Русская библия: История переводов библии в России

Ранние переводы (X–XIV вв.)

Из упомянутого выше «Послания» константинопольского патриарха Фотия можно сделать вывод, что христианство стало проникать на Русь еще задолго до крещения Руси в 987 г. Среди дружинников Игоря имелось, по свидетельству Повести временных лет, немало христиан, и в Киеве действовала христианская церковь, где совершались богослужения и приносилась присяга, «ибо многие варяги и хозары были христианами». Христианство исповедовали мать Владимира и его воспитательница Ольга, а из пяти «законных» жен язычника Владимира, по крайней мере, четыре были христианками. Немало христиан проживало до крещения Руси и в Новгороде, где действовала церковь Преображения господня.

Естественно, что вместе с первыми группами христиан и первыми христианскими церквами на Руси должны были появиться и первые христианские богослужебные книги, в том числе книги Священного писания.

Неизвестно, какого обряда — восточного, греческого или западного, римского, придерживались первые христиане на Руси. Жившие в Киеве и Новгороде греки и хозары-христиане принадлежали, наверное, к восточному обряду, а христиане из числа варягов и немцев — к западному. Соответственно и первые богослужебные книги, завезенные на Русь, были на латинском и греческом языках. Но в Житии св. Кирилла, составленном не позднее конца IX в., имеется интересное упоминание о том, что Константин еще в 860 г., будучи в Корсуни (Херсонесе), греческой колонии в Крыму, обнаружил у одного русина Евангелие и Псалтырь, писанные «руськыми письмены» и беседовал с ним на этом языке. А в «Сказании о письменах» болгарского монаха Храбра Черноризца, жившего на рубеже IX и X вв., сообщается, что в дохристианские времена славяне не имели книг, а читали и гадали «чертами» и «резами». Совершенно неясно, что собою представляли эти древнейшие «русские письмена» и написанные этими письменами евангелие и Псалтырь. Во всяком случае невероятно, чтобы это были какие-то докирилловские переводы библии на славянский язык.

Откуда бы ни пришли первые христиане Киевской Руси, массовое крещение русских славян было связано с Византией. Оттуда, а также из южнославянских стран стали после этого прибывать на Русь христианские священники — греки, болгары, сербы. И, конечно, они привозили с собой в числе других принадлежностей церковной службы богослужебные книги, в том числе библейские, на славянском языке. Скорее всего, это были переводы кирилло-мефодиевской школы, претерпевшие некоторые изменения на славянском юге, а также переводы, сделанные в самой Болгарии. Среди ученых до сих пор идут споры о том, на какое наречие славянского языка Кирилл и Мефодий перевели книги библии — моравов, сербов или болгар. Но в то время разные славянские наречия различались между собой сравнительно мало. Еще в XI в. русский летописец, упомянув о переводе библии на моравский язык, замечает, что «моравь яже прозвася грамота словенская, яже грамота есть в Руси и в Болгарех дунайских. А словенский язык и русский — одно есть». И другой писатель примерно того же времени, монах Иаков, также пишет, что Русь «прияше святое крещение готово имуще святое писание и книги преведены с греческа языка на русский». Язык кирилло-мефодиевского перевода библии был вполне понятен для русских славян, так же как болгарские изводы.

Уже в первые два века после принятия христианства потребность в богослужебных книгах на Руси должна была ощущаться очень остро. Летопись сообщает, что сразу после крещения киевлян Владимир «повеле рубити церкви и поставляти по местам, идеже стояху кумири… идеже творяху требы князь и людье; и нача ставити по градом церкви и попы и люди на крещенье приводити по всем градом и селом». Другие князья также построили множество церквей. Церкви строились на собранные пожертвования и на средства частных лиц; богатые люди строили для себя частные домовые церкви. О многочисленности церквей на Руси в эти века можно судить по некоторым источникам. Когда в 1124 г. в Киеве произошел страшный пожар, сгорело шестьсот церквей. Современные исследователи считают, что с XI по XIII в. на Руси было построено около десяти тысяч церквей и почти двести монастырей. Для каждой церкви требовался определенный минимум церковного причта, церковной утвари и литературы, необходимой для богослужения. Все это сначала поступало из других стран. Само крещение киевлян, по свидетельству летописи, проводили вывезенные Владимиром из Корсуни «корсуньские попы». И впоследствии из Византии, а также из южнославянских стран часто приезжали на Русь представители духовенства, церковные певцы, зодчие для строительства церквей, художники, расписывавшие церкви и писавшие иконы. Но с течением времени и строительство, и обслуживание церквей неизбежно должно было перейти к самим русским. Сложнее всего, пожалуй, обстояло дело с церковными книгами.

Большое количество книг требовалось, прежде всего, для того, чтобы обеспечить необходимой литературой духовенство всех церквей и монастырей. Но и многие светские лица, разумеется, из наиболее зажиточных слоев общества, также хотели иметь у себя в личном пользовании книгу «душеспасительного» содержания. Считается, что в период XI–XIII вв. на Руси находилось в обращении не менее ста тысяч книг.

Значительная часть этих книг была, несомненно, иноземного происхождения. Из источников известно, что в Константинополе, центре древнего православия, в Салониках и, может быть, в некоторых других пунктах Византии при монастырях существовали группы переписчиков и переводчиков, которые, зная греческий и славянский языки, занимались по специальным заказам, поступавшим из Руси, переписыванием богослужебных книг, а также переводами богословских и иных сочинений. Гора Афон с ее многочисленными монастырями также стала крупным центром, где книги переписывались и переводились на славянский язык и отсюда во многих списках расходились по разным странам. Это свое значение Афон сохранил и после завоевания Балкан турками в конце XIV в.

Но очень рано переписыванием и переводами книг на свой язык стали заниматься русские люди, достаточно грамотные для этого и достаточно хорошо владевшие не только славянским, но греческим, латинским и даже древнееврейским языками.

Известно, что на ранних порах своего существования русская церковь входила в состав константинопольской патриархии на правах митрополии. При этом, если болгарская митрополия считалась автокефальной, то есть самостоятельной, церковью, то за русской такого «достоинства» не признавалось. А это означало, что Константинопольский патриарх присвоил себе исключительное право назначать для русской церкви все высшее духовенство: митрополитов и епископов. На протяжении ряда веков митрополитами на Руси были, как правило, присланные из Византии греки, так же как многие епископы и даже часть рядового духовенства. Естественно, что эти приезжие люди в подавляющем большинстве своем очень плохо или даже совсем не владели русским языком. По образному выражению Никифора, одного из немногих русских митрополитов XII в., такой духовный пастырь, не зная русской речи, стоит среди пасомых «безгласен и совершенно безмолвен».

С другой стороны, слишком сильная зависимость Руси в церковных делах от Византии была нежелательной и для русского духовенства, и для русских князей. С течением времени князья добиваются для себя права самим назначать епископов. Митрополиту, константинопольскому ставленнику, оставалось только совершать формальный акт «рукоположения» над княжеским кандидатом.

Разумеется, для занятия епископской кафедры или другого значительного церковного поста требовалась соответствующая подготовка и, в частности, знание греческого языка. Отчасти это было необходимо даже для представителей рядового духовенства. Дело в том, что в то время многие важные церковные книги еще не были переведены на русский язык, да и в литургии часть молитв читалась или пелась по-гречески. Наконец, люди грамотные и образованные, особенно знающие иностранные языки, нужны были не только для церковных нужд, но и для государственных дел и торговли. И вот из той же Повести временных лет мы узнаем, что уже Владимир, князь киевский, не только повелел всюду крестить народ и строить церкви, но также «послав по всем градам своего царства и по странам и повеле дети отнимали у нарочитых людей и учити грамоте». А преемник его на киевском престоле — Ярослав Мудрый — основал в Новгороде духовное училище на пятьсот учащихся. О смоленском князе Романе Ростиславиче (середина XII в.) известно, что он все свои доходы тратил на устройство училищ и на оплату учителей, знавших греческий и латинский языки, готовя в первую очередь служителей церкви, а великий князь владимирский Всеволод (начало XIII в.) передал собственный дом во Владимире, свою богатую библиотеку, а также доходы с нескольких волостей в дар училищу, где иноки русские и греческие обучали детей.

По словам Повести временных лет, Ярослав Мудрый собрал при своем дворе в Киеве много писцов и переводчиков, и они «прекладаше от грек на словенское писмо и списаша книгы многи, ими же получаются вернии людие, наслажаются учения божественного».

Профессиональные переписчики на Руси работали при княжеских и митрополичьих дворах в Киеве и Новгороде, Владимире и Москве, в Чернигове и Галиче. Переписыванием книг занимались наиболее грамотные монахи в ряде русских монастырей. В житии игумена Киево-Печерского монастыря Феодосия (XI в.), составленном Нестором-летописцем, содержится любопытная жанровая картинка. В келье Феодосия, повествует Нестор, днем и ночью занимались переписыванием священных книг. Писал монах Ларион, который, по свидетельству Нестора, лично его знавшего, «бяше книгам хитр писати». Другой монах, Никон, переплетал переписанные книги. И сам игумен, распевая потихоньку псалмы, прял из шерсти нити, нужные для переплетения этих книг. Сценка эта описана Нестором со слов очевидца и участника ее — «Ларион поведал ми».

Что за книги переписывались и переводились на Руси в эти века? В подавляющем большинстве это были, конечно, книги религиозного содержания, и среди них преимущественно богослужебные — сборники молитв и отрывков Священного писания, употребляемых во время литургии или при совершении различных обрядов. Из книг библии чаще всего переписывались евангелие, Апостол и Псалтырь. Псалтырь была также учебной книгой, по ней начинали учиться чтению и письму. Из Ветхого завета наибольшей популярностью пользовались книги дидактического жанра, вроде Притчей Соломона, Премудрости Иисуса, сына Сирахова, Премудрости Соломона. Можно думать, что в XI–XIII вв. в Киевской Руси имелись в переводе на славянский язык, не говоря уже о новозаветных, почти все книги Ветхого завета, свидетельством чего могут служить хотя бы многочисленные цитаты почти из всех ветхозаветных сочинений, приводимые автором Повести временных лет и другими авторами того времени. Сохранилось любопытное сообщение о некоем Никите-затворнике, монахе Киево-Печерского монастыря, жившем во второй половине XI в., с которым «не можаше никтоже стязатися книгами ветхого завета: весь бо наизусть умеаше: Бытие, Исход, Левиты, Числа, Судьи, Царства и вся пророчества по чину, и вся книги жидовские сведаша добре: Евангелия же и Апостола, яже в благодати преданные нам святые книги на утверждение и исправление, сих николи же всхоте видети, ни слышати, ни почитати».

Книги библии переписывались в трех видах:

Следует упомянуть также о двух книгах, которые, хотя и не считались официально «священными», но в ранний период XI–XV вв. пользовались на Руси авторитетом не меньшим, чем книги библии, — так называемые «палеи» — от греческого палайос (древний): Историческая палея и Толковая палея. Содержание Исторической и Толковой палей представляет собой более или менее свободный пересказ ветхозаветной истории, начиная от сотворения мира. Местами библейский текст передается дословно. Историческая палея доводит эту историю до начала правления царя Давида, то есть является переложением того, что содержится в Пятикнижии, книге Иисуса Навина, книге Судей, в 1-й и 2-й книгах Царств. Толковая Палея охватывает более широкий состав ветхозаветных текстов, включая некоторые тексты из пророческих и других книг.

Историческая палея — книга греческого происхождения. Автор ее неизвестен, но время возникновения должно быть не позже IX в. По-видимому, в этом же веке книга была переведена на славянский язык, судя по некоторым языковым особенностям — в Болгарии. На Руси Историческая палея была известна уже в XI в. под другим названием — Книга Бытия небеси и земли.

Толковая палея в отличие от Исторической — памятник несомненно русского происхождения. Не известны ни имя ее автора, ни время составления, но есть некоторые основания считать, что этот памятник также относится к XI–XII в.

Как Историческая палея, так и Толковая составлены с определенной полемической целью, против иудейской религии, а также против «еретических» течений в христианстве, которые, основываясь на Ветхом завете, подвергали критике христианский догмат о триединстве бога. Соответственно подобранные тексты из ветхозаветных книг сопровождаются в палеях христианской экзегезой и острополемическими выпадами.

Для истории библейского текста эти палеи имеют большое значение, потому что авторы их, местами пересказывая текст библии своими словами, в других местах приводят подлинный библейский текст в славянском переводе, очень близком к кирилло-мефодиевскому, и в той редакции, которая была известна не у южных славян, а именно на Руси.

Стоит остановиться еще на одном виде религиозных сочинений, которые в Древней Руси пользовались популярностью, пожалуй, не меньшей, чем книги библии, — на так называемых «апокрифах»: от греческого апокрифос (тайный, сокровенный). Эти иудейские, а позже раннехристианские религиозные произведения возникали еще в древности параллельно библейским и обычно в связи с библейскими сюжетами и персонажами: разного рода «откровения», «послания», «деяния» и т. п. По различным причинам они не были включены в канон Священного писания и многие осуждены церковью как еретические. Поэтому их перестали переписывать, а имевшиеся списки почти все либо были уничтожены, либо естественным образом погибли от ветхости. Часть апокрифов известна теперь только по упоминаниям в дошедшей до нас церковной литературе. Однако в последние два столетия удалось обнаружить некоторые древние ветхозаветные и новозаветные апокрифы в книгохранилищах древних монастырей, в «книжных кладбищах» старинных синагог или при археологических раскопках, главным образом в Египте, — иные целиком, от других остались фрагменты. Некоторые апокрифические сочинения даже рекомендовались церковью в качестве «душеспасительного чтения», хотя и не признавались «богодухновенными» как канонические книги библии. Апокрифы продолжали возникать и позднее, нередко на почве средневековых ересей, отражая подчас прикрытые религиозной оболочкой социальные и классовые противоречия. Проникли апокрифические сочинения и в Древнюю Русь, создавались в самой Руси, распространялись во многих списках, и охотно читались в разных слоях общества наряду с библейскими книгами.

Наконец, из книг религиозного содержания, связанных с библией, переводились и переписывались различные ее толкования, сделанные «отцами церкви» и наиболее известными византийскими богословами. Переводились также другие сочинения, содержавшие полемику с язычеством, иудейством и «латинством», то есть с учением западно-христианской, римской церкви, а также и разного рода ересями.

Итак, библия вместе с христианством пришла на Русь, и это был факт большого исторического значения, который оказал существенное влияние на многие стороны общественной жизни древних славян. Понятно, что оценка этого факта в исторической литературе во все времена зависела от классовой позиции историка. В советской историографии отмечалась, что принятие христианства сыграло важную роль, ускорив уже начавшийся на Руси переход от первобытнообщинных социальных отношений к классовым раннефеодальным, оно способствовало становлению государственности и сплочению разных частей Киевской Руси. Все эти процессы носили объективно прогрессивный характер. Принятие христианства способствовало также культурному подъему Киевской Руси в результате приобщения ее к более высокой культуре византийско-греческого мира. Облегчились и политические, экономические и культурные связи с народами Западной Европы, принявшими еще ранее христианство.

Но становление феодальных отношений означало в то же время, что жизнь основной массы трудового населения Древней Руси под бременем феодальной эксплуатации становилась все тяжелее, а христианство оказалось официальной идеологией, оправдывавшей и освящавшей эксплуататорский строй и его несправедливые общественные порядки. И сама русская православная церковь стала частью и опорой этого строя, крупным феодалом, существовавшим за счет эксплуатации тех же народных масс.

Двойственной и противоречивой оказалась и роль библии в Древней Руси. Для церковных и некоторых нецерковных писателей характерна тенденция неоправданно переоценивать благотворное влияние библии на культуру и нравственность древних славян, и этот вопрос заслуживает особого рассмотрения.

Известно, какую важную роль сыграл лютеровский перевод библии для развития немецкого языка и литературы. В известной мере это можно отнести и к переводу библии на славянский язык. Солунские братья не только дали славянам письменность, своим переводом библии они, а следом за ними другие переводчики церковной литературы, ввели в обиход славянства множество новых понятий — не только религиозных, но и философских, научных и общественных, понятий, которые уже сложились на Древнем Востоке и в античном мире, но только еще складывались в славянстве X–XI вв., и множество новых слов для выражения этих понятий. Через библию читатель Древней Руси соприкоснулся с самыми различными сторонами культуры древности, не только народов Древнего Востока, но и греко-римского мира. Несомненно влияние библии на становление древнерусской литературы. Скорее всего именно через библию читатель Древней Руси познакомился с многообразием литературных жанров и стилей, уже сложившихся в древнем мире, — с богословской проповедью (в пророческих книгах) и исторической хроникой (книги Судей, Царств, Паралипоменон), с дидактическим стилем (книги Притчей и Экклезиаста), с философской полемикой (например, в книге Иова) и с любовной лирикой (Песнь песней). Влияние библейских стилей на древнерусские литературные произведения совершенно очевидно — последние не только изобилуют цитатами из Священного писания, но и собственный авторский текст нередко выглядит подражанием библейскому. Конечно, крещеный славянин, обучившийся грамоте и впервые приступивший к чтению библии, делал это скорее всего из религиозных побуждений, по мотивам благочестия, ему полагалось видеть в ней слово божие и откровение свыше. Но в то же время чтение библии открывало перед древнерусским читателем незнакомый ему мир, расширяло его культурный кругозор.

Однако утверждение о благотворном, смягчающем влиянии христианства на нравы древних славян далеко не бесспорно. Бичуя пороки Древней Руси, церковные писатели обычно связывали их с язычеством, или со «следами павшего язычества», а восхваляя «новые благочестивые нравы», представляли их как «плоды собственно веры христианской».

Отмечая «благотворное» влияние христианства на нравы Древней Руси и имея в виду прежде всего представителей господствующих классов, епископ Макарий, церковный писатель XIX в., делает при этом любопытную оговорку: «Прежде всего при взгляде на эту светлую сторону жизни наших предков поражает нас их величайшее усердие к построению храмов божьих и святых обителей… князья и бояре и другие достойные люди не щадили для этого никаких издержек». Макарий расхваливает древнерусских князей и бояр за их усердие в строительстве церквей и монастырей, «истинных училищ веры и благочестия», за «уважение к пастырям церкви и подвижникам», за то, что, отправляясь в поход против «неверных», князья призывали себе на помощь бога, а после похода возносили господу благодарение, а также за то, что «с любовью к богу естественно соединялась любовь к ближним бедствующим и страждущим, нищим и заключенным в темницах».[13] Но именно с этим последним качеством, любовью к ближним, у князей и бояр дело обстояло из рук вон плохо, что признает и сам Макарий. Благочестие господствующей верхушки в феодальной Руси было весьма относительным. «Некоторые даже из князей, — пишет Макарий, — …ограничивали свое благочестие соблюдением только благочестивых обычаев и внешними добрыми делами, а когда дело шло об удовлетворении страстям, открыто нарушали христианские заповеди». Во время княжеских междоусобиц «самые низкие страсти человеческого сердца обнаруживались в высшей степени… сын восставал против отца, брат против брата, дядя против племянников, и кровь лилась рекой. Не было пощады даже мирным жителям, князья часто заключали между собой договоры, целовали крест в свидетельство истинности своих слов и так же часто нарушали клятву». В церковных проповедях и поучениях не было недостатка в призывах соблюдать заповеди, преподанные богом и изложенные в Священном писании, но достаточно почитать любую древнюю летопись, чтобы убедиться, насколько обычным делом для тех же князей было нарушение любой из этих заповедей. Так, о великом князе Святополке сообщается, что он с великим усердием строил церкви и «со смирением» ходил в Печерскую обитель просить себе молитв и благословения иноков перед каждым походом на врагов. И он же, с прискорбием отмечает церковный писатель, «явно нарушал христианский закон о браке, имел наложниц, был до того сребролюбив, что не стыдился грабить богатых киевлян, и во время случившегося в Киеве недостатка соли сам продавал ее за высокую цену к отягощению народа». А сын Святополка Мстислав, преданный той же греховной страсти к обогащению, узнав о том, что преподобный Феодор Печерский нашел в своей пещере много серебра и драгоценных сосудов, потребовал отдать ему эти сокровища. Когда инок ответил, что он во избежание соблазна снова зарыл найденные вещи и не помнит где, князь приказал «мучити его крепко, яко омочитися во власянице от крови, и посем повеле его в дыме велице повесити и привязати его опанки и огнь возгнетити».[14] Летописи полны описаниями насилий, коварства, жадности и жестокости князей и бояр. «Дух кровопролития, вероломства, жестокости и буйства, обнаруживавшийся в наших междоусобиях, был общим духом того времени, — пишет Макарий. — Этот дух столько же господствовал и в других странах мира. Но примечательно, что святая вера весьма благотворно действовала и у нас против этого господствовавшего духа времени и, по крайней мере, облегчала тяжесть тех бедствий, какие производил он… Пастыри церкви словом кротости и убеждения примиряли враждовавших князей, укрощали народные страсти, предотвращали междоусобия».[15]

Церковный писатель, несомненно, переоценивает влияние «слов кротости» христианских пастырей на князей, но что касается укрощения народных страстей, тут Макарий верно указал на главную функцию религии в классовом обществе. «Того, кто всю жизнь работает и нуждается, — писал В. И. Ленин, — религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду. А тех, кто живет чужим трудом, религия учит благотворительности в земной жизни, предлагая им очень дешевое оправдание всего их эксплуататорского существования и продавая по сходной цене билеты на небесное благополучие».[16]

В арсенале средств для воздействия христианского духовенства на народные массы одним из главных, если не самым главным, была библия, и православное духовенство Древней Руси умело использовало это средство. Церковь в период средневековья, указывал Ф. Энгельс, существовала в качестве «наиболее общего синтеза и наиболее общей санкции феодального строя» и выполняла она свои функции, опираясь на авторитет библии, «откровения свыше». «С помощью Библии были санкционированы и княжеская власть божией милостью и безропотное повиновение и даже крепостное право».[17] То, что Энгельс написал о западноевропейском средневековье, вполне относится и к средневековой Руси. Всякое «слово убеждения», устное или письменное, «духовного пастыря», из числа дошедших до нас, в конечном счете опирается на соответственно подобранные изречения из библии, абсолютная авторитетность которой не подлежала сомнению, как «подлинного слова божия». Отражая взгляды церкви и постоянно ссылаясь на Священное писание, авторы поучений, вошедших в состав Повести временных лет, утверждают богоустановленный характер княжеской власти: «Цесарь своим естеством подобен всякому человеку, по власти же сана своего — точно бог. Тот, кто противится власти, тот противится закону божьему. Князь ведь не напрасно носит меч, ведь он — слуга божий. Со смирением и терпением надо переносить власть не только милостивого и справедливого князя, но и жестокого и неправедного. Если какая-нибудь страна станет угодной богу, то ставит ей бог цесаря или князя праведного, любящего суд и закон, и властителя и судью ставит праведного. Но и дурные властители от бога поставлены. Злые люди за дурные дела, за грехи наши отданы бываем мы злым и немилостивым властителям».

Как отметил М. Н. Тихомиров, «такими софизмами церковные авторы в сущности обеляют произвол и жестокость властей, за князей отвечают все люди, жертвы гонений сами оказываются виновниками своих бедствий, — вот тот неизбежный вывод, который надо сделать из поучений, вошедших в Повесть временных лет, лейтмотив ее феодальной идеологии».[18]

Вполне в духе ветхозаветных пророков и с постоянными ссылками на них объясняются в «поучениях» любые бедствия, постигающие парод, в том числе и княжеские междоусобицы и нашествия внешних врагов: «Наводит бо бог, по гневу своему, иноплеменники на землю… усобная же рать бывает от соблажненья дьаволя… Земли согрешивший коей либо казнит бог смертью или гладом, или наведением поганых или вёдром, или гусеницею, или иными казньми…» и далее следует ряд цитат из книг пророков Амоса, Иоиля, из Притчей и других ветхозаветных книг.

Освящая власть феодалов, церковь не забывала и свои собственные интересы. Насильственная христианизация Руси послужила одним из средств, облегчивших захват феодалами общинных земель и обращение ранее свободных общинников в зависимых смердов. И уже вскоре после крещения Руси церкви и монастыри стали также владельцами не только земель, но и сидевших на них крестьян. В пользу церкви всюду были установлены особые поборы, известные под ветхозаветным названием десятина, а основание для этого было найдено опять-таки в библии: «се же бяше богом данный закон израильтяном во всем своем животе и имении: в девяти частей имеах власть, а десятое богови отдаваху». Церковной власти подлежал также суд, и множество наказаний по суду выражалось пенями в пользу церкви, и опять на том основании, что «церковные суды даны законом божиим по правилом святых отец».[19]

Известно, что после насильственного крещения Руси христианство еще долгое время оставалось религией общественных верхов и встречало ожесточенное сопротивление в народе. Распространение христианства отметило важный шаг вперед в развитии феодальных отношений на Руси, и в выступлениях языческих жрецов-волхвов проявился также социальный протест, борьба отживающего родового строя против наступающего феодализма. Конечно, в изображении церковных писателей тех веков и находившихся под влиянием церковной идеологии летописцев язычество было воплощением всякого зла, а язычники — слугами антихриста, по отношению к которым любое коварство, предательство и жестокость не только допустимы, но и похвальны, как «ревность о боге». Ссылаясь на библию, восхваляет митрополит Никифор в послании к великому князю Владимиру Мономаху «ревность по Боге», побудившую Моисея убить египтянина (Исход 2:12), Финееса — иноплеменницу, согрешившую с израильтянином (Числа 25:7,8), а Илью пророка заколоть 450 пророков вааловых (3 Царств 18:40).

В 1071 г. произошел мятеж в Новгороде, который возглавили волхвы. Тогда, повествует летописец, выступил епископ Феодор. Взяв крест и надев ризу, он вышел к народу и воззвал: «кто хочет верить волхву, тот пусть идет за ним, а кто верует в креста, пусть идет к кресту». Князь же, взяв топор, спрятал его под одеждой и подошел к волхву. Заведя с ним разговор, князь неожиданно выхватил топор и зарубил волхва. «И тот погиб, душой и телом предавшись диаволу», — заключает летописец, вполне одобряя «благочестивый» поступок князя Глеба.

Христианство принесло с собой на Русь религиозную нетерпимость, которая языческому славянству была совершенно чужда. С язычников нетерпимость была перенесена на мусульман, на исповедующих иудаизм, на «латынников» и вообще на всех отступников от восточно-византийского православия. В летописях и поучениях церковных проповедников все неправославное изображается, как правило, в искаженном и извращенном виде, с явной целью внушить читателю ненависть и отвращение ко всякому иноверцу. «Летописец излагает языческие обряды и мысли в нарочито карикатурном виде, и сам проговаривается о своем подлоге, уверяя, что языческие волхвы называли своего бога Антихристом, о котором волхвы не имели никакого понятия», — пишет М. Н. Тихомиров.[20] Так, в Повести временных лет языческим волхвам приписываются признания вроде следующего: «Бози наши живут в безднах, суть же образом черни и крылате, хвосты имуще, всходят же и под небо, слушающе ваших богов; ваши бо бози на набеси суть. Аще кто умрет от ваших людий, то възносим есть на небо, аще ли от наших людей умирает, то носим к нашим богом в бездну».

Немногим лучше рисуются и «латынники». В «Слове святого Феодосия, игумена Печерского монастыря о вере крестьянской и о латынской» автор предостерегает: «вере же латыньстей не прелучайтеся ни обычая их держати… и всякого учения их бегати… и блюсти своих дочерей, не давати за них, ни у них поимати, ни брататися, ни поклонитися, ни целовати его, ни с ним из единого судна ясти, ни пити, ни брашна их приймати…, занеже не право веруют и не чисто живут; ядять со псы и с кошками и пьють бо свой сець (мочу. — М. Р.)».[21] Епископ Макарий, оправдывая во второй половине XIX в. Феодосия, «чей резкий тон показался бы не совсем приличным в наши дни, но был весьма приличен и естествен в дни преп. Феодосия, когда латиняне только что отделились от православной восточной церкви и, по своим проискам к совращению православных и крайней испорченности нравов были крайне нестерпимы как для греков, так вслед за ними и для русских».

Вполне в духе поучения Феодосия в «Уставе Ярослава о церковных судах» предписывается: «А с некрещеным или иноязычником, или от нашего языка некрещен будет, ни ясти, ни пити с ним, дондеже крестится; а ведая кто ясть и пиеть, да будет митрополиту в вине».[22] Отражение библейских предписаний на ряде пунктов древнерусских «Уставов» несомненно. И тем любопытнее небольшое дополнение к «Уставу» в списке Новгородской летописи, озаглавленное «О женитве»: «Еретице хулять древнии святей мужи не по закону женитву творящих. Толк. Святи суть и праведни Авраам и Исаак, Иаков, Июда и Лот, и Давид, и Самсон; Иевфай дщерь убив не отвержен есть; такоже и жены их…, тожде в первом законе было. А в благодатнем кто бы тако сътворил проклят бы был. Да не помышляй никто же ныне тако дея праведен быти, не смотря разумом, криво глаголати, и первых хуля, да не впадеши в ересь».[23] Оказывается, и в те далекие времена на Руси появились люди, которые «смотря разумом» способны были критически отнестись к библии и, читая ее, позволяли себе «хулить библейских святых, поскольку усматривали в их поведении черты, весьма далекие от христианской нравственности и подлинной праведности. Вместе с христианством в Древней Руси появились и первые христиане-вольнодумцы, и первые еретики.

Мы можем представить себе, как выглядели в Древней Руси рукописные книги библии. Тогдашняя библия являла собой целую библиотеку толстых дорогостоящих пергаментных манускриптов. Место ей было в монастырской или княжеской библиотеке, а доступ к ней имели немногие. Полной библией владели далеко не все церкви и монастыри, поэтому основная масса духовенства довольствовалась преимущественно Четвероевангелием, Апостолом, Псалтырью и Паримейником.

От книжного богатства Руси XI–XIII вв. дошли до нас жалкие крохи. Причиною этого была не только естественная гибель книг от порчи и обветшания. С XIII в. начинается полоса монгольских нашествий. Запылали русские города и села. В пламени пожаров погибли замечательные книгохранилища русских князей, а также огромное количество книг, бывших в употреблении в церквах и на руках у частных лиц. Троицкая летопись, повествуя о нашествии Тохтамыша на Москву в 1382 г., свидетельствует: «Книг же толико множество внесено было со всего города и из загородья, из сел, и в соборных церквах до трона наметано охранения ради спроважено, — то все без вести створаша». То же, наверное, происходило и во время других нашествий и не только в Москве. Однако и в это время не прекратилось переписывание книг, особенно в областях, которые меньше страдали от монгольских набегов или совсем не пострадали. Наиболее важную роль в книжном деле стали играть такие города, как Галич на Волыни и особенно Новгород. О новгородском архиепископе Моисее (вторая четверть XIV в.) летопись сообщает, что он «многы писцы изыскав и многы книгы исписав».

Уже в первые века после крещения Руси, по мере того как множились на Руси списки Священного писания, русская церковь должна была столкнуться с явлением совсем для нее нежелательным — многочисленными расхождениями между различными списками одних и тех же библейских книг.

Выше уже отмечалось, каким существенным редакционным изменениям подвергся текст Ветхого завета в греческой Септуагинте. А по мере того как этот перевод получал все более широкое распространение сперва между эллинизированными иудеями, а затем среди ранних христиан, и все больше становилось новых списков, росли и различия между ними. Затем исправления Оригена, Лукиана и Гезихия привели к тому, что вместо одной Септуагинты появились три, которые также расходились между собой. Короче говоря, к IX и X вв., когда были осуществлены первые переводы библии на славянский язык, в существовавших тогда греческих списках как Ветхого завета, так и Нового завета имелось великое множество разночтений, которые неизбежно должны были перейти в славянские переводы. Так и случилось.

Тщательный критический анализ дошедших до нас ранних списков евангелий и других библейских книг, переведенных с греческого языка на славянский, обнаружил несколько вариантов перевода: помимо древнейшей моравской, или кирилло-мефодиевской, редакции также имелись болгарские (симеоновская и более поздние), другие южнославянские и, наконец, русские. С течением времени расхождения между списками росли. Обусловлено это было еще и так называемой «порчей текста», которая неизбежно происходила при размножении книг переписыванием у всех народов и во все времена, вплоть до изобретения книгопечатания.

В Древней Руси, конечно, не все переписчики книг обладали достаточной образованностью, внимательностью, добросовестностью. А серьезного контроля над переписчиками книг не существовало, даже когда переписывалось Священное писание или богослужебные книги.

Следует иметь также в виду некоторые особенности древнего письма, значительно затрудняющие чтение и понимание написанного. В XI–XIV вв. русские писцы стали все чаще прибегать к сокращенному написанию слов, пропуску и выносу отдельных букв, буквы при письме не связывались между собой, не применялись прописные в начале предложения и для выделения имен собственных, слова не отделялись одно от другого, текст шел сплошной, и читающий должен был по своему соображению выделять в нем отдельные слова, руководствуясь смыслом. Ясно, что все это в немалой степени осложняло задачу переписчика и приводило к разного рода искажениям в переписанном тексте.

Одной из старейших и, пожалуй, самой знаменитой из дошедших до нас древнерусских книг является Остромирово евангелие. В конце этой книги, на последней ее странице, переписчик добавил несколько строк от себя. Он сообщает в них свое имя и звание («Аз, Григорий диакон написах евангелие сие»), когда, сколько времени и по чьему заказу он переписывал эту книгу — с 21 октября 1056 г. по 12 мая 1057 г., по заказу богатого и знатного человека, новгородского посадника Остромира. Заказчик, видимо, не пожалел денег — Остромирово евангелие роскошно украшено и разрисовано, и переписчик (несомненно, мастер своего дела) пустил в ход все свои каллиграфические способности. И все же в конце его приписки мы встречаем очень характерное обращение к читателю: если он, читатель, обнаружит при чтении описки и ошибки, пусть не гневается и не бранит переписчика, а сам исправит их. Подобное же обращение к читателю счел нужным вставить в переписанную им книгу, тоже евангелие, и другой переписчик XI в. — монах Димитр: «Аще соблазнился буду пиша, не мозете, братие, кляти, иъ исправите и простите убогую мою душу, мене грешного рекьше Мичька». Такого рода приписки становятся в те времена трафаретом.

«Ошибочно распространенное мнение, принимаемое некоторыми за аксиому, о „традиционности“ текста традиционного содержания», — пишет Л. П. Жуковская, исследовательница древнерусской письменности, имея в виду также тексты библейских книг. Наоборот, «различия велики…, многочисленны и разнообразны».[24]

Е. И. Крижановский, исследовав в конце XIX века ряд древних рукописных евангелий из киевских книгохранилищ, пришел к такому же выводу: «Вследствие невежества писцов, недосмотров или преднамеренных исправлений списки священных книг все более и более удалялись от своих прототипов. Книги богослужебные как чаще употребляемые, а поэтому и чаще переписываемые, естественно, с течением времени наиболее удалились от первоначального своего текста. Отдельные попытки к исправлению можно часто видеть в разных рукописях. Находя в известном списке какую-нибудь ошибку, неправильность, по мнению переписчика, перевода известного греческого слова и т. д., переписчик этот старался исправить кажущуюся неправильность, заменить одно слово другим, более понятным и подходящим. В результате получилось, что с течением времени количество ошибок и разночтений из-за некомпетентности лиц, бравшихся за дело исправления, не только не уменьшалось, но даже увеличивалось».[25]

Можно привести множество примеров разного рода порчи текста в древнеславянских рукописях библейских книг. Ограничимся лишь несколькими, наиболее типичными.

В Острожской библии XVI в., в тексте книги Руфь, в том месте, где приводятся слова Вооза, обращенные к Руфи и восхваляющие ее добродетели, дается такое чтение: «ако жена силы ты еси». Но в другом списке той же книги Руфь тоже XVI в. (Новгородского Софийского собора) обнаружен совсем непонятного смысла текст: «акож носилы ты еси». Обратившись к древнееврейскому оригиналу, к греческому и латинскому переводам названного стиха, находим текст одного и того же содержания: «ибо ты женщина сильная», что вполне соответствует славянскому переводу в Острожской библии. А бессмысленное «акож носилы ты еси» в новгородском списке появилось, видимо, оттого, что писец, снимавший копию с более древней рукописи с неразделенным текстом, произвел неправильную разбивку текста на слова.

В книге Бытия (8:20) сообщается, что Ной, после того как спасся от потопа, принес благодарственную жертву господу «от всех скотов чистых и от всех птиц чистых». Но в некоторых списках пропущены слова между скотов и вторым чистых. Ясно, отчего это произошло — от невнимательности переписчика. При списывании глаз его перескочил с первого чистых на второе. А затем, следуя испорченному списку, повторили ошибку и другие переписчики в своих рукописях.

Переводя с греческого Книгу Бытия для одного из самых ранних паримейников, который известен как Григоровичев, славянин-переводчик, прочитав в оригинале слово Харран, написанное без прописной буквы и в данном контексте означавшее название города в Месопотамии, принял его за другое греческое слово харан (радость) и соответственно передал это место, исказив смысл.

В той же книге Бытия некий переписчик, встретив в гл. 10 стих 10 непонятное ему слово Сенаар (название древней Месопотамии), принял его за описку и «исправил» в своей копии на се народ. В этих двух случаях сказались и недостаточный образовательный уровень писца, и его стремление по-своему осмыслить неясное для читателя.

В древнеславянских переводах библейского текста встречается немало греческих слов, не переведенных, а просто переписанных буквами славянского письма. В текст славянской библии вошли таким образом, например, слова ангел, хламида, ипокрит (лицемер), асфальт, олкарпос (жертвоприношение плодов), олокавтома (жертва всесожжения), плинт (кирпич), идол, иерей и кипарис. Некоторые из этих слов с течением времени перешли в русский народный язык и остались в нем, став понятными и привычными. Но другие, вроде олокавтомы, в немалой степени затемняли смысл древнеславянского текста библии.

С другой стороны, далеко не всегда древним переводчикам удавались попытки подобрать в родном языке подходящие слова для замены иноземных, особенно если точное значение последних им было не совсем понятно или совсем непонятно. Например, в некоторых славянских списках греческое асфальт переведено славянскими брение или сера — явно неудачная замена. Контекст при этом зачастую мало помогал.

Характерные примеры порчи текста можно обнаружить в некоторых списках книги Иова, например в стихе 9:9. Стоит остановиться на этом подробнее.

В названном месте восхваляется всемогущество бога, который создал разные созвездия. В Острожской библии 1581 г. стих читается: «творяй власожельца и проходню и арету рай южь наложа». Власожелец и Проходня — это славянские названия созвездий, но конец предложения лишен всякого смысла. Объяснить это можно следующим образом. В рассматриваемом месте оригинала даны еврейские названия созвездий: Ас, Хима, Кесиль и еще одно название, состоящее из двух слов, которые можно перевести по-русски примерно так: Палаты Юга, или Тайники Юга, или Ложа Юга. Переводчик книги Иова в Септуагинте предпочел заменить три первых еврейских названия греческими: Плеяды, Еспер, Арктур, а последние два слова перевел на греческий язык. В славянском переводе греческие Плеяды и Еспер были, в свою очередь, заменены соответственно славянскими Власожелец и Проходня; Арктур же оставлен почему-то без перевода, а последние слова переведены. Получилось сочетание слов, которое можно обнаружить в некоторых списках: «и арктура и южьна ложа». Какой-то более поздний переписчик, видимо, не поняв смысла этих слов, решил «поправить» текст по своему разумению. Таким образом получилось «нарек ту рай южьна ложа». Такое чтение мы находим в библии 1499 г. и в еще более позднем списке 1558 г. Очередной переписчик внес очередное искажение: вместо «южьна ложа» написал «южь наложа». Именно с этого списка, слепо веруя в чтение испорченной рукописи, острожские писцы перенесли данный стих в свою библию.

До сих пор мы приводили примеры искажения библейского текста в ветхозаветных книгах. Не меньше испорченных мест и в книгах Нового завета. Так, в Евангелии от Марка стих 9:49 кончался словами: «всякая треба солью осолится». Треба — древнеславянский синоним жертвы. Неясный смысл стиха привел к тому, что вместо слова треба в некоторых списках оказалась трава, а в одном списке тварь. По той же причине (неясность смысла) в стихе 7:11 непереведенное древнееврейское слово корван (дар) превратилось в разных списках в коварен, коварны, корва и даже курва; слова и уже час (Марк. 6:35) — в и ужас; под спудом (Марк. 4:21) переделали в под сосудом; имя Иоанн (Марк. 9:38) превратилось в един, а название местности страна Далмануфанская (Марк. 8:10) в страну Далматскую.

Приведенные выше примеры можно отнести к непреднамеренным искажениям библейского текста.

В ряде древних списков искажения в Книге Бытия вряд ли объясняются только невнимательностью или стремлением внести ясность в текст. Из стиха, где повествуется о происхождении легендарных исполинов (Быт. 6:1-4), мы узнаем, что до потопа «сыны божьи», то есть ангелы, спускались на землю. «Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и стали брать их себе в жены, какую кто избрал». От этих-то браков и рождались исполины — «сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им могучих издревле славных мужей». В большинстве славянских списков последние слова этого места переданы в полном соответствии с древнееврейским оригиналом и греческим точным переводом Септуагинты. Но в одном из самых ранних Паримейников, который известен как Григоровичев, вместо слов «рождаху себе си» оказалось «рождахуся беси». Благочестивому переписчику, видимо, показалось неправильным, что от непредусмотренных богом браков между ангелами и дочерьми человеческими могли рождаться славные герои-исполины, — ведь в следующем стихе явно выражено недовольство господа: «И увидел господь, что велико развращение человеков на земле» (Быт. 6:5). И писец смело «исправил» текст небольшой перестановкой и заменой нескольких букв. Получилось, что не славные мужи рождались, а «беси». Здесь мы встретились, скорее всего, с сознательным искажением смысла, которое перешло в несколько позднейших списков.

Автор возникшего в середине XVI в. анонимного полемического сочинения «Беседы Валаамских чудотворцев Сергия и Германа», очевидно, имел основание с возмущением писать о монахах-переписчиках, которые не стесняются вносить преднамеренные искажения даже в «божественные книги». «Мнози книжницы во иноцех по диявольскому наносному умышлению из святых божественных книгах и из преподобных жития выписывают и выкрадывают из книг подлинное преподобных и святых отец писание и на тож место в теж книги приписывают лучьшая и полезная себе, носят на соборы во свидетельство, будьтося подлинное святых отец писание».[26]

Нельзя сказать, чтобы руководство русской православной церкви не замечало или совсем не обращало внимания на столь плачевное состояние своей главной вероисповедной основы — библии. Имеются сведения, например, что в 1355 г. митрополит всея Руси Алексий использовал поездку в Константинополь и пребывание там в течение некоторого времени для того, чтобы сверить имевшийся у него на руках список Нового завета с лучшими греческими. Алексий (или кто-то другой по его поручению) не только очистил этот славянский список от многих ошибок и описок, внесенных в него прежними переписчиками, но, хорошо зная греческий язык, сам внес немало исправлений и уточнений в славянский перевод, после чего Алексий собственноручно переписал его. Он дошел до наших дней — так называемый Чудовский список (хранился в Московском Чудовом монастыре).

Были и другие попытки исправить славянский текст библии, предпринимавшиеся в разное время разными лицами, в том числе и занимавшими очень высокие церковные посты. Известно, что Киприан, митрополит всея Руси, так же, как и его предшественник Алексий, «многа святая книгы с греческого на русский язык преложи», и в том числе заново перевел с греческого на русский язык Псалтырь. Правда, еще в XVI в. Нил Курлятев, ученик знаменитого Максима Грека, дал очень неблагоприятный отзыв об этих трудах Киприана: «А Митрополит Киприан по гречески гораздо не разумел и нашего языка доволно не знал же… и он мнился, что поправил псалмов по нашему, а больши неразумие в них написал». В позднейшее время высказывалось мнение, что в действительности Киприан не переводил с греческого, а переписывал уже имевшиеся болгарские переводы.[27] Одна из дошедших до нас рукописей XV в. содержит славянский текст Пятикнижия с поправками, свидетельствующими о сверке даже с еврейским подлинником и, следовательно, о знакомстве сверявшего с древнееврейским языком. Известно также, что крещеный еврей Федор, приближенный к митрополиту Филиппу (1464–1474), по поручению митрополита перевел на русский язык средневековый еврейский сборник псалмов.[28] Приписка к переводу гласит, что он сделан «…милостию великого князя Ивана Васильевича всея Руси и благословением и приказанием святого Филиппа». Но, в общем, эти попытки даже в малой степени не изменили положения вещей. И главная причина состояла, конечно, не в том, что митрополит Киприан, родом болгарин, «негораздо» владел и греческим, и русским языками, а Федор был, судя по его переводу, слабоват в славянском. Если бы церковное руководство было действительно заинтересовано в установлении единого, выверенного, стабильного текста библии, который заменил бы все искаженные и расходящиеся между собой списки, то оно сумело бы найти достаточно подготовленных исполнителей или подготовило бы таковых для выполнения столь важного поручения.

Однако, насколько известно, митрополит Алексий не предпринял никаких специальных мер, чтобы выверенный для него список Нового завета был размножен и распространен, а другие, «неисправные», изъяты из обращения. Ничего подобного не сделали ни Киприан, ни Филипп, ни кто-либо другой из тогдашних руководителей русской церкви. Перед церковью стояла гораздо более насущная и вполне практическая задача — обеспечить низовое священство необходимым минимумом богослужебной литературы. При острой нехватке в те времена книг где уже было думать об изъятии какой-то их части и замене другими. Существовало и другое обстоятельство, которое высшие церковные иерархи, несомненно, должны были постоянно иметь в виду.

Г. Воскресенский, профессор Московской духовной академии и исследователь древнеславянских новозаветных списков, писал по поводу Чудовской рукописи: «Что переводчик или исправитель Чудовского списка Нового завета не стеснялся обычным в его время славянским текстом евангелия, это объясняется, быть может, тем, что, ввиду крайнего разнообразия современных ему славянских списков евангелия, он хотел иметь только для себя, для своего домашнего употребления, наиболее понятный и наиболее близкий к греческому перевод». Позднейшие переписчики в некоторых случаях заимствовали из Чудовской рукописи некоторые чтения, но так как их списки предназначались для церковного употребления, то они «и не дерзнули выдержать последовательно содержащийся в Чудовской рукописи евангельский текст: нам представляется возможным и вероятным, — заключает Г. Воскресенский, — что с Чуковского списка намеренно не делалось совершенно точных копий», и несколько ниже добавляет: «да и мог ли быть принят русскою церковью сей новый перевод, порывавший все связи с древним южнославянским переводом, бесценным наследием славянских первоучителей св. Кирилла и Мефодия?»

Истинная причина того, что русская церковь «не дерзнула» заменить употребляемые ею разнообразные и испорченные списки Нового завета новым исправленным переводом, крылась не только и не столько в высокой оценке трудов Кирилла и Мефодия. Ведь замена одних богослужебных книг другими означала бы, по существу, признание прежних книг неисправными и, значит, опороченными, не вполне священными, между тем как по ним многие годы совершали литургию и все религиозные обряды, все «таинства». Какое смятение и какой «соблазн» могли бы от этого произойти в умах не только верующих, но и рядового духовенства!

Это последнее было, очевидно, еще менее заинтересовано в замене привычных для них книг другими, какие бы в них не были внесены изменения. Ведь основную массу низовых служителей церкви представляли задавленные нуждой священники, дьячки, псаломщики, малограмотные и невежественные люди. В конце XV в. новгородский архиепископ Геннадий в одном из своих писем другому высокому иерарху церкви — митрополиту Симону, горько жаловался на чрезвычайную трудность подобрать подходящих людей для поставления в священники: «А се приведут ко мне мужика, яз велю ему Апостол дати чести, и он не умеет ни ступити, и яз ему велю псалтырю дати, и он по нему одва бредет, и яз его отреку и они извет творят: земля, господине, такова, не можем добыти, кто бы горазд грамоте».

Таковы в массе своей были и духовные пастыри на Руси, и их паства — задавленные крепостным гнетом крестьяне и городские низы. Казалось бы, в этих условиях кого, помимо профессиональных богословов, могло интересовать содержание библейских книг и связанные с ним богословские тонкости, расхождения между различными версиями и списками славянского текста Священного писания? Однако именно в последнее десятилетие XV в. книги библии вызвали особый интерес у множества людей самого различного общественного положения, оказались предметом ожесточенных споров, и в конце концов сложившаяся обстановка заставила церковные верхи заняться «наведением порядка» в священных книгах. Результатом этого явилось издание первого в России полного свода всех библейских книг как Ветхого, так и Нового завета, свода, который получил впоследствии название Геннадиевского свода, или Геннадиевской библии — по имени своего издателя, того же новгородского архиепископа Геннадия.

Геннадиевская библия 1499 г.

После того, как Русь приняла христианство от Византии, русская церковь оказалась в иерархическом подчинении у константинопольского патриарха.

Однако эта зависимость, первоначально достаточно сильная, с течением времени должна была неизбежно ослабевать по мере ослабления Византии, с одной стороны, и становления сильного централизованного Русского государства на Северо-Востоке с центром в Москве — с другой.

Русские князья были жизненно заинтересованы в том, чтобы подчинить церковь своей власти, и постепенно добивались этого. С одной стороны, они боролись с константинопольскими патриархами за право «поставлять» высшего иерарха русской православной церкви, митрополита всея Руси, что позволяло им оказывать решающее влияние на церковную политику. С другой стороны, князьям приходилось отстаивать русскую церковь от попыток подчинить ее со стороны римского папы.

И до и после окончательного разрыва в 1054 г. между Восточной византийской церковью и Западной римской шла упорная борьба за духовную власть над славянскими народами, принимавшими один за другим крещение, и политическое влияние на них. Мы уже видели, к каким коллизиям это привело в Великоморавском княжестве. Болгарский князь Борис также в свое время сначала вел переговоры о крещении своего народа с Римом, но затем предпочел принять христианство от Византии (в 864 г.). Зато в Чешском государстве, выделившемся в конце IX в. из состава Великоморавского княжества, господствующее положение занял римский католицизм. В Польше в 966 г. князь Мешко и польская знать также приняли крещение по западно-христианскому обряду. Вопрос о том, кому будет подчиняться русская церковь — константинопольскому патриарху или римскому папе, стал стержнем политики папского престола в отношении к Руси.

Особенно агрессивный характер политика Ватикана приняла в XIV и XV вв. Проводниками ее были западные соседи Руси, в первую очередь Польша и Литва, хотя в последней вплоть до самого конца XIV в. преобладало язычество. Напомним в связи с этим, что в середине XIV в. под властью великого князя литовского находилась значительная часть Белоруссии и Украины с Витебском и Минском, Киевом и Переяславлем, Подольском и Черниговом, а Галицкой землей владел польский король. Методы папской курии были различными — от засылки миссионеров до призывов к крестовым походам за приобщение русских «схизматиков» к «единственно спасительной» римско-католической церкви.

«Русские — это враги католической веры», — провозгласил папа Клемент VI в 1351 г. И еще в 1320 г. папский престол образовал «латинское», то есть западно-христианское, Киевское епископство, первым епископом которого стал монах доминиканского ордена Генрих. В 1353 г. папа назначил другого католического монаха, Николая Кросненского, «викарием Руси». К 1375 г. католические епископства были учреждены в Галиче, Львове, Перемышле.

В 1385 г. римской курии удалось добиться большого успеха. Великий князь литовский Ягелло, ставший после женитьбы на польской королеве Ядвиге и польским королем, сам принял крещение по римско-католическому обряду и обязался окрестить весь свой народ. Казалось, Рим стал близок к заветной цели — завоеванию католической церковью всего восточного славянства, тем более, что его старый соперник и противник Византия находилась в это время в отчаянном, в сущности безнадежном, положении.

В начале XV в. над Византией нависла страшная угроза турецкого завоевания. Не видя иного выхода, византийский император обратился с призывом о помощи к духовному главе всего западного христианства — римскому папе. Римская курия, в свою очередь, потребовала от Византии согласия на унию, то есть на объединение православной и католической церквей под верховной властью папства. В 1437–1439 гг. состоялся Феррарско-Флорентийский собор, на котором византийский император Иоанн VIII и константинопольский патриарх подписали акт об унии, что означало, по существу, полную капитуляцию восточной церкви перед католицизмом. Руководство византийской православной церкви согласилось признать основные католические догматы и главенство папы в церковных делах, правда, при условии сохранения некоторых православных обрядов.

Как отмечает М. Н. Тихомиров, «вопрос о привлечении русских, украинцев и белорусов под власть римского папы имел на Флорентийском соборе гораздо большее значение, чем вопрос о самой константинопольской патриархии, ибо существование большой православной митрополии всея Руси в конечном итоге и явилось той препоной для католической пропаганды, которую римскому престолу не удалось преодолеть к востоку и к югу от Карпатских гор».[29] Но русскую церковь папству прибрать к рукам не удалось, хотя грек Исидор, поставленный в 1437 г. константинопольским патриархом на московский и всея Руси митрополичий престол, был сторонником унии. Великий князь московский Василий Васильевич и русское духовенство решительно воспротивились признанию папской власти. Великий князь долго не соглашался на поездку Исидора во Флоренцию, и собор, в свою очередь, шесть месяцев не собирался, пока не прибыла русская делегация. На соборе Исидор не только сам подписал акт об унии, но заставил это сделать и прибывшего с ним суздальского епископа Авраамия — после того как на неделю посадил его в темницу.

Возвращаясь в Москву, Исидор еще с дороги 5 марта 1449 г. направил «послание в Россию», в котором содержалось извещение о соединении церквей и призыв к христианам греческого и римского исповеданий ходить без различия в храмы греческие и латинские и приобщаться «святых даров» у православных и католических священников, ибо «един бог, едина вера».

В Москве известие о поступке Исидора вызвало сильнейшее возмущение. Когда он, вернувшись в Москву, стал называть себя папским легатом, велел носить перед собой католический крест, приказал на литургии вместо вселенских патриархов поминать римского папу, а после литургии зачитал с амвона грамоту об унии, великий князь Василий объявил митрополита «латинским ересиархом» и приказал заточить его в Чудов монастырь. Затем по повелению великого князя были созваны высшие иерархи русской православной церкви, объявившие действия митрополита Исидора незаконными, а унию для русской церкви — недействительной. Между тем Исидору удалось бежать из заключения за границу. После этого в 1448 г. состоялся собор русской православной церкви, который поставил на место Исидора рязанского митрополита Иону с титулом «митрополит Московский и всея Руси». Фактически это означало утверждение независимости русской церкви не только от Рима, но и от Константинополя, хотя верховные права константинопольского патриарха над русской церковью еще не отрицались.

И в самой Византии Флорентийская уния не была принята основной массой духовенства и верующих, тем более что помощи от Запада греки так и не дождались. В 1453 г. Константинополь взяли турки, и это означало конец Византийской империи.

В истории русского православия оба события — Флорентийская уния и завоевание турками Византии — сыграли важную роль. Идеологи русского самодержавия и церкви не преминули установить прямую связь между этими событиями. Греки попали под иго неверных «за свои грехи» — их постигло «наказание господне» за то, что греческая церковь предала православие папству. Когда в 1471 г. восставшие новгородцы хотели отдаться под власть Литвы, митрополит Филипп, увещевая их остаться верными великому князю Московскому, писал в своем послании: «А и то, сынове, разумейте: царствующий град и церковь Божия, Константинополь, доколе непоколебимо стоял, не как ли солнце сияло в благочестии? А как оставя истину да соединился царь и патриарх Иосиф с латиною, да и написал папе, злата для, и безгодне скончал живот свой Иосиф патриарх, не впал ли в рукы Царьград поганым, не в турецких ли руках и ныне?»

Идеологи русской церкви уже не желали считаться с греческой церковью как с первенствующей в православном мире и вполне для себя авторитетной. А так как греческая и некоторые южнославянские православные церкви оказались под властью турок, русская церковь сочла возможным претендовать на главенствующую роль во всемирном православии, а Москву объявить преемницей Константинополя, Третьим Римом. Один из этих идеологов, старец Филофей, в послании к великому князю Василию Ивановичу писал: «…Блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царьства снидошася в твое едино, яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти».

Около этого же времени, по-видимому, было сочинено сказание о пребывании на Руси апостола Андрея, который будто бы за тысячу лет до Владимира крестил русских. Впоследствии, когда по поручению папы униатский епископ Поссевин пытался склонить Ивана IV к унии и сослался на пример более древней греческой церкви, принявшей Флорентийскую унию, царь надменно ответил: «Греки для нас не евангелие. Мы верим не в греков, а в Христа. Мы получили христианскую веру при начале христианской церкви, когда Андрей, брат апостола Петра, пришел в эти страны, чтобы пройти в Рим, таким образом, мы приняли христианскую веру в то же самое время как вы в Италии, и с тех пор доселе мы соблюдали ее нерушимо».

Отношения между русской церковью и греческой особенно обострились после того, как константинопольский патриарх, желая угодить польскому королю Казимиру, назначил митрополитом всея Руси королевского ставленника, западнорусского митрополита Григория. Московская церковь отказалась признать это назначение. Созванный по приказанию Ивана III собор русских епископов избрал всероссийским митрополитом Филиппа. И с этого времени русская церковь не только перестала посылать своих митрополитов для посвящения в Константинополь, но и в присягу, которую приносил посвящаемый архиерей, было внесено обязательство не принимать на Русь никого, поставленного Константинополем.

Конечно, главная причина стремления русской церкви к независимости крылась в политических интересах светской власти: великим князьям московским вовсе не хотелось оказаться под духовной опекой могущественного и всепроникающего римского папства, их тяготила даже сильная зависимость от Константинопольской патриархии. В общем русскому православию удалось отстоять свою самостоятельность от посягательств извне. Труднее оказалась борьба с другим, внутренним врагом — ересями, и характер этой борьбы был совершенно иным.

В Западной Европе XIV–XV вв. ереси получили широкое распространение среди городского населения и послужили основой будущей Реформации. Оппозиция феодализму со стороны народившихся в его недрах новых общественных сил часто выливалась в форму религиозных движений, направленных против официальной католической церкви, которая представляла опору и важнейший элемент феодального строя.

И в России в это время возникали ереси и также преимущественно в наиболее развитых городах — Пскове, Новгороде, Твери, Москве. Движения «стригольников» в XIV в. и особенно так называемая «новгородско-московская» ересь во второй половине XV в. носили антифеодальный и одновременно антицерковный характер.

Новгородско-московская ересь получила особенно широкое распространение в России 80–90-х годов XV в. Она привлекла к себе сторонников из самых различных слоев населения: купцов и ремесленников, низшего духовенства и крестьянства. Под религиозной оболочкой выразился социальный протест против феодального строя и господствующей православной церкви, которая к этому времени сама превратилась в крупного феодала, эксплуатировавшего народные массы. К этой ереси примкнули и некоторые представители боярско-княжеских кругов, для которых критика официальной церковной идеологии была одновременной формой оппозиции против усилившегося великокняжеского самодержавия, подавлявшего боярские вольности.

Относящийся к этому времени церковный источник отмечает, что «еретики столько прельстиша… яко не исчести можно», и если даже в этих словах содержится явное преувеличение, тем не менее они свидетельствуют о значительном размахе еретического движения. Руководство русской православной церкви и класс феодалов были основательно напуганы.

Еретики клеймили корыстолюбие и мздоимство, продажность, лицемерие и тунеядство, пропитавшие, как они утверждали, всю церковную иерархию сверху донизу, от митрополита до последнего священника, и, ссылаясь на книги Нового завета, противопоставляли этому нравственную чистоту христианской церкви «апостольских времен». Критике подвергались также некоторые из важнейших догматов православия.

В средние века, указывал Энгельс, «верховное господство богословия во всех областях умственной деятельности было в то же время необходимым следствием того положения, которое занимала церковь в качестве наиболее общего синтеза… существующего феодального строя.

Ясно, что при этих условиях все выраженные в общей форме нападки на феодализм и, прежде всего, нападки на церковь, все революционные — социальные и политические — доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси».[30] Некоторые особенности в богословских идеях новгородско-московской ереси сближали ее с иудаизмом, отсюда присвоенное ей официальной церковью название «жидовствующих». Так, еретики отвергали основной догмат христианства о троичности бога и, ссылаясь на Ветхий завет, признавали только единого бога, творца и вседержителя неба и земли. Относительно Христа они учили, что он был не богом, а человеком, и отрицали возможность его воскресения и вознесения. Они не признавали некоторых христианских «таинств», в частности причащения, и выступали против поклонения иконам как «идолопоклонства», а также против культа святых, мощей и против монашества. Некоторые даже отрицали загробную жизнь и загробное воздаяние.

В полемике между еретиками и представителями православной церкви обе стороны черпали свои доказательства, конечно, прежде всего в библии, но еретики, по словам летописца, «больши ветхаго завета держахуся». Кроме того, если православная церковь употребляла ветхозаветные писания в славянском переводе с Септуагинты, то еретики, по-видимому, обращались и к греческим переводам Аквилы, Феодотиона и Симмаха. Возможно, они пользовались также собственными переводами: перевели или исправили по оригиналу Псалтырь и некоторые другие книги Ветхого завета. Об этом, в частности, упоминает ярый гонитель еретиков — новгородский архиепископ Геннадий (Гонозов) в одном из своих посланий к бывшему архиепископу ростовскому и ярославскому Иоасафу. Геннадий злобно жалуется на то, что еретики «псалмы Давыдовы или пророчества испревращали, по тому, как им еретицы предали Акила и Симмах и Феодотион».

Характерно также, что православный богослов, профессор Петроградской духовной академии И. Е. Евсеев в 1916 г., спустя четыре века после Геннадия Новгородского, повторил то же обвинение: «Еретики испревратили глубокое мессианское содержание Ветхого завета, данное у пророков, извратили ветхозаветную опору для Нового завета». И в качестве примера «испревращения» еретиками «важнейшего мессианского места» в Ветхом завете Евсеев указывает на книгу пророка Даниила (стихи 9:24-27). «По переводу с еврейского, — пишет профессор И. Е. Евсеев, — вместо точного обозначения времени, когда должен был явиться Христос-Старейшина, после вавилонского плена (что всегда выставлялось христианством как верх ветхозаветного пророческого прозрения) предлагалось видеть у Даниила предупредительное указание о появлений у евреев помазанника государя, который возвысит еврейское царство, осуществит мечту евреев о здешнем, земном господстве».[31] Но в том-то и дело, что в оригинальном древнееврейском тексте, на который могли сослаться (и, очевидно, ссылались) еретики в доказательство своей правоты, действительно нет ничего похожего на предсказание о пришествии на землю Христа, сына божия. Тот же Евсеев отмечает, что «испревращенная» еретиками Псалтырь «затеняет учение о троичности усиленным подчеркиванием единства Божия». Понятно, какие трудности испытывали в спорах с еретиками защитники церковных толкований. Но позиция их существенно ослаблялась еще одним обстоятельством.

Дело в том, что в это время на Руси, по-видимому, не было ни одного собранного в одном месте полного свода библейских книг. Как уже указывалось, использовались списки отдельных книг обычно из Нового завета, редко из Ветхого, а чаще всего паремийники, содержавшие избранные места из библии. И эти переписанные от руки книги изобиловали множеством искажений, частью неумышленных, а частью умышленных, связанных с непониманием, неправильным пониманием, произвольным толкованием «темного», по мнению писца, места, а то и с невнимательностью, небрежностью или слабой грамотностью переписчика. И вот теперь, когда книги библии стали предметом не только душеспасительного чтения, но и пристального разбора и ожесточенных споров, такое положение со Священным писанием, очевидно, должно было представиться церковному руководству не только неудобным, но и опасным: подобные разногласия в одних и тех же библейских книгах могли, пожалуй, вызвать у пользовавшихся ими — и не только у еретиков! — «соблазнительные мысли», «неправые толкования» и даже подозрительное отношение к «святоистинности» всей библии.

Все эти соображения, связанные с трудностями идеологической борьбы против еретиков, должны были побудить руководство русской православной церкви принять меры, чтобы иметь в своем распоряжении текст библии, лучше отвечавшей ее интересам, чем те разрозненные и разнохарактерные списки, которые до сих пор находились в обращении. Не случайно первое издание в России библии в едином своде и полном объеме связано с именем злейшего гонителя еретиков — Геннадия Новгородского. Однако важнейшей особенностью этого издания является как раз то, что оно было делом не отдельного лица. Инициативу влиятельного иерарха русской церкви Геннадия Новгородского в какой-то степени поддержали такие известные деятели церкви, как митрополит Геронтий и Иосаф, бывший архиепископ Ростовский, а также известный церковный писатель, особенно яростно полемизировавший с еретиками, — Иосиф Волоцкий.

Задуманное Геннадием дело оказалось очень непростым. В его расчеты, конечно, не входило дать новый перевод всех библейских книг. Скорее имелось в виду собрать, выверить, соответствующим образом отредактировать уже бывшие в обращении списки священных книг. Что касается тех книг, которые архиепископ не мог найти или переводы которых на славянский язык не существовали, у Геннадия был выход обратиться к греческой Септуагинте, с нее заново перевести книги, не найденные в славянском переводе, и проверить по ней другие имевшиеся. Возможность такая у Геннадия была. Известно, что среди лиц, привлеченных им к сотрудничеству для издания библии, было несколько человек, достаточно подготовленных дня этого дела, образованных и знавших ряд древних и новых языков. Мы знаем имена по крайней мере трех из них. Димитрий Герасимов, занимая должность толмача на государственной службе и выполняя различные дипломатические поручения, неоднократно ездил за границу. Не раз бывал он и в Риме. Герасимов, по-видимому, неплохо знал греческий язык (впоследствии его назначили переводчиком при знаменитом Максиме Греке) и хорошо — латинский, а из новых языков — итальянский и немецкий. Возможно, ему был знаком и древнееврейский. Во всяком случае, Герасимов имел вполне ясное и правильное представление о том, каким путем до́лжно идти при переводе библии. В одном из его более поздних переводов имеется следующее замечание: «Веждь же, еже иде же в книгах Ветхого Завета (то есть в переводах — М. Р.) ложь открывается, тещи подобает к книгам Еврейским древним, зане Ветхий Завет первее в языце Еврейском написан есть. Аще убо в книгах Нового завета, — тещи подобает к книгам греческим». Епископ Филарет считает, что «при познаниях Герасимова и при близости его к архиепископу Геннадию, более чем вероятно, что он был деятельным сотрудником в составлении полного списка».[32]

Пожалуй, еще более любопытной фигурой был другой сотрудник новгородского митрополита, который также принял активное участие в работе над подготовкой нового издания библии, — католический монах, доминиканец Вениамин. В одном из списков Геннадиевской библии при переводе Маккавейских книг, сделанных в 7001 г. (1439 г. по новому стилю), обнаружена следующая приписка: «Сия книгы Маккавейския преведошася с Латинского языка на Русский лета перваго по седьмой тысящи повелением господина преосвященного архиепископа Геннадия от некоего мужа честна, презвитера, паче же мниха обители святаго Доминика Вениамина, родом словенина, ведуща Латинский язык и грамоту, сведуща же отчасти Греческа языка и Фряжска». Упоминается также имя третьего переводчика — Власия, который переводил с латинского и немецкого.

Имея в своем распоряжении столь опытных и квалифицированных переводчиков, Геннадий мог, очевидно, пойти по одному из двух указанных путей: либо по тому, который считал правильным Димитрий Герасимов, то есть сверяя книги Ветхого завета, написанные первоначально на древнееврейском языке, с еврейской библией, а остальные книги — с их греческими подлинниками; либо избрав в качестве единственного источника для сверки и пополнения славянского текста ветхозаветных книг только Септуагинту. Геннадий и его окружение, однако, избрали третий путь. «Нельзя не отметить, — пишет П. А. Юнгеров, — в труде Геннадия сильного влияния Вульгаты. Геннадий взял ее своим главным руководством вместо греческой Библии… Филологический анализ обнаруживает, что Геннадиевский свод содержит часть текстов, судя по языку и грамматике близких к XI в. и кирилло-мефодиевскому времени, местами с болгарскими поправками (Пятикнижие, книги Иисуса Навина, Судей, Руфь, Псалтырь). Другие — по тем же признакам являются более поздними переводами с греческого и, наконец, книги Паралипоменон, Ездры (I, II и III), Неемии, Товит, Юдифь, Премудрость Соломона, неканонические части книги Есфирь (10–16 гл.) и I и II Маккавейские книги сделаны уже совсем не с греческого, а с латинского текста Вульгаты, а также с Вульгаты сделаны в книгах пророков Иеремии и Иезекииля ряд вставок, отсутствующих в Септуагинте; наконец, каноническая часть книги Есфирь переведена с еврейского. Из Вульгаты же заимствованы расположение ветхозаветных книг и предисловия к ним. Последние частью переведены с немецкого перевода Вульгаты».[33]

Примечательно, что в Геннадиевский свод оказались, таким образом, включенными книги, за которыми восточная, греческая церковь, а также русская традиционно не признавали канонического достоинства и которые, следовательно, не считались «богодухновенными», между тем как западная, католическая церковь как раз настаивала на их «богодухновенности». В спорах с православием католические богословы черпали из этих книг аргументы в свою пользу по важнейшим догматическим расхождениям между восточной и западной церквами. Известно, например, что когда на Флорентийском соборе (1439 г.) учение о «чистилище» было признано одним из главных догматов католической церкви, основным доказательством послужило одно место из II Маккавейской книги (12:39-45). В нем говорится, что Иуда Маккавей, осматривая после одного сражения трупы павших соратников, обнаружил на многих спрятанные под одеждой языческие амулеты. Тогда он приказал собрать со всех воинов деньги и отправить их в Иерусалим, чтобы там на эти средства принесли в храме жертвы и совершили молитвы за согрешивших. Это он сделал, «помышляя о воскресении Аще бо падшим восстати не чаял бы, излишно было бы и всуе о мертвых молится». Поэтому-то он «за умерших моление сотвори, яко да от греха очистятся». На эту главу и ссылались католические теологи в доказательство существования «чистилища», то есть особого места на «том свете», где души умерших грешников еще могут быть очищены от неискупленных при жизни грехов с помощью молитв, добрых дел, милостыни бедным и даров на храм, совершаемых за покойных их живыми родственниками или близкими людьми через посредство служителей церкви. Православная же церковь до этого времени отвергала догмат о чистилище, как не принимала и другие решения Флорентийского собора.

Как объяснить эту переориентацию славянской библии с востока на католический запад, с греческой Септуагинты на латинскую Вульгату?

Среди русских православных богословов по данному вопросу не было и нет единства. В то время как одни объясняли, что в распоряжении составителей Геннадиевского свода не было под руками соответствующих греческих списков или переводчиков, знавших греческий язык, а была латинская печатная библия, другие пытаются найти более глубокие причины. Так, И. Е. Евсеев усматривает главную причину в «насильственном воздействии на канонические особенности восточного православия католической пропаганды». Совершенно невероятно, считает Евсеев, чтобы в таком существенном пункте разногласий между православием и католичеством, как оценка канонического достоинства книг Священного писания, пункте, обсуждавшемся на множестве соборов, начиная с IV в., Геннадий в XV в. «с легким сердцем, сознательно и добровольно пошел на капитуляцию и признал необходимым восполнить источник своего исповедания добавлениями католическими, решительно отвергавшимися до того времени православной церковью».[34] Помимо «насильственного воздействия» католической пропаганды Евсеев увидел еще и другую причину этой, по его выражению, «искусной тайной победы» католицизма над православием в «решительной невнимательности и небрежности церковной власти того времени».[35]

Причина того, что новгородский митрополит Геннадий с одобрения и благословения высших иерархов русской православной церкви взялся за пересмотр и «исправление» славянской библии по образцу католической, несомненно, крылась в стремлении использовать богатый опыт, накопленный католической церковью в борьбе с ересями. Известно, что Геннадий в связи с этим вел беседы с приехавшим в Россию германским послом и даже записал с его слов рассказ о деятельности недавно учрежденной в Испании инквизиции, которая тогда особенно свирепствовала, искореняя ереси. Копию записи Геннадий переслал митрополиту Зосиме. В этом послании Геннадий с завистливым восхищением приводит пример расправы с еретиками в Испании: «Ано Фрязове во своей вере какову крепость держат! Сказывал ми посол цесарев про Шпанского короля, как он свою очистил землю, и аз тех речей и список тебе прислал». Когда впоследствии и Геннадий получил возможность расправы с некоторыми еретиками, он словно скопировал ряд издевательски жестоких приемов у католической инквизиции. Например, «еретиков» перед въездом в Новгород «повелевавше Геннадий всажати на коня в седла вьючные и одежда их повеле обращати передом назад и хрептом повеле обращати их к голавам конским, яко да зрят на запад о уготованный им огонь. А на голавы им повеле възложити шлемы берестены остры, яко бесовьскиа, а еловцы мочалны, а венци соломены, с сеном смешаны, а мишени писаны на шлемах чернилом: „Се есть сатанино воиньство!“ и повеле водити по граду, и сретающимь их повеле плевати на них, и глаголати: „Се врази божии и христианьскии хульници“». Видеть в этом какое-то «насильственное воздействие» со стороны католичества на новгородского митрополита, конечно, нет решительно никаких оснований. Православное духовенство и само не стеснялось в средствах, борясь с инаковерующими.

Точно так же не имеет смысла рассматривать изменения, перенесенные в Геннадиевскую библию из Вульгаты, как «вынужденную капитуляцию» православия перед католичеством. Нет сомнения, что в целях полемики с еретиками выгоднее было использовать в качестве «священного писания» латинский вариант Вульгаты хотя бы потому, что версия Вульгаты, пройдя через руки христианина-переводчика уже в древности, оказалась соответственно обработанной в духе христианской догматики. Включая в свой свод неканонические книги, Геннадий и его окружение имели в виду, конечно, не интересы католической церкви. Ведь тот же самый текст II Маккавейской книги (12:39-45), который католические теологи пускали в ход против православных в доказательство существования чистилища, мог сослужить службу и православной церкви в полемике против тех из еретиков, которые отрицали вообще возможность воскрешения мертвых и загробного воздаяния.

В послании собору епископов Геннадий настаивал на том, чтобы с еретиками не «преть» о вере, не вступать в полемику. Необходимо, писал он, на соборе «о вере никаких речей с ними не плодити, только для того учинити собор, что их казнити — жечи да вешати». В словах Геннадия чувствуется горький опыт. Вероятно, не без влияния еретиков у многих и не относивших себя к еретичеству возник не только интерес к библейским текстам, но вместе с тем и критическое отношение к ним и вкус к спорам на религиозные темы.

Это были, конечно, схоластические споры, в которых обе стороны черпали свою аргументацию из одного и того же источника — библии. Любопытный образчик подобного спора приводит источник того времени — «Просветитель», сочинение ярого врага еретиков Иосифа Волоцкого. Предметом спора является место из книги Бытия, где речь идет о сотворении человека: «И сказал бог: сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему…» (Быт. 1:26). Слова сотворим, нашему стоят во множественном числе. По мнению научной библейской критики, это одно из многих мест в библии, где сохранились следы древнего еврейского политеизма. Кстати, то же самое можно сказать и о том слове, которое по-русски передано словом бог: в оригинале стоит также форма множественного числа элохим, которое точнее следовало бы перевести боги. Православные богословы толкуют это место как одно из доказательств троичности бога, еретики против этого возражали.

Автор «Просветителя» рассуждает: «Егда восхоте бог сотвори Адама, рече: сотворим человека по образу нашему и подобию. Почто не рече: сотворю, но сотворим? Того ради рече сотворим…, яко не едино лице божество есть, но трисоставно. А еже по образу, а не по образам — едино существо являет св. Троица. „Сотворим, рече, человека“. Кому глаголет? Не явственно ли есть, яко ко единородному сыну своему и Слову рече и Святому духу…».

Защитникам церковного православия, видимо, не всегда удавалось уклониться от дискуссий, а при этом обычно обнаруживалось, что еретики лучше подготовлены к спору, более начитаны в богословской литературе. «Люди у нас простые, не имеют по обычным книгам говорити», — жалуется Геннадий в упомянутом выше послании.

Апологетам православия поневоле пришлось и самим взяться за перечитывание библейских книг, но вместе с тем обратиться к опыту идеологической борьбы с еретиками, накопленному католиками. Тот же Геннадий, который требовал, чтобы на соборе не вести дискуссии с еретиками, в другом послании к архиепископу ростовскому Иоасафу настоятельно запрашивал последнего, нет ли у него самого или в каком-нибудь из подведомственных ему монастырей ряда нужных книг, и далее следует перечисление: «Силивестр папа Римскы, да Афанасей Александрейскы, да слово Козмы прозвитера на новоявльшуюся ересь на богумилю, да Послание Фотея патриарха ко князю Борису Болгарскому, да Пророчьства, да Бытия, да Царства, да Притчи, да Менандр, да Иисус Сирахов, да Логика, да Дионисей Ареопаг? Зане ж те книги у еретиков все есть».

Надо думать, что ни Геннадию, ни его ближайшему окружению и в голову не приходило видеть в своих действиях некое предательство интересов православия и «капитуляцию» перед католичеством. Борьба с еретиками велась продуманно, сознательно и самостоятельно. По инициативе Геннадия Новгородского и под его присмотром было переведено «антиеретическое» сочинение католического автора Де Лира. Одновременно с этим переводом и, несомненно, также по заданию архиепископа его сотрудники сделали и некоторые другие переводы; появились также самостоятельные произведения, написанные, по выражению И. Е. Евсеева, «в духе католических тенденций».

Работа по составлению Геннадиевского свода была закончена к 1499 г.

Что касается геннадиевской «справы» библейского текста, то показательным является тот факт, что на протяжении последующих двух столетий ее результаты не вызывали решительно никаких сомнений в смысле их верности православию. Новгородско-геннадиевский свод был принят московской православной церковью и получил полное признание. Его текст лег в основу всех последующих изданий церковнославянской библии. В начале XIX в. церковный писатель, епископ Филарет (Гумилевский), оценивая деятельность Геннадия, отозвался о нем как о «знаменитом оберегателе и защитнике православия», а об изданном им своде — как о «драгоценной Библии». Еще век спустя профессор духовной академии И. Е. Евсеев охарактеризовал Геннадиевскую библию как «средоточие и высшее завершение всей библейской деятельности на славянской почве…, произведенном энергией и благочестивым домыслом одного из самых мощных и пламенных архипастырей XV века». А между тем тот же Евсеев и ряд других исследователей обнаружили в Геннадиевской библии ряд «теневых сторон».

И. Е. Евсеев упрекал Геннадия в «измене исконному каноническому составу славянской библии», а также в том, что «без внимания были оставлены безусловно лучшие из всех библейских славянских переводов — переводы кирилло-мефодиевской школы». Между тем эти древнейшие переводы, «забракованные Геннадиевским сводом», более точно воспроизводили греческий оригинал и были чище по языку, чем те, которые оказались под рукою у составителей свода.

Еще в середине XIX в. А. В. Горский и К. И. Невоструев в «Описании славянских рукописей Московской синодальной библиотеки» дали очень подробную и разностороннюю характеристику трех списков Геннадиевской библии, хранившихся в библиотеке.[36] Авторы «Описания» отметили крайнюю пестроту и неравноценность переводов, вошедших в свод. Особенно низкую оценку они дали переводам с латинского, обнаружившим не только плохое знание переводчиком (или переводчиками) латыни, непонимание многих латинских слов, оборотов и даже этимологических форм, но также слабое владение славянским языком, в котором тоже допущено много грубых ошибок. По ряду признаков Горский и Невоструев определили, что эти переводы с латинского были сделаны не ранее конца XV в., то есть одновременно с составлением свода и, по-видимому, специально для включения в последний.

Что касается переводов с греческого языка, вошедших в состав Геннадиевской библии, то и они оказались весьма разнородными. Одни вошли в свод из списков библейского текста, не сопровождаемого толкованиями, — Пятикнижие, книги Иисуса Навина, Руфь, Судий, Царств, а также Псалтырь, Притчи Соломоновы, Экклезиаст, книга Иисуса сына Сирахова. Но бо́льшая часть оказалась заимствованной из «толковых книг». А. В. Михайлов отмечает: «Текст книг, извлеченный из толкований, при всей его древности, в качестве источника кирилло-мефодиевской старины, не мог внушать доверия как текст, по которому должна была непременно пройти рука переводчика толкований, даже если бы он воспользовался готовым славянским переводом библейского текста, то есть мефодиевским, что исследователю, однако, тоже неизвестно, за отсутствием подходящего критерия».[37]

Но и переводы первой группы тоже оказались далеко не одинаковой ценности. К числу «самых древних и самых ценных переводов» Горский и Невоструев отнесли Пятикнижие и Псалтырь, книги Иисуса Навина и Руфь. Перевод четырех книг Царств авторы «Описания» оценили как совершенно неудовлетворительный, в котором многие места, даже не совсем трудные, переведены «темно или превратно», многие греческие слова оставлены без перевода. «Не совсем вразумительным и верным» оказался также вошедший в Геннадиевский свод перевод Песни песней и некоторые другие.

Кроме того, в исследованных Горским и Невоструевым книгах обнаружилось множество ошибок и описок, связанных в одних случаях с невнимательностью переписчиков, в других — со слепым доверием к испорченному оригиналу.

Работа Горского и Невоструева была для своего времени образцовым трудом, сыгравшим важную роль в истории славяно-русской письменности. Однако позднейшие исследователи приняли далеко не все выводы авторов по Геннадиевской библии. А. В. Михайлов, в частности, недоумевал, почему Горский и Невоструев, которым, несомненно, были известны самые древние списки ряда книг Священного писания (например, две рукописи из книгохранилища Троице-Сергиевской лавры), умолчали о них и не провели сопоставления с текстом Геннадиевского свода? «Следует удивляться, — пишет А. В. Михайлов, — почему они ими не воспользовались и даже на них не указывали, как будто бы этот древнейший текст Осьмикнижия им был совсем не известен, чего, однако, никак нельзя предполагать, особенно в отношении Горского. Умолчание об этом тексте было словно вынужденное и зависело от какого-то внешнего воздействия, не имеющего ничего общего с научными требованиями». Но, выразив таким образом недоумение, А. В. Михайлов немного ниже прямо указывает на действительную причину непонятного поведения авторов «Описания», которая вправду ничего общего с наукой не имела. Оказывается, в их работу вмешался всемогущий в то время московский митрополит Филарет (Дроздов). Он прямо запретил Горскому и Невоструеву изучать Лаврский список. И понятно почему. «Текст этого списка, — пишет А. В. Михайлов, — своеобразный и резко отличается от Геннадиевского свода во многих отношениях. Тем интереснее он, конечно, должен был казаться в глазах исследователя». Но как раз то, что могло показаться интересным глазам ученого, было противно интересам высокопоставленного представителя православного богословия. Научное описание Лаврского списка сразу обнаружило бы его бо́льшую древность по сравнению с Геннадиевским текстом, а это, несомненно, отрицательно отразилось бы на авторитете последнего, что для русской православной церкви было совсем нежелательно.

Новгородско-московская ересь была разгромлена, конечно, не в богословских дискуссиях. В конце концов, руководство православной церкви поступило именно так, как рекомендовал Геннадий Новгородский. В 1504 г. был созван церковный собор, осудивший еретиков, а затем ересь задушили пытками и казнями. Правда, самому Геннадию уже не пришлось принять непосредственного участия в торжестве официального православия — за год до этого он попался на взяточничестве. И до этого знаменитый «сберегатель православия» был известен как «мздоимец», бравший деньги от священников за «поставление» их на должность. Но тут он, видимо, переступил все границы и, по словам летописи, «начят мьзду имати у священников от ставления наипаче перваго». По приказанию великого князя Ивана III и митрополита московского Геннадий был отставлен от митрополичьей кафедры, перевезен в Москву в Чудов монастырь, где в 1506 г. скончался. Впрочем, скандальный конец карьеры новгородского владыки не помешал русской православной церкви позже причислить Геннадия к лику святых.

Максим Грек, его переводы и исправления «святых» книг

В первой половине XVI в. и в Москве была сделана попытка навести порядок в деле исправления «святых» книг, попытка, которая отчасти также обусловливалась полемическими задачами церкви в борьбе против еретиков и «инославных», и которая была связана с именем знаменитого Максима Грека.

Выше отмечалось, что у раннехристианского и средневекового духовенства до изобретения книгопечатания было двойственное отношение к внесению всякого рода исправлений в тексты священных писаний. В этом вопросе церковь чувствовала себя постоянно между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, непрестанное накопление искажений в различных списках, естественно, приводило к тому, что эти списки, во-первых, все более отдалялись от оригинального, а, во-вторых, разные списки начинали различаться и между собой к недоумению и «соблазну» внимательного читателя. Выйти из этого положения можно было, очевидно, только одним путем, выправляя испорченный текст славянских книг по наиболее исправным славянским же спискам или непосредственно по лучшим греческим, как это, например, сделал еще в XIV в. митрополит Алексий. Но, с другой стороны, внесение любого рода изменений в религиозные книги ставило церковных деятелей перед реальной опасностью уронить в газах верующей массы авторитет этих книг, в особенности Священного писания.

Противники исправления, охранители «древлего благочестия» ревниво относились ко всякой попытке изменить что бы то ни было в своих книгах, а особенно если эти попытки исходили «со стороны».

Что касается требований выправить славянские книги по греческим, то у русских охранителей «древлего благочестия» на это был свой ответ: не у греков следует искать истину, потому что у них «вера православная испроказися Махметовой прелестью от безбожных турок» и вообще греки допустили в свою веру «растление» латинское. Писатель XVI в. Филофей, старец Елизарова монастыря, в послании к великому князю Ивану Васильевичу решительно заявляет, что в то время как Константинопольская церковь «соединения ради с латынью на осьмом (то есть Флорентийском. — М. Р.) соборе… разрушися и положися в попрание яко овощное хранилище Великой Русии… едина ныне святая соборная апостольская церковь восточная паче солнца во всей поднебесной светится». Русь, утверждали охранители, сберегла издревле свою веру во всей чистоте и полноте нерушимо, не поступившись ни одной мелочью в обрядности, ни одной буквой в священной книге.

Влияние и силу «охранителей» на горьком опыте испытал один из самых ученых богословов на Руси того времени — знаменитый Максим Грек (до принятия монашества Михаил Триволис). Он происходил из богатой и знатной греческой семьи города Арта. Время рождения Максима в точности не известно — между 1470 и 1480 гг. Родители его были образованными людьми, «философами», как их называли, и они позаботились о том, чтобы с детства дать сыну хорошее образование. А когда Максим вырос, его направили учиться в центр западноевропейской культуры того времени — Италию. Он слушал лекции в университетах Падуи и Венеции, Рима и Флоренции, изучал в библиотеках этих городов сочинения западных богословов, древнегреческих философов и современных светских ученых. Во Флоренции на него произвели огромное впечатление проповеди знаменитого Савонаролы, гневно бичевавшего падение нравов в Италии и особенно развращенность духовенства, призывавшего очистить церковь и направить ее в правильное русло истинного христианства «апостольских времен». Воспоминания об этом человеке Максим пронес через всю свою жизнь. Может быть, влияние Савонаролы сыграло определенную роль в решении Максима принять монашество. Он, однако, остался верен религиозным традициям своей родины, восточному православию, и, покинув Италию, переехал на Афон, «Священную гору», где в эти десятилетия, после падения Константинополя, сложился крупный центр православного богословия. Библиотеки афонских монастырей были особенно богаты, и здесь Максим, принявший постриг в Ватопедском монастыре, имел возможность пополнить свое богословское образование, отдавшись чтению христианских писателей.

Если из Италии Максим Грек вывез солидную филологическую подготовку и превосходное знание древних языков — греческого и латинского, то на Афоне он, по-видимому, имел возможность несколько освоить и славянский, познакомиться с южнославянскими богослужебными текстами. Может быть, последнее обстоятельство и сыграло важную роль в его дальнейшей судьбе.

В 1515 г. монастырские власти Афона получили грамоту из Москвы от великого князя московского Василия III. Грамота содержала просьбу прислать в Москву монаха Ватопедского монастыря старца Савву, «книжного переводчика». Великий князь обещал не задержать его надолго и щедро наградить. Но старец Савва по старости и болезни был не в состоянии пуститься в столь дальнюю дорогу. Вместо него назначили Максима. В ответной грамоте Василию Ивановичу афонское начальство так характеризовало Максима: «искусный божественному писанию и к толкованию и преведению всяких книг, и церковных и глаголемых еллинских».

Максим Грек приехал в Москву только в 1518 г. Он познакомился с книжными сокровищами великокняжеской библиотеки, в которой оказалось много ценных греческих рукописей, и сразу же получил первое поручение: перевести с греческого на славянский язык Толковую Псалтырь, то есть Псалтырь с приложением толкований различных «отцов церкви».

Это произведение было выбрано для перевода не случайно. «Толковая Псалтырь, — пишет B. C. Иконников, — была тем необходимее для борьбы с еретиками, что церковь преимущественно на нее опирается в своих доводах, подтверждающих истинность лица Иисуса Христа и других событий апостольской церкви, тогда как жидовствующие, основываясь главным образом на Ветхом завете, опровергали самые основания христианского учения».[38]

Так как Максим Грек первое время еще «мало разумел» церковнославянский язык, то ему в помощь были приданы несколько русских переводчиков, в том числе знакомый уже нам по переводам для Геннадия Новгородского толмач Дмитрий Герасимов, а также старец Власий. Оба они, вероятно, немного владели греческим, но зато хорошо переводили с латыни. Герасимов в одном из своих писем так описал метод их работы: «Ныне Максим Грек переводит Псалтырь с греческого толковую великому князю, а мы с Власом у него сидим переменяясь: он сказывает по-латыни, а мы сказываем по-русски писарям». Переписчиками при них состояли монах Сильван (Селиван) и Михаил Медоварцев.

Работа по переводу Толковой Псалтыри заняла полтора года. По завершению ее Максим представил законченный труд великому князю, тот передал его митрополиту, у которого перевод Максима Грека получил полное одобрение. Написанное несколько позже «Сказание о Максиме» повествует о том, как однажды митрополит со всем собором пришел в царские палаты, причем один клирик торжественно нес в руках новопереведенную Псалтырь. И «все восхвалили ее как источник истинного благочестия». А великий князь «с радостью принял книгу и почтил трудившегося не только похвалами, но и большою наградою».

Считая свою миссию оконченной, Максим Грек просил Василия Ивановича разрешить ему вернуться на Афон. Но великий князь отправил «довольную милостыню» афонским монастырям и константинопольскому патриарху, а Максима задержал, дав ему ряд новых поручений по переводу и исправлению богословских и богослужебных книг. И Максим продолжал трудиться. А между тем над его головой уже собирались тучи.

Выше говорилось, как подозрительно относились широкие круги русского духовенства к внесению любых изменений в «святые» книги, особенно когда они исходили «со стороны». А Максим в свои переводы изменения вносил. К задаче книжного исправления Максим подошел, мы бы сказали, творчески. До него исправление состояло главным образом в поиске разных славянских списков, их сличении и выборе наилучшего варианта — часто по субъективному мнению исправителя. Максим Грек считал необходимым не только сличать исправляемый славянский перевод с греческим текстом, но и проявил критическое отношение к делу. В результате уже в первом представленном им переводе Толковой Псалтыри оказались расхождения с бывшими тогда в употреблении текстами псалмов. А затем подобное произошло и при исправлении других переводов ко все возрастающему недовольству почитателей «древлеписьменных книг».

«В сих трудах, — пишет митрополит Евгений, — …нашедши множество ошибок в словено-русских книгах, не только от переписчиков, но и от первых переводчиков, по неискусству их в греческом языке, огласил он в народе словено-русские книги неисправными и несколько нескромно при всех случаях опорачивал оные. За сие жарко вступились приверженные к древлеписьменным книгам, почитавшимся у них переведенными от богодухновенных переводчиков. Они вопияли, что по древлеписьменным книгам спасались Святые Отцы Российские и что Максим портит только поправками своими древние славянские книги».

Максиму вначале можно было не особенно опасаться своих врагов, пока он пользовался покровительством великого князя и митрополита. Но настало время, когда отношение последних к Максиму коренным образом изменилось. Причин этому было несколько.

В Москве в эти десятилетия разгоралась борьба между двумя лагерями. Главный вдохновитель и идеолог одного из них уже известный нам Иосиф Волоцкий, сподвижник Геннадия Новгородского в жестоком преследовании и истреблении еретиков, настаивал на праве церкви и, в частности, монастырей, приобретать богатства, владеть землей и крепостными. Представители второго лагеря именовались «нестяжателями» в отличие от «иосифлян», которые получили название «стяжателей». Их взгляды отражал в своих выступлениях игумен Сорского скита за Волгой Нил Сорский, а после его смерти в 1508 г. — Вассиан Косой. Нестяжатели резко нападали на корыстолюбие церковной верхушки и объявили недопустимым для монастырей владение землей и крестьянами. Нестяжатели осуждали роскошную жизнь представителей высшего духовенства. Нил Сорский требовал, «чтобы у монастырей сел не было, жили бы черньцы по пу́стыням, а кормили бы ся рукоделием». Расходились иосифляне с нестяжателями и по вопросу об отношении к еретикам. Если Иосиф Волоцкий и его сторонники настаивали на самой жестокой расправе с еретиками, даже раскаявшимися, — призывали к казням и сожжению на костре, то Нил Сорский и «заволжские старцы» считали возможным более мягкое обращение с ними: «кающихся еретиков и свою ересь проклинающих церковь Божия приемлет простертыми дланьми». Естественно, что обе партии в подкрепление своих взглядов ссылались на Священное писание и творения «отцов церкви».

Максим Грек не преминул вмешаться в борьбу между этими двумя лагерями. Если в вопросе о преследовании еретиков он разделял взгляды иосифлян, требуя беспощадного искоренения ересей, то по вопросу о богатствах и земельных владениях монастырей решительно принял позицию нестяжателей, а Вассиаи Косой вскоре стал его ближайшим сподвижником и почитателем. Зато Максим восстановил против себя нового митрополита Даниила, возглавившего после смерти Иосифа Волоцкого партию иосифлян, и самого великого князя Василия, который также был на стороне этой партии.

В 1525 г. Василий III решил развестись со своей бездетной женой Соломонией, чтобы жениться вторым браком на Елене Глинской. Митрополит Даниил готов был дать князю официальное согласие на новый брак. Но когда Василий потребовал от Максима, чтобы тот написал каноническое мнение о возможности расторжения брака, тот решительно объявил князю, что правила святых отцов не разрешают развода по поводу бездетности жены. Брак Василия все же состоялся. После этого судьба Максима Грека была предрешена.

В том же году митрополит Даниил созывает церковный собор для суда над Максимом Греком; в 1531 г. на новом соборе организует повторный суд. На обоих соборах Максиму предъявили самые серьезные обвинения: в «волховстве» — попытке околдовать великого князя, в шпионаже в пользу турецкого султана, в клевете на московских чудотворцев и митрополитов, но главное — в презрительных отзывах о русских «святых книгах» и внесении в них изменений, которые были расценены собором как «еретические и богохульные». Председательствовал на суде сам митрополит, а допрос вел по его указанию епископ Досифей. Сохранились так называемые «Судные списки», составленные, очевидно, на основании протоколов допроса обвиняемых на этом суде. Вот несколько выдержек из «Судного списка»: «И владыка Досифей спросил Максима: подали на тебя запись протопоп Афонасей, да протодиакон Иван Чюшка, поп Василий, что ты зде нашей земли Руской святых книг никаких не похвалишь, но паче укаряешь, а сказываешь, что здесь на Руси книг никаких нет, ни Евангелия, ни Псалтыри, ни правил, ни уставов, ни отеческих, ни пророческих. А се протопопы перед тобою. И Максим с протопопы с очей на очи стал препиратися».

Митрополит Даниил охарактеризовал Максима на соборе как «неведомого и незнаема человека, новопришедшего ис Турские земли, и книги переводиша, и писания составляюща хулная еретическая, и во многия люди и народы сеюща и распространяющая… еллинская учения и макидонская и нетленномнительная, и прочая пагубныя ереси».

Максима обвиняли в том, что он приказывал переписчикам «иное зачернить, а иное загладить» (то есть зачеркнуть или стереть) в рукописях священных книг, и сам делал то же даже в евангелии, объясняя это тем, что «того в греческих книгах нет»: «И владыка Досифей спросил Максима: Книги наши з греческих же книг перевожены и писаны, и ты их чернил и гладил, а сказываешь, что книги наши зде на Руси не прямы, и где в наших книгах было написано бесстрастно божество, и ты то загладил, а вместо того написал нестрашно божество…».

Впоследствии в своем сочинении «Исповедание веры» Максим в оправдание своих поправок приводил много примеров действительно грубых искажений в тексте славянских священных книг и, в частности, в евангелии: «Исповедую всей душой Богочеловека, воскресшего из мертвых, а не бесконечною смертью умерша, как проповедуют его везде ваши толковые Евангелия». Но на соборе Максиму не имело смысла, да и возможности вступать в богословские прения. Исход устроенного над ним судилища был заранее предрешен.

После осуждения на соборе 1525 г. Максима в оковах отправили в Волоколамский монастырь, где заключили в темницу. В разные монастыри сослали его учеников и сотрудников. Сохранилась инструкция, письмо самого митрополита Даниила, об условиях содержания Максима в Волоколамском монастыре:

«И ваключену ему быти в некоей келии молчятельне, и никако же исходящу быть весьма, да яко и тамо врежение, еже от него, ни на единаго же да не распрозстранится. И да не беседует ни с кем же, ни с церковными, ни с простыми, ни монастыря того, ниже иного монастыря мнихи, но ниже писанием глаголати или учити кого, или какого мудрования имети, или с неким послати послание, или от неких приимати, ниже собою, ниже инеми, ниже сообщатись, и дружбу имети с кем, или ходатайство свойственно показати, но точию в молчании сидети и каятися в своем безумии и еретичестве… и аще в болезни и при смерти есть, да причастится, аще ли оздравеет, да пребывает без причастия».

Максима лишили причастия, фактически отлучили от церкви. Ему запретили читать книги, за исключением нескольких, специально указанных Даниилом, не давали возможности писать. Его обрекали на полную изоляцию, одиночество и молчание.

Правда, после вторичного разбирательства на соборе 1531 г. условия заключения Максима Грека были несколько смягчены. Его перевели в другой монастырь — Тверской-Отрочь, но по-прежнему с лишением причастия и заключением в оковы. С течением времени тверской епископ Акакий облегчил его участь. Максиму Греку предоставили возможность иметь книги и писать. В эти годы своего заключения он создал немало сочинений.

Еще в 1551 г., уже после смерти ненавидевшего его Василия III и восшествия на престол Ивана IV, Максима Грека направили в Троицкую лавру, уже не в заключение, а «на покой». Он был допущен новым митрополитом Макарием к причастию, но, по существу, и в это время находился под своего рода домашним арестом. Много раз Максим обращался к духовным властям, даже к царю, с просьбой отпустить его на Афон. Не раз ходатайствовали об этом и восточные патриархи. Но все напрасно. Опальный богослов умер в 1556 г. в той же Троицкой лавре.

И все же в последние годы жизни в положении Максима Грека произошли существенные изменения. Он неустанно продолжал создавать одно сочинение за другим, опровергая попутно выдвинутые против него обвинения; слава и авторитет его растут, произведения его читает все более широкий круг читателей, высоко оценивает их митрополит Макарий, с которым Максим вступает в переписку, а царь Иван IV навещает его в келье Троицкой лавры. В адресованных царю посланиях константинопольского патриарха Дионисия и александрийского Иоакима содержится полное оправдание Максима от возведенного на него обвинения в ереси, а патриарх Иоаким в весьма резком тоне объявил осуждение Максима «дьявольским действом» и «кознями злых человеков».

В 1552 г. Максим Грек сделал новый перевод Псалтыри с греческого, причем на этот раз без всяких толкований. Он сделал это по просьбе своего ученика Нила Курлятева, смущенного темнотою перевода, принятого церковью, и обилием в нем непонятных для русского человека южнославянских слов и выражений. В предисловии к новой Псалтыри Нил писал, что к тому времени Максим Грек успел обучить его, Нила, греческому языку и письму, так что он был в состоянии сам переписать Псалтырь по-гречески, а Максим со своей стороны уже «познал наш язык довольно и известно и весьма разумно», настолько, что смог продиктовать ему, Нилу, перевод псалмов по-славянски. А он, Нил, записывал «так, как стоит в греческом, все по порядку, прямо и без украшения». По поводу этого перевода И. Е. Евсеев отмечает: «Труд Максима состоял в упрощении славянского текста Псалтыри и в его приближении к тогдашнему виду языка».

Максим Грек сделал шаг вперед в деле книжного исправления. И позднейшие исправители не могли не посчитаться с его трудами. По-видимому, совсем не случаен тот факт, что первые московские печатники, в том числе Иван Федоров, вначале печатали как раз те книги, которые правил Максим Грек (Псалтырь, Апостол и др.).

А между тем уже в самом начале деятельности Максима Грека по исправлению священных книг к ней относились по-разному даже его ближайшие сотрудники и близкие к нему люди. На соборе при допросе переписчик Михаил Медоварцев показал: «Мне, господине, Максим велел загладити. И аз, господине, стал гладити, да загладил две строки, а вперед гладити посумнелся есьми. И яз рек Максиму: „Не могу, господине, заглаживати, дрожь мя великая поимала и ужас на меня напал“». Не следует видеть в словах Медоварцева только преувеличение или желание угодить судьям. Так, вероятно, многие относились ко внесению изменений в «божественные» книги.

Были, правда, люди, которые по-иному смотрели на дело. На одного из них донес тот же Медоварцев. Речь идет об известном уже нам старце Вассиане. Медоварцев уверял на допросе, что он в свое время неоднократно сообщал Вассиану о своих сомнениях по поводу Максимовых исправлений: «И яз молвил: Наши русские книги переведены з греческих же книг, а писаны они от святого духа святыми апостолы и святыми отцы. И Васьян старец рек: От дьявола писаны, а не от святого духа, а ты слушай меня, Васьяна да Максима старца Грека, а как тобе велит писати или заглажывати Максим старец, так и чини. А здешние книги все лъжывы, а правила здешние кривила, а не правила. А до Максима есмя по тем нашим книгам бога хулили, а не славили, ни молили. А ныне есмя бога опознали Максимом и его учением».

Вероятно, не все сторонники исправления давали Максиму такую высокую оценку. Но, бесспорно, влияние Максима должно было сыграть немалую роль в том, что все большее число людей понимало необходимость основательно пересмотреть «святые» книги, но, что не менее существенно, необходимо и важно поставить дело «книжной справы» на научную основу, привлекая к работе людей, хорошо знающих славянский, русский, а также греческий и латинский языки. Максим своими трудами первый показал пример научной критики текста. Филолог-славяновед И. В. Ягич впоследствии писал: «Толкования Максима Грека, где указывается и греческий источник и дается анализ слова с точным определением его значения, были в то время для большинства читателей (или слушателей) неслыханной новостью, доказательством замечательной учености. Прислушивающиеся к этим толкованиям не умели возражать по делу, но недоверчивость оставалась, она выражалась в опасениях нефилологического свойства».[39] Однако, мы видели, что враги Максима Грека, не будучи в состоянии возразить ему «по делу», научно оспорить основательность его исправлений в священных книгах, и не пытались это сделать. Они нашли «нефилологический» способ заставить его замолчать, упрятав на много лет в монастырскую темницу.

Начало печатания библейских книг в Москве. Первопечатный Апостол 1564 г.

Ранее говорилось, что идея о Москве как о третьем Риме, центре и оплоте восточного православия после падения Византии, получила довольно широкое распространение еще при Иване III и отце его Василии. В середине XVI в., после того как Московское государство окрепло и выросло, присоединив к себе обширные территории на севере, а на востоке и юге целые царства — Казанское и Астраханское, претензии русской церкви на первенствующую роль в православном мире усилились. И хотя по традиции русское духовенство продолжало признавать своим главой константинопольского патриарха, во внутренней жизни своей оно действовало самостоятельно, а в некоторых случаях даже противопоставляло себя грекам. Выражением этого факта была, например, политика русской церкви в вопросе о канонизации святых. «Подобно тому, — пишет М. Н. Тихомиров, — как греческая церковь неохотно признавала чужих негреческих святых, так и русская церковь теперь вводила в свой пантеон только своих соотечественников».[40] На соборах 1547 и 1549 гг. был канонизирован ряд святых русского происхождения и утверждены общероссийские и местные праздники в их честь. В связи с этим разрослась в Москве обширная так называемая «житийная» литература — «жития» святых. В эти же годы по инициативе московского и всея Руси митрополита Макария была предпринята огромная работа по собранию «всех книг, чтомых на Руси». Это собрание составило 12 томов и включило в себя, помимо «житий», множество других произведений как религиозного, так и светского характера, частью переводных, но также оригинальных памятников русской литературы, отредактированных соответствующим образом. Свод получил название «Великие Четьи Минеи» (месячные чтения) и имел «откровенно охранительный характер: создать для русского читателя строго очерченный и санкционированный церковью круг чтения»[41] в духе прославления единого централизованного русского государства как оплота мирового православия и русской церкви как единственной хранительницы истинного христианства.

В 1551 г. Иван IV в согласии с митрополитом Макарием созывает собор высшего русского духовенства, который позже вошел в историю под названием Стоглавого собора, потому что сборник его постановлений состоял из 100 глав. В предисловии к этому сборнику указаны цели собора: «Царь Иоанн… с теплым желанием подвижется не токмо устроением земским, но и храмов церковных исправлением». От имени царя собору представлялось 69 вопросов, по которым следовало вынести решения, и одним из самых настоятельных и острых был, пожалуй, вопрос об исправлении «божественных книг». В нем констатировалось, что «божественные книги писцы пишут с неправленных переводов, а, написав, не правят же, опись к описи прибывает и недописи и точки непрямые, и по тем книгам в церквах божиих чтут и поют и учатся и пишут с них, что о сем небрежении о великом нашем нерадении от бога будет по божественным правилом».[42] Перед собором, таким образом, был прямо поставлен вопрос о неисправности богослужебной литературы.

Судя по всему, организаторы Стоглавого собора, в частности, митрополит Макарий и царь Иван Грозный, должным образом оценили обстановку и влияние охранителей «древлего благочестия» и «древлеписьменных» книг. Оба они, и царь, и митрополит, были, несомненно, сторонниками унификации церковной жизни вообще и желали, в частности, навести известный порядок в религиозной литературе. Их взгляды по этому вопросу в каких-то отношениях приближались к взглядам Максима Грека. Некоторые исследователи усматривают в постановке и решении ряда вопросов на соборе 1551 г. косвенное влияние Максима Грека, но, как отмечает митрополит Евгений (Болховитинов), «даже никто не упомянул о нем на Стоглавом соборе, бывшем за пять лет до его кончины, на коем в главе V и XXVI более всего занимались предписаниями об исправлении книг церковных». Церковный автор прямо утверждает, что это следует объяснить опасением перед «раскольниками и суеверами», как он именует противников исправления книг. По мнению Евгения, именно для того, «чтобы отклонить от себя ненависть суеверов и раскольников, незадолго до этого ополчившихся на Максима Грека и его заточивших за обличение их, митрополит не сам открыл собор, а сочинены были от лица царского, во-первых, трогательная речь и сперва 37, а потом еще 32 вопроса и предложения Собору».

Собор 1551 г., несомненно, сыграл значительную роль в унификации церковной жизни, но он же выявил решительное преобладание консервативной, «охранительной» партии. Так, собором были признаны единственно допустимыми двуперстное крестное знамение, «сугубая аллилуйя», восьмиконечный крест и ряд других особенностей, ставших традиционными в русском православии и отличавших его от обрядовой практики греческой и других православных церквей. По вопросу же об исправлении церковных книг Стоглавый собор вынес следующее постановление:

«Протопопом и старейшим священником со всеми священники в коемждо граде во всех святых церквах дозирати Священных книг, святых Евангелий и Апостол и прочих святых книг, их же соборная церковь приемлет; и которые обрящутся неправлены и описьливы, те все с добрых переводов исправливати соборне. А которые писцы по городам книги пишут, и им велели писати с добрых переводов, да написав правити, потом же бы продавати; а не правив бы книг не продавати. А который писец, написав книгу, продаст не исправив, и тем возбраняти с великим запрещением. А кто у него неисправленную книгу купит, и тому потомуж возбранити с великим запрещением, чтобы впредь так не творили. А вперед таковые обличени будут, продавец и купец, и у них те книги имати даром без всякого зазору, да исправив отдавати в Церкви, которые будут книгами скудны».

Возможно, в основу этого постановления легли предложения того же Макария и его окружения; отметим, однако, что о сверке с греческими списками в постановлении даже не упоминается. И, скорее всего, как сторонники, так и противники исправления книг хорошо понимали невыполнимость постановления собора. Всем было ясно, что в обычном случае ни протопоп, ни благочинный не в состоянии самолично решить вопрос об исправности или неисправности той или иной книги или о сверке ее с «добрым переводом». Да и где было взять достаточное количество исправных книг для сверки? В послесловии к печатному изданию Апостола 1564 г. упоминается, что когда для новопостроенных церквей в Москве и в других русских городах, а особенно в недавно присоединенном городе Казани и казанской земле понадобились богослужебные книги, и царь Иван Васильевич «повеле святые книги на торжищах куповати и в святых церквах полагаги, Псалтыри, Евангелия и Апостолы и прочая святая книги, в них же мали обретошася потребни, прочии же вси растлени от преписующих ненаученых сущих и не-искуссных в разуме, ово же и неисправлением пишущих». Но, ставя на соборе 1551 г. вопрос о неисправном состоянии «святых» книг, царь Иван Васильевич, митрополит Макарий и те, кто придерживались их взглядов, как кажется, преследовали еще и другую цель.

Исследователи давно обратили внимание на то, что ни в вопросах царя собору, ни в постановлениях Стоглава не получила никакого отражения возможность унифицировать богослужебную литературу — введением книгопечатания. Еще в конце XV в. в Кракове существовала типография некоего Феоля, где печатались богослужебные книги на славянском языке. Почти в те же годы началось печатание славянских книг в Венеции и Черногории. В начале XVI в. Франциск Скорина издал библию на белорусском языке. Печатные книги, несомненно, давно проникали в Россию и не только на славянском языке, но и на латинском, греческом — последние, может быть, еще раньше, чем славянские. Создатели Геннадиевского свода, как уже упоминалось, использовали наряду с рукописными материалами и печатные — латинскую Вульгату, немецкую библию.

Если Россия до середины XVI в. не имела книгопечатания, то это следует объяснить, прежде всего, сопротивлением консервативно настроенных слоев духовенства, а также «приверженных к древлеписьменным книгам» из мирян. Здесь уместно вспомнить, как Ф. Энгельс объяснял первоначально отрицательное отношение церковников к книгопечатанию. Изготовление рукописных книг в средние века было, как правило, делом духовного сословия. С изобретением типографского станка дело это перешло в руки государства или частных лиц: «В результате изобретения книгопечатания и роста потребностей все более расширяющейся торговли, — писал Энгельс, — оно (духовенство) лишилось монополии не только на чтение и письмо, но и на более высокие ступени образования». Следует учитывать также, что для определенных слоев духовенства переписывание книг было источником дохода, а не только «душеспасительным» занятием. Наконец, существовала еще одна причина настороженного и подозрительного отношения «охранителей» к печатным книгам: в ряде славянских изданий, проникавших в Россию с Запада, можно было усмотреть католические и протестантские влияния. Есть сведения, что Франциск Скорина сам (или кто-то другой по его поручению) в 20-е годы XVI в. посетил Москву и привез с собой изданные на «русском» языке книги Священного писания. Но в Москве он был встречен враждебно, а книги по приказу князя сожгли. Известно также, что в 1552 г. датский король Христиан III предложил прислать в Москву своего печатника Ганса Миссенгейма. В послании Ивану IV он писал, что посылает с Миссенгеймом «Библию и две другие книги, в коих содержится сущность нашей христианской веры. Если приняты и одобрены будут тобою, возлюбленный брат, митрополитом, патриархами, епископами и прочим духовенством сие наше предложение и две книги вместе с Библиею, то оный слуга наш напечатает в нескольких тысячах экземплярах означенные сочинения, переведя на отечественный язык». Вряд ли это предложение было простой любезностью. Гораздо правдоподобней видеть в предложении Христиана очередную попытку продвижения протестантизма на Русь.

Иван IV вовсе не собирался открывать дороги в Россию ни для католицизма, ни для протестантизма. Тем более, что пятидесятые годы XVI в. были как раз годами, когда в самой России снова ожили ереси протестантского направления. И так же, как в конце предыдущего века, в этих ересях под религиозной формой нередко скрывался социальный протест.

Еретик Матвей Башкин отрицал троичность бога и таинство причащения, отвергал поклонение иконам и святым, не признавал авторитета творений отцов церкви и решений вселенских соборов. Он же, толкуя по-своему евангелия и Апостол, доказывал недопустимость рабства и кабальной зависимости, и сам отпустил своих холопов на волю.

Другой еретик — Феодосий Косой — сам холоп, также отрицая троичность божества, учил, что Христос был вовсе не богом, а простым человеком, основавшим новую религию. Он отрицал всякую обрядность, церкви называл кумирнями, кресты и иконы — идолами, а попов — идолослужителями. На основании Священного писания Феодосий Косой выступал против подчинения «неправедным властям», против налогов и войн, проповедовал равенство всех людей перед богом независимо от происхождения и религии: «Вси людие едино суть у бога, и татарове, и немцы, и прочие языцы».

Еретиков оказалось так много, что в течение десяти лет пришлось созвать четыре собора для разбирательства их дел и для суда над ними. Активное участие в процессах принимал сам царь. Последовала жестокая расправа с еретиками. Лишь немногим из них удалось бежать за границу, в том числе Феодосию Косому, который в Литве стал одним из руководителей польско-литовского социнианства. Но немало приверженцев Феодосия Косого осталось и в Московском государстве.

Не удивительно, что Иван Грозный, который видел в единой централизованной русской православной церкви надежную опору самодержавия, враждебно относился ко всем и всяким реформационным течениям. Царю, как и руководителям русской православной церкви, протестантизм казался еще более ненавистным, чем даже католицизм, с которым у православия было больше общего. Отражая это отношение, Иван IV в послании шведскому королю Иоганну III писал: «А которому тебе Богу молиться, а ты безбожен… не токмо что изстины не познал еси, но и малую сень латынского служения испровергли есте и образы побили и быти священником яко люден».[43] Снисходительно расценивая католичество как «малую сень» по сравнению, разумеется, с единственно «истинным» православием, Иван IV характеризует протестантизм как прямое безбожие, отмечая в качестве наиболее возмутительных его черт отрицание икон и отказ в признании за священником его особого положения — посредника между богом и человеком, положения, обеспечивающего как католическому, так и православному духовенству власть и влияние на общественную жизнь. О Лютере царь отзывался хуже, чем о папе, отказывая ему даже в праве называться христианином. Лютеране — это, по Грозному, «враги креста Христова, антихристы…, собаки, ослы, не слушающие слов увещания, …расстраивающие согласие в христианстве». В этом потоке брани по адресу внешних врагов православия, несомненно, чувствуются отголоски борьбы с внутренними еретиками. А когда в 1570 г. в составе польского посольства, прибывшего в Москву для заключения перемирия, оказался Ян Рокита, видный деятель гуситской организации «Чешских братьев», Иван Грозный, вступив с ними в диспут на религиозные темы, не считаясь с дипломатической вежливостью, прямо объявил Роките, что тот «не токмо еретик», но и «слуга антихристов дьявольского совета», и категорически запретил ему выступать в пределах Руси с проповедью своего учения: «А вперед бы еси своего учения в нашей стране не объявлял». Роките ввиду его дипломатической неприкосновенности удалось избежать кары со стороны русского царя, но когда Ивану IV попался в руки один из ближайших сподвижников Феодосия Косого, социнианин Фома, царь распорядился утопить его в проруби.

Можно предполагать, что между московскими еретиками и заграничными лютеранами существовали определенные связи. Шведский король Густав Адольф завел в Стокгольме славянскую типографию, в которой печатались лютеранские книги, контрабандно ввозившиеся в Московское государство, и, по свидетельству современников, эти книги находили в Москве своих читателей и почитателей.

И Иван IV, и митрополит Макарий, один из самых образованных людей своего времени, конечно, понимали, что книгопечатание рано или поздно придет на Русь и что лучше это дело взять в свои руки. В 50-е годы русская церковь особенно остро испытывала нехватку богослужебной литературы. Книги нужны были для уже существовавших церквей и для вновь построенных на завоеванных землях. Московское правительство, стремясь к скорейшему освоению новых территорий, одним из средств для достижения этой цели считало распространение христианства. Выше уже упоминалось о приказе Ивана IV скупать «святые книги» для церквей на «торжищах», то есть на рынках. Но вряд ли таким образом можно было удовлетворить нужду в книгах, да к тому же, как мы уже знаем, среди найденных списков было мало пригодных — «мали обретошася потребни».

И все же ни на одном из соборов XVI в. вопрос о книгопечатании не был поставлен. Почему? Скорее всего, по той же причине, по какой Стоглавый собор фактически не дал разрешения на исправление богослужебных книг. Оба вопроса были теснейшим образом связаны между собой. Само собой разумелось, что перед тем, как сдать ту или иную «священную» книгу в печать, следовало из наличных списков определить лучший, наименее испорченный, да и его дополнительно выверить. Из печати, таким образом, вышел бы, по существу, текст измененный. Поэтому те самые защитники «древлеписьменных книг», которые усматривали ересь в изменении даже одного «азбучного слова», должны были стать в оппозицию также к книгопечатанию. К тому же подозрительное отношение к печатной, завезенной извне литературе переносилось на печатные книги вообще.

Царь и митрополит предпочитали в данном вопросе обходиться без формальной санкции собора. То, что собор 1551 г. признал факт неупорядоченности «священных книг», в сущности, давало моральное право на применение возможных мер к их исправлению. Не случайно автор послесловия к Апостолу 1564 г., объясняя введение книгопечатания, в качестве основного мотива приводит «помышление» царя Ивана «дабы впредь Святые книги изложилися праведно».

В том же послесловии повествуется, что после неудачи с закупкой книг царь Иван Грозный «начат помышляти, како бы изложите печатные книги, якоже в Греках, и в Венеции и во Фригии и в прочих языцех. И тако возвещает мысль свою Преосвященному Макарию, Митрополиту всея Русии. Святитель же слышав, зело возрадовася и Богови благодарение воздав, Царю глаголаше, яко от Бога извещение приемшу, и свыше дар сходящ».

В действительности Иван IV «начат помышляти» о введении книгопечатания еще раньше. В 1547 г. немецкому купцу Шлитте было поручено набрать за границей для Москвы разных мастеров, в том числе мастера печатного дела. И хотя Шлитте из-за происков ганзейских купцов не смог выполнить поручение царя, в 1553 г., то есть спустя два года после Стоглавого собора, в Москве уже работала типография, которая выпустила ряд книг, в том числе три евангелия и две Псалтыри. А еще через десять лет, по свидетельству автора послесловия к «Апостолу» 1564 г.: «Царь повеле устроите дом от своей царской казны, идеже печатному делу строится, и нещадно даяше от своих царских сокровищ делателем, Николы Чудотворца Гостунского диакону Ивану Федорову, да Петру Тимофееву Мстиславцу на составление печатному делу… И первее начаша печатати сия Святыя Книги: Деяния Апостольска и Послания Соборная и святого Апостола Павла Послания». Это и был знаменитый первопечатный Апостол 1564 г. Затем в 1565 г. в той же типографии отпечатали еще две или три книги. А затем произошла катастрофа. Московским первопечатникам Ивану Федорову и Петру Мстиславцу пришлось бежать из Москвы и найти себе убежище в Литве, в городе Заблудове, у православного земельного магната Г. А. Ходкевича. Так как они привезли с собой все оборудование, нужное для книгопечатания, то сперва в Заблудове, а затем во Львове устроили новые типографии, где издали ряд книг. О причинах своего бегства из Москвы Иван Федоров в послесловии к Львовскому изданию Апостола (1574 г.) пишет: «Сие же… презельного ради озлобления, часто случающегося нам, не от самого того государя, но от многих начальник, и священноначальник, и учитель, которые на нас зависти ради многие ереси умышляли». И на этот раз одержали победу наиболее консервативные элементы. Не доказано, что типография Ивана Федорова была сожжена, как об этом написал англичанин Флетчер в своих путевых записках «О государстве Русском». Но факт бегства русских первопечатников от притеснений со стороны светских и духовных врагов книгопечатания в России вряд ли можно отрицать, а слова «многие ереси умышляли», по-видимому, имеют в виду те обвинения, которые этими врагами были выдвинуты против печатных книг, — обвинения в ереси. В действительности ни в Апостоле 1564 г., ни в других книгах, вышедших из печатного станка Ивана Федорова, не содержалось ничего еретического. Текст первопечатного Апостола впоследствии переиздавался в Москве без всяких изменений, и, следовательно, не возбуждал никаких сомнений в своей «праведности». Поводом для обвинения в ереси в данном случае могли быть как раз не искажения текста, а наоборот, внесенные в него исправления. Есть основания считать, что текст изданных в Москве первопечатных богослужебных книг был предварительно выправлен, причем с учетом тех исправлений, которые сделали незадолго до этого Максим Грек и его помощники. Вспомним, однако, что с Максима Грека до самой смерти не сняли обвинения в ереси и «развращении священных книг». Тем легче оказалось возбудить обвинение в ереси и против первопечатников. В таких условиях ставить вопрос об издании в Москве всей библии не имело смысла, вдобавок в этом не было крайней необходимости. Как уже отмечалось, в вопросе о книгопечатании Москва исходила из практических потребностей государства и церкви. Нужны были, прежде всего, книги, наиболее употребляемые при богослужении. При всем том можно не сомневаться, что сторонники книгопечатания, и в первую очередь царь Иван IV и его ближайшее окружение, неоднократно возвращались к мысли об издании печатной полной библии. Предложение на этот счет короля-протестанта Христиана не было принято. Зато другое предложение извне, сделанное православным князем Константином Острожским, встретило благоприятный отклик и реальную поддержку Москвы, результатом чего и явилось издание знаменитой Острожской библии 1580–1581 г.

Острожская библия 1581 г.

Среди рукописных библий, хранившихся в Московской синодальной библиотеке, на одной, старейшей, имеется помета, свидетельствующая о том, что эта библия сделана в Новгороде «заботами архиепископа Геннадия». Две другие библии, судя по палеографическим данным, являются позднейшими списками с первой и относятся к XVI в. Следовательно, надо думать, что Геннадиевский свод сразу же после появления на свет подвергся «тиражированию» — его переписали в нескольких экземплярах. Разумеется, «тираж» был невелик, так как на переписку полного текста библии уходило много труда и времени. Почти в то же время Геннадиевский свод появился в Москве, где также стал переписываться. Однако, первая печатная полная библия на славянском языке появилась не в Москве и даже не в Московской Руси, а в городе Остроге на Волыни, — так называемая Острожская библия 1581 г. То обстоятельство, что это произошло именно в Западной Руси, а не в Московском государстве, отнюдь не случайно.

В годы, когда московскому первопечатнику Ивану Федорову пришлось бежать в Западную Русь, православной вере там грозила серьезная опасность, прежде всего со стороны господствующей религии — католицизма. В белорусских и украинских землях, находившихся под властью Польши и Литвы, насильственно вводились польский язык и католическая вера. С середины XVI в. здесь активизировал свою деятельность орден иезуитов, который проводил устную и письменную пропаганду католицизма, основывал школы, коллегии, типографии. Иезуитские учебные заведения были открыты и для некатоликов, обучение в них велось таким образом, чтобы любым путем вовлечь учащихся в католичество; обычно это и удавалось. Ордену иезуитов покровительствовала польская королевская власть; обильными пожертвованиями ему помогали представители польской знати и русско-литовская аристократия, принявшая католичество. Целью, к которой и здесь стремился Ватикан, была уния, объединение православной и католической церквей под эгидой римского папы.

В 1569 г. польские феодалы, воспользовавшись тяжелым положением Литовского великого княжества во время Ливонской войны, навязали Литве политическую, так называемую Люблинскую, унию. Отныне Польша и Литва составляли единое государство — Речь Посполитую — во главе с выборным главой государства, который одновременно считался королем польским и великим князем литовским. Следующим шагом стала давно намеченная Ватиканом и подписанная в 1596 г. Брестская церковная уния. Ее утвердили в Бресте на церковном соборе представители высшего православного духовенства Западной Руси, однако не приняла основная масса населения, выступившая против навязываемой «панской» религии. Что касается крупных феодалов украинского и белорусского происхождения, то они в основном охотно полонизировались, готовы были признать церковную унию и даже принимали католичество. Однако часть литовских магнатов, настроенных против Люблинской унии, из-за опасения потерять свое господствующее положение оказывала некоторое время поддержку православию. Как раз в это время гетман Григорий Ходкевич принял у себя в Заблудове (Западная Белоруссия) Ивана Федорова и оказал ему содействие в издании (в 1568–1569 гг.) ряда православных книг, в частности, «Учительного евангелия» и «Псалтыря с Часословцем». Позже Иван Федоров переехал во Львов, где также основал типографию и издал в 1574 г. Апостол, почти целиком повторивший московское издание 1564 г.

Сходную с Ходкевичем позицию по отношению к православию занимал и другой крупный магнат — князь Константин Острожский. В 1575 г. он пригласил к себе в Острог-на-Волынн печатника Ивана Федорова. В эти годы острожский князь задумал очень крупное и сложное предприятие — печатно издать на славянском языке полную православную библию.

Оценивая значение этого издания, епископ Филарет впоследствии писал: «Она (Острожская библия) была дорога тем, что, с одной стороны, коварный папизм, а с другой стороны, гордая реформация кололи глаза православным всяким недостатком образованности и тем более тем, что у православных нет и Библии».[44] О натиске на православную церковь Западной Руси со стороны католицизма уже было сказано. Но не меньшая, а, пожалуй, даже большая опасность грозила православию Западной Руси со стороны реформационных течений.

Следует учесть, что в начале XVI в. волны реформации докатились до Польши и Литвы; в Западной Руси среди части городского населения, шляхты и даже среди крупных феодалов значительный успех имел кальвинизм, привлекавший представителей крупной аристократии идеей независимости церкви от государственной власти, возможностью непосредственно вмешиваться в церковные дела. Кальвинизм приняли, например, некоторые представители таких знатных фамилий, как Радзивиллы, Вишневецкие, Ходкевичи и Сапеги. Среди более демократических слоев широкое распространение получило другое реформационное течение — социнианство.

Это течение, названное по имени своего главного идеолога — итальянца Фавста Социна, возникло в середине XVI в. в Западной Европе, а несколько позже проникло в Польшу, Литву, Западную Украину и Западную Белоруссию, получив распространение главным образом среди средних слоев городского населения. Социниане, так же как русские стригольники и «жидовствующие», отрицали троичность бога и божественную природу Христа, поэтому их называли еще антитринитариями и новоарианской ересью. Они отвергали учение о грехопадении человека и искуплении Христом «первородного греха», не признавали авторитет «священного предания», культ икон и святых и в известном смысле критически подходили к Священному писанию. Выражая недоверие к таким авторитетным в христианском мире переводам библии, как Септуагинта и Вульгата, социниане самостоятельно предприняли перевод отдельных частей библии с оригинальных текстов — древнееврейского и греческого. Если католичество в Западной Руси в борьбе с православием опиралось на государственную власть и могло применять насильственные меры в этой борьбе, то реформационные учения вели против православия необыкновенно активную пропагандистскую деятельность: во множестве открывались кальвинистские и социнианские храмы и молитвенные дома, училища и типографии, издавалась протестантская литература. Влияние протестантизма в Западной Руси было значительным. Не случайно именно в Западную Белоруссию бежали от преследований и нашли там убежище ряд московских еретиков, в том числе Феодосий Косой, который и здесь не прекратил своей проповеднической деятельности.

«Совокупность усилий двух видов рационализма, — пишет К. Харлампович, — итальянского и московского, произвели в рядах православной церкви не меньшее опустошение, чем кальвинистская пропаганда в церкви католической».[45] Этот же автор отмечает особенное тяготение к социнианству «простолюдинов», которых «привлекали в этом течении такие крайности, как отрицательное отношение к гражданским должностям, судам, к богатству, к войне». Впрочем, эти взгляды разделяли далеко не все течения внутри социнианства, и сам Социн учил о необходимости повиноваться мирским властям. Так или иначе, но распространение различных реформационных течений в Западной Руси приняло размеры, пугавшие православную церковь. Живший там в это время князь Андрей Курбский писал, что от еретиков «чуть не вся Волынь заразилась и неисцельне болит, скверными догматы подущаема». Каких именно еретиков имел в виду Курбский, понять нетрудно. Судя по тому, что эти еретики «тысячу раз горше Ария» отвергали «предвечное рождество Сына Божия, а полагали ему начало точию от Марии», надо думать, что князь здесь говорил о социнианах. Перешедший в социнианство православный священник Симон Будный издал свой перевод Нового завета на «народный язык». Социниане издали и другие книги, пропагандирующие их идеи.

Следует также сказать, что теснимые католической реакцией православные и протестанты в Западной Руси время от времени, а особенно в 70–90-е годы, предприняли определенные попытки к сближению и совместным действиям для защиты от общего врага. Тот же Константин Острожский неоднократно с уважением отзывался о кальвинистах, их строгой приверженности своей вере и учености. Когда в 70-е годы по примеру иезуитских католических и протестантских школ князь острожский основал в Остроге православное духовное училище — академию с изучением латинского и греческого языков, то для преподавания в нем он привлек не только православных учителей, но и кальвинистов. Такое отношение не распространялось на социнианство. Социниане с их крайними требованиями выглядели в глазах князя «волками, терзающими стадо православное», с ними следовало бороться всеми силами и средствами.

Борьба православия Западной Руси против реформационных течений затруднялась многими причинами, в том числе отсутствием опытных и образованных богословов и недостатком православной литературы. В защиту православия в это время активно выступили два выходца из Московской Руси — старец Артемий и князь Андрей Курбский.

Первый, бывший игумен Троице-Сергиева монастыря, был в свое время обвинен в ереси, судим на соборе вместе с Матвеем Башкиным, лишен сана, закован в железные вериги и сослан в Соловецкий монастырь. Артемию, однако, удалось оттуда бежать, и он благополучно добрался до Литвы, где нашел приют у православного аристократа князя Юрия Слуцкого. В отличие от других еретиков-перебежчиков, Артемий, оказавшись за пределами родины, выступил в роли ярого защитника православия, ведя полемику как с католиками, так и с протестантами. Энергичным поборником православия в Западной Руси стал и «бежавший от царского гнева» князь Андрей Курбский, ученик Максима Грека. Сплотив вокруг себя кружок образованных людей, знавших греческий и латинский языки, и изучив сам на старости лет эти языки, он организовал перевод на славянский язык ряда сочинений греческих богословов, таких, как Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Иоанн Дамаскин, содержавших полемику против ересей и нехристианских учений. Но даже такой начитанный в богословии и испытанный полемист, как А. Курбский, и тот опасался вступать в религиозные споры с иезуитами или протестантскими проповедниками, которые «зело бо сварливы и упрямы» и «искуссными силлогизмами поганских (языческих — М. Р.) философов вооружены; смешавши елокуцию з диалектическими софизматы… истинну тщатся разорите араторскими штуками». Курбский предостерегал: «Иже бы без ученых нашей страны не стражатиси с ними» и не ходить на их «беседы хитролестнейшие».[46]

Что касается Артемия, то живший несколько позже православный писатель Захарий Копыстенский, явно преувеличивая его заслуги, утверждал, что он «в Литве от ереси арианской и лютеранской многих отвернул, и через него Бог справил же ся весь народ Русский в Литве в ереси тыи не перевернул». Однако, сам Артемий неоднократно признавался в трудностях, которые он испытывал, споря с еретиками. Для того, чтобы устоять против них православному, убеждал Артемий, важнее всего изучать Священное писание, изучать не только духовенству. С гневом и презрением пишет Артемий о тех «епископах» и «учителях» на Руси, которые утверждают, что простым людям читать Священное писание грешно и вредно: «И ина словеса глаголются от неких мнящихся быти учителей грех простым чести апостол и евангелие! И мнози… боятся и в руки взяти. И паки: не чти много книг, да не в ересь впадеши!» Наоборот, утверждал Артемий, нужно «со многим тщанием и смирением испытывати истины разум в Божественном писании». Это важнее, чем тратить годы на изучение философии, риторики, силлогизмов «поганских философов», или «древних языков»: «Может бо истинное слово просветити и умудрити в благое правым сердцем без грамотикиа и риторикиа».[47]

Интересно, что почти в тех же словах писал о необходимости изучать библию Фавст Социн в одном из своих писем: «Нужно учиться философии, но философии, которая состоит в правильном понимании Бога и его воли, содержащейся в Священном писании». Последнее, по мнению Социна, и должно изучаться главным образом, и к нему должно быть сводимо изучение светских наук, которые имеют только относительную цену. «Мало нужна риторика…, прочие же светские учебные предметы еще менее важны для Священного писания, за исключением философской этики, но и тут им лучше обращаться к самой Библии».

Трудность положения А. Курбского, Артемия и других защитников православия состояла еще в том, что если в споре против католиков-иезуитов православные полемисты могли опираться в определенных случаях на сочинения «отцов церкви», то против социниан и вообще против протестантов этот прием был не эффективен: протестанты, как известно, не признавали авторитета «Священного предания», они руководствовались только Священным писанием, то есть библией.

Между тем библией-то в полном объеме православные Западной Руси и не располагали. Геннадиевский свод, хотя уже существовал около ста лет, но его в Московском государстве было всего несколько списков, в Западной же Руси этот свод вообще невозможно было найти. Имелась еще печатная библия на белорусском языке, изданная Франциском Скориной, но православные богословы этого издания не одобрили, заподозрив в ней кто латинское, кто протестантское влияние. Неодобрительно отозвался об этом издании и А. Курбский: «Книги обретаются в земле нашей Ветхаго и Новато завета и пророческие вси, а перевод Скорины Полотского, преведены не в давних летах, аки лет 50 или мало к сим, с препорченных книг… Таков же и Библии Люторов перевод, согласующ по всему Скорининым Библием».

Курбский не без основания подозревал в переводе Скорины влияние Реформации. Он обвинял протестантов в сознательной «порче» священных писаний: «Священныя книги Моисейския и пророческия… в преводех изпорчены. И где прилучится в них быти о Христе реченному явне или гадательне, во множайших местех горняя долу поставленно (то есть с ног на голову, искажено. — М. Р.), и никакого же согласующе древним семидесят проповедником… И несть пользы христианскому роду от растленных их книг священным писанием преводится, но паче соблазны и сметение».

Единственно правильной А. Курбский считает версию семидесяти двух переводчиков, которые были «подвигнуты на свой труд самим богом».

На основании того, что мы знаем о личных отношениях между А. Курбским и князем Острожским, отношениях близких и дружественных, кажется вполне вероятным, что в издании Острожской библии Курбский сыграл определенную и весьма значительную роль. Известно, что князь Константин Острожский, которого впоследствии официальное православие объявило верным поборником и защитником православия, в действительности был далеко не последовательным в своих отношениях к другим вероисповеданиям, что дало повод одним исследователям обвинить его в беспринципности, в то время как другие объясняли это «высшей веротерпимостью». Одно время Константин Острожский склонялся к унии с католицизмом, а позже — к объединению православных с протестантами. Спустя пять лет после Брестской унии по инициативе Константина Острожского в 1595 г. состоялся собор в г. Торуни, в котором приняли участие и протестанты и православные. Константин представил собору свои предложения; суть их сводилась к тому, что православные и протестанты должны действовать совместно, потому что у них вера одна, а различны лишь обряды. Православные епископы, присутствовавшие на соборе, эту «инструкцию» Константина принять отказались, и в решениях собора было записано только, что православные и протестанты должны уважать убеждения друг друга и взаимно оказывать помощь.

В отличие от Константина Острожского, Курбский был непримирим по отношению ко всем «инославным» и к любым ересям. Он неоднократно укорял Константина Острожского за то, что тот привлек протестантов сотрудничать в издательской деятельности и преподавать в Острожской «академии». Несомненно, имея в виду Константина, он в одном из своих посланий гневно обрушивается на дерзость и глупость некоторых «христианских начальников», которые не только «тех ядовитых драконов в домех своих питати и ховати не стыдятся, но и за оборонителей и помощников их себе мнимают. И что еще дивнейшаго: за духовных, бесов духовних, церковь Божию обороняти им разсказуют и книги сопротив полуверных Латинов писати им повелевают». В другом послании к князю Константину он объясняет эту неразборчивость последнего в выборе своих помощников «нерадением ради прочитания священных Писаний». «Есть ли, государю, был еси хотя мало прочитал, послухав мене, слуги твоего верного, не токмо бы возгнушася еси сам от таковых дохматов или ответов просити, или взыскивати, но и другим, нашей страны правоверным христианом возбранил бы еси и запретил».[48]

Во всяком случае, обширное предисловие к Острожской библии содержит обращение к читателю вполне в духе воззрений Курбского:

Тяжелое время переживает православная церковь. «Волцы тяжцы нещадно расхищают и распужают овчее стадо христово». Повсюду выросли «злохитрые ереси», выступающие «злохульно», «все древнее обновляюще», даже «в единстве светозарно повселенне славимого тресъставно божество коснуться дръзнуша» — имеются в виду, несомненно, антитринитарии-социниане. Необходимо обратить оружие против тех, кто «яко дьявол, рыкая, яко лев, приходит некий церковь растерзати». Но для этого необходимо быть «искуссным в вере и добродетелях по преданию церковному», с каковой целью и решено издать «Божественные писания обоего завета, глаголемые греческим языком Вивлия, для всех повсюду православных христиан».

Далее от имени князя сообщается, что он, задумав «для укрепления веры» издать библию, «книги обоего завета», встретился со многими затруднениями: «дела зачати невозмогох, ниже бо делателей, еже творити сие, изобретохом, ибо и книг глаголемых Вивлия в звод сего дела начальством не имехом, дабы нашему изволению к начальству сего содеяния во всем была довольна», то есть не нашлось сразу ни достаточно подготовленных к такому сложному делу людей, ни книг библейских, которые можно было бы взять в качестве оригинала. И не только в Острожском княжестве, «но и во всех странех роду нашего славянского ниже едина обретеся совершенна во всех книгах ветхаго завета, токмо от благочестива и в православии изрядно сиятельна государя и великаго князя Иоанна Васильевича Московского и прочая… богоизбранным мужем Михаила Гарабурдою, писарем великаго княжества Литовского с прилежным молением испрошенную сподобихомся прияти совершенную Вивлию, с греческого языка семидесят и двема преводники множае пятисот лет на славенский преведенную еще при великом Владимире, крестившем землю Русскую. Тоже и иных Вивлий много изобретохом, различных письмен и языков и сих следованием испытати (то есть сверить между собой) повелехом, аще все согласуются во всем Божественном писании».

Как и следовало ожидать, результат сверки и сопоставления различных полученных из разных мест списков и версий был обескураживающим: «Обретеся многоразлично не токмо разноствия но и развращения (то есть искажения), чесо ради (отчего) велие смущение прияхом. К сему же наваждением искони противника всякому добру, диавола, много разорителей и хульников сея преславные и неизреченные вещи показовавшиеся». Кроме того, сообщается в предисловии, на Западе нашлось немало противников издания славянской православной библии, хотя, кто были эти противники, не совсем ясно, может быть католики, в частности иезуиты, которым, конечно, была не по душе затея князя Острожского, или протестанты, но, может быть, и кое-кто из представителей западно-русского православного духовенства высказался против намерения князя Константина издать «новую» библию, ведь нашлись же подобные «ревнители древлеписьменных книг» в Московской Руси. Однако в Западной Руси в условиях, когда православие со всех сторон утеснялось «инославными», такого рода «ортодоксы», конечно, не могли иметь решающего влияния. Тем не менее, пишет Константин о себе, «во удивлении и размышлении бех велице», не зная, выйдет ли у него что-нибудь из задуманного дела или нет. Он колебался, «размышляя в сердце своем, аще делати или престати». И все же решил не отступаться. Князь направил послания во многие страны: «яко Римские пределы, так Кандийские островы» и во многие греческие, сербские и болгарские монастыри, и даже к самому «наместнику апостола» — «патриарху Константинополя, Нового Рима и вселенскому патриарху Иеремии, отовсюду запрашивая и людей достаточно сведущих… в писаниях еллинских и славенских, якоже и зводов (то есть списков библии) добре исправленных».

Таким образом, в распоряжении издателя будущей библии оказались, по его словам, и нужные книги, и нужные люди, и он с ними, и с «инеми многими, наказанными и сведущими добре в писаниях» много советовался и с общего совета и «единомышленного согласия… звод древнего писания славного и глубочайшего языка и письма еллинского от 72 блаженных и богомудрых преводников…, от языка еврейска во еллинский преведенную, избрах, она же паче инех множае со еврейскою и словенскою соглашатеся. И сего во всем неизменно и несумненно последовати повелех. Ныне же… совершения сподобихся видети».

Не известно в точности, какие именно тексты оказались в распоряжении острожских «справщиков» и печатников, в числе которых активное участие принимал, как уже говорилось, московский первопечатник Иван Федоров. Несомненно, использована была латинская Вульгата и некоторые другие существовавшие тогда печатные издания библии, в частности перевод Вульгаты на чешский язык, так называемая Пражская библия (1488 г.), и перевод библии на «русское наречие» Франциска Скорины, а также некоторые южнославянские (сербские, болгарские) переводы отдельных книг. Что касается рукописных изданий, то, вероятно, были получены какие-то списки греческие, и в том числе тот список, о котором издатель уверяет, что это был текст семидесяти двух «преводнинов», то есть Септуагинта, и этот текст решено было положить в основу ветхозаветной части нового издания, ибо с ним «множае», то есть больше всего согласовался, и славянский перевод. Но какой славянский перевод имелся в виду? Несомненно, тот самый, который был получен из Москвы от царя Ивана Васильевича и который, по-видимому, был представлен Москвою посланцам Константина Острожского как древнейший, сделанный еще при князе Владимире.

Однако в действительности, что отметил еще в начале XIX века Евгений (Болховитинов), и что подтвердилось позднейшими исследованиями, «оба сии уверения несправедливы». Евгений указывал, с одной стороны, на «неверность» Острожской библии греческому тексту Септуагинты, с другой стороны, что доставленный Острожскому князю от царя Ивана Васильевича список был точно такой же, какой (один, может быть, из старейших в России, писанный в 1538 г.) находится доныне в Московской патриаршей библиотеке. «Острожское издание, — продолжает Евгений, — кроме малых и редких перемен обветшалых и простонародных слов на новейшие и славенские, совершенно сходно с сим списком и даже во многих местах с теми же описками, пропусками и смещениями против греческого подлинника. Сверх всего сего и в списке и в Острожском издании целые книги: Товита, Юдифи и Третья Ездры переведены не с греческого, а с латинской Вульгаты, и многие места в пророках правлены с сей последней. Но сего не сделали бы ни Кирилл, ни Мефодий, ни переводчики Владимирова века. Посему очевидно, что перевод сей Библии новейших времен».[49] Позднейшие исследования привели ученых к вполне определенному заключению, что полученный в Москве список «совершенной», то есть полной, библии был, конечно, не Кирилло-мефодиевским, а Геннадиевским сводом. И именно он при сравнительно небольшом исправлении преобразился в Острожскую библию.

Если даже верно, что князь острожский приказал своим «справщикам» «во всем неизменно и несумненно» следовать греческому тексту семидесяти двух, то также верно, что справщики приказания князя не выполнили. И, скорее всего, не только по причине недостаточных способностей и знаний.

Мы не знаем имен всех, кто принимал участие в сверке и переводах, и кто был редактором Острожской библии. Известно, что в основанной тем же князем Константином «академии» изучались древние языки — латинский и греческий, и что преподавали в ней греческие «дидаскалы» — учителя, из которых одних по просьбе князя прислал константинопольский патриарх, а другие были местными учеными-греками. Во главе училища стоял ректор Герасим Смотрицкий, человек известный своей ученостью. Он и возглавил дело по изданию Острожской библии. В предисловии к изданию Герасим обращается к читателю со смиренной просьбой не слишком «возненавидеть» его, если в книге обнаружатся недочеты: «Молю мене недостойного ненаучения ради не возненавиди, вем бо… яко сия… требоваше множайшего разума. Аз же составих, елико многох оумалением си смысла… яко училища николе не видех… Аще своею волею дерзнул бых на сие, безответен убо был бых, но повеления благочестивого князя отрещися отнюдь не возмогох». Эти слова следует рассматривать, скорее всего, как образец «смирения паче гордости». Дело не в том, что острожские переводчики и редакторы не были в состоянии основательно выверить для нового издания библии старые славянские переводы Септуагинты или дать новый, если даже не вполне совершенный, хотя бы лишенный тех существенных расхождений с оригиналом, какие были в полученном из Москвы списке. Издатели и не ставили перед собой этих задач. Более того, можно думать, что, посылая в Острог свой список библии, Иван IV или митрополит, или кто-то другой по их поручению особо оговорил недопустимость или нежелательность сколько-нибудь существенных расхождений между предпринимаемым изданием и тем списком, который был вручен представителю князя Острожского, и который, вероятно, как уже было сказано, для придания ему большего авторитета, выдавали за перевод, сделанный более пятисот лет тому назад.

Если только этот московский список был действительно Геннадиевской библией, то есть библией, фактически признанной и принятой московской церковью, то понятно, насколько московскому церковному руководству, по крайней мере, царю и митрополиту, представлялось желательным, но в то же время рискованным и даже опасным неподконтрольное им предприятие Константина Острожского. Иметь две значительно расходящиеся между собой славянские православные библии было, пожалуй, еще хуже, чем не иметь ни одной, — это Константин Острожский понимал не хуже Ивана IV. Но, может быть, сыграло свою роль еще одно обстоятельство. Примерно два года спустя после издания Острожской библии князь Константин вел переговоры с папой Григорием XIII относительно соединения православной западнорусской церкви с римской, то есть фактически об унии. И в том же году он обратился к папе с другой просьбой — прислать для Острожской «академии» «ученых и испытанных людей католиков греческого обряда», то есть униатов. В Острожской «академии» действительно преподавали наряду с православными учителями и католики. К. Харлампович пишет по этому поводу: «Князю Острожскому казалось, что сближение православной церкви с римской должно начаться с примирения богословских разностей, следовательно, путь к этому шел через школу». Не исключено также, что еще ранее Константин увидел возможность подобного сближения и в издании новой библии на славянском языке. Геннадиевский свод, приблизившийся, как мы уже знаем, к Вульгате, открывал такую перспективу. В этом, возможно, скрывается одна из причин, почему издатели Острожской библии в предисловии, на словах заверяя в строгом и «несумненном» следовании греческой версии семидесяти двух, на деле выбрали в качестве основы для своего издания именно Геннадиевскую библию, которая для католической церкви должна была казаться, во всяком случае, менее «схизматичной» чем точный перевод Септуагинты.

Следует отметить, что в отличие от Пражской библии 1488 г. или библии Франциска Скорины, переведенных на языки, близкие к местным, народным наречиям того времени, Острожская библия сохранила в основном тот же традиционный церковно-литературный славянский язык, на котором созданы и Геннадиевский свод, и другие еще более древние списки. В значительной мере именно этим объясняется тот факт, что в дальнейшем Острожская библия была принята как московской церковью, так и православными церквами других славянских народов и в течение двух веков оставалась единственно употребительной в России версией Священного писания, версией, которая легла в основу и следующей, так называемой Елизаветинской библии, доныне употребляемой русской церковью, а язык Острожской библии стал нормой церковнославянского языка на все последующее время.

Митрополит Евгений высказал приведенное выше мнение об Острожской библии, основываясь на исследованиях своего знаменитого современника, чешского слависта Йозефа Добровского, который после сопоставления рукописной библии из синодальной (бывшей Московской патриаршей) библиотеки с Острожской печатной еще в 1816 г. писал: «Острожские издатели ограничились лишь тем, что отпечатали присланную им из Москвы рукопись со всеми ее недостатками». Добровский очень низко оценил Острожскую библию как произведение «лоскутное», несамостоятельное. Позже Горский и Невоструев высказали мнение, что труд острожских издателей и редакторов был серьезнее, чем это показалось Добровскому. Они, например, целиком перевели с греческого книгу Есфирь, которая в Геннадиевский свод вошла частью в переводе с еврейского, частью с латинской Вульгаты, и сделали заново перевод с греческого Песни песней. Некоторые ветхозаветные книги подверглись пересмотру и сличению с текстом греческим и латинским, кое-где исправлялся текст, восполнялись пропуски, исключалось лишнее и т. д. Но, как указывает П. Юнгеров, «далеко не все опущенное справщики вставили, не все лишнее удалили и не везде правильно поправили»; многие изменения, внесенные острожскими справщиками, носят характер «ошибочных и произвольных».[50]

В некоторых местах Острожской библии видна большая сравнительно с Геннадиевским текстом близость к греческой Септуагинте, например, в книгах Паралипоменон, Ездры, Неемии. Но чаще исправления делались по Вульгате. Так, книга Иеремии в Геннадиевской библии, переведенная в основном с Вульгаты, исправлена острожскими справщиками по Вульгате же. Без изменения оставлено расположение книг по Вульгате, и впервые в славянской библии текст разделен на главы опять-таки по Вульгате.

Больше всего изменений сравнительно с текстом Геннадиевской библии внесено в Пятикнижие и в книгу Иисуса Навина. Зато раздел писаний — книги Иова, Экклезиаста, Псалтырь, Премудрость Иисуса сына Сирахова, так же, как новозаветные книги, почти в точности совпадают с Геннадиевским текстом. Интересно, что некоторые места в Острожской библии не имеют параллелей ни в одном из известных науке списков или версий. Может быть, в распоряжении острожских справщиков были какие-то рукописи, до нас не дошедшие?

Московская (первопечатная) библия 1663 г.

После периода смут конца XVI — начала XVII в., начиная со второй четверти XVII в., Русское государство прочно становится на ноги. Вместе с тем в нем продолжаются начатые ранее централизация и унификация в разных сферах общественной жизни. Эти процессы происходили также в церковной организации и в этой области были связаны не только с внутренней обстановкой, но и с задачами внешней политики российского правительства. Усилившееся Российское государство стремилось распространить свое влияние на соседние славянские народы — украинский и белорусский, а также на православные народы балканских стран, находившиеся под властью Турецкой империи. В этой связи русский царизм старался представить себя в роли защитника и покровителя всех православных народов и православной веры, страдающих от иноверцев (мусульман) и инославных (католиков, униатов).

Впрочем, такого рода тенденции, как мы уже знаем, наметились еще раньше и получили определенное признание со стороны восточных православных церквей. После того, как он был коронован на царство митрополитом Макарием, Иван IV счел необходимым, чтобы и константинопольский патриарх утвердил его в царском достоинстве: в определенном смысле это будет означать признание вселенского значения русского царя как покровителя всего православного мира. Со своей стороны константинопольский патриарх в подтвердительной грамоте от своего имени и от константинопольского собора не случайно обращался к Ивану, который был потомком византийской царевны Анны, сестры Василия Багрянородного, и, следовательно, законным преемником и наследником византийских императоров: патриарх извещал его о том, что отныне во всех православных церквах будут молиться о здравии царя русского как «государя всех православных христиан всей вселенной от Востока до Запада и до океана, надежды и упования всех родов христианских». Двумя десятилетиями позже иерусалимский патриарх писал сыну Ивана IV Федору Ивановичу: «Восточная церковь и четыре патриархаты православные не имеют другого покровителя кроме твоей царственности». В 1644 г. константинопольский патриарх Парфений писал царю Михаилу Федоровичу: «Державное Ваше святе царствие в похвалу и утверждение и помощь всем православным христианам». Спустя полстолетия иерусалимский патриарх Досифей выразил ту же мысль царю Петру еще более определенным образом: «В нынешнее время Ваше богохранимое царство не только есть глава всех христиан, но и единая христианская глава, поелику нет на земле иного царя православного как ты один».

В некоторых грамотах содержались напоминания о том, что если освобождение христиан Востока от турок будет осуществлено не Россией, а венецианцами или цесарским правительством, то эти «папежники» обратят православные церкви в католические костелы и, искоренив православное духовенство, поставят своих «бискупов» (епископов) и т. д.

При таких обстоятельствах, очевидно, и русской церкви предназначалась «вселенская» роль в православном мире, а раз так, важно было позаботиться о том, чтобы подкрепить эти претензии не только «милостыней» другим церквам. Необходимы были меры по повышению вероисповедного престижа и идеологического авторитета русской церкви. Важным шагом в этом направлении стало учреждение в Москве самостоятельного патриаршества в 1590 г. (правда, при утверждении патриарха всея Руси на константинопольском соборе ему отвели лишь пятое место в иерархии — после константинопольского, александрийского, иерусалимского и антиохийского патриархов).

Стремление повысить свой идеологический престиж и, конечно, доходы проявилось также в активной деятельности русской церкви по приобретению различных священных «реликвий» общеправославного и общехристианского характера. Приезжавшие в Москву за «дарами» представители восточных церквей во множестве привозили с собой подобные «реликвии»: частицы «животворящего креста» и «волосы из бороды Иисуса Христа», чудотворные иконы и кусочки мощей различных «святых». «Как велико было количество привезенных к нам мощей, — пишет Н. Каптерев, — можно отчасти видеть из того, что, например, части мощей святого Пантелеймона нам встречались в числе привезенной святыни 23 раза, Златоуста — 14 раз, Иоанна Крестителя — 7, Андрея Первозванного — 5, Марии Магдалины — 4 и т. д.». Кроме мощей в числе приобретенных русской церковью «святынь» фигурировали самые различные предметы. Тот же Каптерев приводит огромный список реликвий, приобретенных суздальским архиепископом Дионисием (эти святыни позже были перенесены в московский Благовещенский собор), и в том числе «ароматы, коими помазано было тело Иисуса Христа; часть нешвенной ризы Господней; губка, коей напоили уста Иисуса Христа; его кровь; часть камени гробного; часть ризы Богородицы; власы из брады Христовой; камень от столпа, к коему привязан был Спаситель; венец терновый; часть ложной багряницы; кровь из ребра Христова; камень от доски, на которой положено было тело Христово, снятое с креста; часть от трости, коею били Иисуса и хитон Его; камень от яслей; ароматы, принесенные Марфой и Марией». В 1645 г. константинопольский патриарх Иеремия привез и преподнес русскому царю золотую панагию, в которой находились: «кровь Христова, часть ризы Христовой, часть от копья, которым было прободено ребро Христово; часть от трости, коею били Христа; часть губки, коею напояли Христа; часть тернового венца, да сверх того он преподнес царю три пуговицы от ризы пречистые Богородицы…».[51]

В 1647 г. прибыли старцы с острова Патмоса из монастыря святого Иоанна Богослова и принесли в дар государю «дивный и чудный камень» с изображением богородицы, выпавший из руки ангела, в то время как евангелист Иоанн писал свое евангелие. Константинопольский патриарх Парфений снабдил этот камень свидетельством. Старцы получили от царя за камень двадцать пять рублей, но в Москву их не пустили. В 1636 г. от Синайского архиепископа привезли в Москву три посоха с куста, где Моисей взял свой жезл, и т. д. и т. п.

Составитель славянских святцев второй половины XVII в. в предисловии к своему сочинению писал: «Греци, гордящиеся и возносящиеся глаголют, яко Русь от них начало прият… мняще русское благочестие ничтоже есть и о святых, угодивших Богу на Руси усомневаются, сами насилия ради от безбожных благочестие свое погубиша, чудотворные иконы также и мощи святых разделивше вся от себя отвезоша на Русь и свое благочестие пусто сотвориша». Но, конечно, автор святцев должен был понимать, так же как это понимало и руководство русской православной церкви, что «благочестие» греков заключалось не только в мощах и других «святынях». Греческая церковь была сильна традиционным авторитетом древнейшей православной церкви, на которую многие века равнялись другие церкви, греки выделялись также своей ученостью в делах веры, а в этом, конечно, русская церковь с ними сравниться не могла. Заносчивые заявления русских церковников насчет того, что греческая вера «испроказися» под властью басурман, и что православие Руси не менее древнего происхождения, чем греческое, и «чище» его, годилось больше для внутреннего употребления, и по мере того как русская православная церковь выходила на арену мировой политики, оказывались явно неуместными.

Первоначально покровительство вселенскому православию со стороны русского правительства не шло дальше материального воспомоществования. Отовсюду в Москву приезжали уполномоченные патриархов, митрополии (а то и сами патриархи и митрополиты), даже представители отдельных церквей и монастырей за «милостыней» и «дарами». «Все православные страны и все православные народности постоянно в течение столетий присылали от себя в Москву самых разных просителей милостыни, которые, кроме особых исключительных случаев, никогда не возвращались с пустыми руками», — пишет Н. Ф. Каптерев, приводя огромный список «даров» и «милостынь». Впрочем, наделяя восточные церкви щедрой милостыней, русское правительство уже в конце XVI в. преследовало определенные политические цели. По существу, как указывал тот же Н. Ф. Каптерев, восточные патриархи, митрополиты, архимандриты и другие церковные деятели с конца XVI в. и до начала XVIII в. становятся политическими агентами русского царизма. Они не только помогали российским послам на Востоке своими связями, но и сами от себя посылали «отписки» русскому правительству. Восточные православные иерархи не оставляли надежды на то, что Русь поможет им освободиться от власти турок. Что касается российского правительства, то оно до середины XVII в. вряд ли могло рассчитывать на успешную войну с Турецкой империей. Но во второй половине XVII в. международное положение России стало улучшаться, вместе с тем начинает меняться внешняя политика русского правительства.

Выше указывалось, что Стоглавый собор, в свое время сыгравший определенную роль в наведении единообразия в русской церковной обрядности, вместе с тем признал правильным и узаконил в русской церкви те культовые особенности, которые стали ее отличать от греческой церкви и от находившихся под влиянием последней некоторых других православных церквей, в том числе украинской, например, двуперстное крестное знамение, «сугубая аллилуйя», то есть повторение дважды возгласа «аллилуйя» вместо трех раз по греческому обычаю, некоторые отличия в церковных книгах и т. д. Тогда же была принята «страшная» соборная клятва о недопустимости изменений в русской обрядности в пользу греческой на будущие времена. Таким образом, Стоглавый собор фактически утвердил воззрение на греческую церковь как на потерявшую «истинное православие» и в то же время усилил самоизоляцию русского православия. Начиная с первых десятилетий XVII в. эта изоляция уже не отвечала внешнеполитическим интересам русского самодержавия и русской православной церкви.

В этой связи в начале XVII в. снова встал вопрос об исправлении богослужебных книг и вообще о религиозной литературе.

Как и в прошлом, сторонники исправления обрядов и богослужебных книг встретились с сильнейшим сопротивлением со стороны поборников «древлего благочестия», в числе которых находились лица, занимавшие весьма высокие церковные и правительственные посты. Характерный случай произошел с одним из исправителей, архимандритом Троице-Сергиевского монастыря Дионисием.

В 1616 г. «именной» грамотой царя Михаила Федоровича ему поручалось пересмотреть и исправить церковный Требник (сборник молитв, читаемых при совершении различных обрядов). Вместе с двумя другими учеными монахами Дионисий трудился полтора года, сверяя требовавшую исправления книгу с разными списками и печатными изданиями. Дальнейшую судьбу Дионисия митрополит Евгений описывает следующим образом: «Сие поручение царя навлекло ему со всеми сотрудниками его самые жестокие гонения, потому что, когда представил он выписку об ошибках и подлогах в церковных возгласах при конце молитв, а особливо о напрасном и в недавнее только время при патриархе Иове сделанном „прилоге“ (добавлении в молитву. — М. Р.) слова „и огнем“ в молитве навечерия Богоявления при освящении воды, то защитники старинных неисправных книг огласили его еретиком и воздвигли на него негодование Ионы, митрополита Крутицкого, который тогда между патриаршеством был местоблюстителем патриаршего престола и главою всего духовенства. Дионисий подвержен был суду и осужден к лишению сана. Ему сверх того наложили епитимью по тысяче поклонов в день, а приставленные к смотрению за ним простерли жестокость свою еще до того, что шесть недель держали его на полатях в дыму».

Вместе с Дионисием пострадал и его сотрудник по исправлениям Арсений Глухой, который тоже был «заключен во узы», а позже выпущен Филаретом из темницы и продолжал исправление некоторых церковных книг, но по распоряжению осторожного Филарета только по древним славянским спискам. Патриарх не хотел осложнять своих отношений с «ревнителями».

История Дионисия достаточно выразительно рисует расстановку сил по вопросу об исправлении богослужебных книг и обрядов. С одной стороны, прямая заинтересованность правящих кругов в изменении этих книг по образцам, употребляемым в греческой и других восточных церквах, с другой — сильнейшее сопротивление со стороны консервативно настроенной части духовенства, включая некоторых высших церковных чинов, сопротивление, с которым вынуждены были считаться патриарх и даже царь.

Все же, как мы видели, некоторые попытки в этом направлении, хотя очень нерешительные и осторожные, делались уже при Михаиле Федоровиче в первой четверти XVII в. Продолжались они и при следующем царе, Алексее Михайловиче.

Претензии русского православия на вселенскую роль неизбежно должны были побудить его перейти от политики обособления в религиозной жизни к политике сближения с другими православными церквами, к идейно-культовой унификации в масштабах вселенского православия. А это означало, прежде всего, изменение во взглядах на греческую церковь. Уже патриарх Иосиф (1642–1652) заявил о единении русской церкви с греческой, «чтобы русскому народу патриарха константинопольского слушаться, ибо константинопольская церковь — источник и начало православия». При том же патриархе в Москве издается ряд книг, в которых настойчиво проводится мысль о том, что греческая вера и четыре греческих патриарха восточных церквей «нерушимо, цело и невредимо соблюдают и днесь православную веру», что греческая церковь «установления Спасителя своего и блаженных учеников его и святых отец предания и седьми вселенских соборов Духом святым собранных устав не нарушает, ни отменяет и ни в малейшей части не отступает… аще и в неволе пребывания светится истинною верою… ничего же бо турци от веры и от церковных чинов отьимают, только дань… от греков приемлют… Да заградятся всякие уста, глаголющих неправду гордынею и уничижением на смиренных греков». Последняя выдержка взята из сочинения «О вере единой, истинной и Православной и о святой церкви», составленной игуменом киевского монастыря Нафаниилом и через некоторое время переизданной в Москве (1648 г.). В 1648 г. в московской типографии по распоряжению патриарха Иосифа переиздали «Грамматику славянскую» Мелетия Смотрицкого с предисловием, в котором с полным сочувствием приводились высказывания Максима Грека о необходимости исправления славянских «божественных книг» путем сверки и согласования их с греческими.

Проблема «исправления» богослужебных славянских книг становилась все более актуальной еще и по другим причинам. Следует иметь в виду, что уже в первой четверти XVII в. в Москве довольно интенсивно работала правительственная типография, где издавалась главным образом церковная литература. С этого времени Москва начинает снабжать другие нуждающиеся славянские православные церкви не только деньгами и предметами культового обихода, но также богослужебными книгами московской печати. Так, например, из Москвы получали богослужебную литературу монастыри на Афоне. Но, открыв в ней расхождение с греческими книгами, тамошний архиепископ грек Даниил объявил присланные издания еретическими и распорядился их сжечь, а обнаружившихся среди афонских монахов защитников московских книг подвергнуть соборному осуждению, а в случае непокорства даже сжечь. Книги московские действительно сожгли, а одного наиболее стойкого их защитника, монаха-серба, хотя и не сожгли, но отдали в рабство турку. Характерно, что, когда московский посланник Арсений Суханов обратился по этому поводу с жалобой к иерусалимскому патриарху Паисию, последний, не одобрив факта сожжения московских книг, решительно, однако, заявил, что именно русские книги содержат неправильности и искажения, почему их и надо исправлять по греческим.

Не менее, а, пожалуй, даже более важной была проблема нормализации отношений с украинской православной церковью. Еще в первой четверти XVII в. эти отношения определялись по существу положениями Стоглавого собора. Как указывалось выше, украинская православная церковь некоторыми своими обрядовыми особенностями приближалась к греческой и отличалась от русской. Одно время руководство русской церкви придало такое значение этим отличиям, что относилось к православным украинцам и белорусам почти как к «инославным». Так, собор 1620 г. вынес определение, по которому перешедшие в российское подданство православные украинцы и белорусы должны были подвергнуться вторичному крещению, и этот обряд совершался даже над священниками. А несколько позже специальными указами царь и патриарх Филарет запретили ввоз в Московское государство «литовских», то есть напечатанных в Западной Руси, книг как «еретических»; обнаруженные же книги отбирались и даже сжигались. Но по мере того как все более реальной становилась перспектива воссоединения Украины с Россией, а русской церкви предстояло принять под духовную юрисдикцию целый народ, взгляд на украинское православие как на ересь становился явно нецелесообразным. С конца тридцатых годов постановления собора 1620 г. относительно «перекрещивания» украинцев и белорусов и запрещения «литовской» литературы фактически потеряли силу.

В русских правительственных и церковных кругах идея политического и религиозного объединения под эгидой русского царя всех православных народов, страдающих от притеснений «иноверцев» или «инославных», постепенно становится все более популярной. Идея эта, несомненно, была близка и самому царю Алексею. Никон при поставлении его на патриарший престол в речи, обращенной к царю, пожелал ему, чтобы бог распространил его державу «от моря до моря, и от рек до конца вселенной», и «расточенная в благочестивое твое царство, возвратил и собрал воедино… во еже быти ти на вселенной царю и самодержцу христианскому»; исходя из этого, есть все основания думать, что и сам молодой царь считал себя призванным объединить «расточенные» православные народы, верил, что ему самому, или, может быть, его преемникам суждено вернуть наследие предков, византийских императоров, и овладеть не только Киевом, столицей Древней Руси, но и Константинополем, центром всего восточного православия.

В этом случае важным и необходимым шагом на пути к будущему политическому и религиозному объединению и царь и патриарх должны были считать унификацию с другими православными церквами в культе и ритуале. В вопросе об исправлении богослужебных книг и обрядов Алексей Михайлович определенно придерживался ориентации на греческую церковь и опирался на влиятельные светские и духовные круги.

Но и теперь среди московских правящих кругов не было единства в этом вопросе. Царя поддерживали царский окольничий Ф. Ртищев, царский духовник Стефан Вонифатьев, архимандрит Новоспасского монастыря Никон (впоследствии митрополит новгородский, а еще позднее патриарх всея Руси), протопоп Казанского собора И. Неронов, юрьевский протопоп Аввакум и суздальский протопоп Никита Добрынин (Пустосвят). Сходясь во мнениях, что необходимо исправить некоторые обряды и церковные книги, члены этого кружка по-разному понимали свою задачу.

В то время как одни, например Ф. Ртищев, считали нужным производить исправления по греческим образцам, и к этому склонялся сам царь Алексей, другие допускали только одну возможность — исправлять по «древлеписьменным» славянским книгам в соответствии с решениями Стоглавого собора. К последней группе относились Никон (до конца 40-х годов), Неронов, Аввакум, Никита Пустосвят и многие другие.

Постепенно, однако, партия, ориентировавшаяся на греческую церковь, пользуясь поддержкой царя, усиливала свои позиции. На ее сторону перешел Никон, ставший в 1648 г. митрополитом новгородским, а в 1652 г., после смерти патриарха Иосифа, поставленный патриархом всея Руси. Впоследствии его бывший единомышленник, а позже ярый противник по вопросу о церковной реформе Неронов язвительно укорял Никона: «Святитель, иноземцев (то есть греков и украинцев) законоположения ты хвалишь и обычаи тех принимаешь благоверны и благочестии, тех родители нарицаешь, а мы прежде сего у тебя же слыхали, что многажды ты говаривал нам: „гречане-де и Малые России потеряли веру, и крепости и добрых нравов нет у них, покой де и честь тех прельстили и своим де нравом работают, а постоянства в них необъявилося и благочестия нимало“».

Теперь Никон широко использовал для своих целей знания и опыт греческих и украинских ученых-богословов. Отношение его к грекам изменилось настолько, что некоторые из них называли его «филэллином», а киевских ученых-монахов теперь стали специально приглашать в Москву в качестве учителей для «риторского обучения», в качестве переводчиков с греческого и латинского языков и справщиков, то есть редакторов религиозной литературы.

Следует принять во внимание, что как раз в 30–40-е годы XVII в. киевский митрополит Петр Могила развернул на Украине активную деятельность по исправлению и изданию богослужебных книг, сверяя их с греческими, и сам лично занимался пересмотром библии. Некоторые книги, изданные в Киеве, получили распространение в Московской Руси и даже переиздавались в Москве. И вообще влияние украинского богословия и авторитет ученых украинских богословов в России были довольно сильными. Итак, исправление церковной литературы стало актуальным и настоятельным, а это неизбежно было связано с исправлением главной вероисповедной основы русского православия — славянской библии.

30 сентября 1648 г. царь Алексей Михайлович обратился к черниговскому епископу Зосиме с просьбой прислать нескольких ученых иноков, которые «еллинскому языку навычны и с еллинского языку на славянскую речь перевести умеют, и латинскую речь достаточно знают… для справки библеи греческой на славенскую речь».

Зосима по какой-то причине не откликнулся на грамоту московского царя. Последовало второе царское обращение, на этот раз к киевскому митрополиту Сильвестру Коссову. В 1649 г. в Москву прибыли несколько ученых украинских «старцев» во главе с выдающимся знатоком греческого и латинского языков Епифанием Славинецким.

В январе 1655 г. сам Епифаний писал в челобитной, что был вызван царской грамотой «для переводу латинских и греческих книг». За время своего пребывания в Москве Епифаний действительно перевел с греческого ряд книг не только богословского содержания, например, книгу «Космография», и также составил «Полный лексикон греко-славено-латинский». Но главной обязанностью Епифания было все же исправление славянских богослужебных и богословских книг. Чувствуя поддержку со стороны царя и патриарха, Епифаний действовал достаточно смело. Источник того времени — «записка» о деятельности Славинецкого, написанная, по-видимому, одним из сотрудников Епифания, монахом Чудова монастыря Евфимием, — повествует, что он, «живый в царствующем граде Москве, по времени между иных дел, яко есть обычай мудрым мужам, читаше книгу Библию Ветхий и Новый завет Еллинский печатный, семидесятыми преводники преведенный, спущая (то есть сравнивая) с славенского Библиею, в Острозе граде и на Москве печатными, испытуя и толкование святых отец на некая речения и разумения, глаголаше во многих слухи, наипаче честных и властителей, мужей благоумных и доброссудных, яко грех величайший есть нам, Славеном, Православным христианом, и укоризна и бесчестие крайнейшее от иностранных народов, совершенно добре знающих Еллинский и отчасти Славенский и укаряющих ны, яко не имамы Библии добре преведенные, паче же в Священном Евангелии премногая суть погрешения, в них же Сам Предвечное Слово Пребезначального Бога Отца, Иисус Христос глаголаше боговещанная своя словеса. И оттуду вину прием и святейший Никон патриарх нача с греческих правите книги славенские, по тогож-де мудрейшего иеромонаха Епифания рассмотрению и возвещанию… тако мало по малу мудрого и преславного сего Епифания словеса доидоша в слухи и самого благочестивейшего государя, царя и великого князя Алексея Михайловича… что в славянской Библии премногая суть погрешения в речениях и разумении не от хитрости, но от простоты и неведения, и несогласие величайшее с Еллинскою седмидесятых преводников».

Не стоит, однако, переоценивать поддержку, оказанную Епифанию царем и патриархом. Реформы в церковной жизни диктовались, конечно, сложной внутренней и внешней обстановкой в России XVII в. и были тесным образом связаны с политическими планами российского правительства. Вместе с тем по-прежнему даже мелкие изменения в богослужебных книгах вызывали бурю возмущения у защитников «древлего благочестия». Известно, что когда, например, в исправленных по повелению патриарха Никона книгах имя сына божия стало писаться в соответствии с греческим правописанием Иисус вместо укоренившегося в старинных русских книгах, но совершенно неправильного Исус, то противники изменений не преминули распустить слух, будто Иисус — это на самом деле имя антихриста, которому «никониане» хотят таким коварным путем заставить молиться всех православных христиан. А выход в свет 11 февраля 1653 г. Псалтыри, тоже исправленной по распоряжению Никона, вызвал целую смуту среди московского духовенства, часть которого осмелилась выступить открыто против патриарха. Никон ответил на это жестокими репрессиями, которые стали как бы прелюдией к расколу, хотя главные его причины лежали, конечно, гораздо глубже — в экономических и социальных условиях эпохи.

Понятно, что правительство и в последующие годы предпочитало не слишком торопиться с полным пересмотром библии, хорошо понимая всю сложность задачи. Когда в 1663 г. в Москве вышло первое в России печатное издание полной церковнославянской библии, то в предисловии к нему редакторы специально подчеркнули, что в напечатанную библию не внесено никаких изменений сравнительно с принятой церковью и привычной Острожской библией. Правда, некоторая редакторская работа была проделана, однако, исправления оказались настолько немногочисленными и незначительными, что для не очень сведущего читателя могли остаться незамеченными. Главным образом произошла замена некоторых устаревших и малопонятных слов и форм более понятными: например, сотворим вместо сътворим. Сами справщики библии 1663 г. в предисловии к ней сокрушенно признавали недостатки своего издания, объясняя их тем, что не могли найти «преводников многих и искуссных и переводов добрых» в условиях войны и народной смуты, а медлить с изданием было нельзя по причине острой нехватки библий.

Впоследствии Йозеф Добровский писал о московской библии 1663 г., что в «этом издании исправлены были только немногие и то легчайшие ошибки, гораздо большее число их и притом важнейшие остались, хотя легко могли бы быть исправлены при рассмотрении греческого текста». А еще позже, уже в начале XX в., православный русский богослов И. Е. Евсеев, давая оценку первопечатной московской библии, пренебрежительно отметил: «Библия московского издания 1663 г. с научной точки зрения представляется несамостоятельным, совершенно малоценным предприятием московской церковной власти второй половины XVII в. …По решительному недостатку образованных людей в распоряжении церковных властей того времени оно было исполнено по-ученически плохо, представляя не совсем точную перепечатку острожского издания 1581 г.».[52]

Может быть, во всем этом сыграло какую-то роль то обстоятельство, что издание библии было предпринято, когда Никон находился уже в опале, и его решительный характер не мог повлиять на ход дела. А «тишайший» царь Алексей не проявил достаточной настойчивости. Впоследствии в письме боярину Стрешневу Никон очень нелестно отозвался об изданной библии.

Уже упомянутый источник XVII в. сообщает, что в сентябре 1674 г. царь Алексей Михайлович, «познав истинное от неправого, указал, а Священный собор, преосвященные митрополиты, архиепископы и епископы всея великия России разных епархий благословили преводити Библию всю вновь, Ветхий и Новый завет, ему иеромонаху Епифанию Славенецкому с книг греческих самых семдесятых преведения, в Франкфорте печатных… лета 1597 и с других в Лондинии печатных лета 1600 и иные издания лета 1587».[53] Надзор за подготовкою нового перевода царь поручил крутицкому митрополиту Павлу, знавшему греческий язык: тот управлял патриаршими делами во время опалы Никона. В помощь Епифанию были определены несколько помощников, в том числе Евфимий — монах Чудова монастыря и ученик Епифания, автор приведенной «Записки».

Митрополиту было поручено создать соответствующие условия для переводчиков, и он отвел для них особое помещение за Москвою в Крутицах, «на горах высоких и крутых, над Москвою рекою, в месте тихом и безмолвном, приличном делу сему», и даже насадил там «вертоград разных видов древ и цветов и зелий всяких, и источники ископа тещи сладководные за утешение и от труда преставшим за упокоение и оградою огради ради похождения, яко ин некий рай, и в труде вкусити хотящим пищу и питие подобающее, и служащие оному приуготови». По свидетельству Евфимия, переводчики имели в своем распоряжении также немало ценных рукописных и печатных греческих книг, среди них одну рукопись Нового завета 1355 г., правленую митрополитом Алексием.

Ободренный этой заботой, Епифаний взялся было всерьез за перевод. Но успел перевести только книги Нового завета, да и этот перевод, как свидетельствует Евфимий, не был доведен до конца: «начисто не прочтеся и не исправися». Перевод же Ветхого завета вообще «в дело не произыде».

В 1672 г. умер митрополит Павел, а через несколько месяцев после этого скончался и сам Епифаний. И после этого дело с переводом библии приостановилось почти на пятьдесят лет.

Петровско-Елизаветинская библия 1751 г.

Политика Петра I в церковном вопросе определялась в основном его стремлением превратить русскую православную церковь в надежную опору помещичьего государства и царского самодержавия. Именно к этому были направлены все предпринятые им церковные реформы.

Нужно сказать, что в период правления Петра как у протестантов, так и у Ватикана возродились надежды распространить свое влияние на Россию, используя для этой цели всевластие царя, казалось бы, охотно поддававшегося влияниям Запада. Такую попытку сделали еще в 1698 г. представители англиканской церкви в Англии, а в 1717 г. католические богословы Сорбонны, воспользовавшись пребыванием русского царя в Париже, предложили ему рассмотреть вопрос о соединении русской православной церкви с католической. Петр уклончиво ответил в том смысле, что он — солдат и в богословские дела не вмешивается. Сорбонские богословы не успокоились, попросили у царя разрешения вступить в переговоры с русскими православными богословами и направили в Россию соответствующее послание. Ответ католикам по указанию Петра был составлен епископом Феофаном Прокоповичем, ближайшим помощником царя в проведении церковных реформ, он был составлен тоже в достаточно сдержанной форме: русская церковь не одна в православии, православия держатся и многие другие народы. Необходимо получить их согласие, ибо русские не могут единолично принимать принципиальные решения в вопросах веры и т. д. В общем, предложение сорбонских богословов (несомненно, сделанное с ведома и благословения Ватикана) было решительно отвергнуто.

Прекрасно зная, насколько активно вмешивается папство во внутренние дела католических государств, Петр менее всего мог желать сближения православия с католицизмом. Точно так же не желал он и распространения среди русских протестантизма. Правда, нуждаясь в привлечении на службу в России иностранных специалистов, Петр еще в 1702 г. объявил в манифесте о допущении «свободного исправления веры всех, хотя от нашей церкви отдаленных христианских сектов… Совести человеческой приневоливать не желаем и охотно предоставляем каждому христианину на его ответственность пещись о блаженстве души своей». Но вместе с тем решительно запрещалось под страхом сурового наказания «совращение» православного в любое другое вероисповедание или в раскол, а «еретики» подвергались преследованию. Идеологической опорой своей власти Петр I намеревался сделать православную веру, а духовным главой русского православия — самого себя.

Как известно, после смерти в 1700 г. десятого патриарха Адриана преемника ему не было назначено. В том же году по указу Петра была учреждена должность экзарха и местоблюстителя патриаршего престола, на которую, опять-таки по воле Петра, назначили молодого и образованного Стефана Яворского, епископа Рязанского. Через некоторое время, однако, кое-что в деятельности Стефана насторожило царя. По-видимому, Стефан Яворский не прочь был не только «блюсти» патриарший престол, но и воссесть на него, по крайней мере, один из его политических противников прямо обвинял Стефана в том, что тот «с крайним прилежанием трудился, чтобы чин и власть патриаршую получить». Известно также, что стремления Стефана Яворского поддерживала и некоторая часть русского духовенства, в особенности высшего, например, Димитрий, митрополит Ростовский. Речь идет о той частй духовенства, которая никак не могла примириться с потерей самостоятельности в церковных делах. Феофан Прокопович, несомненно, выражая взгляды Петра, не без основания усматривал в тенденциях этой части русского духовенства «папский дух, неведомо как достигший к нам».

Вместе с тем известно было отрицательное отношение Стефана Яворского к грекам, к их богословскому авторитету. Не удивительно, что греческие и восточные патриархи заняли резко враждебную позицию по отношению к Стефану. В 1702 г. иерусалимский патриарх Досифей в письме к Стефану упрекал его в склонности к латинству и рекомендовал ему не стараться стать патриархом, потому что ни он, Досифей, ни прочие восточные патриархи не признают его в этом сане. В 1705 г. тот же Досифей в послании к Петру настаивал уже на том, чтобы отрешить Стефана Яворского даже от должности местоблюстителя.

Сам Петр I не был заинтересован иметь в лице Стефана «латинизированный» вариант Никона еще и потому, что местоблюститель патриаршего трона в нескольких случаях не постеснялся открыто выразить свое недовольство новыми порядками, введенными царем, и даже допустил выпады в адрес Петра.

Вместо того, чтобы менять местоблюстителя патриаршего престола, Петр I пошел на более решительную меру — он вообще ликвидировал патриаршество на Руси. В 1721 г. указом царя вместо должности патриарха учреждается новый коллегиальный орган — Святейший правительствующий синод, который отныне и должен был ведать всеми церковными делами. Стефан Яворский назначается президентом Синода. Но в сущности в результате этой реформы духовное ведомство, как замечает С. Г. Рункевич, «было вставлено в тот круговорот государственной машины, где достоинством было… безличность и слепое послушание» воле царя и его ближайших помощников. Роль президента в конце концов свелась к тому, чтобы подписывать заранее заготовленные синодальные «определения». Действительным и формальным главой русской православной церкви отныне стал царь — современники это отлично понимали. Лейб-медик царя и будущий первый президент Академии наук Л. Л. Блюментрост в письме немецкому философу Христиану Вольфу писал: «В России сам император есть supremus pontifex (первосвященник. — М. Р.), и он управляет не так, как угодно духовенству, которое обязано повиноваться ему».[54]

Что касается восточных патриархов, то они могли быть только довольны падением влияния Стефана Яворского, а известие об учреждении синода встретили вполне благожелательно. Петр, со своей стороны, извещая константинопольского патриарха Иеремию о нововведенной форме управления русской православной церкви, не преминул в своем послании заверить патриарха в том, что «оному духовному святейшему синоду определили мы чрез учиненную инструкцию, дабы святую церковь управляли во всем по догматам святые православные кафолические церкви греческого исповедания неотменно и оные догматы имели бы за правило непогрешимое своего правления».

Нет смысла переоценивать вольнодумие Петра в отношении религии. Как известно, его ближайшего помощника в проведении церковных реформ Феофана Прокоповича некоторые современники подозревали в отсутствии каких бы то ни было религиозных убеждений. Но когда известный историк и политический деятель В. Н. Татищев, также приближенный к Петру, позволил однажды себе «злоречие» в отношении Священного писания, Петр собственноручно наказал его тростью, приговаривая: «Я тебя научу, как должно почитать оное и не разрывать цепи, все в устройстве содержащие… не заводи вольнодумства, пагубного благоустройству».[55]

В религиозной своей политике Петр действовал отнюдь не из теологических соображений и не только потому, что восточное православие было религией основной массы его подданных. Немалую роль сыграли политические соображения. Со стороны восточных патриархов царь не опасался каких-либо попыток политического вмешательства или давления на Российское государство, того, чего всегда можно было ожидать от папства. Напротив, Петр не без оснований полагал, что руководители восточных церквей, обычно зависевшие от русского правительства и получавшие от него почти регулярные субсидии, ни в чем не посмеют ему отказать и будут поддерживать его политику как внутреннюю, так и внешнюю. В этом аспекте можно, по-видимому, объяснить и петровский указ о новом издании славянской библии.

Этим указом от 14 ноября 1712 г. предписывалось: «В Московской типографии печатным тиснением издать Библию на славянском языке, но прежде тиснения прочесть ту славянскую Библию и согласить во всем с греческою 70 преводников Библиею, и быть у дела того в смотрении и правлении Еллиногреческих школ учителю, иеромонаху Софронию Лихудию, да Спасского монастыря архимандриту Феофилакту Лопатинскому да типографии справщиком Федору Поликарпову и Николаю Семенову, в чтении справщиком же — монаху Феологу да монаху Иосифу. А согласовать и править в главах и стихах и речах противу Греческия Библии грамматическим чином, а буде где в славянской против греческой Библии явятся стихи пропущенны, или главы переменены, или в разуме Писанию священному греческому противность явится, и о том доносить преосвященному Стефану, митрополиту рязанскому и муромскому и от него требовать решения».

И. Е. Евсеев отметил, что указ 1712 г., в котором «подверглась косвенному осуждению первопечатная московская Библия 1663 г., по традиции передававшая справу греческой истины по латинскому оригиналу, наносил в то же время удар по „западническим“ тенденциям, по „латинству“ московского духовенства».[56]

Справщики сразу же принялись за работу, но только через десять лет, в январе 1723 г., смогли представить синоду свои замечания и исправленный текст в восьми рукописных томах. Синод, в свою очередь, донес об этом царю, и Петр повелел выдать справщикам награду: по сто рублей каждому, но с печатанием библии не стал торопиться. «Волнения и беспокойства, вызванные раскольническими смутами, — пишет Юнгеров, — побудили осторожнее отнестись к предполагаемому изданию Библии».[57] 5 февраля 1724 г. последовал новый царский указ синоду: «Новоправленную Библию печатать с таким определением, дабы в той новоправленной Библии прежние речи, которые переправлены, против тех новоисправных на брезех (на полях. — М. Р.) означены были без опущения, дабы не было от неспокойных человек нарекания и к народной смуте».

После этого дело с изданием новой исправленной славянской библии снова затянулось более чем на четверть века. Только в 1751 г. она вышла в свет в 2-х томах in folio[*], с обширным предисловием, которое составлено одним из последних исправителей — Варлаамом Лящевским — и в котором излагается долгая предыстория издания.

Мы узнаём из этого предисловия, что после смерти Петра I Екатерина I также издала указ о напечатании библии, но опять-таки с оговоркой о необходимости тщательной повторной сверки с греческим переводом, «чтобы все было положено таким образом, как Восточная греческого исповедания церковь содержит неотменно», поскольку предварительной проверкой было обнаружено, что петровские справщики далеко не все исправили по греческому тексту, «а иное — по еврейскому подлиннику, а иное — по латинскому переводу». «И опять, — скорбно заключает В. Лящевский, — тако дело сие безо всякого производства погребено было в глубоком молчании».

И при Анне Ивановне был издан аналогичный указ, а затем и Елизавета Петровна «якоже изустными указами не единократными, тако и письменными повелети изволила, дабы как возможно без дальнейшего продолжения исправление священной Библии окончити и безсумнительно в печать произвести».

Одну за другой синод создавал комиссии ученых справщиков, которым поручалось довести до конца исправление славянской библии, но работа продвигалась так медленно, что, как замечает В. Лящевский, можно было думать, что «дело сие Божие, а не человеческое, — того ради по недоведенным судьбам Божиим и совершитися невозможно доселе».

В сложном положении оказались синод и создаваемые им комиссии по исправлению библии. С одной стороны, переиздавать Московскую первопечатную библию образца 1663 г., то есть по существу Острожскую библию, без всяких изменений представлялось невозможным. Этот старый перевод библии на славянский язык «за грубость и неправильное сочинение неотложно требовал исправления», с огорчением констатировал В. Лящевский, автор Предисловия к изданию 1751 г., потому что «в той Московской Библии первопечатной не точию грамматических, но и самой истине противных погрешений усмотрено». А с другой стороны, ответственных лиц преследовал постоянный страх, как бы исправление не привело к «смущению умов», новому расколу или, еще хуже, к падению в глазах верующих авторитета Священного писания.

Уже петровским справщикам было ясно, как отмечает автор Предисловия, что императорское требование точно следовать греческому переводу семидесяти выполнить практически невозможно, так как дошедшие списки Септуагинты значительно различались между собой, а в указе не было оговорено, какого списка придерживаться, — «зело трудно исследовати в коем составе греческого языка истинный семидесяти перевод содержится». Оставался единственный выход: «не с единым, а со многими греческими семидесяти толковников библейными составами свидетельствовать». При этом справщики должны руководствоваться отнюдь не соображениями достоверности того или иного варианта. Перед справщиками была поставлена задача: в случае, если обнаружатся расхождения между славянским и греческим текстом, «касающиеся до перемены в разуме, а также до умножения или умаления стихов или до перемены глав или стихов, то… всеприлежно сносити с разными греческими составами… и аще в коем-либо точию не было бы противно истине обращется, тако яко же в Первопечатной, то оное оставляти действительным на ряду, яко же бе в Первопечатной». Иначе говоря, перед исправителями была поставлена задача использовать все возможности к тому, чтобы новоправленная библия как можно меньше отличалась от прежней.

И все-таки становилось ясно, что отличия между старым и готовившимся новым изданиями будут неизбежны и, следовательно, неизбежно появятся нападки со стороны «невежд, а паче от злых и противных святой церкви раскольников не без клеветы к смуте народной последует злосеятельство», будто бы в новой библии истина заменена ложью. Поэтому еще в постановлении синода 22 октября 1735 г. указывалось, чтобы в «новоправленной Библии прежние речи, которые переправлены, против тех новоисправных на брезех обозначены были без упущения… с надлежащими отметками, по примеру печатаемых на иностранных диалектах книг… а также сносить вниз понеже разумным людям оное видно будет без сумнения».

Сталкиваясь с бесчисленными трудностями, справщики то и дело отказывались брать на себя ответственность и предпочитали обращаться за разъяснением в синод. А синод, которого эти запросы также ставили в тупик, отправлял их обратно, требуя «не предлагать таковые более Святейшему синоду, дабы от оного предложения… остановки делу не происходило». В отчаянии некоторые справщики старались под разными предлогами избавиться от своей почетной, но чересчур ответственной и тягостной обязанности. Дело дошло до того, что двух таких «отказчиков», профессоров Киевской академии Варлаама Лящевского и Гедеона Сломинского, «трипликатным» синодальным указом велено было «везти в Петербург по почте денно и нощно, нигде не задерживая».

В 1741 г. синод в очередной раз докладывал императрице Елизавете о «немалых трудностях и недовольстве» с подготовкой к изданию и исправлений библии. «Понеже новоисправленных речей без числа много, из которых каждая выносится вниз при алфавите», то будет огромная путаница и множество типографских «погрешностей и помешательства» и «вместо пользы последует тщета, ибо не помыслит никто, что типографские то погрешения, но всяк скажет, что так-то, знать, и в греческом переводе». И даже если осмотрительные и прилежные справщики «никаким помянутым погрешностям и пометкам войти не допустили, то однакож читатели так напечатанной Библии никогда не удовольствуются, ибо почти все стихи новоисправленными речениями наполнены, — то читая кто Библию так напечатанную, и на всякой строке или стихе да еще не единожды останавливался, покамест азбучную литеру внизу страницы увидит и поправление сыщет, между тем старое из глаз потеряет, и что в Библии человек позабудет, и принужден будет паки в старом тексте искать алфавита, а по другой и третьей такой остановке без сомнения скучая и книгу от себя бросит… И какова будет новоисправленная Библия, толикими погрешениями наполненная?… Раскольникам новая к оглаголиванию и клевете на святую церковь материя произойдет, ибо скажут: паки поправляют и потому как первому так и второму поправлению верите не надобно».

Встал также вопрос о многочисленных расхождениях в разных списках греческого перевода семидесяти. Нужно ли их где-нибудь на полях оговаривать в новом издании библии? В 1741 г. новое определение синода решительно запретило это делать: «Разности и несогласия, усмотренные в самих греческих экземплярах и кодексах не выносить на сторону», потому что «всех на стороне вместить невозможно, да и печатать хотя не все небезопасно, дабы простой народ, который между догматами и недогматами, нужными и произвольными речами, непременными и удобоприменяемыми речениями разделить не умеет, видя их множество разностей и несходства, не подумал: И Бог весть чему и верить, сего ль или оного ль держаться?» Синод повелел «собрать все расхождения в общую отдельную книгу, которую по окончанию печатания Библии ему и представить».

В 1744 г. последовал новый указ Елизаветы Петровны: в довольно раздражительном тоне императрица предписывала закончить исправление библии к празднику Пасхи. И это повеление не было выполнено. Только в 1751 г. рукопись новоисправленной библии была сдана в типографию и в том же году вышла в свет.

Одни исправления внесли в текст без оговорок, другие оговорили на полях. Но бо́льшую часть поправок вынесли отдельно. «Все они, — указано в Предисловии, — от первой до последней выписаны в книгу величиной не менее библейного состава, и книга сия, к делу исправления библейного присовокуплена и содержится в типографии, в коем деле и показаны все исправления».

Перед вторым изданием, 1754 г., в новоправленную библию внесли дополнительные изменения. А затем славянская библия переиздавалась уже почти без всяких поправок, за исключением связанных с орфографией, написанием отдельных имен и названий или с изменениями в некоторых подстрочных примечаниях и на полях.

Что же нового было внесено в библию 1751 г. сравнительно с Московской первопечатной 1663 г.?

В Предисловии к библии 1751 г. исправители утверждали, что они, «подражая отцам святым, то едино в деле исправления священной Библии имехом, еже согласно во всем греческому семидесяти переводу наш славянский перевод издати. Сего ради ничесоже нами не внесено в текст, еже не обретеся в греческом, ничесоже не исключено, точие еже ни в едином [греческом списке] обретеся. Ничесоже от речений первые печати (то есть Московской библии 1663 г. — М. Р.) не пременено, точию еже не бе согласно в значении греческому речению, или не по свойству славянского языка положено бе».

Однако эти заверения далеко не во всем соответствовали действительности. Исправители никак не могли выполнить всего того, о чем они написали, хотя бы уже потому, что в поставленной перед ними общей задаче скрывались глубокие внутренние противоречия. Они не могли придерживаться в своей работе какой-то определенной системы, ориентироваться на какой-то один наиболее надежный греческий список, на одну версию, так как им приходилось обычно останавливаться на том варианте, который предполагал наименьшие изменения в уже существовавшем, привычном славянском переводе, «дабы не учинилось разорения старой русской Библии текстам». Так, Псалтырь, ранее переведенная с древнееврейского и по Вульгате, вошла почти без всяких изменений и в новоправленную библию. А некоторые книги Ветхого завета, в библии 1663 г. переведенные с Вульгаты, теперь были заново переведены с греческого текста семидесяти (книги Товита, Юдифь); 3-я книга Ездры, в переводе семидесяти вообще отсутствовавшая — по причине того, что была составлена позднее этого перевода, в Петровско-Елизаветинской библии оказалась в переводе с Вульгаты.

При пересмотре некоторых мест, особенно важных в догматическом отношении, исправители обращались к толкованиям «отцов церкви» и знаменитых византийских богословов, отступая в таких случаях от греческого текста семидесяти, так что в этих местах славянский перевод принял по существу «толковательный характер». Другим местам, особенно «темным» в старом переводе, переводчики в нескольких случаях сообщили более ясный смысл, также отойдя от греческого текста.

Однако, придав в одних случаях славянскому тексту новоправленной библии довольно произвольный характер, в других переводчики проявили чрезмерный буквализм, или, лучше сказать, «копиизм». Известный православный авторитет П. А. Юнгеров характеризует, например, следующим образом перевод в славянской библии одного из ветхозаветных произведений, книги Иова: «Наш славянский перевод сохранил все трудности греческого текста, увеличив их еще своим „копиизмом“ в склонениях, спряжениях, словосогласованиях, в родах и числах: где словосочетания уместны по греческой грамматике, …там неуместны по-славянски, где по-гречески уместен один род, там по славянски должен бы быть другой; по-гречески глаголы требуют одного падежа, а по-славянски другого; но по „копиизму“ соблюдено полное „единство“, причинившее и крайнюю темноту славянскому переводу».[58]

В качестве примеров П. Юнгеров приводит несколько совершенно непонятных выражений из этого перевода, вроде: «паучина же сбудется селение его» (Иов. 8:14), «низложиша мя труп на труп» (Иов. 16:14), «сочте и путь в сотрясении гласов» (Иов. 28:26), огорченно заметив при этом, что «мало ясности и во многих других местах». Впрочем, далеко не во всех случаях вину за оставшиеся в славянской библии «темные» места можно возлагать на елизаветинских исправителей. Дело в том, что еще переводчики Септуагинты не все понимали в древнем языке еврейского текста и в некоторых случаях попросту переписывали непонятные еврейские слова греческими буквами, оставляя их непереведенными. Славянским переводчикам не оставалось ничего иного, как поступить таким же образом. В результате и попало, например, в ту же книгу Иова такое, по выражению Юнгерова, «самое классическое по неясности место: «крило веселящихся нееласа, аще зачнет асида и несса» (Иов. 39:13). Слова нееласа, асида и несса — это непереведенные слова из древнееврейского оригинала, смысла которых не знали уже переводчики Септуагинты и потому тоже оставили без перевода. Отметим, что в русском Синодальном переводе это место переведено «по смыслу» (и весьма произвольно): «Ты ли дал красивые перья павлину и пух страусу?»

В новом издании библии кое-где внесены изменения в именах собственных и названиях, кое-где в генеалогии и хронологии. Текст постарались очистить от случайных ошибок и опечаток, которых в предыдущем издании было более чем достаточно.

Наконец, в новоправленной библии несколько обновлен славянский язык, некоторые устаревшие и ставшие уже совсем непонятными слова и обороты заменены более понятными: например, вместо камык — камень, вместо треба — жертва, вместо умоцни — укрепи.

«Каков же конечный вывод из изложенной истории славянского перевода?» — риторически спрашивает П. Юнгеров. И сам же отвечает: «Мы видели чрезвычайное обилие разнообразных его исправлений, руководимых разными методами, средствами и целями, иногда строго обдуманных, иногда очень спешных, иногда со знанием дела и целей, иногда без этого. После изложенной документальной истории славянского перевода трудно утверждать непогрешимость славянского перевода и незыблемость его авторитета. В позднейших экзегетических исследованиях указываются массы неточностей и ошибочных чтений в славянском переводе, и ныне в России не найдется уже ни одного ученого экзегета, который решился бы утверждать, что при изъяснении Библии нужно держаться безусловно одного только славянского перевода».[59]