Роман с Полиной

Грюнвельд радостно поделился своим:

— Ты охерел?!. У меня двоюродный дядя — известный герой замполит Саблин, а ты меня оскорблять… — сообщил он, — вы слышали про такого?

Конечно, я слышал про этого легендарного замполита — во времена застоя, когда у нас был коммунизм, а мы еще не знали про это, он поднял бунт на своем большом корабле, то ли крейсере, то ли эсминце. Правда, я уже подзабыл, какие у него были цели и против чего бунтовал этот достойный политработник, кажется, против практики политбюро, которая казалась ему недостаточно ленинской, ах, если б он знал, товарищ Саблин, что Ленин детишек кушал, зайчиков сотнями прикладом насмерть бил…

5000 зелени у меня тоже ушли, как я ни изгилялся, как ни считал на бумажке математическую закономерность. Я посинел, мне было стыдно ребят, они мне поверили. Я заложил российский паспорт за 300 долларов.

Ребята уже сидели в уголке, курили, думали, где взять 80.000 рублей, недосягаемые для них деньги, чтобы вернуть в кассу и не стреляться в висок за разбазаривание казенных средств, ведь самоубийцы не простятся на страшном суде.

И вот поехало-покатило, да как! Под утро я взял на рулетке 100.000 долларов, а до этого прикрыл два одноруких бандита, получив с одного 2.700, а с другого 4.000. Менеджеры ходили за мной стеной, закрывая на ремонт игральные автоматы. А потом прибыл какой-то важняк и непререкаемо сделал заяву:

— Вам не надо сюда приходить.

— А ху-ху не хо-хо? — строго спросил помполит Грюнвельд.

— Вы неправильно меня поняли, — заизвинялся важняк. — Конечно, вы можете к нам приходить, но играть вам не следует. И это, как говорится, без протокола…

— Да пошел ты на х…, — сказал помполит, — я лично приду, он придет со мной, и будет делать здесь все, что захочет. Я — Грюнвельд, ты понял?!

— Я Вайсберг — и что?

— Давай, блин, забьем стрелку — я приду с командой, а ты, олигарх е…, с кем?!

— Славик, Славик, не надо, — успокаивал помощника кап-три Горбенко.

— Я — Грюнвельд, пусть помнит.

Они оба были Славиками, эти законные мужики. Вот такие у меня образовались под конец жизни друзья. Жалко, что мы не встретились раньше.

Мы сидели в кают-компании и рубали капитанский завтрак. Поскольку я уже собирался в тот Великий Путь, который в конце жизни выпадает каждому, я сильно переживал, что на завтрак в такой строгий пост яичница с колбасой и консервы лосося в своем соку, а не какая-нибудь овсянка на воде. Но помполит Грюнвельд меня утешил, объяснив, поскольку мы намерены идти в поход, мы относимся к категории путешествующих, которым разрешено не поститься. А мы, вдобавок, мы все в погонах, относимся еще и к категории воинов, а воины должны хорошо кушать, поскольку голодный воин не застрахован от поражения.

Я кивнул головой, вестовой в белых перчатках поставил передо мной яичницу на спецсковородке из спецметалла. Я тоже теперь носил погоны, мои ребята решили, чтобы не смущать команду присутствием на борту «пиджака», так они называют штатских, я буду контр-адмиралом, секретным представителем из Москвы. Славик Горбенко, с которым мы были примерно одного роста, подарил мне свою новую форм у, обстоятельный романтик Грюнвельд подарил адмиральские погоны, которые он носил в своем ранце, видимо, не сумев найти маршальский жезл.

Смышленое молодое лицо вестового выражало напряженную работу мысли — на форменных брюках Горбенко, в которых я сидел за столом, не было адмиральских лампас. Потом лицо успокоилось, он подумал, значит, в Москве опять ввели новую форму, а жаль… или ее ввели только для морского похода — опять заработало выразительное лицо.

Второй вестовой, уловив легкий кивок своего капитана, свинтил пробку с кизляро-дагестанской бутылки, протер горлышко белоснежным крахмаленым полотенцем и капнул в маленькую хрустальную стопку Горбенко. Командир корабля опробовал каплю, остался жив или доволен, видимо, что-то из этого означал ритуал, прикрыл пушистыми ресницами синие, как океан в ясную погоду, глаза, после чего вестовой наполнил мою адмиральскую стопку. Затем стопки старшего офицера и Грюнвельда.

Я смотрел по сторонам и не мог нарадоваться, как замечательно на корабле все устроено: крахмальная скатерть, японский телевизор с большим экраном, шкаф с книгами и видеокассетами, вестовые, маленькая кухня под боком — н у, совсем, как у меня на зоне.

Горбенко поднял стопку, посмотрел на свет, любуясь, какими красивыми живыми оттенками играет неприватизированный напиток, и вздохнул:

— За тех, кто в море.

Мы выпили, Славик включил телевизор. По московской программе мы услышали, что из Владика, рядом с которым в бухте у Русского острова мы стояли на банке, в сторону Персидского залива, где расположились, чтобы долбить этот несчастный Ирак, американские авианосцы, корветы, эсминцы и прочая шелупень, выходят с полным боекомплектом военные корабли Тихоокеанского флота — два БПК: «Шапошников» и «Неледин», танкер и атомная подводная лодка с ядерными боеголовками на борту, и увидели в мутном кадре на фоне заснеженных берегов какие-то корабли.

Мы кинулись к иллюминаторам — все нормально, за бортом никакой суеты.

Я спросил военморов, где, с какой целью и за кого проводят этот поход.

— Не понял, — не сразу ответил Горбенко. — Совсем не врубился. Я знаю, солярки на флоте нет — только ЭНЗЭ, на случай большой войны… приказа по флоту не было, или я все проспал? — он строго посмотрел на старшего офицера или, как он теперь по табелю, старшего помощника командира корабля капитан-лейтенанта Вячеслава Суровцева.

— Точно так, пока не было, — доложил службист старпом. — Допустим, в обстановке полной боевой секретности?

— А почему нас, мать-перемать, опять не берут?! Наша очередь — мы пять лет в море не выходили!

Мы опять прильнули к иллюминаторам; или секретность была совсем полной, или никакого большого выхода в дальний путь не предвиделось. Мы вызвали по трубе такси на причал, втроем, оставив старпома за старшего, сели в катер и пошли во Владик. Поверх адмиральской тужурки я надел свою штатскую куртку.

На берегу было тепло, плюс 9. Владивостокский мэр опять выгнал своих чиновников на уборку. Я остался в такси, один Славик пошел в штаб флота, другой в ПУР, там они дали кому надо десять тонн зелени; в поход нас не взяли, этот вопрос решался в Москве, но сделали все документы на выход в море и одиночное крейсерское плавание по морям Тихого океана с правом захода в порты, типа дружеского визита.

Вечером мы пошли в казино «Золотой Рог», так у них называется главная бухта, а заодно и всякие фирмы, банки, рестораны, сапожные мастерские и бюро ритуальных услуг. Там обо мне еще не знали, и я без помех взял с рулетки 50 штук.

Утром я пошел в церковь. Батюшка очень красиво говорил о Фоме. О вере, которая способна переменить в мире все, даже победить смерть. Я вспомнил отца Сергия 10 лет назад. Боже мой, почти в это самое время он говорил нам об этом… я все вспомнил — Господь пошел по морю, аки посуху и сказал ученикам: идите следом. И вот они пошли, кто верил, что может идти по воде, как по суше, раз сказал Бог, шел да шел, даже не промокая. Но вот один усомнился, что способен на это, и тут же ушел под воду. Господь спросил, почто не верил, Неверующий? Слаб ты… Я вспомнил, что тоже хотел походить по пруду. Но почему-то не походил…

Еще владивостокский батюшка говорил о любви, он сказал, кто не познал любовь, тот не познал Бога, потому что Бог — это любовь. А я познал любовь, Полина, оказывается, меня любила, и я, оказывается, любил ее. Как мне захотелось заплакать, но я на этот раз удержал себя.

Вдруг в углу храма заволновались: молоденькая девочка лет девятнадцати потеряла сознание. Два мужика в окружении обеспокоенных женщин вынесли ее на улицу, стали звонить по мобильникам, вызывать скорую. У девушки было красивое желтое лицо и синие губы. Близкая смерть сделала ее прекрасной. Девушке расстегнули ворот на глухом платье. Затолкали в рот валидол. Она что-то тихо шептала, отвечая на их вопросы. Они спрашивали о давлении, об ЭКГ, сетовали на неустойчивую погоду. Говорили о вегето-сосудистой дистонии. Я смотрел на нее и думал: в Храме Христа Спасителя девочка упала в голодный обморок, и я полюбил ее. Еще я почему-то подумал, меня нет для вас, я умер. А потом, что уже совершенно дико, подумал, я есть, я вернулся. Я дождался, когда девушка начала немножко соображать, и сказал, наклонившись к ее неживому лицу:

— Завтра первым же делом сдай кровь на гемоглобин, слышишь, сестренка?

— Слышу, — тихо прошелестела она.

— У тебя должно быть 130, а у тебя, судя по коже, 80, не больше. И обязательно ешь творог, гречневую кашу и вареное мясо.

Она подняла на меня глаза, прекрасные, как озера, и прошептала:

— Я не ем мясо.

Я знал, какая это болезнь, она называется голод, я сам от нее шесть лет назад чуть не умер и вылечился только когда стал вором в законе и начал нормально хавать бацилл. Наверное, студентка, подумал я, отец — бомж, мать — алкоголичка, или наоборот. В одиночку борется с судьбой за хорошее будущее. Я взял ее мизинец и пожал вокруг ногтя, чтобы боль отошла от сердца.

— Хороший парень, — оживились старушки, — познакомьтесь с ней… женитесь. Смотри, девочка какая красавица… в церковь ходит…

У меня на глазах почему-то опять чуть не навернулись слезы. Незаметно для всех я сунул в ее карман тысячу долларов, что у меня были с собой, и пошел в церковь, благо к храму подъезжала «скорая» и церковный сторож бежал перед капотом, показывая проезд.

В церкви я постоял у иконы Николая-Чудотворца, попросил за папу, которого звали Колей, за дедушку, который тоже был Коля, за того мальчика Колю, которого могла бы родить Полина — чтобы он там как-то уж не обидел, приютил своих тезок. Потом заказал панихиду на дедушку, потому что ему выпало умереть как раз на Николу 22 мая, который будет через 20 дней, объяснил, что звали его Николаем, поэтому прошу не забыть. Заодно заказал на папу и маму, она ведь не виновата, что была немножко стервозной. Потом записал в бумажку бабушку Анастасию и другого дедушку и другую бабушку, вспомнил, как звали крестную и записал ее, она наверняка тоже давно умерла, записал дядю Анатолия, погибшего при строительстве моста, в честь которого меня назвали и из-за которого, как я думал, у меня в жизни одни несчастья.

Потом вспомнил красавицу Саламониду, из-за которой мы стали Оссами, хотя не были ни немцами, ни евреями и не имели от такой фамилии никаких льгот, и записал ее. Потом вспомнил пращура, погибшего где-то неподалеку отсюда в Маньчжурии в сражении под Ляоянем в той давней русско-японской войне, с которой в Россию пришла настоящая катастрофа. Вспомнил печальный вальс, посвященный погибшим, слова — «тихо вокруг, только герои спят… плачет, плачет мать родная, плачет молодая жена…», и у меня самого из глаз так хлынули слезы, будто я не взрослый, помятый жизнью и вообщем-то злой мужик, а совсем маленький добрый мальчик.

Боже мой, Боже… это уже все… была жизнь, и нет ее, была родня, и нет никого. В одиночку я пришел в мир и в одиночку скоро уйду из него.

На колокольне ударили колокола. Подбор звуков был бесхитростный, но красивый. Верующие, которым не дали приложиться к кресту из-за атипичной пневмонии, пришедшей сюда, может быть, с тех самых маньчжурских пространств, где лежат разбитые снарядом кости моего пращура, потянулись из церкви.

Я шел за ними и думал, как все связано в этом мире и по времени и по пространству, и как лично я далек от того, чтобы понять эту связь. Коленька, может быть, сумел это сделать. Может быть, именно из-за этого Он, в чьей власти все, не захотел, чтобы он родился, — шевельнулось во мне.

За церковной оградой стояли нищие с испитыми лицами.

Я опять вспомнил папу и дедушку. Дедушка рассказывал мне, когда мы с ним шли как-то на белоусовский пруд, что однажды они ехали в отпуск из Порккалла-Удда, это Финляндия, 20 км от Хельсинки, их столицы, дедушка служил там сразу после войны, и это был, кажется, 46-й год. Папа увидел на вокзале в Ленинграде нищих. Он каждую минуту подбегал к нему и просил денег, чтобы отдать им. Дедушка рассказывал мне об этом, наверное, в 75-м году, радуясь и смеясь, потому что казалось, уж чего-чего, а нищих у нас никогда не будет. И вот опять, в 2003 году их так же много, как было в 46-м.

Но Он сказал, пусть прежде вспотеет рука дающего. То есть надо хорошенько подумать, следует ли подавать этому человеку, на пользу ли пойдет подаяние, не на пьянство ли, не во вред?

Как изменить это? Что я могу? Я люблю их всех — слабых и честных. И ненавижу тех, кто насилует их, не боясь греха и не получая возмездия. Сказал бы мне Бог — делай так и так и будет все по-другому, так, как хотел я, когда создавал мир, и я бы делал и делал и не жалел бы себя. Однако любовь моя бездеятельна и никчемна — Он не сказал этого и не дал силы, сила почему-то всегда у тех, кто с другой стороны… Значит Он за них?

А что Он сказал про это?.. Он сказал, у тебя полная свобода выбора, ты можешь пойти вправо, а можешь и влево, как знаешь и хочешь…

Я шел в порт, чтобы отплыть на Русский остров на свой корабль, и старался вспомнить, что Он сказал об этом еще, но вспомнил почему-то только старый американский фильм «Однажды в Америке». Там мафиози обливали бензином профсоюзного лидера и грозили тут же поджечь, чтобы он не путался под ногами и не боролся за права простого народа.

Разве я бы хотел, чтобы меня обливали и жгли? Нет, честно говоря, не уверен; я, увы, не герой. А Коленька, если бы он родился и вырос? Он бы хотел и мог? Но он не родится… Значит, так и должно быть по Его Великому плану. Хотя и у нас, может быть, когда-нибудь, тоже кому-то придется бороться. Но уже не мне. Моя жизнь коротка. Она заканчивается. Да и в России почему-то издавна сложилась странная закономерность: побеждает тот, кого победили. Так, кажется, было всегда, сколько я ни пытался вспомнить другое, не вспомнил…

Значит ли это, что у нас любая борьба за хорошее бессмысленна? А плохое почему-то приходит само по себе, за него не надо бороться. Кто же об этом писал? — «Побеждает тот, кто зол. Добрый малый, ты осел. Не хвались, что ты силен, попадешься ты в полон. Не поможет острый нож, в дело пустят лесть и ложь. Лжи поверят, правде нет, и сойдется клином свет».

Я увидел перед собой этот печальный клин, и мне опять захотелось упасть и никогда не вставать. Но я удержал себя на ногах и только подумал — интересно, во всем мире так или только у нас это странное искривление понятий. Наверное, все же во всем, Соллогуб жил очень давно и наверняка часто бывал за границей. Жаль, если так.

Я вспомнил мою ласковую молодую маму из тех давних времен, когда время еще не обозлило ее, а я был маленьким добрым мальчиком, не обуреваемым дурными инстинктами. Она читала мне «Несжатую полосу» Некрасова, и мы плакали счастливыми слезами единения и молодости над несчастной судьбой русских крестьянок, ошибочно полагая, что уж с нами-то ничего такого плохого и быть не может, ведь мы не крестьяне, во-первых, и живем в такой справедливой стране, во-вторых. И не думали о том, что в каждой жизни бывает не только весна, но и осень. А «несжатые полосы» бывают в каждой судьбе… и может быть именно в этом и есть справедливость жизни…

— Команде вставать!

Утро на моем корабле начиналось в 5.30.

— Команде готовиться к построению!

— Команде построиться!

— На флаг и гюйс — смирно!

— Флаг и гюйс поднять!..

Капитан третьего ранга Горбенко, которого я своим приказом № 2 сделал капитаном второго ранга, маршировал ко мне с докладом. Команда смотрела на меня с любовью, она обожала меня.

— Товарищ командор флота Свободной России! — докладывал кавторанг Горбенко…

…Своим приказом № 1 я объявил команде, что по личному указанию Главнокомандующего, Президента России, я в порядке подготовки к постепенному переходу Флота на контрактную службу провожу на корабле эксперимент. Каждому матросу я положил жалованье в 350 $ USA, мичману 500, младшему офицеру 700 и т. д. Это было немного, в месяц у меня уходило бы на оклады всего 65.000 $.

Такой эксперимент людям понравился, лица у матросов с утра и до вечера были веселыми, глаза сияли, дедовщина отсутствовала, службу несли отлично.

Чтобы рацион у команды был нормальным, я зашел с дружеским визитом в южнокорейский порт Чемульпо, он же Инчхон и Канхваман, который когда-то принадлежал России и в котором команда «Варяга», чтобы избежать позора, потопила свой крейсер. Сама команда эвакуировалась и почти целиком осталась жива, но и это тогда считалось замечательным подвигом. Кто ж знал, что жизнь в России станет такой, что в ней всегда будет место подвигам и покруче.

Я люблю традиции, я считаю, что без традиций ничего не сделать. Мы купили в порту два венка — большой и малый — и спустили в воду на месте легендарной гибели. Оркестр играл «Гибель “Варяга”», матросы стояли с обнаженными головами, я приложил ребро ладони к виску. Во мне что-то происходило в эту замечательную минуту, мне казалось, еще немного, еще чуть-чуть продлится это странное состояние, и я пойму в жизни все и увижу связь Времен с Вечностью.

Сладко кружилась голова, темнело в глазах, я мчался по темному холодному коридору, звезды сияли со всех 10-ти сторон. Я был одинок и никому не нужен. Господи, прости меня, буди милостив мне, грешному. Я потерял сознание, а потом вернулся в него. Ах, как сладко терять сознание! И до чего обидно в него возвращаться. Никто не заметил, что я уходил, — здесь, на палубе корабля, прошла, наверное, только секунда. Я даже не падал…

Вечером я выдал каждому члену команды 200 $ на посещение публичного дома и приобретение сувениров. На следующий день все дембеля положили на стол капитана рапорты с просьбой оставить их на сверхсрочную службу.

Кстати, все матросы вернулись на борт, никто не попросил убежища. Только временно задержался на берегу старший матрос В. Холодок, у него оказался такой странный орган, которым он соединился с гейшей, а разъединиться уже не смог. Их отвезли в госпиталь, где замочили в молочной ванне, но и это не помогло, и тогда их разъединили хирургическим путем.

Холодок вернулся на борт именинником, заваленный подарками и газетами, в которых подробно описывался его мирный подвиг. Команда требовала, чтобы Холодок на баке спустил штаны и показал команде, чем он так знаменит. Холодок исполнил волю товарищей, с соседних судов и берега на него смотрели в морские бинокли. Я не пошел смотреть и ничего не видел. Правда, Горбенко ходил.

— Что да то да, но не ой-е-ей, — рассказывал он потом.

Мы уходили из Чемульпо любимцами. Корабли салютовали нам своими сиренами.

Ночью нам здорово повезло. У нас сломался генератор, сел аккумулятор, испортилась аварийная станция, мы шли без габаритных огней, поэтому Славик сам дежурил на вахте.

Мне вообще не спалось, я ходил вокруг рубки, смотрел на утыканное близкими звездами незнакомое черное небо, бескрайнее черное море, вспоминал, как Полина приехала за мной за Полярный круг, как смеялась, когда я прочитал в документах «Овод», как мы мчались на «ниссан-террано» сквозь тьму и пургу — ах, как здорово нам было тогда — тосковал и думал, как она там, в раю. Что она именно там у меня не было никаких сомнений — где же еще находиться таким замечательным людям? — это с одной стороны. Даже если с другой — во-первых, она убита, значит, она страстотерпица. А во-вторых, она ушла в Великий Пост. Почти как и мой дедушка, которого не стало во время послепасхальной пятидесятницы. Те, кто умирают в эти святые дни, избраны, они идут в рай вместе с Иисусом Христом. От этих мыслей мне было хорошо и душевно, я почти не чувствовал, как у меня болит все внутри.

И тут нам опять повезло. В свой ночной бинокль Славик увидел, что происходит в море, и дал посмотреть мне. Два маленьких юрких катера прыгали вокруг огромного корабля. Они были как осы, кидавшиеся на медведя. С этих ос лезли на корабль люди и пускали веером строчки из своих автоматов.

— Это гоп-стоп. Пираты, — сказал Славик Горбенко. — Какой будет приказ?

— Полный вперед, — сказал я.

— В смысле?

— Пиратов на дно, корабль на свободу.

Когда мы подошли, судно было уже захвачено, и нам случилось немного повоевать. Один катер пришлось потопить, там была базука, она стреляла в нас, я шарахнул в нее из шестиствольной установки «Каштан».

Как сказал капитан освобожденного нами судна, согласно страховке Ллойда нам должны были выдать награждение в 678.000 $ USA.

Газеты Юго-восточной Азии написали о прекрасном эксперименте, который проводит с нами молодой Президент России, наш Верховный Главнокомандующий. Они опубликовали мою фотографию, интервью со мной, в котором я рассказал, что родился и вырос в Санкт-Петербурге, служил в западной группе войск в Германии. На вопрос, знаком ли я с Президентом, ответил:

— Конечно, нет, — но в связи с предыдущей информацией все решили: «конечно, да».

Один находчивый журналист сделал тонкое предположение, что именно потому я иду в независимом походе на корабле, изучая изнутри морскую жизнь, что в ближайшее время должен занять пост Командующего ВМФ России.

Другой выдал известную ему тайну о намерениях английской королевы (спасенное нами судно принадлежало Великобритании) присвоить мне звание лорда и наследственного пэра Англии, а Славику Горбенко — воинское звание адмирала. И что это событие решено приурочить к визиту Президента России в Англию, который должен произойти в конце июня этого, 2003 года.

Я, как дитя, всегда верю в хорошее. Чтобы не отставать от королевы, своим приказом № 3 я присвоил Горбенко внеочередное звание капитана 1 ранга, а приказом № 4 всех матросов произвел в гардемарины с тем, чтобы по окончании плавания по старой русской традиции они могли быть произведены в офицеры. В связи с этим в приложении к приказу я повысил им оклад содержанье до 400 $ USA. Они так обрадовались, что кричали «ура!», а накричавшись, решили образовать партию моего имени, чтобы потом выдвинуть меня в президенты. Они же не знали, что жить мне осталось всего месяц.

Только наши по своему обыкновению пропустили все мимо ушей, будто ничего не случилось. Правда, дважды над нами пролетал СУ-33, ведомый морским летчиком, Героем России, асом полковником Верхотко; он пообщался с Горбенко по рации, помахал крыльями и улетел — они были со Славиком дружбаны, учились вместе в Нахимовском.

Вечером я взял Славика Горбенко, помполита Грюнвельда, трех крепких ребят из команды и пошел в город. Славик что-то говорил мне, рассказывал про эту японскую местность, он читал о ней вроде у Пикуля, но я ничего не слышал и не понимал, я весь замирал, уже ощущая, что я играю. Красные и почему-то зеленые цифры вереницами мелькали в моих глазах. Падали на сукно и рассыпались столбики чипов.

Я велел всем идти в штатском; ребята надели такую дешевку, что я подумал, надо одеть команду. Из-за этих цветастых гаваек их не хотели пускать в казино, но это были такие спокойные и такие надежные парни, что, если они шли, их невозможно было остановить. Где они родились? В какое такое время? Я был уверен, что такой народ жил только лет двести тому назад, когда природа была не отравлена, а промышленность еще не внесла в жизнь подчинение и суету.

Я без всяких колебаний выбрал поле, где крупье была очень красивая и очень чистенькая японка. Я подумал, она чиста, как багульник, как японская вишня сакура, она приходит домой перед рассветом и умывается росой с крошечных березок и яблонь в своем маленьком японском саду.

Я смотрел на ее тоненькие прозрачные пальцы — она была хорошим крупье, каждая ручонка хватала ровно 20 чипов — и думал: «если гейши были такими кроткими и прекрасными, как же было морякам оторваться от них и не тосковать потом всю жизнь». Я смотрел на нее и видел, как она, не вынимая своих глаз из моих, расстегивает этими пальчиками пуговку за пуговкой на моей рубашке, легко задевая кожу.

Она испуганно глянула на меня, и краска залила ее нежное личико, я уверен, она увидела то, что увидел я.

Наконец я пришел в себя и вник в ситуацию. Я вычислил инспектора зала, шулеров и увидел, что с двумя из них инспектор был заодно, что редкость даже в Москве, уж на что, кажется, воровской город. Методы у шулеров были такие же, как у нас, видимо, мозги у этой породы устроены интернационально и не слишком зависят от менталитета.

Шулерство в казино несколько примитивно. Обычно у каждого крупье несколько методик бросания шарика, каждый чередует их по своему усмотрению. Важно сбить его, поломать настрой, заставить работать в одной манере, тогда с довольно большой долей точности можно рассчитать, куда упадет шарик. С этой целью шулеры встают с разных концов стола, начинают шуметь, отвлекать крупье. Один кричит: я сюда ставил, сюда! И, конечно, врет. Другой кричит, что делает ставку, когда шарик уже упал. Зная особенности круга, можно угадать число с долей вероятности 98 %.

Этот инспектор явно хотел поиметь крупье. В чем-то она, видимо, не угодила ему. И она это знала. Она глянула на меня, в ее прекрасных черных глазах я увидел даже не саму жалобу, а тоску по тому, что ей и пожаловаться-то было некому. Конечно, я им не Дед Мороз, но я сказал:

— Потерпи чуть-чуть, Чио-Чио-Сан, — я сказал по-русски.

Я стал ждать, сам не зная чего. Где-то через полчаса я увидел своего прадеда. Он смотрел на меня голубыми, как у Василиска, глазами, улыбался заросшим сивыми волосами ртом.

— Пошли ночевать в Волгу, — позвал он меня.

А вокруг бушевала гроза и кипел ливень, мне было очень страшно, потому что за миг до нашего противостояния даже тучки не было в небе, и от края до края сверкали звезды. Но я посмеялся над ним, когда он сказал, что может перейти Волгу по жердочке, которую будет класть перед собой.

Я навсегда запомнил, какого это было числа, какого месяца и какого года. Я умножил это число на сумму чисел клеток рулетки, которые, как известно, есть число дьявола — «666» и разделил на 32, столько, сколько мне сейчас полных лет. Получилось с дробью. Я давно решил, если дробь больше 0,5, я увеличиваю число на единицу, если меньше, то уменьшаю. Но что-то меня не устраивало в этой цифре, и я отнял от нее число раз, которые я был с Полиной. Девочка моя, вспоминаешь ли ты обо мне? Придешь ли меня встречать, когда настанет и мой черед? Едва я подумал это, старинные английские часы начали бить время.

Надо ли говорить, что число их ударов было равно тому числу, что после этих всех вычислений осталось в моей голове. Этот бой был командой. Я замешкался, вспомнив скорее из-за часов, чем из-за чего-то другого, командира американского броненосца, проигравшего в позапрошлом веке в Монте-Карло не только свои собственные деньги, но и полтора миллиона казенных баксов. Отчаявшись, он пригрозил снести из корабельных пушек весь Монте-Карло и потребовал вернуть деньги. Ему поверили и вернули.

Я из своих пушек мог снести весь этот остров. Правда, у меня не было казенных денег. Стоп, были, 90 тысяч американских долларов, за которые сегодня утром мы продали пиратский катер. Горбенко так дорожил ими, что носил с собой в специальной краге на левой голени.

Я назвал вычисленное число и поставил эти 90 тысяч.

Мои коллеги не поняли, что я сделал. Они даже не поняли, что я выиграл два миллиона и то ли 28, то ли 37 тысяч, я почему-то не сумел точно запомнить. Наверное, из-за того, что девочка-крупье мне сильно нравилась, я оставил ей на чай этот маленький хвостик. Она смотрела на меня, я читал в ее серных, с косинкой, глазах: «Возьми меня лучше с собой». На военные судна нельзя брать женщин.

Я сказал по-английски:

— У тебя и на родине найдется человек, который сможет испортить тебе всю жизнь, — я поцеловал ее холодную фарфоровую щечку и подумал: «Я прав, ей со мной будет нехорошо».

Если бы кто-то спросил меня, почему я так выбрал число, а не по-другому, я бы не смог объяснить. Более того, у меня нет никакой специальной системы, и если бы она была, я вряд ли когда-нибудь что-то выиграл. Я просто знал, что в этот момент, в этом месте я должен именно так вычислять те две цифры, на которые следует ставить.

Вы скажете, это произошло потому, что в этот важный момент я увидел прадеда, который был у меня колдуном. Конечно. Но не только поэтому. Просто я знал, что надо так и нельзя по-другому.

Я думаю, наверное, так же хорошие поэты пишут свои стихи. Они знают, что надо писать именно так: «Выткался на озере алый свет зари…» А то, что можно писать какие-то другие слова, им даже в голову не приходит. Более того, и не может придти.

Забирая деньги, я вдруг понял, это мой последний выигрыш, и отныне, хоть расшибись, я не выиграю ни копейки — слишком легко я использовал то, что было связано с прадедом, слишком малую сумму взял за это. Но что сделано — сделано, прошедшее — в прошлом…

Забирая в кассе свои миллионы, я вдруг почувствовал, что страшно, невыносимо устал, что сейчас упаду и никогда не встану. Болезнь, видимо, уже захватила кости, в последнее время мне стало больно ходить, больно стоять. А сейчас стала болеть даже кожа. Я понял, это мои последние дни, нельзя больше терять время, надо спешить.

Вход в залив Святого Владимира был довольно широк, но мы шли, прижимаясь к левому берегу, так, как когда-то вел свой «Изумруд» капитан второго ранга остзейский барон Ферзен. Совсем близко по левому борту поднимались сопки на мысе Орехова, чуть дальше за тонким перешейком мыса синело Пресное озеро, где когда-то купался и резвился с товарищами длинноногий голубоглазый мальчик, который потом стал моим папой.

Мы вышли на место градус в градус, минута в минуту, секунда в секунду. На камнях совсем на небольшой глубине громоздились некие груды, обросшие водорослями и ракушечником. Прошло почти сто лет с тех пор, когда они были самым лучшим в Российском флоте крейсером.

— Скажи что-нибудь команде, — попросил меня Славик Горбенко, тоже командир корабля, как Ферзен, только очень спокойный и очень красивый и совсем не барон.

— Ребята! — сказал я команде. — Девяносто восемь лет назад с Россией случилось несчастье, которое в русской жизни перевернуло все. Россия захотела показать себя великой и сильной и начала воевать. Враг был маленький, он жил на крошечных островах, которые все вместе были меньше какой-нибудь одной российской губернии. Над ним потешались и думали, взбодрим свою вялую кровь хорошей быстрой победой. Казалось, слишком спокойно и сонно живем, хотелось подвига, славы, влюбленных глаз женщин — из-за чего, как известно, в мире совершается все… Под Цусимой огромная, хорошо оснащенная эскадра адмирала Рождественского в двухдневном бою была сокрушена неказистым смешным противником… А какие были там корабли! Броненосцы! Каждый, как город… Там утонула надежда России на достойное будущее. Потому что после этого пошли революции, реформы, войны и все то, что мы имеем и еще долго будем иметь… Вы простите меня, моряки, я в Чемульпо купил двадцать больших венков и двадцать малых, чтобы опустить их в Цусиме, да из-за этих пиратов как-то разволновался и все забыл… Можно сказать, там, под Цусимой, Россия сама потопила свое будущее, как возможно топит сейчас, воюя с таким же маленьким и совсем не смешным народом в горах… Как потопила Америка, напав на Ирак и разгромив его — ибо очень часто победа это и есть поражение… Здесь, в заливе Святого Владимира, у мыса Орехова лежит единственное, что сохранилось от того, что было и могло стать истоком развития, но стало началом конца. Здесь лежит — вот эти вот груды — самый лучший и самый быстроходный крейсер российского флота «Изумруд»… Из всех кораблей эскадры уцелел только он один, и только он не сдался в плен… Он пошел на прорыв, прорвался, ушел от погони, а что случилось потом — это вопрос вопросов. На него может ответить только Шекспир, но Шекспира среди нас нет. Я расскажу только факты, которые я, скорее всего, не могу понять. Видимо, страх, который они пережили в сражении, был слишком велик и оказался им не под силу. Он догнал их и утопил здесь — на родном берегу, вдали от всякой опасности, за сто верст от противника. Везде мерещились им японские корабли, везде казалась погоня. В этом месте они сели на каменную гряду и совсем потеряли головы. Я штатский человек, пиджак, и совсем не моряк, но даже я понимаю, что можно было, во-первых, дождаться прилива, который бы приподнял корабль. А если бы они и тогда не сошли с гряды, можно было бы разгрузить судно. Но если бы и тут не получилось, можно было бы из Владивостока вызвать буксир, и уж он-то бы стащил их. Я правильно рассуждаю?

— Так точно, — подтвердил Горбенко.

Что странно, матросы, мичманы и офицеры слушали меня, как хорошие ученики на уроке. А некоторые даже переживали. Золотая мне попалась команда.

— Можно было бы, — продолжал я. — Можно было придумать что-то еще, ведь они все были классными моряками… Но они… все, что можно было расклепать и снять, расклепали и сняли, все это полетело за борт… все, что горело, полетело в топки… Вон там, где поглубже, утопили мелкие пушки и пулеметы, замки от больших орудий… Разбивали кувалдами механизмы, приборы. Потом выгрузились на берег. Корабль взорвали… Наверное, в каждой войне бывает своя глупость, которая подчиняет себе волю людей и не дает поступить разумно… Герои превратили себя в трусов и даже в преступников… Несчастного барона, если мне не изменяет память, потом даже судили… Но мы не будем к ним так жестоки, ибо было сказано: пусть бросит камень в меня тот, кто лучше меня… Я сейчас подумал, может быть, они были уверены, что японцы устроили погоню и могут захватить в плен корабль, может быть, у них уже не было боеприпасов, чтобы дать им последний бой… Не знаю, не помню, и не будем судить, может быть, тогда и сами не будем судимы… Сейчас мы на то, что осталось, возложим венки, дадим салют из всех орудий их смелости, их лучшей минуте, которую они все-таки пережили, и дай нам Бог тоже пережить такую.

Мы опустили венки и, подняв с акватории Пресного озера каких-то непонятных рыжих уток, хорошенько постреляли из всех орудий. Может быть, это казарки. Жалко, Полины не было с нами, она бы тут же сказала, что это за утки, ведь она биолог.

— Товарищ Командор, разрешите матросам завести невод, что-то хочется всем ухи? — спросил меня кавторанг Горбенко.

— Разрешаю, — как же давно я научился говорить это властное слово, хотя всегда знал и знаю, что никто из нас не имеет права что-то разрешать или запрещать другому такому же человеку, как он. — А мне дайте, пожалуйста, лодку, хочу съездить на берег.

— Спустить гичку для Командора! — отдал приказ кавторанг.

К нам подошел интеллигентный матрос — фельдшер корабельной амбулатории.

— Товарищ Командор, еще на гражданке я вроде где-то читал, что командующий Тихоокеанской эскадры адмирал Рождественский приказал перегрузить на крейсер «Изумруд» всю казну эскадры в два миллиарда долларов золотом…

Я не слышал об этом и нигде не читал, хотя версия была интересной и могла бы как-то объяснить всю нелепость поведения Ферзена.

— …и что якобы это золото затоплено здесь и до сих пор не поднято, — договорил фельдшер. — Может, поэтому Ферзен так странно повел себя. Его расстреляли или типа того?

— Расстреливать стали позднее, через 13 лет. Разрешаю спустить водолазов и проверить версию, — сказал я Горбенко. — Хотя уверен, здесь ничего нет. А возможно и не было, хотя версия не лишена интереса…

Пока ребята заводили невод, а водолазы опускались к останкам крейсера, я взял гичку, он же «тузик», он же маленькая лодочка для одного человека, и пошел на берег. Моряки, оказывается, всегда говорят «пошел» и никогда не говорят «поплыл», что немножко странно для непосвященных.

Я причалил к перешейку, который соединяет мыс Орехова с остальной землей и одновременно отделяет Пресное озеро от соленой воды залива и всего Тихого океана. Сегодня он тоже был Тихим, как в дни Магеллана, когда он открыл его. Интересно, тогда тоже была весна? Что-то у меня плохо становится с памятью. И совсем отвратительно с нервами — я ступил на старую, заросшую высоченной дикой травой дорогу, и заплакал. Как же мне хотелось идти и выть. Я огляделся, я был один. Я шел и выл. Я ни в чем себе не отказывал. Я выл во весь голос. Хорошо, что матросы не видели, какая я в общем-то слякоть.

Я шел по местам, где сорок семь лет назад был счастлив мой папа, молод мой дедушка, и плакал, потому что прошлого не вернуть и все в жизни происходит совсем не так, чтобы мы были счастливы.

Это было прекрасное место, сопки светились нежным розово-сиреневым цветом. Надо спросить у Горбенко, как называются эти сказочные кусты. Наверное, это багульник, вид таволги, или ивы, или как там еще. Моя любимая девочка, конечно, знает, что это за куст. Ведь она биолог. Интересно, как там она сейчас, в Америке? Что рассказала обо мне Роберу? Что сказала Деборе? Что думает обо мне сама…

Мне стало жарко, будто я опустился в горячий гейзер — я сошел с ума?.. Полина не в Америке. Полину убили, когда мы ехали на экскурсию в заповедник имени Комарова, и сопки светились точно таким же розово-сиреневым цветом. Как я мог забыть про это? Я еще спросил ее, что это такое? Она ответила, дикая вишня, которую зовут сакура. А здесь это не вишня, нет, это совсем не вишня… это просто багульник…

Сегодня утром я едва встал. Из меня фонтаном шла темная кровь, значит, процесс идет и осталось совсем недолго… Хорошо, что Полина не увидит меня таким. Хорошо, что в моей адмиральской каюте есть гальюн, и никто не знает, что я разлагаюсь. Я подумал, что, может быть, когда я стану совсем плох, мне надо будет как-то ускорить процесс, например, упасть в море, чтобы никто не видел и не мог спасти. И чтобы я сам не мог выплыть.

Эти шкурные мысли о самом себе высушили мои слезы.

Вот здесь был пляж, здесь мой веселый, любимый юным народом пятнадцатилетний папа купался с друзьями. В этом месте, на глубине, стояла вышка. К ней от берега вели мостки. Как-то на спор папа прыгал с нее ночью в кромешную тьму. Он говорил, что здесь очень глубоко, около пятидесяти метров.

Я посмотрел на тихое спокойное озеро, и оно почему-то стало казаться враждебным. Наверное, в таких озерах водятся всякие Несси. Папа говорил, что как-то он с одной девочкой переплывал через озеро вон в том диком месте, и им обоим весь путь чудилось, что кто-то следит за ними из глубины и вот-вот схватит за ноги.

Я подумал, может быть здесь? Вдруг оно схватит меня…

Я разделся догола, аккуратно свернул одежду и сложил ее кучкой на тоненькой полоске песка. До чего холодной показалась вода. Тогда тоже был май, когда папа прыгал в темноту с вышки. Хорошо, что вода ледяная, вполне может свести ноги, и тогда, если даже не попадется Несси, я не выплыву. Главное, чтобы это не было самоубийством, потому что самоубийц ни за что не оправдают на страшном суде. Я вспомнил, что письмо я еще не написал, и вернулся на берег.

…Эта девушка была старше папы на год, в 56-м она окончила десять классов, получила золотую медаль и 7 июля уехала в Свердловск, теперешний Екатеринбург поступать в политехнический институт.

Папа уехал с родителями в Горький, теперь Нижний Новгород, который всегда вспоминал как очень тяжелый и неудачный, по-настоящему горький для него город. Там у папы на берегу затона им. 25-летия Октября в деревянном одноэтажном доме жил дедушка, мой прадед.

Его, когда он был 9-летним мальчиком и жил с родителями-водниками на барже, это было еще в позапрошлом веке, умирающий колдун обучал своему ремеслу. Прадед умел кое-чего делать на моих глазах, когда я смеялся над ним, не веря ему, он взглядом за 50, может быть, метров распряг лошадь. Невероятно и странно было мне видеть это: лошадь вдруг побежала сама по себе, а телега покатилась сама по себе.

И всякий раз прадед что-нибудь выигрывал по лотерее, это происходило так — он выгонял женщин из дома, запирался в темной комнате с билетами и газетой с таблицей, что-то там делал, а потом выходил с билетом, который выиграл. Выигрыши были не самые крупные: холодильник «Саратов», он до сих пор наверное работает, стиральная машина «Урал», телевизор «Темп» — этим он снабдил всех своих детей и даже племянников. А вот «Волгу» так ни разу не выиграл, как я ни хотел этого, объясняя тем, что не сумел перенять настоящее мастерство, не выдержал последнее испытание. Ему дали топор и велели зарубить того, кто откроет ему дверь, когда он придет домой. Открыла мама, он любил ее. После этого он полгода был при смерти, а для колдуна пришлось разбирать потолок, чтобы он смог умереть.

Вот здесь, где сейчас в зарослях иван-чая валяются беленные когда-то гашеной известью дощатые стены бараков и торчит частокол разваленных печек, видимо, был военный госпиталь. Здесь папа лежал с вывихнутым голеностопом, и сюда она пришла, чтобы проститься с ним. Она сказала: «Мы должны проститься. Завтра я уезжаю».

Папа сказал, что у него будто все взорвалось в голове. Хотя он всегда знал, что она скоро уедет. Он говорил, что в этот миг понял все про себя, узнал, что будет всегда неудачником и хотя будет много трудиться и всего достигать, в самый последний момент, когда ему, наконец, повезет и он чего-то достигнет, что-то всегда будет случаться, из-за чего достигнутое станет блефом и пустотой.

Честно говоря, так и было.

— Возьмем даже последнее, — говорил он, — я — доктор наук, профессор, заведующий кафедрой, но для того чтобы не помереть с голоду, иметь возможность как-то элементарно существовать и платить за теплоснабжение, электричество и квартиру, должен мотаться в какую-то тьмутаракань, возить барахло. А будь я профессором МГУ, ну хотя бы в том же 56-м году, у меня была бы квартира в высотном доме, прислуга, дача и машина «ЗИМ»… Но в очередной раз в России посредственность произвела революцию, в очередной раз победила и присвоила себе все… Не скажу, что в этом судьба человечества, но судьба России кроется здесь — в вечном торжестве посредственности… и в ее странном умении присваивать себе все…

Так думал мой папа, так говорил и с этим, наверное, умер.

— Не скажу, что в этом судьба человечества, но судьба России кроется здесь — в вечном торжестве посредственности, — повторил я и подумал, может быть, папа прав.

На развалинах Пресноозерской школы, где 47 лет назад учился мой папа и был каждый день счастлив, я прикрутил табличку, которую выгравировали матросы-оружейники с моего военного корабля: «Здесь, в марте, апреле и мае 1956 года учился и был счастлив ОСС НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ, впоследствии доктор Астрономии, профессор МГУ, член-корреспондент Академии наук России. 1940–2000 гг.»

Как звали эту девушку, папа почему-то не любил говорить. Врал, что забыл. Проговорился только один раз:

— Очень простое имя… «Наира»… видимо, означает «новая» на каком-нибудь языке. Скорее всего, на древнееврейском.

— Она была еврейкой? — спросил я его.

— Ты можешь отличить евреев от неевреев? — спросил он меня. — С чем тебя поздравляю. Я никогда этого не умел и не хочу уметь. Я знаю, что во мне скорее всего нет ни грамма еврейской крови, как и в моем отце, твоем дедушке, но в пятьдесят втором году, когда мы служили в Москве, на него, капитана второго ранга, орденоносца, в булочной с воплями «бей жидов, спасай Россию!» кинулась какая-то шелупень — только из-за того, что он был красивый, имел темные волосы, породистый нос и иссиня-черные брови. И потому что сверху дали отмашку.

Да, дедушка у меня был красивый, это уж точно, я помню. Я представил его в военно-морской форме — наверное, был такой же красавец, как Славик Горбенко, не хуже.

— Ну, и как он, отбился? — пошутил я.

— Он не отбивался. Он никогда не воевал с женщинами, — серьезно ответил папа.

Мой дед умер в тот год, когда я загорал в Мордовлаге.

До этого он почти год не ходил. Отец так и не решился сказать ему, где я на самом деле, врал, будто меня призвали в армию, дали офицерское звание, будто служу в хорошем спокойном месте на космодроме «Плисецк». Там много ягод, грибов, рыбы в озерах и боровой дичи. А командиром космодрома, помнишь, товарищ был у меня по факультету, небольшого такого росточка, по фамилии Боксер, он после университета пошел в армию и теперь уже генерал…

Дед радовался за меня, улыбался и тихо шептал: «хорошо…» Он закрывал глаза и видел меня таким же, каким был сам в мои годы: веселым, белозубым, красивым, в великолепной форме морского офицера. И чудилось ему в этот последний миг, что жизнь прожита не зря, пусть эта странная перестройка, которая почему-то привела к плохому, но была война, в которой они победили. Есть внук, который пошел по его стопам.

В этом счастливом бреду погибшие в той войне друзья приходили к нему, он называл их по именам, жал крепкие молодые руки, и я был среди них, такой же сильный и молодой морской офицер, как они, и дедушке было хорошо среди нас, он не хотел возвращаться в сознание, не хотел больше жить среди чужих на чужой земле.

Я знаю ту ночь и то утро, когда умирал этот любимый мною больше всего на свете старик — в 4.30 утра 22 мая 1995 года его фигура взгромоздилась на свободной шконке на третьем ярусе в нашем бараке и трое суток, куда бы я ни пошел, не понимая, смотрела на меня дедушкиными лазоревыми глазами.

Говорят, что три первых дня умерший навещает те места, где ему было особенно хорошо… лучшего места у моего дедушки, чем в моем бараке на моей зоне, видимо, не нашлось… Молился он за меня или же проклинал, как прокляла меня мама, я так и не сумел понять по его испуганным грустным глазам.

Зная деда, думаю, что молился — сколько ни помню себя, он всегда всем желал только добра. И всегда всем помогал. Даже когда в 80 с лишним лет его пригласили работать комендантом разворованного рабочего общежития, он только и делал, что помогал тем, у кого не было дома или кто его потерял — уже наступило время, когда появились в России первые беженцы из ближнего зарубежья. Не случайно он умер в пасхальные дни, у православных это дар Божий: сорок дней после Пасхи врата рая широко открыты, кто умер в эти дни — избраны, они вознесутся на небо вместе с Иисусом Христом. Когда я узнал об этом у нашего тюремного батюшки, мне стало так хорошо, будто я оказался на воле.

Я стоял у заброшенного и заросшего багульником здания Пресноозерской школы и думал, как было бы хорошо, если бы оказалась верной теория астронома Козырева о плотности времени или хроноальная теория Вейника. Тогда можно было бы устроить так: мы с Полиной преподаем в этой школе и нам по 24 года, мой папа учится здесь в девятом классе, ему 15 лет и 7 месяцев, он счастлив, оттого что его здесь не дразнят и он оказывается совсем не урод, не каланча, не фитиль, а просто высокий… а деду было бы 47 лет, он был бы молодым, здоровым, белозубым и ясноглазым командующим базового района — и пусть бы это было всегда… это и было бы нашим счастьем.

И взошло солнце.

И потом опять село.

И все это уже было и опять будет.

И были люди, которые были соль земли. И были те, которые тлен.

И был огонь, который уничтожил Содом и Гоморру, потому что люди их погрязли в разврате, тоже уже был.

И было то, что уничтожило Вавилонскую башню.

И был Всемирный Потоп, который очистил Землю.

Начав войну в Ираке и легко победив в ней, Америка встала на путь, который поведет мир ко второй катастрофе. Что делать, всегда было начало, и всегда был конец, к которому вело это начало.

Что нового на Земле? Нет такого.

И мне кто-то сказал в этот последний миг — на Земле человеку не может быть хорошо. Земля человеку — место ссылки.

Ибо Он сказал:

«Мой ум — не ваш ум».

«Мой путь — не ваш путь».

И тут я понял, что я для чего-то еще проживу неделю, ощутил, что я совершенно здоров и мне следует побывать еще в одном месте.

В Лоции этот поселок называется Веселый Яр, он находится в северо-западной части залива, или, если говорить по-морскому, на норд-весте, тогда как Тимофеевка, то место, где жил папа, были школа, Пресное озеро, Дом офицеров и другие блага воинской цивилизации, как-то: штаб, политотдел и т. д. — находится в южном уголке залива Св. Владимира.

Туда, в гражданский поселок Веселый Яр, сдав экзамены за 9-й класс[8] и получив табеля, поехали на своих «Диамантах»[9] папа и его бескорыстные молодые друзья, чтобы купить там вина и выпить его, так как почувствовали себя совсем взрослыми и готовыми по-взрослому отмечать свои достижения.

Они купили восемь больших бутылок портвейна и распили их, возвращаясь домой, в лесу на краю Тимофеевки, в котором буйно цвела черемуха и дикие яблони роняли на их молодые головы лепестки своих нежно-розовых оплодотворенных соцветий. От непривычки к вину всем сделалось нехорошо, весь класс замертво упал под деревья. К вечеру их нашли и поместили в две большие палаты госпиталя, который находился неподалеку, а моего папу, едва он пришел в себя, командир базы вице-адмирал Збрицкий приказал посадить на воинскую гауптвахту на две недели, потому что до приезда папы в эти святые места никто в базе не напивался.

В свою защиту папа сказал суровому адмиралу — потому что до моего приезда никто не был взрослым, а сейчас выросли, сделались старше… За вольнодумство и возражения командир базы прибавил папе еще неделю ареста.

Но тут папе здорово повезло; когда он был молодой, ему всегда крепко везло — надо было посылать спортивную команду на флотскую спартакиаду во Владивосток, а борца по вольной борьбе в первом полусреднем весе не было. Папа же в те годы, когда его звали «фитилем» и «глистой», спасаясь от одиночества и нелюбви, занимался вольной борьбой и довольно преуспел в ней, дойдя до второго юношеского разряда.

Папу освободили из-под ареста, выдали фальшивый военный билет на имя матроса первой статьи Анатолия Николаева, одели в военную форму и отправили во Владик отстаивать честь родной ВМБ.

Там за те две недели, что он должен был сидеть на губе, папа играючи побросал на лопатки коренастых упитанных морских пехотинцев и матросов-подводников — ведь он был длинный, верткий и очень сильный, когда ему было пятнадцать с половиной лет, папа легко выжимал правой рукой 37 кг и запросто крестился двухпудовой гирей — и вернулся домой чемпионом флота по вольной борьбе в первом полусреднем весе и кандидатом в мастера спорта.

Тут-то и поджидало его потрясшее устои многих людей известие — очередной российский правитель, в очередной раз заискивая перед иностранцами, делал им хорошо, сокращая свою армию, флот, выбрасывая на улицу верных России людей, победивших в страшной Второй Мировой войне и спасших ее от гибели. Конечно, он был не столько дурак, сколько неграмотен, ему никто не сказал, что у России всегда было только два союзника — Русская армия и Русский флот. Он, наверное, и не понимал, что есть Россия, и что Россия — это не столько СССР, у нее есть свои обязанности перед миром.

Я почему-то знал, что должен побывать в Веселом Яре, на месте первого грехопадения моего отца. Мне чудилось, что-то ждет меня там. Берегом было мне уже не добраться, я попросил у Горбенко моторный катер и с командой из двух матросов направился на норд-ост к серевшим вдали домам хрущевских пятиэтажек.

Мне кажется, я узнал ее. В ее глазах я прочитал это же узнавание. Она стояла на берегу и смотрела на подплывающий катер глазами Ассоль, встречающей шхуну с алыми парусами. Правда, было ей не 15, а все 25.

Я узнал, что она учительница, что у нее двое детей, что муж, преподававший в ее школе физкультуру и рисование, в прошлом году пошел рыбаком на заработки и пропал, как пропал весь сейнер.

Во вторую встречу она спросила меня:

— У вас такая редкая фамилия, что невольно хочется спросить, ваш отец никогда не учился в Пресноозерской средней школе, это неподалеку, в поселке Тимофеевка на той стороне залива Святого Владимира? …Правда, сейчас школы нет, как нет и самого поселка.

— Он учился полгода в девятом классе в пятьдесят шестом году.

Она вспыхнула и спросила:

— Вам имя Наиры Оганесовой ничего не говорит?

— Он мне рассказывал, что в десятом классе училась очень красивая и очень умная девочка, она окончила школу и уехала учиться в институт в какой-то город. Поскольку она была очень умна и окончила школу с золотой медалью, папа был уверен, что она учится в МГУ. На будущий год он сам поступил туда, но ее не нашел… ее звали Наирой, это была ваша мама?

— Да.

— Она жива?

— Она умерла три года назад 23 февраля.

Боже мой, год в год и день в день с моим отцом. Я тут же увидел, как они встретились там, где нет ни мук, ни печали, как мой седой папа, превратившись в цветущего пятнадцатилетнего юношу, взялся за руку с прекрасной шестнадцатилетней девушкой, и они понеслись куда-то ввысь по лунному свету. И мне впервые стало жалко свою энергичную стервозную маму, с кем будет она, когда настанет ее черед, — разве был кто-то, кто любил ее или кого любила она сама?..

А может быть, и у нее была своя сказка в детстве…

Ее звали Полиной. В начальной школе, где она служила директором и единственным преподавателем, не было никакой исторической литературы; я выписал все, что было в каталоге, на 200.000 рублей и дал 300.000, чтобы сделали ремонт к новому учебному году. Что я мог сделать еще? Уже ничего. Возможно, она была той самой Полиной, которая предназначалась мне. Я сказал ей об этом. Она густо покраснела и призналась, что подумала то же самое, едва увидела меня подходящим к берегу на моторном катере.

Нам никто не мешал, я остался у нее и вошел к ней. Как писали в библии — «он вошел к Руфь и познал ее». Так и я вошел в эту новую для меня Полину и познал ее. Столь покойно и цельно в любви мне никогда не было. Я не пытался ей ничего доказать, и она ничего не хотела от меня утаить…

Сейчас меня уже нет с вами, но я знаю, что она понесла. Это было в июне 2003 года. А в конце февраля 2004-го, ровно 23-го числа, день в день, когда умерли мой отец Николай и ее мама Наира, у Полины родится сын. Она назовет его Николаем и воспитает в строгости, труде и любви. Корабль Вячеслава Горбенко возьмет над ним шефство и ни в чем не оставит его. Коля окончит Нахимовское училище и станет воином. Он начнет новую линию в нашем роду Осс, и она будет лучше прежней, которую чертил я.

Для него я и рассказываю о себе, пусть знает, что родился не на голом месте.

Через две недели, как и предсказывали врачи, Анатолий Осс умер. Это произошло на острове Шумшу, куда он сошел с частью команды, чтобы исследовать его тайны и аномалии. Он спустился в тоннель, куда все боялись спускаться, потому что думали, что он заминирован, и где на поворотном круге стоял законсервированный японцами 57 лет назад паровоз, и пошел в глубину, куда никто не ходил. Через полчаса там прогремел взрыв.

Он умирал полтора часа и радовался, что страдает, потому что тот, кто через страдание и боль переходит в иное, этим страданием очищает себя — так казалось ему и так он думал, ведь так умирал Христос.

Но в последний миг вдруг ушла боль, и он испугался, жалея о ней. Вместо нее по нему разлилась любовь, и он ощутил, как же он любит все: и то, что осталось в свете там, наверху, и то, что окружает его здесь, во тьме — своих матросов, последнего друга Славу Горбенко, помполита Грюнвельда и всех людей, которых он когда-то встречал, скользя по годам своей жизни, любил или же не любил, и все, что он когда-либо видел и на что может быть даже не обращал внимания. Этот пустынный брошенный остров. Океан. Небо. Всю землю. И все, что было с ним. Есть. И будет.

По своему обыкновению анализировать, он сказал себе: если последнее чувство, которое я испытываю, находясь на земле, есть любовь, значит, это и есть главная закономерность, которую я так хотел и не мог понять.

И он прошептал: «Любовь…» Это было последнее слово, которое прошептал, умирая, Анатолий Николаевич Осс, 33-х лет от роду, русский по национальности, православный по вере, большой грешник, завистник и ненавистник при жизни. Ему надо было прожить 33 года, отсидеть 9 лет в тюрьме и потерять все, чтобы понять это.

При переходе из жизни временной в жизнь вечную его встречали так любимые им дедушка, отец и Полина. И они были счастливы… им было, что ждать…

Того мальчика с волчьей пастью, который сутками напролет раскачивался в своей кроватке в интернате «Родничок», через агентство Владимира Корина усыновил Давид Вилькельсон. Немногие знают, что Давид В. является начальником личной охраны Президента США и его доверенным лицом. И уж никто, кроме них троих, не знает, что они вычитали о нем у Нострадамуса из центурии, на которую им указал личный астролог Президента.

«На склоне веков, когда закончится второе страшное тысячелетие, в восточном Гиперборее, в стране Ариев, на севере гор, которые отделяют Европу от Азии, родится ужасный мальчик. Родители, испугавшись его необычного лика, откажутся от него, и он будет помещен в приют. Но не напрасно он был рожден таким страшным в такое страшное время — он полностью отвечал ему. Именно про него было решено на самом верху: от того, каким вырастет этот мальчик, будет зависеть судьба породившего его мира — вырастет злым и ужасным, мир погибнет, захлебнувшись в своей ненависти и крови. Вырастет добрым, мир расцветет, и его цветение будет длиться до невидимого предела».

Так перевел астролог эту центурию. И потому Давид Вилькельсон отправился в Россию и, преодолевая все возможные и все невозможные препятствия, отыскал и усыновил его…

Роберт Маасс, поехавший на свой страх и риск за полгода до Вилькельсона, не достиг цели, его убили на полпути от Салехарда до «Родничка» с целью ограбления. Полина и Осс встретили его там, где когда-нибудь встретятся все…

КОНЕЦ.

P.S. Поставив здесь последнюю точку и написав слово «Конец», я вспомнил один замечательный анекдот. Сидят два близнеца в чреве матери и говорят между собой перед самым рождением: «Врут, что там есть какая-то жизнь, никто оттуда еще не возвращался…» Не знаю, кому как, а в меня этот анекдот всегда вселял большую надежду.