объявление слушателя политехнических курсов Сигаева, который искал место управляющего. Пригласила к себе, окружила роскошью и блеском, рассказала: она богата, у нее есть 2 миллиона наличных и ей ничего не стоит израсходовать полмиллиона. Она уже обладает двумя имениями и хочет купить особняк на Большой Морской.

Сигаеву она предложила место управляющего с жалованьем 125 рублей в месяц. Взяла у него залог в 1850 рублей. Просила, вообще говоря, больше, но у слушателя не было денег. Штейн морочила Сигаеву голову несколько месяцев, пока он сам не понял, что обманут.

Баронесса меняла квартиры по сезонам. В новую, на Николаевской улице, пришел студент Чуринский. Его встретил лакей в белых перчатках, управляющий баронессы.

Хозяйка приняла гостя в будуаре. Штейн объяснила: она «патронесса» общества Синего Креста, много занимается благотворительностью, тратит десятки тысяч рублей в год. Чуринскому было предложено место секретаря общества. Он должен будет писать письма высокопоставленным лицам, заниматься раздачей денег другим благотворительным обществам. Естественно, попросила залог 2 тысячи рублей.

У Чуринского было только 1500. «Ну, что ж, — заметила баронесса, — в остальной сумме я за вас поручусь обществу, вы мне внушаете доверие». И какое-то время Чуринский, действительно, занимался тем, что раздавал свои деньги нуждавшимся. Потратил 20 рублей.

Вскоре Штейн попросила внести оставшиеся 500 рублей — в обществе-де недовольны малым размером залога.

Студент, боясь потерять место, написал отцу, и тот, оторвав от себя последнее, выслал сыну необходимую сумму.

Жалованье Штейн секретарю, естественно, не платила.

Обещала: когда удастся уладить дело с продажей богатого имения, она тут же все выплатит сполна.

Через 2 месяца Чуринский понял, что влип, и отправился в сыскную полицию. Там ему почему-то не поверили, предложили разрешить это дело мирно. Чуринский пошел к Штейн и был сражен наповал: та заявила, что знает о посещении им полиции. Испуганный Чуринский под диктовку баронессы написал заявление в сыскную полицию: произошло недоразумение. Однако это не помогло студенту вернуть свой залог.

Кроме Чуринского, появились еще два простака: Карно-вич и Астахов. Им она выдала себя за попечительницу детских приютов имени императрицы Марии Федоровны. Карнович и Астахов принесли в копилку Штейн еще порядка 3 тысяч рублей.

Штейн не гнушалась и «мелочевкой». В рамках следствия давала показания Иоганна Фидршпиль, у которой был свой «кабинет массажа» на Бассейной улице. У нее баронесса просто украла косметические препараты на тысячу рублей.

Незадолго до нового ареста Штейн заехала на авто в табачный магазин Шмеца и купила на несколько рублей сигар. В разговоре с хозяином магазина она заметила, что будет отныне закупать сигары только у него. В тот же день она заехала к торговцу, рассказала, что ее ограбили, похитили ридикюль с деньгами. «Дайте мне, пожалуйста, несколько десятков рублей до завтра, мне надо кое-что купить». Владелец сказал, что все товары могут доставить к ней домой, где она расплатится. Штейн вывернулась, объяснив, что в злополучном ридикюле лежал ключ от несгораемого шкафа.

Тогда Шмец отдал ей под расписку 30 рублей. Штейн сделала «ошибку»: в расписке написала вместо 30 рублей 50, Шмецу пришлось дать ей на 20 рублей больше.

Вновь, как и в 1902–1905 годах, Штейн заказывала в лучших модных магазинах палантины, боа, горжетки. Счет рос, и баронесса объясняла: «У меня привычка платить сразу за весь заказ, 3–4 тысячи для богатых людей не страшны». Рассказывала о своих дачах, показывала план своего доходного дома на Каменноостровском проспекте.

Случайно продавщица, ходившая к баронессе с закройщиком, узнала, что имеет дело со знаменитой Ольгой Штейн.

Хозяин одного из магазинов предъявил счет на 4500 рублей и потребовал деньги или вещи. Но ничего не получил.

Оказалось, что сразу после получения нарядов она тотчас же отправляла их в ломбард.

Никому из своих залогодателей баронесса не выдавала залоговых квитанций, а вручала векселя. Она уверяла:

«Я беру залог, пока узнаю человека, а как узнаю, верну. По времени истечения срока векселя я определяю, что за человек». На самом деле, Штейн знала, что залоговая расписка — вещь опасная, а вексель — коммерческое дело.

На новом суде Штейн признала себя виновной лишь в мелких растратах, об остальном она говорила: «Это ведь коммерческое дело… Я брала взаймы под векселя, а Сигаев, так тот прямо гонялся за мной: бери да бери деньги… Ну и взяла…»

Когда ее опознавали как Ольгу Штейн, она отвечала со вздохом: «Нет, я не Ольга Штейн; Ольга Штейн — гениальная женщина, и я хотела бы быть ею».

В ассортименте баронессы было и вымогательство. Шантаж во все времена был и остается очень доходным, и относительно безопасным преступным промыслом. Жертвам шантажа, как правило, есть что скрывать, и они готовы платить за то, чтобы тайное не стало явным.

Мехоторговец, бывший городской голова Павел Лелянов познакомился со Штейн еще в далеком 1903 году, у них были близкие, скорее всего, интимные отношения. После возвращения из Острова Ольга Григорьевна часто звонила Ле-лянову, но тот ее опасался и встреч избегал. Однажды авантюристка даже приехала в Городскую думу и пыталась проникнуть в его кабинет под видом жены, но Лелянов позорно бежал от нее через черный ход.

Однажды Штейн дозвонилась до Лелянова, сказала, что вышла замуж за барона из немцев и ей известно, что брат городского головы застрял в Германии (уже шла Первая мировая война), и она может помочь выручить его из плена.

Штейн назначила Аелянову встречу в гостинице «Москва». Лелянов пошел на свидание ради брата. Зная, что бывший друг быстро пьянеет, Штейн напоила его и заставила подписать вексель на 500 рублей.

После встречи у Лелянова исчез дорогой золотой портсигар. С тех пор Ольга Григорьевна стала шантажировать Лелянова. Писала письма, где уверяла, что он подарил ей портсигар сам, клялся развестись и жениться. Грозила застрелиться, оставив письмо на имя его жены, разоблачающее его в любовных похождениях. Лелянов откупался от нее.

За баронессой накопилось немало грехов. Но все это были дела мелкие, они направлялись к мировому судье.

Однако в конце концов Штейн перешла грань дозволенного, и ее дело попало в сферу компетенции окружного суда. В 1915 году Ольга Штейн была вновь арестована.

По распоряжению прокурора Петроградского окружного суда ее дело было передано судебному следователю по важнейшим делам Павлу Александрову (в 1917 году он вел дело по обвинению Владимира Ленина в шпионаже, в 1940-м был расстрелян НКВД).

К следователю Штейн явилась шикарно одетой: в модном пальто, большой шляпе с пером, с золотыми украшениями, кольцами и браслетами на руках.

Штейн просила допросить ее побыстрее, она спешит на прием к одному из великих князей. Допрос занял два часа, по его итогам Штейн была арестована и отправлена в тюрьму.

Прокурору петроградского окружного суда поступило 80 заявлений пострадавших от мошеннических проделок Штейн. Были и те, кто увлекся ею как женщиной, притом что ей на тот момент было почти 50 лет.

Находясь в заключении, Штейн изводила всех своими жалобами — ей жарко, мучают сквозняки, ей скучно, она привыкла к обществу. На все обвинения отвечала: страдает невинно, а считала бы себя виновной, то отравилась бы.

Она пыталась освободиться на поруки, заявляла, что беременна и скоро должна родить. У нее вдруг проявлялись признаки нервной болезни, но тюремные медики разоблачали ее каждый раз. Из заключения она писала письма знакомым, мужу, заявляла, что стала жертвой ошибки.

4 мая 1915 года в Окружном суде Петрограда начало слушаться очередное дело Штейн. Как отмечала пресса, это была уже не та Штейн. Прежней осталась лишь ее развязность. Она сильно постарела, конвойные водили ее под руки. К публике она сидела спиной, закрыв лицо густой вуалью. Со слезами на глазах утверждала, что ее гнетет прошлое, что и здесь, на скамье подсудимых, она из-за того, что ее знают как Ольгу Штейн.

Процесс вызвал ажиотаж. В зале суда было не протолкнуться. Преобладали женщины. За места приходилось биться. Когда на второй день после обеденного перерыва публика ворвалась в зал, послышались возгласы: «Задавили!» Одну даму сильно прижали к стене.

Никто из адвокатов не согласился защищать знаменитую мошенницу: все помнили судьбу Пергамента. Присяжный поверенный Пржесмыцкий был назначен судом в ее защитники. Ему категорически не нравилось поведение подопечной, и он не раз просил освободить его от защиты и предупредить обвиняемую, чтобы она вела себя приличнее.

Но Штейн вела себя вызывающе. Уверяла: хотела открыть коммерческое предприятие и впоследствии отдать все долги, но арест вызвал крах ее предприятия.

Потянулись свидетели. Прислуга утверждала, что им Штейн должна деньги, должна даже священнику за венчание с бароном. Горничной она задолжала 400 рублей. По словам прислуги, если они переставали настаивать на возврате жалованья, баронесса делала им хороший подарок.

Баронесса всюду, где только могла, не платила: она задолжала сотни рублей мясникам; за лошадей, за автомобиль; не платила за наем меблированных комнат, стоивших 2 тысячи рублей в год.

Дворянин Карпович рассказывал, что по объявлению в газете был на приеме у Штейн. Баронесса представилась председательницей Мариинских детских приютов. Залог — 2 тысячи рублей. Когда Карпович предложил положить деньги в банк, Штейн заявила: «Вы не знаете, с кем имеете дело. Деньги будут переданы фрейлине Нарышкиной».

Вскоре раздался телефонный звонок, к Штейн подошел управляющий и объявил, что ее просят к телефону из Мраморного дворца.

Был допрошен и барон Остен Сакен; он утверждал, что не знал о проделках жены.

Штейн заявляла: кредиторы навязывали ей деньги, утверждая, что с нее дорого не возьмут и сделают скидку 20 %. «Я предупредила, что сразу не плачу, но продавщица ответила, что я могу заплатить, когда и как угодно. За такую любезность я подарила ей страусовое перо». Штейн утверждала, что платила и некоторым обвинителям, и сыскной полиции, дабы те не доносили и не арестовывали ее. Штейн рассказала о домогательствах со стороны Аелянова, как он стрелялся из-за нее, но она осталась верна мужу. Вызвало смех заявление Штейн о том, что ее муж был в ресторане с ней, так как оберегал ее нравственность.

Штейн говорила, сбиваясь и путаясь. Она пускала слезу, говорила сдавленным голосом, просила прощения у потерпевших.

Присяжные заседатели после часового совещания на все 15 вопросов ответили, что она виновна. Окружной суд приговорил лишенную прав Ольгу Штейн, баронессу Остен-Сакен к заключению в тюрьме на 5 лет.

Она вышла из Царскосельской уездной тюрьмы после Февральской революции в 1917 году.

В советское время опубликована масса историй о жизни Сегалович — Цабель — Штейн-Остен-Сакен, но все они или целиком выдуманы, или основаны на непроверенных слухах.

Необычайная витальность, бесстыдство, изобретательность Ольги Григорьевны, ее способность к перевоплощению в разные социальные роли вызывает смесь отвращения и восхищения.