Русская военно-промышленная политика. 1914—1917. Государственные задачи и частные интересы.

Производство винтовок

Трёхлинейные патроны

В канун войны тревожная оценка политических перспектив и состояния снабжения войск Генеральным штабом резко противоречила благодушным заверениям ГАУ: того-то нет или недостает, но все меры уже приняты и через год-два наверстаем; можем скорее, да денег не дают. Такой доклад — успокоительная отписка, по сути, — был представлен Кузьминым-Караваевым Сухомлинову 7 февраля 1912 г.^{249}

В ГУГШ отметили, что приведенные в докладе данные ГАУ о запасах винтовочных патронов «не сходятся с нашими» (ГАУ докладывало, что «недостает около 35%», то есть налицо 1737 млн. патронов, а в ГУГШ считали, что имеется лишь 1 481 818 650 шт., то есть нехватка не 35, а 44%). «Данные ГАУ, очевидно, более свежие», — гласит осторожная ремарка на полях доклада (в дальнейшем 35-процентная нехватка была признана ГУГШ на 1 марта 1912 г.). ГАУ констатировало, что патронные заводы оборудованы на выпуск 450 млн. в год, но могут дать на 100 млн. больше, «если ныне же будет разрешено приступить к увеличению нарядов на патроны до полной производительности заводов». Тогда недостающие 35% армия получит не в 1916 г., а раньше. Но нужно раздобыть в таком случае в 1912 г. еще 4,9 млн. руб. Свидетельствуя как бывший технический директор (зам. начальника) Петербургского патронного завода, Залюбовский считал, что «главной и основной причиной» нарушения запаса против и без того заниженной нормы («эта, по нужде принятая в 1907 г., норма») к началу войны являлось постоянное сокращение и отсрочка необходимых кредитов. Для заводов «не представляло никаких затруднений» устранить недостаток — в течение, правда, 4–5 лет. Но было препятствие «финансового характера»: «Лишь в 1911 г., и то вначале лишь на пять дней в неделю», явилась возможность загрузить предприятия работой, так как «Военный совет не разрешал работ, не обеспеченных ассигнованными кредитами»^{250}.

С мая 1912 г. работа на патронных заводах пошла с полным напряжением, так как 7 июня Совет министров ассигновал еще 6 миллионов^{251}. На совещании в ноябре 1912 г. ГАУ заявило, что «благодаря принятым за последнее время мерам с 1913 г. годовая производительность ружейных патронов может быть доведена до 600 млн.» (в феврале 1912 г. говорилось о 450 млн.); «таким образом, к концу 1914 г. все недостатки будут пополнены». Но при этом подразумевалось, что обеспеченная норма в 1000 патронов на винтовку относилась к первоочередным категориям войск, а не к армии в целом^{252}. В 1913–1914 гг. выход патронов соответствовал темпу военного времени, но полного запаса патронов ко времени войны не было — и не могло быть, потому что установленная норма запаса не только подверглась искусственному занижению, по финансовым соображениям, в отношении к численному составу войск, но и оставляла вне расчетов увеличение призыва при мобилизации (ратников ополчения). Полные комплекты патронов должны были образоваться в 1916 г:^{253}

Данные о производительности патронных заводов в начале войны расходятся. По сведениям 1923 г., три завода якобы обладали мощностью — «по их оборудованию» — в 900 млн. патронов в год (75 млн. в месяц)^{254}. Иные цифры назвал Михайлов: за 1914 г. заводы выпустили около 760 млн. патронов (417,9 млн. за январь — июль и 341,4 за август — декабрь, в среднем 63 млн. в месяц). На запрос Николая II ему доложили, что «ко времени начала войны на трех патронных заводах… изготовлялось ежемесячно около 55 млн. штук»^{255}. В «Своде» Следственной комиссии по пороховому производству потребность в порохе для ружейных патронов выведена на основании хода «операции по пополнению комплектов, производившейся уже в течение нескольких лет в размере полной производительности всех патронных заводов», и соответствовала 550 млн. патронов в год (Залюбовский: 600 млн.). При таком темпе заготовления патронов собрать полные комплекты предполагалось в 1916 г., а к началу войны недостаток достигал 16%^{256} — если считать «по бумажному подсчету. В действительности же, если принять во внимание, что все запасы к концу мобилизации сразу ушли на вооружение армии», то не хватало все-таки именно 44% (2 млрд. шт.) патронов^{257}.

В другом «Своде», однако, Верховная следственная комиссия (составитель И.Я. Голубев) привела данные о выпуске патронов каждым из заводов по годам с 1911 по 1915 г. В 1914 г. они изготовили 673 млн. патронов (в 1912–430 млн., в 1913 г. — 544 млн.). При полной загруженности трех заводов «недостаток ружейных патронов предполагалось пополнить лишь в 1915 г.», — разъяснял эти цифры Кузьмин-Караваев. Но остается при этом неясным, сколько в этих комплектах еще числилось старых патронов и сколько — нового образца, то есть остроконечных. При достигнутой к началу войны мощности заводов полностью перейти к стрельбе остроконечными патронами пехота могла лишь в 1918 г.^{258}

Предложение заказать недостающее за границей встретило возражения. Начальник 1-го отдела ГАУ В.А. Лехович и поддержавший его обер-квартирмейстер Генерального штаба Н.А. Обручев, ссылаясь на опыт войны с Японией, считали такой путь нежелательным: в 1905 г. иностранные заводы обязались поставлять патроны уже через месяц после заключения договора, «но в действительности затянули выполнение его на два года». Представители ГУГШ на это ответили, что имеются более надежные, чем Австрия и Германия, поставщики — Франция, Англия и Америка, но спорный вопрос окончательно не был разрешен. К началу войны, в июле 1914 г., заводы могли давать винтовочного пороха «Вл» до 120 тысяч пудов в год — количество, которого в тот момент хватало с небольшим избытком, пока потребность в патронах сводилась к 500 млн. штук. Но с января 1915 г., когда в полной мере проявился снарядный кризис, потребность в винтовочных патронах возросла. И если достигнутый в начале войны выпуск пороха «Вл» в 10,6 тысячи пудов в месяц казался удовлетворительным, то с января требовалось уже 42 тысячи пудов^{259}, и в мае 1915 г. выпуск патронов снизился из-за нехватки пороха^{260}. В июле 1914 г. Кузьмин-Караваев, «не видя возможности в ближайшее время воспользоваться результатами еще дальнейшего, для пороховых заводов опасного, их расширения, принял меры к установлению производства нашего пороха в Америке, сознавая, что только этим способом можно поднять с июня — июля 1915 г. выход патронов до 100 млн. в месяц». В действительности уже к марту 1915 г. требовалось 200 млн. в месяц. В 1916 г. Петроградский патронный завод был расширен до выпуска 600 млн. патронов в год^{261}.

«Итак, положение с питанием ружейными патронами у нас было катастрофическое уже к 1916 г., — подводил итог Залюбовский. — Наши заводы при всем напряжении дальше расширяться не могли». Осенью 1915 г. расчет показал, что общая годовая потребность в порохе достигла 2632 тысяч пудов; при наибольшем ожидаемом успехе внутреннего производства представлялось неизбежным заказать за границей около 1572 тысяч пудов^{262}. Помимо американских поставок пороха, положение спасали Италия и Франция: «При содействии Жоффра я получил в свое распоряжение лучшие пороховые заводы в Севре», — писал Игнатьев^{263}.

По сообщению Маниковского в «Боевом снабжении», противоречащему источникам, предпринимательские организации, «нажав все пружины», оказали «особое противодействие» постройке в Симбирске нового патронного завода и смогли задержать решение этого вопроса с января по март 1916 г. А.А. Королев также утверждал, что «предложение ГАУ от 22 декабря 1915 г. о строительстве третьего казенного [патронного] завода… не получило поддержки в Военном совете»^{264}. Но в программном докладе и в «Боевом снабжении» Маниковского указано, что Военный совет дал «разрешение постройки», причем трижды: 14 января, 17 и 19 марта 1916 г. А.Л. Сидоров, пользовавшийся сообщением Маниковского о «могущественном влиянии» монополистов как достоверным, ввел, однако, в оборот источники, из которых следует, что еще в ноябре 1915 г. царское правительство добилось согласия союзников поставить оборудование для нового патронного завода. Речь шла о поставке полного комплекта, рассчитанного на выпуск 10–15 млн. патронов в неделю (40–60 в месяц; 480–720 в год)^{265}. Летом — осенью 1916 г. станками для Симбирского патронного завода нагружались пароходы, отправлявшиеся из США^{266}. Говорить о какой-то особой слабости ГАУ к предложениям частных предпринимателей или о подчинении деятельности этого органа интересам монополистов в данном случае нет оснований. Его руководители, не считаясь с недовольством частных поставщиков, развертывали казенное производство и в тех отраслях, где (как, например, в целлюлозной) преобладание частной инициативы ранее казалось неустранимым. В числе строящихся заводов до 1916 г. не значился латунно-мельхиоровый, хотя на сооружение его было отпущено по закону 24 июня 1914 г. 850 тысяч рублей. За год войны проект этого завода был переработан, и отпущенных средств оказалось мало. По новому проекту, этот объект выглядел как литейный отдел при сооружаемом в Симбирске казенном патронном заводе и был рассчитан на выпуск в год 960 тысяч пудов латуни и 180 тысяч пудов мельхиора^{267}.[58]

В своих предположениях о размере выпуска ружейных патронов и латуни для гильз на срок до середины 1917 г. Военное министерство уже в марте 1916 г. имело виды на будущую деятельность этого завода. Вместе с патронными Луганским и Петроградским, трем казенным заводам до 1 июля 1917 г. нужно было располагать 2190 тысячами пудов латуни. С учетом имевшегося запаса «оставалось дозаготовить 1 937 400 пудов»; литейный отдел нового казенного завода должен был дать в тот же срок 100 тысяч пудов; частные меднопрокатные заводы (Тульский, Кольчугина, Розенкранц, «Франко-Русский») — 990 тысяч пудов. Этим заводам ГАУ предоставляло исходные материалы (цинк, электролитическую медь), закупленные за границей, и топливо. «Без сырых материалов вышеозначенные заводы не берутся изготовлять латунь», — отмечало ГАУ. Большую часть остальной требовавшейся латуни было решено заказать японской фирме «Таката и К°» (632 тысячи пудов), а прочее (266 тысяч пудов) тем же частным заводам в России^{268}.

Производительность будущего предприятия в Симбирске выглядит в этих расчетах не впечатляюще: за все время до середины 1917 г. — 100 тысяч пудов, притом что частные заводы каждый месяц в среднем давали 67 тысяч пудов. Но полная его проектная мощность предусматривала выпуск, сравнимый с совокупной производительностью частных заводов. Это более чем вдвое превышало суммарную довоенную потребность обоих казенных патронных заводов в латуни для ружейных гильз (350 тысяч пудов) и равнялось 70% частного производства латуни к 1916 г. (1,2 млн. пудов в год). Казенное производство латуни возрастало более чем в десять раз по сравнению с довоенным временем (60 тысяч пудов латуни в год)^{269}.

Симбирск для размещения военно-промышленного предприятия представлял удобство своим расположением на железнодорожных линиях и на Волге (в дальнейшем этот узел путей сообщения получил дополнительное развитие: были построены мост через Волгу, связавший центр России с Сибирью и Уралом, дорога на Нижний Новгород). Вопрос об отводе места для военного завода рассматривался в городской думе с 1912 г., сначала речь шла о пушечном, затем о пороховом, а с 1914 г. о патронном. В июле 1915 г. городской голова Л.И. Афанасьев отправился в Петроград для ведения переговоров; в сентябре закончились изыскательские работы и проектирование завода. Строительную комиссию ГАУ в Симбирске возглавлял С.А. Зыбин, ранее являвшийся начальником Самарского трубочного завода.

По проектной мощности новый завод с годовым выпуском 840 млн. патронов значительно превосходил Тульский (частный) патронный завод, расширявшийся (на казенную субсидию) до выпуска 360 млн. патронов в год (фактически в 1916–1917 гг. выпускал по 300–313 млн.)^{270}.[59]

Слух о развитии казенного латунно-мельхиорового производства дошел до предпринимательских организаций; они, как и ранее в подобном случае (в 1908 г.), обратились к правительству с протестом. Отвечая на выдвинутые ими возражения, Маниковский заявил, что заводчики «не знакомы с фактической стороной дела», раз пишут всего лишь о расширении уже существовавшего (с 1905 г.) при Петроградском патронном заводе отдела (такая мера предусматривалась «Малой программой» 1913 г.)^{271}, тогда как ГАУ «устраивает новый латунно-мельхиоровый завод». Необходимость в нем обосновывалась тем, что потребность в сплавах должна резко возрасти с пуском Симбирского патронного завода. «Для обеспечения латунью сего завода, — докладывало ГАУ, — следовательно, нужно: или расширить все частные латунные заводы чуть не вдвое (и, конечно, на средства казны), или выстроить новый казенный латунно-мельхиоровый завод. Артиллерийское ведомство именно и остановилось на последнем решении». Представляя этот ответ Лукомскому, Маниковский присовокупил: «Вопль, поднятый латуннозаводчиками, лучше всего показывает, какой предел их аппетитам будет поставлен новым казенным заводом. Раньше ставилось в вину ГАУ-ю, что не хочет освободиться от кабалы гг. Понафидина, Барановского (главные частные поставщики гильз. — В. П.) и пр. Теперь, когда попытка в этом направлении сделана, гг. заводчики подняли тревогу… Их поход следует оставить без внимания и казенный завод безотлагательно строить»^{272}. И действительно, 1 марта 1916 г. проект патронного завода с «литейным отделом» поступил в Совет министров, который 8 марта «не встретил препятствий против осуществления этой меры»^{273}. Затем законопроект о патронном заводе, при исчисленной стоимости его сооружения в 41 млн. руб., осел в делопроизводстве Думы; она до конца своего существования так и не успела рассмотреть проект этого закона, как и многих других подобных. Но это и не имело практического значения.

Летом 1916 г. развернулось сооружение вспомогательных служб и главного корпуса. Работы предполагалось закончить летом 1917 г. Во второй половине 1916 г. все станки уже были доставлены в Россию, но в Симбирске в это время только начиналось строительство гильзовой и обжигательной мастерских^{274}.[60] Затруднения возникли в январе — феврале 1917 г.: не хватало строительных материалов, в частности гравия и песка. В окрестностях имелись залежи песка и глины, действовал земский цементный и частные кирпичные заводы, но для подвоза материалов не хватало лошадей. Зыбин поручил уездному дворянскому предводителю (согласно закону, возглавлявшему реквизиционную комиссию) пригнать 500 санных возчиков из близлежащих сел. К июлю 1917 г. были полностью готовы часть мастерских, бараки для рабочих, баня, склады, часть флигелей для заводской администрации, железнодорожные ветки. Оставались недостроенными электростанция, помещения для гильзового производства, кузница, железобетонные складские сооружения и 15 флигелей для администрации. Ряд объектов только начали возводить. Было завезено много материалов; работы вели 3419 человек (в том числе 309 — по монтажу оборудования), включая 622 военнопленных.

Но в этот момент судьба предприятия оказалась под вопросом. Правительственная комиссия, осмотревшая объект, решила приостановить сооружение помещений для пушечно-гильзового производства (к такому концу пришел замысел, продвинуть который ГАУ пыталось с конца XIX в.) и латунно-мельхиорового, а патронный завод строить и дальше, но не в полном объеме, поставив задачей, чтобы к началу 1918 г. при двухсменной работе он выпускал по 15–17 млн. патронов в месяц^{275}.

Расширялось латунно-мельхиоровое производство также и в Петрограде, поглотив 2,6 млн. руб. (с учетом роста цен — 3,7 млн.)^{276}, но Петроградский патронный завод «в 1918 г. прекратил свое существование, будучи эвакуированным частью в Подольск, частью в Симбирск»; в Луганске начатая в 1917 г. на патронном заводе постройка новых зданий вскоре была прервана^{277}.

В условиях, сложившихся за время войны, потеряло смысл высказанное ГАУ в 1913 г. опасение, что роль монополистов может перейти от меднопрокатных заводов к медеплавильным. С 1914 г. производство меди в России неуклонно падало, да оно и не играло главной роли: в основном (70% общего потребления) военная промышленность получала медь из-за границы. Перед войной импорт меди упал[61], очевидно, потому, что ГАУ уже создало намеченный мобилизационный запас. Из этого запаса была продана частным заводам большая часть (118 тысяч пудов) и осталось 96 тысяч пудов; к 1916 г. «весь этот запас меди был исчерпан, и ныне военное ведомство приобретает заграничную медь», сообщил следствию Кузьмин-Караваев. «Для получения русской меди хотя бы в будущем» придется выдать «субсидии для разработки медной руды»^{278}. Вся сложная синдикатская система данной отрасли к концу войны стала постепенно распадаться: правительственные органы закупали медь в количествах, намного превосходивших возможности ее быстрого использования. Скопившиеся огромные запасы ввезенной меди сохранились в стране после выхода ее из войны^{279}.

Борьба со «снарядным голодом»

«Снарядный голод» ощущался еще более остро, чем нехватка винтовок^{280}. Юго-Западный фронт в первые же бои, к 1 сентября 1914 г., «издержал» «весь запас», всю норму в 1000 патронов на орудие. А к 1 декабря артиллерия на фронтах получила все остававшиеся запасы выстрелов^{281}.

По утверждению Н. Стоуна, Военный совет, высшая в системе снабжения инстанция, проявил свою косность и непонимание обстоятельств момента: в сентябре 1914 г. по-скопидомски сократил заявку ГАУ и вместо 2 млн. снарядов разрешил заказать лишь 800 тысяч. В целом сделанные «за этот период» заказы не достигали даже посильной для русской промышленности нормы выпуска — 5 млн. орудийных патронов в год^{282}. Источник этих странных сведений не указан — и едва ли случайно, но, при всех искажениях, узнаваем.

Здесь все перепутано — хотя и в определенном порядке, чтобы подкрепить идею автора: в кризисе снабжения фронта проявилась не экономическая слабость страны, а неспособность административного аппарата к организационной деятельности.

Во-первых, Маниковский (у него, очевидно, позаимствовал исходные сведения Стоун)^{283} объяснял сокращение заказа не скупердяйством членов Военного совета, а тем, что «удалось в этот раз разместить» заказов меньше, чем следовало, то есть дело уперлось именно в отсутствие поставщиков. К схеме Стоуна подобное объяснение не подходит, а раз так, лучше обойтись без ссылки на Маниковского. Во-вторых, рассматриваемый эпизод относится не к сентябрю, а к августу 1914 г., когда провал снабжения еще не осознавался Ставкой, и она только начинала беспокоиться. «Уже около двух недель ощущается недостаток артиллерийских снарядов…» — телеграфировал царю Верховный главнокомандующий 8 (21) сентября. Неправильное решение Военного совета, которое подразумевает Стоун, состоялось 14 (27) августа, то есть ранее, чем появилось неприятное ощущение в Ставке. 14 августа прошло «общее заседание» Военного совета, окончательное, оно согласилось с заявкой ГАУ. В-третьих, на состоявшемся перед тем предварительном «частном заседании» члены Военного совета, еще не имея повода тревожиться, думали отклонить заявку ГАУ в целом, а не сократили, вопреки утверждению Стоуна. В-четвертых, еще до поступления панических сигналов из Ставки ГАУ (Смысловский) убедило Военный совет все-таки дать заказы, и при этом не на 2 млн. снарядов, а на 2 784 000 трехдюймовых (постановлениями от 14 августа, 6 и 10 сентября 1914 г.), не считая 48-линейных^{284}.[62] В-пятых, в течение сентября 1914 г. частных контрактов было заключено даже не на 5 млн. снарядов (как считал бы правильным Стоун), а на 6 941 000 (казенные заводы к августу и так уже были загружены до предела)^{285}.

В последних числах ноября — начале декабря 1914 г. артиллерия получила директиву: расходовать в день не более одного снаряда на орудие^{286}. Смысловский, вызванный в Ставку 15 декабря 1914 г., когда услышал, сколько снарядов нужно для продолжения операций — около 900 тысяч (всех калибров) в месяц, уверенно ответил, что «к весне промышленные силы России этого количества ни в каком случае дать не могут и что поэтому все решение вопроса зависит от своевременности поставки [орудийных] патронов из-за границы»^{287}.

Вслед за Верховной следственной комиссией ряд авторов объясняет длительность острой фазы «снарядного голода» «простой причиной»: в ГАУ, как пишет Стоун, «не могли представить, что русские предприниматели способны производить снаряды», «не доверяли им», или, как писал Сидоров, ГАУ, «не надеясь на внутренние возможности производства», обратилось за границу, тогда как требовалось «широкое» использование русской промышленности: надо было «привлекать не десятки, а многие сотни, если не тысячи предприятий страны». Ту же мысль развивает X. Стрэчен: Сухомлинов «предпочитал ограничивать заказы, передаваемые русской промышленности, и вместо этого направлять дополнительные запросы за рубеж»^{288}. Представление о неиспользованных безграничных возможностях русской снарядной индустрии противоречит фактам, которые должен был иметь в виду Смысловский (и признавал Сидоров). Даже заводы, осенью 1914 г. уже занятые изготовлением снарядов либо хотя бы еще только намеренные взяться за это производство, — все они, принимая в тот момент заказы ГАУ, в заключаемых договорах устанавливали сроки поставки лишь отчасти начиная с января, а главным образом — с марта — мая по октябрь 1915 г.^{289} Но выдержать и эти сроки часто не удавалось (столь же часто, как и по иностранным контрактам), преимущественно из-за несвоевременного получения заводами станков, ожидаемых из-за границы.

Довольно распространенная у нас, как писал еще Н.Н. Головин, точка зрения, будто накопленных к 1917 г. снарядов с избытком хватило еще и на Гражданскую войну, относится к разряду легенд[63]. Она не учитывает, что нужда в снарядах зависела от количества имеющихся орудий, а оно в 1917 г., как и в 1915 г., не выдерживало сравнения с артиллерией противника и союзников. Как пишет С.Л. Федосеев, «снарядный голод» был преодолен «в основном в легкой артиллерии», и то «только в отношении имеющихся орудий, а не к потребности войск в поддержке артиллерии». По Головину, если вопрос о снарядах также и к легким гаубицам и тяжелой артиллерии «не обострялся», то не по причине мощно развернувшейся работы русских военных заводов, а лишь потому, что «количество этого рода орудий было все время значительно меньше нужной для армии нормы»^{290}. К тому же в 1916 г. начали поступать выстрелы (то есть вполне готовые к использованию снаряды) для таких гаубиц из Франции, Англии и Японии (1,7 млн.; в 1917 г. — еще 906 тысяч, тогда как в 1915 г. — лишь 129 тысяч). Что же касается снарядов для гаубиц в 203–305 мм и 254-мм пушек, то с ними «мы справиться до самого конца войны действительно не могли», вообще от русских заводов было получено менее трети выстрелов крупного калибра, остальное поступило из-за границы, в основном в 1916–1917 гг. Число имевшихся на фронтах тяжелых 42-линейных, то есть 4,2-дюймовых, или 107-мм, пушек было ничтожным, так что требовалось «и ничтожное к ним количество выстрелов»; орудия крупных калибров получали в 1916–1917 гг. «десятую [часть] того, что им было нужно в действительности»^{291}.

Во второй половине 1916 г. внутреннее производство трехдюймовых снарядов, достигнув максимума, «отставало от требований армии», в 1916 г. почти треть выстрелов легкая артиллерия получила из-за границы^{292}.[64] Но и при этом к осени 1916 г. была достигнута лишь та норма снабжения 3-дм снарядами, что казалась приемлемой в ноябре 1914 г. (2,6 млн. выстрелов в месяц), тогда как к 1917 г. она уже устарела, требовалось 3,5 млн., а эта норма «вовсе не была достигнута»^{293}.[65] Но и для изготовляемых в России снарядов легкой артиллерии значительная часть взрывателей, дистанционных трубок, пороха поступала из-за границы[66]. К 1 июля 1916 г. из-за границы поступило 1 230 193 пудов бездымного пушечного пороха (за 1916 г. с русских и заграничных заводов — 2 594 000 пудов), а потребность на следующий год оценивалась в 3 млн. пудов, из этого количества в России удалось заказать 1 млн. пудов. И это надо считать серьезным достижением внутреннего производства, так как осенью 1914 г. «недохват» орудийного пороха составлял три четверти — 67,3 тысячи пудов при потребности в 88,2 тысячи пудов. Пока не началась доставка заказанных в США взрывчатых веществ, до середины 1915 г. «главным тормозом» по снарядам оставалась нехватка также тротила, а не только корпусов снарядов^{294} или даже трубок. Запас 3-дм снарядов — при расчете на орудие — стал удовлетворительным к сентябрю 1917 г., вследствие фактической приостановки боевых действий.

Динамика «снарядного голода» составляет лишь одну сторону вопроса. Другая заключается в сравнительной оценке интенсивности сопутствующих «болезненных ощущений». Утешительным для русской армии выглядит тот факт, что «снарядный голод» первое время мучил и другие армии обеих коалиций — следствие допущенных всеми просчетов в отношении ожидаемой длительности войны и норм боезапасов^{295}. Но если иметь в виду значимость этого бедствия не исключительно для артиллерии, а для фронта в целом, то нужны поправочные коэффициенты. Во-первых, нехватка боеприпасов умножалась на сравнительную слабость русской артиллерии по количеству стволов. Во-вторых, нужда в артиллерийском огне усугублялась неспособностью русской пехоты развить собственный интенсивный ружейный огонь при критическом недостатке винтовок и патронов. Как отмечал Залюбовский, расход ружейных патронов был «сравнительно очень мал», «пока не ощущалось недостатков в артиллерийских снарядах»^{296}.

Изучая причины недостатка снарядов, Верховная следственная комиссия не смогла получить от ГАУ сведения, необходимые, чтобы подсчитать, «сколько не хватало у нас взрывчатых веществ сравнительно с тем количеством, которое соответствовало заявленной Штабом верховного главнокомандующего потребности». ГАУ ссылалось на невозможность учесть «без больших приближений» объем материалов, поступивших по 1 декабря 1915 г. из-за границы. На обозримое время, до середины 1917 г., было намечено использовать 5,3 млн. пудов взрывчатых веществ, из них 2,8 млн. пудов — заграничного происхождения^{297}. Для наращивания собственного выпуска тротила в 1916 г. появился новый тормоз: «Усиленная постройка новых коксовых печей с рекуперацией побочных продуктов… сильно затруднялась и подчас совершенно приостанавливалась» из-за недостатка железа и огнеупорного кирпича, а действующие печи свертывали производство из-за отсутствия вагонов для подвоза угля и вследствие реквизиций угля железными дорогами для своих нужд^{298}.

Кроме взрывчатки и пороха, выпуск снарядов зависел также от металла. Трехдюймовые снаряды к 1917 г. поглотили столько стали, что с ноября 1916 г. заказы подверглись сокращению — не вследствие избытка их, а ввиду «явной невозможности усилить без такой меры производство более крупных снарядов». По словам Маниковского, еще с 1915 г. приходилось «прежде всего заботиться об удовлетворении потребности выстрелов для тяжелой артиллерии, хотя бы даже в ущерб полевой», потому что «нельзя готовить одновременно и достаточное количество тяжелых снарядов»^{299}.[67] Усилить подачу тяжелых выстрелов было возможно «только при условии сокращения (и притом значительного) выстрелов к 3-дм пушкам», между тем Упарт «продолжал настаивать и на своих несообразных нормах 3-дм выстрелов, из-за которых наше внутреннее производство более тяжелых снарядов так до самого конца войны и не могло подняться до необходимого уровня»^{300}.[68] Вообще выпуск снарядов «задерживается главным образом из-за недостатка топлива и металла», — гласил отчет Военного министерства за 1916 г. Главноуполномоченный по снабжению металлом А.З. Мышлаевский 14 мая 1916 г. докладывал Особому совещанию по обороне, что «общий недостаток в черных металлах выражался в треть существующей в них потребности»^{301}.

При проектировании казенного сталелитейного завода предусматривалось устройство в его составе снарядного отдела (мастерской). Возник вопрос даже о создании особого завода крупных и средних снарядов: подготовить проект такого завода артиллерийскому ведомству было предложено на заседании Особого совещания по обороне 18 мая 1916 г. Вождь правых Н.Е. Марков на этом заседании требовал построить казенный завод крупных орудий и снарядов, «отложив в сторону» вопрос о том, может ли от этого «впоследствии, после войны пострадать частная промышленность» (такое опасение высказал февральский съезд металлозаводчиков). Маниковский поспешил заверить присутствующих, что производство крупных снарядов уже предусмотрено «программой устраиваемого на юге военным ведомством сталеделательного завода», но погрешил против истины: проектом сталелитейного завода, утвержденным Советом министров 29 мая 1915 г., в составе будущего завода намечалось производство не крупных и даже не средних, а лишь мелких, трехдюймовых снарядов^{302}.

Вопрос о новом производстве крупных и средних снарядов был еще только поставлен перед ГАУ. Он возник в связи с рассмотрением Подготовительной комиссией по артиллерийским вопросам 13 мая 1916 г. предложения «Русского общества для изготовления снарядов» создать отдел средних (6-дм и 4,8-дм) снарядов при Юзовском заводе. Условием был заказ на 3 млн. таких снарядов. Отклонив это предложение, комиссия признала «предпочтительным приступить к устройству казенного снарядного завода» и поручила ГАУ «представить соображение об организации производства снарядов средних и крупных калибров средствами казны». ГАУ на другой же день, 14 мая, отдало распоряжение строительной комиссии 2-го сталелитейного завода экстренно «представить краткое исчисление стоимости устройства и оборудования особой мастерской» при будущем втором сталелитейном заводе «для изготовления снарядов тяжелой артиллерии» — несравнимо большей мощности, чем предлагало «Русское общество»^{303}.[69]

Эта «мастерская», как показал вскоре подсчет, должна была обойтись дороже, чем сам сталелитейный завод, — в 137 млн. рублей^{304}.[70] Осенью 1916 г. в ГАУ поступали из США реляции о готовности всякого рода устройств, заказанных для сталелитейного завода, но отправка их в Россию задерживалась состоянием расчетов с поставщиками^{305}. Крупные поставки оборудования для той же «мастерской» получили в ноябре 1916 г. Краматорское металлургическое общество, общество «Роберт Круг», завод инж. А.В. Бари, «Металлический завод» (Петроград) и «А. о. пневматических машин» (в декабре). На заводе Гартмана в Луганске были заказаны паровые котлы^{306}.[71]

К весне 1917 г. постройка металлургических печей и корпусов еще не началась, и было ясно, что завод «не может дать стали к 1 января 1918 г.», тем более что на этом же основании (не пригодится для текущей войны) в апреле 1917 г. Англия отказала в кредите на оборудование для этого завода^{307}. В Металлургической секции Комиссии Покровского (по пересмотру плана создания военных заводов) на продолжении постройки Каменского металлургического завода настаивал один только представитель ГАУ. Прочие же организации, как общественные, так и предпринимательские, а также Министерства финансов, путей сообщения полагали, что «теперь же должны быть прекращены все работы, связанные с постройкой этого завода, и воспрещено дальнейшее производство заказов для него»; а когда «изменятся условия и настанет возможность воздвигать в России новые заводы», то и тогда еще пришлось бы вопрос о данном заводе пересмотреть «с точек зрения: целесообразности возобновления постройки, рациональности ее организации и возможного сокращения затрат государственного казначейства».

Снарядный отдел завода, соответственно, также вычеркивался из программы, но Снарядная секция Комиссии была настроена менее решительно, «так как попутно возник вопрос о возможной эвакуации… заводов Петрограда; в зависимости от решения этого вопроса может быть внесено то или иное решение о снарядном отделе»^{308}.

Решение о предпочтении казенного производства снарядов — частному не имело характера изолированной, эпизодической меры. Не говоря уже о развертывании снарядного производства на заводах горного и морского ведомств, одновременно из него вытеснялись частные предприниматели. К маю 1916 г. перестал существовать частный снарядный завод «Саламандра»: оборудование его было реквизировано для казенных нужд. То же случилось с токарными станками Люберецкого завода сельскохозяйственных машин, вывезенными из него на казенные снарядные заводы[72]. Стало, по существу, казенным изготовление снарядов и на Путиловском заводе — одном из главных поставщиков снарядов (секвестр был наложен на него 27 февраля). 21 мая 1916 г. Шуваев утвердил решение о ликвидации так называемого Гранатного комитета, объединявшего группу предприятий во главе с Путиловским заводом, Русско-Азиатским банком и французской фирмой «Шнейдер»[73]. Устроенные по «общественной» инициативе снарядные заводы (Демиевский под Киевом, бакинский, завод Земского и Городского союзов в Подольске) с окончанием войны и ликвидацией предприятий Земгора тоже должны были отойти к казне.

Как жаловался Шуваеву Беляев 24 мая 1916 г., заготовление снарядов для 6-дм гаубиц («главенствующее орудие в современной войне для борьбы за укрепленные позиции») сдерживал «общий недостаток в России металла, выражающийся в общем до 4 млн. пудов в месяц»^{309}.

21 января 1917 г. Маниковский представил военному министру подробную справку о положении со снарядами. По его словам, оборудование механических заводов с избытком обеспечивало требуемый Ставкой выпуск 3-дм снарядов (соразмерно количеству наличных орудий), а тяжелых — пока лишь на две трети, но к весне и подача тяжелых могла достигнуть назначенной нормы, «если, конечно, этому не помешают неблагоприятные обстоятельства, которые ныне имеют место». Он подразумевал «недостаток отечественного металла и невозможность получить его на ближайшие сроки из-за границы» (в 1916 г. все же удалось ввезти 1 501 000 пудов чугуна, 4 847 000 пудов железа и стали)^{310}. Подсчет показал: «Требуется снарядной заготовки: для 3 620 000 3-дм снарядов — 2 059 000 пудов, для 1 135 000 тяжелых снарядов — 4 154 000 пудов. Всего — 6 213 000 пудов». А поступает «ежемесячно всего 4 743 000 пудов». Поэтому на тяжелые снаряды предполагалось направить столько металла, сколько позволит пропустить через механическую обработку имеющееся оборудование заводов (2 823 000 пудов), а из остальных 1 920 000 пудов «можно изготовить около 3 млн. 3-дм снарядов… Вот причины, почему и [даваемые] организации генерал-майора Ванкова заказы на 3-дм гранаты были уменьшены против того количества, какое он мог бы выполнять». «В дальнейшем, — докладывал Маниковский, — если положение с металлом не улучшится (а на это пока надежд мало, напротив, есть основание ждать ухудшения), то по мере развития производства тяжелых снарядов придется еще в большей степени сократить наряды на трехдюймовые». К 1 мая 1917 г. могло бы скопиться 25–28 млн. 3-дм выстрелов, «если, конечно, хватит металлов, пороха и взрывчатых веществ на все количество и легких и тяжелых снарядов… Наконец, если бы Ставкой и эти ресурсы были признаны недостаточными, то у нас имеется настойчивое предложение французов увеличить подачу нам вдвое наших 3-дм патронов (они производительность их довели с 15 тысяч до 30 тысяч в день)». Но металла для тяжелых снарядов от французов нельзя получить больше, потому что им, «еле хватает для своих нужд»^{311}. После январской конференции союзников в 1917 г. Маниковский поспешил заказать во Франции 4,7 млн. 3-дм гранат^{312}.

Но все-таки и тяжелые снаряды от Франции удавалось получить — в виде боекомплектов к 120-мм пушкам образца 1877 г. Рассматривая вопрос об этой поставке, ГАУ исходило из того, что имевшиеся собственные орудия аналогичного калибра, 48-линейные (122-мм), невозможно полностью использовать из-за нехватки боеприпасов к ним, а французы обещали дать к каждой уступаемой русским 120-мм пушке запас снарядов. Первоначально этот запас выглядел как 500 выстрелов на каждое орудие из 40, «то есть всего 20 тысяч выстрелов и, кроме того, ежедневное снабжение по 5 выстрелов на орудие». Всего в 1916 г. из Франции были доставлены 130 120-мм пушек образца 1877 г. При дополнительной поставке 60 таких пушек в 1917 г. боекомплект полагался тот же, то есть 30 тысяч единовременно и затем по 300 выстрелов в день, но фактически в России получили из 60 только 10 орудий. Французские орудия с боекомплектами прибывали с июля 1916 г. и пригодились при формировании новых батарей тяжелой артиллерии. По тем же соображениям ГАУ брало у французов старые 90-мм пушки^{313}.

В снабжении военной промышленности металлом возросла роль Урала по сравнению с Югом, но древесно-угольная металлургия «достигла естественных пределов своего роста»; эти пределы ставила ее «специфическая топливно-энергетическая база» (хотя, конечно, дело не дошло до «тотального провала»^{314}. Казенные горные заводы, несколько увеличив производство и действуя более успешно, чем уральские частные, «несмотря на огромные усилия… не смогли переступить черту, достигнутую в предвоенном 1913 г.», «не смогли удовлетворить возросшие потребности в черном металле». В целом в конце 1916 г. нужно было получать около 30 млн. пудов металла (без частного потребления в 21,5 млн. пудов), а в распределение поступало лишь 16–16,5 млн. пудов^{315}. В строительстве долговременных укреплений приходилось считаться с тем, что заказанные русским предприятиям материалы — двутавровые балки, швеллера (а также цемент, асфальт и др.) «в большинстве случаев не получались». ГВТУ в феврале 1916 г. «нашло возможным отказаться от применения для фортификационных работ рельсов, заменив таковые другими подходящими материалами». При сооружении убежищ вместо рельсов под «тюфяк» стали укладывать деревянные брусья с заливкой гудроном^{316}.[74]

За время войны Франция, Великобритания, Австро-Венгрия, Канада, Швеция повысили выпуск чугуна (в Германии выпуск повышался, но был меньше, чем в 1913 г., вследствие потерянного внешнего рынка сбыта). В России вследствие нехватки топлива, руды, провозоспособности железных дорог в 1916 г. выплавка чугуна, поднявшаяся было с 14 млн. пудов в январе до 16,5 млн. в октябре, начала стремительно падать. При ведомственных заявках в октябре 1916 г. на 19 млн. пудов поступило в распределение около 13 млн. пудов металла, в ноябре — уже 11 миллионов. 9 октября председатель Совета министров Б.В. Штюрмер доложил царю, что в ноябре «обнаружится недохватка 1,2 млн. пудов металла, необходимого для выработки тяжелых снарядов», и предстоит выбирать: снаряды или рельсы. Выплавка чугуна в феврале сократилась до 9,5 млн. пудов. Между тем Министерство путей сообщения требовало свыше 8 млн., ГАУ — свыше 11 млн. пудов в месяц. На январь-февраль 1917 г., по заключению главноуполномоченного по металлу, пришелся «наивысший кризис» металлургии. Составленный его управлением расчет выявил, что при средней месячной потребности в различных сортах черного металла в 37,6 млн. пудов «вырисовывался ежемесячный дефицит в 14,1 млн. пудов». 22 января 1917 г. на Петроградской конференции военный министр Беляев вынужден был просить у союзников, помимо вооружения, также чугуна и стали (удалось выпросить 106 тыс. тонн, то есть 6,6 млн. пудов). 1 февраля 1917 г. ввиду «наступившего кризиса» он указал на необходимость «считаться с предстоящим… временным закрытием некоторых обслуживающих оборону заводов»^{317}, что в действительности и стало практиковаться и распространилось в феврале на Ижорский и Путиловский заводы в Петрограде (с известными последствиями). «Главные причины катастрофы — транспорт и топливо», а не революция, считали руководители «Продаметы»^{318}. Более того, в марте — мае 1917 г. выплавка чугуна немного (и ненадолго) восстановилась.

Выясняя происхождение «снарядного кризиса», Верховная следственная комиссия пришла к противоречивым заключениям. В «Своде сведений» о снабжении фронта снарядами председатель комиссии Н.П. Петров утверждал, что кризис развивался на протяжении сентября 1914 — весны 1915 г. по-разному. До февраля 1915 г. предел подачи снарядов зависел от заводов, изготовлявших корпуса, стаканы, а с весны на первый план выступила нехватка дистанционных трубок для шрапнелей (с марта) и взрывателей для фугасных снарядов (к лету). По его словам, лишь тогда критическое значение приобрело количество не корпусов снарядов, а трубок и взрывателей. Поначалу «число выстрелов… определялось не численностью сдававшихся трубок, а числом изготовлявшихся снарядов», оно отставало от числа трубок. Иначе представлялся ход дела составителю «Свода» о порохе и взрывчатых веществах С.Т. Варун-Секрету. По его мнению, наоборот, недопоставка корпусов стала сдерживать выпуск снарядов «только в последнее время», то есть к концу 1915 г., а до лета 1915 г. «главным тормозом снаряжательных работ», «главной помехой» являлся «не недостаток корпусов снарядов, присылаемых для снаряжения», а «недостаток взрывчатых веществ»^{319}.

В другом докладе Варун-Секрет сделал иное сопоставление — количества поступавших для снаряжения дистанционных трубок, корпусов и пороха, и теперь уже у него получилось, что «причиной неподачи» снарядов в нужном фронту количестве был «не недостаток пушечного пороха, а недостаток дистанционных трубок и корпусов снарядов (шрапнелей и гранат)»^{320}. Разноголосицу суждений в Верховной комиссии разъясняют доклады Маниковского и Мышлаевского: металлопромышленность была не в состоянии дать требующееся количество корпусов снарядов ни в начале войны, ни во все остальное время; это не отменяет того факта, что сказывалась также нехватка и взрывчатых веществ, и пороха, и трубок, и взрывателей.

В ноябре 1914 г. «для исследования причин» нехватки снарядов Ставка командировала на фронт «нашего известного артиллериста», начальника Михайловского артиллерийского училища генерала П.П. Карачана. «В вопросе о расходовании снарядов, — гласил один из выводов, привезенных Карачаном из этой командировки, — приходилось выбирать между снарядами и жизнью людей; желая сохранить людей, не жалели снарядов»^{321}. Возглавлявший артиллерийское дело великий князь Сергей Михайлович стремился отрицать сам факт нехватки снарядов в качестве причины боевых неудач и на совещании в Ставке 1 апреля 1916 г. утверждал, что в мартовскую операцию «войсками совершенно бесполезно расходовалось до 75%» боеприпасов (такое объяснение «снарядного голода» позднее развивали также Маниковский и Барсуков). Если это было так, то неумелые действия артиллеристов являлись следствием их плохой подготовки, результатом беззаботности и увлечения великого князя бутафорскими учениями и маневрами в довоенное время.

Но на совещании, несмотря на всю проявленную командующими готовность подтвердить его критическую оценку фронтовых артиллеристов, в присутствии великого князя и в присутствии Николая II, все-таки были высказаны сожаления о том, что в недавних боях — да, конечно, «снаряды были в достаточном количестве», просто их плохо подвозили, имелись «такие запасы снарядов, каких не было с самого начала войны». И тут же эти генералы обращались к нему с пожеланиями, чтобы «в будущем… не было необходимости вести счет каждому снаряду» (А.Н. Куропаткин), о возможности «безотказно получать патроны», чтобы не приходилось предупреждать «о бережливом расходовании их». А.Е. Эверт припомнил, что, когда во время боев доложил великому князю о нехватке снарядов, «получил ответ: “Легких дадим, а тяжелых и мортирных — такого количества нет”».

На совещании (августейший генерал-инспектор артиллерии) мог лишь пообещать «почти полностью» удовлетворить потребность фронтов в легких снарядах, «но расчет их сделан слишком широко… Считаю, что 75% снарядов тратилось во время прошлой кампании впустую, и только 25% с пользой»; если же дать все, что просят, то такой стрельбы орудия не выдержат; нужно «упорядочить расходование снарядов, предупредить в будущем непроизводительную их трату». Эверт все же снова просил «дать артиллерию и без отказа снарядов. Без этого наступление в третий раз будет вничью, а это убьет дух войск». Тут Николай II поинтересовался, «могут ли в этом отношении помочь отечественные заводы», и великий князь сообщил ему, что эти заводы «выполнить предъявленные требования не в состоянии. Они дают все, что могут, но они плохо оборудованы»; «Все снабжение производится казенными заводами, правительством», якобы «вся работа выполнялась лишь заводами военного ведомства», иначе говоря ведомства самого Сергея Михайловича, даже заводы горного ведомства «ничего не исполнили», и «только 0,4% всего снабжения дается [военно-промышленным комитетом». Император, и без того недовольный развернувшейся в «обществе» вредной пропагандой, согласился с тем, что возвышать роль военно-промышленных комитетов нельзя и «необходимо наглядно показать в точных цифрах деятельность правительства и общества», дабы исправить «распространенное в войсках и обществе мнение». Струю оптимизма пролил Куропаткин: «Шесть месяцев назад мы были в таком же положении относительно ружей. Казалось, вопрос о ружьях — неразрешим. Но Ваше Императорское Величество повелели, и все было выполнено». Так же будет и с тяжелыми снарядами^{322}. В конце года, на проведенном в Ставке совещании о планах действий на 1917 г., учитывая очевидное — то, что, как высказался Рузский, «мы никогда не будем иметь тех средств, какими располагают наши союзники», он настаивал, чтобы было прекращено распространение в войсках учебных брошюр о способах ведения огня французами, потому что эти вызывавшие зависть описания «ввели войска в смущение»[75]. В предшествующей операции на Западном фронте не удалось добиться успеха, по свидетельству Эвер-та, потому что «более чем на одну-две недели у нас не хватило бы снарядов», да и прорыв Юго-Западного фронта не привел к полному успеху, потому что «определился недостаток тяжелых снарядов» (В.И. Гурко). Совещание все же должно было согласиться с бодрым заключением генерал-инспектора артиллерии (в оценке Николая II: «Это отрадная картина»), и было «в общем признано обеспечение снарядами достаточным» — подразумевалось, что, в соответствии с предположениями великого князя, продолжится поступление заграничных заказов, а в России «не будет остановок в работе заводов». Но, по мнению самого же генерал-инспектора, «расход гаубичных и тяжелых снарядов надо увеличить вдвое, для получения настоящей потребности». «Если зимой предположены частные операции, у нас к весне не хватит снарядов. Нам нужно копить снаряды к весне… Относительно снарядов я получил указание от генерал-адъютанта Алексеева, — тонко пошутил великий князь, — начиная с ноября накапливать их к весне. Я так и делаю»^{323}.

Трубки, взрыватели

В предвоенное десятилетие постоянный повод для беспокойства создавало осознание большого риска: снарядные трубки выпускал только один специальный завод в Петербурге. Его трубки к тому же настолько часто не срабатывали (из-за порчи в них пороха при хранении) либо давали преждевременные разрывы, что приходилось их изымать в войсках и переделывать. В переделку поступала то треть всех выпущенных изделий (как в 1905 г.), то все (в 1907 г.). В 1911 г. пришлось изъять из боевых комплектов батарей и парков почти половину всего комплектного количества трубок (свыше 2 млн. из 5 млн.); с учетом 900 тысяч трубок, не сданных на службу самим заводом, насчитывалось уже 3,5 млн. трубок, «доброкачественность коих более чем сомнительна» и которые требовали осмотра и переделки^{324}.

22-секундная (по максимальной длительности горения) дистанционная трубка образца 1901 г., используемая при стрельбе шрапнельными снарядами, обладала конструктивными недостатками, но качество трубок еще снижалось из-за «отсутствия тщательности при ее фабрикации, как в смысле выполнения чертежа и точности его соблюдения, так и в смысле принятия мер к сохранению качеств трубки при ее разработке и укупорке». «Наши 22-сек. трубки, — писал 20 августа 1911 г. В.И. Гибер фон Грейфенфельс, в то время помощник начальника Трубочного завода по технической части, — выделывались и выделываются по чертежам недостаточно разработанным», этим он объяснял «случаи и преждевременных разрывов и отказов по причине недостаточной согласованности как нормальных размеров, так и допусков на эти размеры» в различных частях трубки.

Критическое состояние снабжения артиллерии трубками (а значит — в целом снарядами, потому что на шрапнель приходилось ⁶/₇ всех положенных запасов выстрелов) усугублялось тем, что и на заграничные заказы не приходилось полагаться. Опыт таких заказов в 1901 г. и во время войны с Японией, а также результаты стрельб в 1908–1909 гг. свидетельствовали, что и заводы Франции, Австрии и Германии давали трубки в массе негодные («неисправность», «разнообразие горения», «неправильное действие», «большое число клевков и неразрывов», отсутствие пороха в центральном канале и пр.); австрийские трубки (фирмы «Бр. Бёлер») удостоились заключения об их «недопустимости в боевой комплект».

Пока шло разбирательство и ставились опыты, Артиллерийский комитет 23 мая 1911 г. признал используемую трубку уже устаревшей по длительности горения и постановил заменить ее новой, но ее еще только предстояло сконструировать.

При этом сохранялась опасность полной утраты трубочного производства: за многие годы асфальтовые полы сборочной мастерской пропитались пороховой пылью, что грозило пожаром («куски асфальта, взятые с пола, в сухое и теплое время загораются искристым пламенем»). Все ходатайства начальника мастерской о замене асфальта метлахской плиткой «остались без уважения». Вообще состояние мастерской нуждалось в исправлении. По заключению Грейфенфельса, помещения сборочной были «плохо приспособлены к исполнению в них ответственных и весьма деликатных работ, относящихся к сборке и снаряжению дистанционных трубок». Теснота, ветхость, отсутствие вентиляции, вообще запущенность и неустроенность ее помещений были таковы, что «почти невозможно» было «поддерживать в них опрятность, чистоту, определенную температуру и влажность». Из-за отсутствия раздевален рабочие (полная смена — 800 человек) «прямо с улицы входят в помещения… в периоды морозов и ненастья вносят с собой холод, сырость на своей верхней одежде, которую они вешают тут же, в сборочных отделениях, и грязь на своей обуви, которую им негде обтереть». Здесь же размещались умывальники. Между тем в этой мастерской «производятся наиболее деликатные работы по сборке и снаряжению трубок». Всегда существовала опасность того, что запрессованные порохом детали во время работы и хранения в таком помещении отсыреют и будут испорчены^{325}.

Нужно было пересмотреть свыше 5 млн. штук. В 1912 г. началась переделка 2 млн. изъятых трубок. Выпуская до 6000 новых трубок в день, завод вынужден был одновременно заниматься переделкой — по 5000 в день^{326}.[76] Тогда считалось, что приготовление гильз, корпусов снарядов и пороха вполне обеспечено, но с трубками «вопрос находился в более остром положении». «Теоретически» Петербургский и новый Трубочный завод в Самаре могли давать в год около 3 млн. трубок. Но совещание, проведенное в декабре 1912 г., «считало возможным рассчитывать на половину этого количества»^{327}. Н.П. Басов, отвечавший за эту часть деятельности ГАУ, позднее выразился более решительно: на Самарском заводе до самого начала войны валовое изготовление трубок «не было еще вполне налажено», хотя туда были направлены устанавливать производство опытные специалисты с Петербургского завода, где их тоже не хватало.

Предельная мощность Петербургского трубочного завода, на который «опиралось главным образом» снабжение армии^{328}, до войны достигала 1,5 млн. трубок в год. Однако в момент объявления войны завод «изготовлял 22-сек. трубки при сокращенном штате рабочих, и притом часть станков была свободной, а часть приспособлена для изготовления 45-сек. трубок». Поэтому «для доведения 22-сек. трубок до наибольшей производительности (4000 трубок в день) пришлось потратить два месяца», — вспоминал начальник завода Е.М. Волосатов. В предвидении расширения завода Смысловский предложил Волосатову строить бараки; в мастерскую было превращено помещение офицерского собрания. 20 ноября 1914 г. последовало предписание ГАУ подготовить наращивание годового выпуска до 2 млн. трубок.

Тем временем нехватка снарядов на фронте ощущалась все острее. На совещании 18 февраля 1915 г. у великого князя Сергея Михайловича по вопросу об увеличении выпуска трубок Волосатое указал на задержки при расширении заводов, вызываемые обязательным для них представлением на утверждение ГАУ планов, проектов, и 20 февраля «верховный артиллерист» «сделал распоряжение по телеграфу об отмене этих формальностей».

На это свое распоряжение великий князь Сергей Михайлович ссылался в показаниях по делу Сухомлинова. Как угодливо подчеркивала в своем заключении Верховная следственная комиссия, «благодаря предписанным телеграммою великого князя мерам» завод, «по удостоверению Его Императорского Высочества… значительно расширил свою производительность»^{329}. В Москве, Риге, на Юге эмиссары великого князя собирали сведения, «где в настоящее время можно найти нужные станки»^{330}. В результате его директивы реквизиция оборудования на частных заводах приняла характер «бессистемной охоты за станками». «Происходит нечто неописуемое. Идет реквизиционная борьба чиновников с заводами, — восклицал на заседании Московского ВПК 22 июня 1915 г. Ю.И. Поплавский. — Артиллерийское ведомство вместо того, чтобы самому заботиться раньше о себе, отнимает у других, с уже налаженных заводов снимает станки». При этом Поплавский в принципе был не против реквизиции, но смотря против кого она обращена: «Пусть бы обратились в Ригу… в Риге 448 заводов…»^{331} (Совет запоздал: там уже орудовали ГАУ и Морское министерство.) Последствия циркуляра оказались настолько вредоносными, что 14 июля Военное министерство было вынуждено другим циркуляром распорядиться об «упорядочении этого дела», с тем чтобы начальники управлений, усмотрев «необходимость где-либо произвести реквизицию станков», прежде сообщали в комиссию по реквизиции станков при ГАУ. Практической пользы от грозного распоряжения великого князя, по отзывам Маниковского и Залюбовского, не произошло «даже временно»^{332}.

Продолжая расширяться, Трубочный завод ГАУ присоединил к себе прилегающий к его территории участок, отобранный у германского подданного, и еще один смежный с заводом участок, а затем, несмотря на «высочайше» признанную нежелательность расширения военных производств в столице, в декабре 1916 г. приобрел еще участок земли, принадлежавший Академии художеств, уплатив за него 1,5 млн. руб. С июля 1914 по январь 1917 г. число рабочих на заводе увеличилось с 6840 до 18 500.^{333}

«Заминки» в работе Самарского завода в 1914 г. Волосатое объяснял объективной ее сложностью; часть нарядов (на 400 тысяч трубок) была передана Петроградскому. 18 ноября 1914 г. ГАУ приступило к проектированию расширения производства в Самаре с 0,5 до 3 млн. трубок и втулок в год. Руководивший работами генерал И.В. фон Меершедт-Гюллессем начал с того, что командировал инженера в Ригу, Коломну, Петроград и Харьков заказать двигатели (дизель в 250 л.с. был получен с рижского «Фельзера», другой, в 900 л. с, заказан на Коломенском заводе); на протяжении 1915 г. были построены здания^{334}. За первый год войны количество рабочих на заводе увеличилось с 1934 до 4796 человек, а в 1917 г. превысило 19 тысяч^{335}. Свыше 600 000 руб. стоило развитие железнодорожного разъезда Иващенково и сооружение подъездных путей, соединивших трубочный с объектами Самарского завода взрывчатых веществ^{336}. За годы войны Самарский завод был расширен больше чем в шесть раз, выпуск с 5 тысяч повысился до 30 тысяч трубок в сутки.

Одновременно строился, в соответствии с программой 1913 г., новый трубочный завод в Пензе. (Гермониус писал, что «с началом войны» по типу Самарского завода «было построено спешно несколько новых военных заводов», но конкретно их не называл^{337}). Для Пензенского завода предназначался готовый комплект станков, инструментов и лекал, предложенный за 1,5 млн. долларов заводом Recording and Computing Со в Дейтоне (США)^{338}. К началу 1917 г. главное здание завода (то есть 60% по площади производственных помещений) было «выстроено под крышу», сооружены склады, водонапорная башня и другие здания вспомогательного назначения; проведена железная дорога^{339}.[77] 28 апреля 1917 г. при пересмотре Комиссией Покровского программы строительства новых заводов, создание Пензенского трубочного завода решено было продолжить^{340}.

В Петрограде к производству трубок приспособился, получив крупный аванс, завод «Русский Рено», которому оказала содействие материнская французская фирма. До войны завод еще не располагал «никакими орудиями производства», но после подписания в августе 1915 г. контракта с ГАУ к октябрю на «Русский Рено» привезли из Франции первые партии станков; «к этому времени были уже на месте прибывшие мастера», командированные, как и директор, из Франции. «Вся работа по организации производства была предоставлена мастерам», обращавшимся во Францию «при всех затруднениях»; каждый мастер «старался восстановить вокруг себя обстановку, хорошо ему известную по прежней его работе во Франции»^{341}.

Частная промышленность приняла участие также и в изготовлении взрывателей для фугасных снарядов, гранат; крупные заказы исполняли заграничные фирмы и заводы в России: «Столль», «Промет», Зафермана и «Всеобщей компании электричества» (ВКЭ). Из практики выяснилось, что частным заводам нужно не менее семи месяцев подготовки, чтобы начать выпускать взрыватели хотя бы в небольших количествах. В этом производстве, как и в производстве других сложных предметов боевого снабжения, подобных дистанционным трубкам, передача заказов частным предприятиям давала, как считали в ГАУ, «неудовлетворительные результаты». В качестве одного из примеров рассматривалась неудача Н.А. Второва. Он предложил в начале 1916 г. взять на себя поставку 4 млн. взрывателей на 51 млн. руб., для чего намеревался построить завод (первый специальный), который затем должен был отойти в собственность казны. Еще до окончательного утверждения договора Советом министров Второв 5 марта 1916 г. признал свой проект неисполнимым: он получил из Англии сообщение, что ввиду запоздания заказа необходимые станки не будут доставлены в течение ближайшей навигации и могут прийти через Архангельск только весной 1917 г., вследствие чего Второв просил все его предложения по поводу изготовления взрывателей считать потерявшими силу^{342}.

ГАУ пришлось строить завод взрывателей в Воронеже стоимостью в 41,5 млн. руб.^{343},[78] и 6 августа 1916 г. Особое совещание по обороне распорядилось занять в принудительном порядке свыше 100 десятин крестьянской земли^{344} — в поле, к западу от города.

С постройкой завода Воронежская городская дума связывала большие ожидания. К тому времени финансы города пришли в «безвыходное» положение, не на что было привести в порядок ветхие школьные и другие городские здания, половина города не имела электрического освещения, большинство домовладений — водопровода, большинство улиц — мостовых. В августе 1915 г. городская дума поручила управе привлекать в Воронеж промышленные предприятия, предвидя от этого «пользу для развития города, для заработков рабочих, для пополнения городского бюджета». Она «поддержала развитие в городе оборонной промышленности» (кроме завода ГАУ, там разместились эвакуированные из Риги трубочный завод т-ва «В.Г. Столль и К°» и машиностроительный завод а. о. «Рихард Поле»).

Новый артиллерийский проект предусматривал дальнейшее приобретение в собственность города земель, постройку особого городского и промышленного водопровода. Рядом с заводом предстояло соорудить узловую станцию старых и новых железных дорог: Юго-восточных, Московско-Киево-Воронежской, Московско-Донецкой, Харьковско-Пензенской и Второй Киево-Воронежской^{345}.

Для будущего завода в Воронеже ГАУ решило выкупить «вполне исправное полное оборудование» завода Dayton Metal Products Co, исполнявшего русские заказы на взрыватели со сроком окончания в марте 1917 г. Завод был построен в США специально для выполнения заказа ГАУ на 5,5 млн. взрывателей. При пониженных технических требованиях в отношении твердости стали американский завод с августа 1916 г. давал 25 тысяч взрывателей в день (при 12-часовой работе в день — 21 тысячу неснаряженных взрывателей), а при переходе на твердую сталь выпуск должен был понизиться до 5000 шт. Некоторые ответственные детали взрывателя (из латуни, мельхиора, свинца, асбеста), спиральную пружину и жало, гильзу ударника Дейтонский завод получал с других предприятий. Он не располагал собственной силовой станцией, инструментальной, механической, кузнечной и ящичной мастерскими. Оборудование его, свыше 900 станков, оценивалось в 856 тысяч долларов^{346}. Будущий воронежский завод был рассчитан на выпуск в военное время 20 тысяч взрывателей в сутки. При этом часть станков и механизмов предполагалось перенести туда с других казенных заводов (на 5000 взрывателей в сутки) и столько же — приобрести от частных заводов после войны; оборудование еще на 10 тысяч в сутки — заказать заново. В феврале 1917 г. выяснилось, что деревообделочные станки для ящичной мастерской предлагают поставить шесть фирм, но лишь одна из них, завод «Рихард Поле», обещала станки русского происхождения. «По имеющимся в комиссии данным, — отмечено в журнале строительной комиссии № 85 от 21 февраля 1917 г., — завод «Рихард Поле» является в настоящее время единственным в России, изготовляющим деревообделочные станки»^{347}.

Проект составляли с учетом максимальных технических требований, но 17 декабря 1916 г. комиссия поставила вопрос об изменениях в нем, считая, что мастерские трудно будет оборудовать станками с приводом от отдельных моторов у каждого станка — достаточно будет обойтись использованием трансмиссий, как делается на большинстве тех заводов, откуда намечалось взять станки, не исключая и Дейтонский завод^{348}. Предложение комиссии отверг начальник 1-го отдела технических артиллерийских заведений ГАУ М.Н. Орлов. На журнале комиссии от 14 января 1917 г. он написал, что «все современные заводы стремятся к группированию мастерских в небольшом числе зданий, свободному размещению станков и рабочих, применению одиночных моторов и что в настоящее время, с окончанием постройки в Харькове завода ВКЭ, затруднений в получении в России одиночных моторов быть не может»^{349}.[79]

Создать завод рассчитывали за 1917–1918 гг. Законопроект, направленный в Думу, еще не был ею рассмотрен к 25 февраля 1917 г., однако комиссия действовала полным ходом и в январе — июне 1917 г. заключила контракты со строителями и поставщиками (в том числе контракт на бетонные сооружения на 8,2 млн. руб.); за это время были выполнены земляные работы на 2,5 млн. руб., заказаны в Англии и в США котлы для силовой станции, турбогенераторы, тысячи станков. В Воронеже нужны были «станки специального типа», изготовлявшиеся Сестрорецким заводом, но он сообщил, что не имеет такой возможности «впредь до установки производства автоматических ружей генерал-майора Федорова». Всего к 25 февраля 1917 г. заказов на механическое оборудование завода было сделано на 8,6 млн. руб., не считая завода в Дейтоне, то есть использовано свыше трети суммы, отпущенной на механизмы. Соответственно, в сентябре 1916 г. считалось, что большая часть мастерских обязательно должна быть готова вчерне не позже конца строительного сезона 1917 г. Станки из США должны были поступить в конце 1917 г., и тогда в Воронеже частично начался бы выпуск взрывателей уже в начале 1918 г. В апреле на стройку привезли румын, а из Тоцкого лагеря под Самарой 98 военнопленных чехов, было назначено и еще 200 военнопленных^{350}.

Но в январе — феврале 1917 г. постройка затормозилась. Комиссия рассчитывала за январь 1917 г. получить 825 вагонов для подвоза материалов (бутового камня), но ей назначили лишь пять вагонов; с 18 января по 24 февраля комиссия ходатайствовала о 2011 вагонах под перевозку строительных материалов, но не получила ни одного^{351}.

Вопрос, как быть дальше, обсуждался в Комиссии Покровского 28 апреля 1917 г. К тому времени городское хозяйство оказалось в тяжелейшем положении. Оно лишилось многих рабочих рук, привычной доставки строительных материалов по железной дороге; транспорт пришел в расстройство; казармы для военнопленных, расположенные в центре, распространяли зловоние. Обслуживая объект, городские власти «значительно отвлеклись» от своих обычных проблем, в жертву были принесены и развитие хозяйства, и вопросы стабилизации бюджета^{352}. На месте имелся только кирпич, а для подвоза прочих материалов потребовалось бы в мае — июне 2200 вагонов, но на это не приходилось рассчитывать. Еще не были спроектированы водопровод, канализация, система отопления. Никто не знал, когда поступят из Англии котлы и турбины. Дата 15 декабря как срок, когда здания будут построены и пригодны для размещения станков, была признана нереальной. Поскольку валовое производство на заводе ранее июля 1918 г. наладиться никак не могло, Снарядная секция Комиссии Покровского предложила считать постройку нерациональной и приостановить, проект завода «переработать и осуществить при нормальных условиях», когда-то в будущем; «завод Дейтона оставить пока в Америке, получая прямо оттуда готовые изделия». За предложенную резолюцию высказались представители финансового ведомства и всех общественных организаций, кроме Союза инженеров. Против выступили представители ГАУ, ГВТУ и МПС^{353}. Но и английское правительство воспрепятствовало приобретению американского оборудования, отказав в кредите; оно ссылалось на то, что сооружаемый завод не поспеет до окончания войны^{354}.

24 июня 1917 г. ГАУ предписало остановить исполнение проекта, закончив лишь главное здание, и представить план ликвидации (в этот же момент ГАУ распорядилось закрыть в Воронеже трубочный завод товарищества «Столль»), но 4 августа Маниковский, в то время помощник военного министра, утвердил журнал Ликвидационной комиссии (общей) Покровского (заседание 31 июля), которая постановила продолжить постройку. 16 августа воронежская комиссия просила прикомандировать для железобетонных работ военнопленных, по мере их высвобождения, со стройки Пензенского трубочного завода, где они занимались такими же работами более года, и доставка их оттуда продолжалась до ноября.

22 сентября 1917 г. Орлов уведомил председателя комиссии, что получено «согласие военного министра на возможное продолжение» работ, и распорядился срочно привести новый завод «в такое состояние, чтобы он был вполне пригоден к размещению и пуску в ход завода, переносимого из Петрограда». 21 октября Орлов приказал «ускорить постройку и оборудование силовой станции, минуя все препятствия». 27 октября Маниковский предписал немедленно подготовиться к «приему Сестрорецкого и Петроградского трубочного заводов, эвакуируемых спешно в г. Воронеж», и комиссия начала хлопотать о прокладке кабеля от городской электростанции и искать материал «в громадном количестве» для железнодорожной ветки и внутренних рельсовых путей. К концу ноября из 3,4 млн. руб., предназначенных на оборудование силовой станции, было израсходовано 2,6 млн. 13 января 1918 г. архитектор рапортовал, «что работы на силовой станции производятся днем и ночью непрерывно»^{355}.

Но 15 (28) февраля 1918 г. все же поступило распоряжение приостановить работы и рассчитать рабочих, а 9 мая (н. ст.) ГАУ затребовало план ликвидации — очевидно, в связи с предположением эвакуировать в Воронеж отдел взрывателей Сестрорецкого завода. Затем наступил период, когда «положение строительной комиссии было крайне неопределенное», предписанием же ГАУ от 11 июня 1918 г. на нее возлагалась «окончательная ликвидация постройки завода». Все оборудование и материалы следовало «немедленно отправить Самарскому пороховому заводу и Симбирскому патронному по соглашению с начальниками их». К тому времени условия деятельности комиссии не улучшились. Подрядчики не могли получить вагоны для перевозки материалов, вагоны «или совсем не подавались, или если и подавались, то в далеко не достаточном количестве», так что добиться соблюдения каких-либо сроков комиссия не могла^{356}.

Впоследствии сотруднику Маниковского представлялось, что казенные заводы «неизменно давали продукцию высокого качества, превосходившую в этом отношении не только частную, но и заграничную; обходилась она дешевле частной, а во время войны эти заводы приняли на себя всю тяжесть срочного изготовления» вооружения, и, «например по трубкам», «полностью ликвидировали наступивший голод»^{357}. Реальность была не столь блестящей.

Всего за 1914–1917 гг. русские заводы дали более 33 млн. трубок: казенные заводы, по B.C. Михайлову, дали 33 336 тысяч трубок (30 378 тысяч 22-сек. + 2958 тысяч 45-сек.) и еще 3120 тысяч добавили частные; взрывателей 10 823 тысяч, в том числе 3889 тысяч казенные и 6934 тысяч частные^{358}.[80]

Иные сведения у Рдултовского, ведавшего этой отраслью артиллерийского снабжения. По Рдултовскому, от казенных заводов артиллерия получила 38 млн. трубок и 27 млн. взрывателей и от частных — еще 4,5 млн. трубок и 0,1 млн. взрывателей^{359}.

Сведения Михайлова неполны, поскольку, в частности, не учитывают выпуска 34-сек. трубок Шнейдера, снаряжавшихся медленно горящим порохом из Франции, кроме того, частные заводы, изготовлявшие трубки, учтены у него не все (отсутствуют, например, заводы Барановского, ВКЭ, «Зингер», «Русский Рено»). В то же время у Рдултовского в производстве взрывателей, видимо, занижена производительность частных заводов (0,1 млн.), тогда как Михайлов, называя, в совокупности, 7,1 млн., приводит конкретные числа по каждому из учтенных им восьми заводов. Отчасти разнобой, возможно, возник из-за неодинакового подхода авторов к предприятиям, занимавшимся лишь сборкой трубок и взрывателей.

По сведениям, приведенным Михайловым, в 1916 и 1917 гг. русские заводы довели выпуск трубок до 1547 тысяч в месяц (1430 тысяч 22-сек. + 117 тысяч 45-сек.) при ежемесячной потребности в 2817 тысяч (2360 тысяч 22-сек. + 457 тысяч 45-сек.).

Эти данные не сильно расходятся со сведениями ГАУ на 6 декабря 1916 г.: артиллерия нуждалась в 2150 тысячах трубок в месяц, а получила с русских казенных и частных заводов 1600 тысяч (1300 + 300 тысяч). Это количество «с избытком покрывает потребность… по числу подаваемых в настоящее время на фронт патронов русского изготовления», говорится в журнале комиссии Особого совещания по обороне^{360}. Остальные 650 тысяч трубок артиллерия получала из-за границы; кроме того, оттуда же поступали полные, снаряженные боеприпасы.

Для снаряжения 45-сек. трубок годился только специальный медленно горящий порох, поставляемый из-за рубежа. Плохо давалась установка изготовления на русских заводах 34-сек. трубок; выход из положения отчасти был найден путем использования в 22-сек. трубках медленно горящего пороха: длительность горения от этого повышалась до 32 секунд.

Взрывателей русские заводы давали в месяц 499 тысяч при ежемесячной потребности в 4150 тысяч.

Общая картина снабжения артиллерии трубками и взрывателями остается не вполне ясной, но очевидно, что для удовлетворительного решения этой задачи действовавших русских заводов не хватало.

Существенная часть трубок для русской артиллерии поступала из Франции и от швейцарских фирм^{361}.[81]

Орудийная промышленность

В конечном счете тяжелая артиллерия приобрела «решающее значение»^{362}. «Современные условия… выдвигают на первое место вопрос об обладании тяжелой артиллерией, без каковой добиться каких-либо решительных результатов ныне не представляется возможным», — писал военному министру Шуваеву 24 мая 1916 г. начальник Генерального штаба Беляев^{363}. Если с точки зрения командования наличие тяжелой артиллерии, откуда бы она ни взялась, оценивалось как главное условие оперативного успеха, то способность русской индустрии обеспечить фронт тяжелой артиллерией подытоживала общую дееспособность военно-промышленного аппарата империи. Впрочем, предел ставила и нехватка живой силы: иссякала возможность формировать новые батареи («почти по всем калибрам») «вследствие недостатка людей и лошадей»^{364}. При этом размер людских потерь зависел опять-таки от нехватки артиллерии. Начальник штаба Верховного главнокомандующего В.И. Гурко 9 февраля 1917 г. объяснял М.В. Родзянко (в июне 1916 г. то же самое докладывал царю Алексеев): «Могучая артиллерия и технические средства, хотя бы такие же, как у наших противников, весьма понизили бы наши потери, но о подобном уравнении, по крайней мере в ближайшее время, не приходится и думать»^{365}. На вооружение тяжелых батарей были использованы орудия старых образцов крепостного и берегового типа, ас 1916 г. добавились «новейшие орудия, поступавшие главным образом по заказам из-за границы» (как и снаряды к ним)^{366}. Хотя и существует представление, что «производство тяжелых орудий… едва ли не на 100% обеспечивалось российской промышленностью»^{367}, Гурко в тех условиях свою надежду облегчить положение в отношении тяжелой артиллерии не связывал с опорой на русскую промышленность, рассчитывая использовать в предстоявших весной — летом. 1917 г. операциях 6-, 8-, 10-, 11-, 12-дм орудия «от наших союзников»^{368}.

В 1916 г. Пермский завод дал орудий калибров средних и выше средних — в приведенных к условным 3-дм единицах по трудоемкости — 1113 таких условных единиц (по сравнению с этим он выпустил в 1914 г. 15% — 153 единицы, а в 1915 г. 74% — 823 единицы); пушечный отдел Путиловского — до 250 в месяц^{369}. Но в своих калибрах эти показатели не выглядели столь эффектно. Тяжелая артиллерия особого назначения (ТАОН) к моменту летнего наступления 1917 г. располагала 632 орудиями и минометами, но лишь малая их часть поступила с русских заводов: 258 пушек и 56 минометов предоставили союзники в 1917 г., а до того — они же еще почти столько же^{370}. Всего за 1915, 1916 и 1917 гг. тяжелых и осадных орудий разных калибров русская артиллерия получила 1448 стволов, в том числе 602 было изготовлено в России и 846 у союзников; если же взять только полученные до 1917 г. 685 орудий, то 283 и 402, соответственно. Формируемым для операций 1917 г. мортирным батальонам поступили 4,5-дм гаубицы из Англии. «Основной тип принятой у нас гаубицы — 48-линейный, но, — по свидетельству Маниковского, — ввиду обнаружившегося недостатка их и невозможности изготовления (как и 6-дм гаубиц. — В. Я.) в достаточном количестве пришлось пойти на подкрепление нас 45-лин. английской гаубицей»^{371}.

Существует также представление, что для удовлетворения нужд фронта и в винтовках, и в гаубицах, и в 42-лин. тяжелых пушках в России имелись «все условия»^{372}. Однако в ноябре 1915 г., подсчитав потребности фронта до середины 1917 г., Маниковский докладывал Военному министерству^{373}, что 1400 48-лин. (122-мм) гаубиц (из требовавшихся 2396) придется заказать за границей. Он предупреждал, что «если заказ [этих 1400] гаубиц за границей не состоится, получить их в России не удастся, так как ни один из существующих заводов принять заказ не может».

Все 42-лин. (107-мм) тяжелые пушки, состоявшие на вооружении к середине 1915 г., были французского изготовления (122 шт. по контракту 1910 года). При потребности в 808 таких орудий[82] в России ожидали от Путиловского завода 315 пушек, заказанных в феврале и июле 1914 г. (с обязательством начать поставку с апреля 1916 г.; фактически этот завод дал с июня по декабрь 1916 г. 50 и в 1917 г. еще 20 шт.). В июне 1915 г. ГАУ запросило и Петроградский орудийный завод, но выяснилось, что он не мог бы одновременно с 42-лин. пушками исполнять наряд на 3-дм пушки, признаваемый в условиях маневренной войны более срочным. Тогда ГАУ адресовалось к Обуховскому заводу, и, хотя там не рассчитывали начать выпуск 42-лин. пушек раньше осени 1916 г. (по 12 в месяц), заказ на 400 пушек все же пришлось дать ему (25 июня 1916 г.). А требовалось 808 шт. «Так как все производство 42-лин. пушек на русских заводах следует считать данными заказами совершенно использованным, — докладывал Маниковский 10 ноября 1915 г., — то рассчитывать получить 42-лин.

пушки можно только с иностранных заводов» (французских или японских)[83]. На протяжении 1916 г. число 42-лин. пушек (скорострельных, образца 1910 г.) на фронтах не превышало 116, а в 1917 г. достигло 172 шт. Обуховский завод по февраль 1917 г. выпустил 51 пушку^{374}. Тяжелая артиллерия имела на вооружении также 42-лин. пушки образца 1877 г. и другие устаревшие системы: 152-мм в 120, 190 и 200 пудов образца 1877 и 1904 гг., 229-мм береговые образца 1867 г., 155-мм французские образца 1877 г., 127-мм английские и др.^{375},[84]

15 мая 1916г., при подготовке русской делегации к переговорам в Париже и Лондоне, помощник военного министра П.А. Фролов наставлял министра финансов П.Л. Барка, какие из заказов особенно необходимы: «Главное — это тяжелая артиллерия, которую надо получить, каких бы денег это ни стоило». В результате переговоров, как доложили Беляев и Фролов на заседании Совета министров 27 июля, удалось заключить «крайне ценное для нас соглашение о предоставлении нам… до 200 орудий крупных калибров» со снарядами^{376}.

Французский артиллерист, наблюдавший в 1916–1917 гг. стрельбу русских батарей, отмечал быстрый износ легких орудий: если французские пушки выдерживали 12–15 тысяч выстрелов, то русские — 3 тысячи; гаубицы изнашивались еще быстрее. Он пришел к заключению, что дело в качестве металла, использованного при изготовлении 3-дм пушек в России (правда, отметив, что и во Франции за время войны качество металла несколько понизилось)^{377}.[85] По мнению Гурко, первоначальная катастрофическая нехватка снарядов, по сути, спасла артиллерию от столь же катастрофического износа легких орудий^{378}. Потребность фронта в 3-дм полевых орудиях ГАУ исчисляло в сентябре 1915 г. в 500 шт. в месяц. Согласно графику, в сентябре от заводов «подлежало поставке» 409 орудий, а фактически поступило 206 (108 — с Путиловского, 84 — с Петроградского орудийного, 14 — с Пермского)^{379}. В ноябре 1915 г., по Маниковскому, негде было взять 428 3-дм горных пушек образца 1909 г. (из требовавшихся 732), и он предлагал либо заказать их за границей (иначе «часть потребности остается неудовлетворенной»), либо поручить Путиловскому заводу, но тогда уже «за счет выпуска с этого завода полевых пушек». В конце концов, когда промышленность в России достигла производительности в 3 тыс. легких пушек в год, на замену изношенных, то это был максимум: «Но уже больше этого числа выжать для этой цели было нельзя. Значит, вот предел — 3000 пушек, которые ежегодно можно было при наших средствах приводить в негодность на фронте собственной стрельбой»^{380}. В январе 1917 г. на конференции с союзниками они «категорически отказались дать нам легкие орудия», докладывал Маниковский правительству 23 июня 1917 г.^{381},[86] Тем не менее, как признавал Ф.Ф. Палицын, «Англия и Франция в период конца 1916 и начала 1917 г. дали столько, сколько мы в организационной работе на месте не могли переработать» (то есть не успевали формировать новые батареи и дивизионы)^{382}.

Естественно, был намечен путь наращивания выпуска орудий. Прежде всего выявилась необходимость перенести на новое место Петроградский орудийный завод, вызванная недостатком помещений на старом месте. Здания цехов постепенно достраивались и надстраивались, половина всех производственных площадей приходилась к 1915 г. на третьи этажи (в 1900 г. третьих этажей вовсе не было), еще 37% — на вторые этажи, что не отвечало правильной постановке дела; все теснее становилось во дворах. Многие из 850 размещенных в этой тесноте станков были «малогодны, изношены и неэкономичны»; предстояло добавить еще сотни новых. Сказывалась недостаточность пространства в сборочных мастерских и в магазине; завод жаловался на то, что нет раздевален, столовая и приемный покой тесны; жилого дома для администрации нет. Нет бронзо- и чугуно-литейной, «вследствие чего постоянная и мелочная зависимость от Арсенала и частных поставщиков»; «почти нет кузницы… полное отсутствие складов, навесов для ввозимых и вывозимых предметов; уголь и дрова помещаются в Арсенале». В дальнейшем «не только немыслимо самое ничтожное расширение завода, но и… перейден предел в смысле удобства работ и безопасности».

Лучшее новое место для завода — «конечно, вне Петрограда, далеко в глубь России» — могло быть только на Волге. Помимо стратегических соображений, учитывалось и то, что ⁴/₅ необходимых материалов завод получал либо с Пермского и Сормовского заводов (болванки, поковки, крупные отливки — для орудийных компрессоров), либо с Юга (сортовая сталь, железо, бакинская нефть для заводских дизелей). «Объездив район от Нижнего до Царицына, — докладывал в начале 1916 г. начальник завода, — я останавливаюсь на г. Саратове». Это благоустроенный, культурный центр; городские власти дают кирпич; под руками и лес и цемент. Если начать подготовку и строительство без промедления, то, полагал М.Е. Павловский, завод вступит в действие на новом месте в 1917 г.

Во время пребывания его в Саратове 18 сентября 1915 г. на заседание городской думы был вынесен вопрос о поступившем ранее предложении ГАУ продать участок городской земли под новый сталелитейный завод. В самый момент заседания явился Павловский и сделал новое предложение: перевести в Саратов Петроградский орудийный завод; он потребовал, чтобы городская власть спешно приняла решение. Тут же дума постановила продать ведомству участок, «откуда недавно переведен “конский бег” за город». Бывший ипподром располагался рядом с вокзалом, выходя одним фасадом на главную Московскую улицу, идущую от вокзала через весь город, другим примыкая к линии железной дороги, что позволяло бы подавать грузы кранами прямо из вагонов в цехи; «кругом всего участка проложены водопроводные магистрали, электрические кабели и проведена канализация»; вблизи — участки, которые удобно арендовать у города под рабочий поселок.

Воссоздание завода на новом месте Павловский мыслил (рапорт 18 января 1916 г.) с удвоением уже достигнутой производительности. Но в ГАУ нашли, что «программа, намеченная для будущего завода (месячная производительность), недостаточна и должна быть увеличена раза в полтора»; площадь участка, приобретаемого в Саратове (4 десятины 400 кв. саженей, «то есть в пять раз больше площади, занимаемой ПОЗ в настоящее время»), «не допускает расширения и вообще недостаточна и должна быть увеличена вдвое, то есть должна быть 46 тысяч кв. сажен»^{383}.

Осенью 1915 г. решение о создании нового орудийного завода еще не приняло окончательного вида. Не было единого мнения даже относительно его связи с проектируемым сталелитейным заводом ГАУ.

Павловский выступал за их раздельное существование. В январе — феврале 1916 г., когда решалась судьба Царицынского и Путиловского заводов, запутавшихся в своих обязательствах по военным заказам, рассматривалась — как один из способов разрубить узел — возможность выкупа этих заводов в казну с передачей в ведение ГАУ. Павловский составил «Записку о целесообразности постройки в Саратове орудийного завода с чисто механическим оборудованием, без сталелитейного производства». По его мнению, не обязательно было строить для ГАУ предприятие в Саратове: Петроградский орудийный завод можно было бы — после войны — присоединить к одному из существующих: «Пермскому, Обуховскому и даже к Путиловскому или Царицынскому, если они поступят в казну». Но такое присоединение ПОЗ «погубило бы его выработанные рядом лет ценные качества и традиции». Благодаря этим традициям завод «свободно установил производство скорострельных орудий нескольких калибров с прицельными приспособлениями, которыми снабжал Обуховский и Пермский заводы», а также «производство очень тонких по точности и тщательности отделки приборов — угломеров, изготовляет телефонное имущество… очень сложные управляемые прожектора».

Доводом служил также «недостаток в первоклассных мастерах», свойственный и Царицыну, и Перми, и даже Сормову: «Сормовский огромный завод в центре заводского населения… в последние два года установивший даже орудийное дело», все же не взялся за изготовление более точных частей орудий — затворов и прицелов — и уступил эту часть работы петроградским заводам. Механическая отделка скорострельных пушек «много зависит от искусства мастеровых… такие мастеровые стремятся в столицы и большие города». Не хватало первоклассных токарей, инструментальщиков, лекальщиков и других специалистов.

В качестве довода против объединения он привел примеры из опыта Франции: в 1898 г. (командировка Павловского во Францию) «там казенные заводы не имели в своем составе металлургических цехов, получая стальные болванки и поковки из заводов, расположенных в районах, изобилующих рудой, углем; даже огромный завод в Крезо имеет в Гавре большой орудийный завод чисто механический». Был и собственный отрицательный пример: сталелитейное производство на Пермском заводе поставлено высоко, писал Павловский, а вот механическая отделка пушек там, как и в Сормове, из-за нехватки специалистов имеет «недостатки, хотя, может быть, и несущественные».

Противопоставляя этой неправильной, на его взгляд, организации производства — выгодное (с точки зрения наличия первоклассных специалистов-рабочих) положение петроградских заводов, Павловский высказывался за создание в Саратове специального завода: «Правильное решение поставленного вопроса — строить в Саратове орудийный завод… с чисто механическим оборудованием»^{384}.

В конце 1915 г. еще не сложилось определенного мнения, как будет получать литье и поковки будущий завод; возник и другой вопрос: с предложениями взяться за создание орудийных заводов выступили частные лица; неясна была перспектива, связанная с использованием Царицынского завода. Рассмотрением дела со всех этих сторон занималась Подготовительная комиссия по артиллерийским вопросам.

27 января 1916 г. Маниковский подал военному министру официальный доклад о Саратовском заводе^{385}. В нем усилия частных предпринимателей на поприще пушечной индустрии оценивались пренебрежительно. «Мобилизованная отечественная промышленность, выдвинув наиболее мощную промышленную группу, все же не смогла оказать сколько-нибудь существенной помощи в увеличении числа артиллерийских орудий, — говорилось в докладе. — Продолжающие поступать предложения частных предпринимателей также не обещают особого успеха, хотя касаются одного [лишь] самого малого из существующих полевых калибров».

Упомянутые Маниковским предложения частных заводчиков о создании новых орудийных заводов были отклонены — «отложены», как рассчитанные для «потребностей мирного времени». Одно из таких предложений поступило от Общества Путиловских заводов, как раз в этот момент оскандалившегося срывом полученных заказов. Другое — от Брянского общества, просившего заказ на 1500 3-дм пушек с исполнением в 1917–1920 гг. (в первой половине 1917 г. — только 100 шт., далее по 55 в месяц). За каждое орудие Брянское общество просило 12,5 тысячи рублей. При таких условиях артиллерийскому ведомству показалось «даже более выгодным» предложение П.Г. Солодовникова. Тот назначил цену 10,5 тысячи рублей (включая 2,5 тысячи на оборудование), и если Брянское общество обещало дать в течение 1917 г. только 430 орудий, то Солодовников — 600. Он уверял, что у него «имеются уже готовые здания для пушечного завода с двигателями» и что прямо на Урале «имеются несколько механических заводов, могущих исполнить заказы на станки и молоты».

Владелец Ревдинского округа на Урале (110 тысяч десятин леса и, по его словам, «30 тысяч душ населения, тесно связанного с округом» земельными наделами и «лесными, рудничными и прочими по округу работами»), Солодовников был «юрист по образованию, совершенно некомпетентный в технических вопросах и в горном деле» (так отозвался о нем глава организации уральских горнозаводчиков Ф.А. Иванов). В 1915 г. он «развил бешеную деятельность для получения военных заказов», и ему удалось по контрактам на снаряды получить авансов на 11,3 млн. руб., пустив их в биржевые игры и другие махинации (через возглавляемый им Нижегородско-Самарский банк). Для выпуска обещанных снарядов завод был плохо оборудован, работы шли кое-как. Обследования, проведенные в августе 1916 и мае 1917 г., выявили, что «бухгалтерия округа представляет пародию на счетоводство», отчетность же за 1916 г. отсутствовала, в балансе фигурировали «неизвестные цифры»^{386}. Всё новые многомиллионные заказы следовали один за другим — на крупные морские снаряды, никель, медь, наконец дело дошло до пушек.

8 июля 1917 г. Особое совещание по обороне, рассмотрев результаты обследования округа ревизионной комиссией, постановило «в интересах обороны» и «в ограждение интересов казны» потребовать от Солодовникова «полного отчета в израсходовании полученных им авансов» и «принять возможные меры к возвращению» их в казну; часть заказов аннулировать, другие сократить; морскому ведомству — заняться «выяснением обстоятельств выдачи заказов Солодовникову на изготовление тяжелых снарядов». Три месяца спустя, когда обнаружилось, что Солодовников «определенно стремится к закрытию предприятия» и «все сделанные им распоряжения гибельно отражались на постановке дела», Особое совещание решило округ секвестровать, «признав принципиально желательным приобретение названного округа в казну». Опыт сотрудничества с частной инициативой, как обобщил его Маниковский, указывал на «необходимость самому военному ведомству озаботиться принятием надлежащих мер для создания в возможно недалеком будущем производства многочисленной и могущественной артиллерии»^{387}.

Пока же ГАУ ставило главной задачей — «хотя не очень широкой, но вполне выполнимой» — переместить ПОЗ в Саратов и очень быстро, «через год после начала постройки», в 1917 г., организовать «производство орудий только тех калибров, которые уже изготовляются Петроградским заводом» (помимо полевых 3-дм пушек, выпускаемых и другими заводами — Пермским, Путиловским, группой РАОАЗ): горные 3-дм пушки, 48-лин. гаубицы образца 1909 г. и 42-лин. пушки, но добавить 48-лин. гаубицы образца 1910 г.[87] Будущий завод должен был располагать собственным кузнечным оборудованием; оставался неразработанным вопрос о литейном цехе и полигоне. Расположение в Саратове считалось выгодным в транспортном отношении. Но поставки с посторонних сталелитейных заводов дорого обходятся и ненадежны, поэтому болванки и поковки «предполагается доставлять новому орудийному заводу с решенного к постройке 2-го сталелитейного завода артиллерийского ведомства в Екатеринославском районе».

Маниковский указывал, что ПОЗ уже «закончил самый трудный и длительный период установки производства пушек и в настоящее время обладает труднополучаемыми станками и контингентом опытных лиц». Но расширить завод «возможно лишь при переносе… на новое место вдали от Петрограда»: Саратов — сравнительно «благоустроенный город (канализация, водопровод, электрическое освещение и хорошие мостовые)», привлекательный для «мастеров разных специальностей, которые стремятся в большие города», подобные Саратову — крупному университетскому городу. Этого преимущества лишены и Пермь и Царицын, оттого и «замечено», что «механическая отделка пушек на этих заводах не может быть поставлена на ту высоту, каковой она достигла на Петроградском орудийном заводе» (как могло быть это «замечено» на Царицынском заводе, еще недостроенном и не приступившем к изготовлению пушек, Маниковский не объяснял). По его мнению, имея свой завод, ГАУ получало бы орудия своевременно и по более приемлемым ценам, чем от частных заводов. Да и затраты на устройство самого завода (14,5 млн. руб.) невысоки «по сравнению с суммами, испрашиваемыми частными предпринимателями на оборудование заводов с производством всего одной системы», тогда как завод ГАУ будет выпускать пять различных систем. В итоге новый завод по мощности соответствующих цехов превзошел бы Путиловский. 30 января Поливанов поддержал проект: «Ведь Артиллерийская комиссия занята обозрением условий для создания пушечного завода; там и предложение Солодовникова и будет речь о Царицынском заводе». Последовало распоряжение: саратовский проект «срочно внести в подготовительную комиссию» по артиллерийским вопросам^{388}.

В начале февраля 1916 г. на заседании комиссии по выбору места для постройки 2-го сталелитейного завода представители финансового и контрольного ведомств предложили разместить этот завод в Царицыне, с использованием строящегося завода РАОАЗ. В связи с такой постановкой вопроса ГАУ попыталось по-новому подойти к своим заводским проектам и стало выяснять, нельзя ли использовать отбираемый в казну Царицынский завод для того, чтобы объединить в нем казенное металлургическое производство с изготовлением пушек, — вместо прежнего решения, утвержденного Советом министров 29 мая 1915 г., строить 2-й сталелитейный завод в станице Каменской (ныне Каменск-Шахтинский в Ростовской области).

5 февраля 1916 г. Маниковский направил свой доклад о Саратовском заводе в Подготовительную комиссию по артиллерийским вопросам. 12 февраля комиссия, рассмотрев еще раз ходатайства Солодовникова и Брянского общества, отдала предпочтение саратовскому проекту ГАУ. 17 февраля Особое совещание по обороне признало необходимым «перенести в г. Саратов Петроградский орудийный завод»^{389}. Передавая начальнику ПОЗ это постановление, Н.И. Петровский (начальник хозяйственного отдела ГАУ) добавил в исчисление расходов стоимость участка под полигон. Павловский телеграфировал в Саратов, чтобы город готовился к стройке, и 23 марта городской голова ему сообщил, что началась заготовка кирпича^{390}.

К тому времени окончательно выяснилось, что РАОАЗ сорвало сроки строительства своего завода в Царицыне, и Лукомский, ссылаясь на мнение ведомств финансов и государственного контроля, предложил, чтобы Морское министерство, опекавшее РАОАЗ, созвало специальное совещание для обсуждения судьбы Царицынского завода. На совещании, состоявшемся 17 и 26 февраля, Лукомский заявил, что Военное министерство готово взять Царицынский завод, и тогда военному ведомству не придется строить два своих завода, «и притом в разных местах» (сталелитейный в станице Каменской и орудийный в Саратове), что менее удобно. Но совещание решило вопрос иначе: морское ведомство само приобретет Царицынский завод и будет снабжать сухопутную тяжелую артиллерию, а в Саратове все же следует построить специально для военного ведомства завод, выпускающий орудия средних и мелких калибров. Одновременно было намечено «согласовать будущее заводостроительство военного и морского ведомств и разработать план такового»^{391}.

В Саратове сооружение орудийного завода так и не началось: существовал лишь проект да был присмотрен участок земли. B.C. Михайлов утверждал, что законопроект об этом заводе «был внесен в законодательные учреждения во второй половине 1916 г.», однако точной даты не указал. Ввиду того что все сведения по данному проекту он воспроизвел по книге Маниковского, а там не сказано о внесении законопроекта в Думу, это, очевидно, всего лишь догадка Михайлова^{392}.[88]

Для уяснения состояния производства орудий важно иметь итоговые данные. Как основание для максимальных оценок в литературе используются сведения, введенные в оборот А.Л. Сидоровым^{393}. Он поместил в своем труде таблицу «Поступление предметов вооружения в действующую армию России с 19 июля 1914 г. по 1 ноября 1916 г.», составленную на основе справки, которая была подготовлена в ведомстве великого князя Сергея Михайловича (Упарт) Барсуковым для конференции союзников. Опираясь на эти сведения, Сидоров писал, что за время войны (к 1 ноября 1916 г.) «иностранные поставщики дали всего 10%» общего числа орудий. «Даже тяжелая артиллерия в своем большинстве изготовлялась русскими заводами». Обнаружению справки Барсукова Сидоров придавал важное значение и подчеркивал, что «указанные материалы еще не использовались в печати». Не менее высоко оценивались материалы Упарта коллегами Барсукова. По свидетельству Леховича, с созданием Упарта «был установлен строгий учет боевого снабжения на фронте», великий князь Сергей Михайлович был «постоянно в курсе… потребности фронта», обладал «воистину изумительной», «исключительной осведомленностью» о наличии вооружения на фронте и в тыловых запасах^{394}.[89] Противоположную картину в этом вопросе («неразбериха») наблюдал Игнатьев^{395}.

Данные таблицы, приведенной Сидоровым по сводке Упарта, не вполне совпадают с теми, что имеются в «Боевом снабжении» Маниковского и в архивных материалах делопроизводства.

Документ в виде таблицы, опубликованный Сидоровым, в подлиннике имеет другой заголовок («О производительности предметов вооружения с 19 июля 1914 г. по 1 ноября 1916 г.»), и под ним стоит подпись Барсукова. Составлен этот документ на основе другой таблицы, присланной ранее в ГАУ Барсуковым из Ставки в ходе подготовки к конференции союзников (озаглавлена в оригинале «Картина вооружения действующей армии к началу войны, производительность отечественных и заграничных заводов с начала войны до 1 ноября 1916 г. и современное наличие вооружения к этому сроку с имеющимися запасами»)^{396}. Под ним было предложено подписаться Маниковскому, и поэтому впечатана его фамилия^{397}. Приложенные к оригиналу исходные материалы, также доставленные из Упарта от Барсукова в ГАУ (варианты таблицы «Сведение о состоянии главнейших предметов вооружения на фронтах и в запасах»), свидетельствуют о том, что в Упарте не располагали точными данными о наличии вооружения и, поскольку не были в состоянии указать распределение его, вынуждены были устранить в таблице намеченную было разбивку по фронтам. На документе, под которым должен был подписаться Маниковский, сделана помета: «Совсем не сходится с ведомостью] полковника Григорьева на 1 декабря», а сам Маниковский добавил запись: «За верность цифр я поручиться не могу, так как Упарт меня по этой части в курсе не держит». Наряду с позднейшим его суждением о другой справке (для союзников) как «единственном достоверном документе», у Маниковского встречаются обмолвки, из которых следует, что в действительности сведения в справках такого рода подвергались в его ведомстве целенаправленному искажению^{398}.[90]

Со своей стороны Ф.Ф. Палицын как представитель Ставки в Военном совете союзных армий во Франции убедился, что пользоваться сведениями Упарта невозможно, «ибо данные Генерального штаба и ГАУ не сходились со сведениями Ставки, в особенности по части тяжелой артиллерии. Но прибыв в Париж, оказалось, что сведения парижские об артиллерийских потребностях расходились со Ставкой и Петроградом», и он, как можно понять, в конечном счете так и не выяснил истинное положение^{399}.

Цифры в обоих документах Упарта (исходном и предложенном к подписанию Маниковскому) в основном совпадают, но едва ли вполне достоверны. Взять, например, строку таблицы о 42-лин. скорострельных пушках образца 1910 г. («основном орудии полевой тяжелой артиллерии»^{400}). Согласно таблице Упарта, то есть Барсукова (и, соответственно, это же у Сидорова), к 1 ноября 1916 г. в действующую армию поступило 185 таких орудий. Из них 173 якобы дали русские заводы. Непонятно, как это могло произойти, если к концу 1915 г. ни один из заводов в России не имел специального оборудования для изготовления таких пушек; за 1916 г. они произвели 89 шт. (Обуховский, Путиловский и Петроградский орудийный)^{401}.[91] Эти иные сведения, приведенные в «Боевом снабжении» Маниковского, находят подтверждение в том, что Путиловский завод сдавал 42-лин. пушки начиная с июня 1916 г. — в среднем по 6–7 шт. в месяц без лафетов. Промедление объяснялось тем, что «до сего времени (3 августа. — В. П.) не доставлено и не установлено 48 станков» «из числа заказанных за границей в начале 1915 г. 58 специальных станков для обработки пушек и салазок». Первое испытание путиловских пушек возкой, то есть с лафетами, состоялось в начале октября 1916 г. (по контракту февраля 1914 г. завод должен был начать сдачу с апреля 1916 г.)^{402}.

Из-за границы, согласно таблице Упарта (и по Сидорову), русская артиллерия получила за время войны до 1 ноября 1916 г. 12 таких пушек, тогда как, по данным делопроизводства, 12 орудий поступили из Франции еще в 1915 г.^{403},[92] (это количество сходится с более поздней, датированной сентябрем 1917 г., сводкой самого же Упарта, но не совпадает с учетными данными французского артиллерийского ведомства об отправке в Россию к декабрю 1915 г. 24 орудий)^{404}, а с марта по май 1916 г. — 48 сверх того[93]. Таким образом, в таблице Упарта количество полученных из Франции пушек уменьшено в пять раз против действительного.

Недостоверную таблицу, подписанную в конечном счете не Маниковским, а Барсуковым, великий князь не использовал в своем докладе на Петроградской конференции 18 января 1917 г. Этот доклад, как припоминал Лехович, «изумил своей обоснованностью всех… представителей наших союзников», но цифры, произнесенные Сергеем Михайловичем, согласуются не с заготовленной Барсуковым справкой, а с реальным количеством союзнических поставок. О 42-лин. пушках в протокольной записи указано: «4 в дор[оге], 52 прибыл[и], 36 конч[ают] формирование], 16 фор[мируются]». Представить же союзникам общий итог, ясную сводную справку о состоянии заготовлений (как то было задумано первоначально, в ноябре), русское артиллерийское ведомство не смогло. Сначала великий князь пообещал им 18 января, что «будет составлена таблица, которая после проверки Великим Князем будет роздана»^{405}, а затем 20 января, как записано в том же черновом протоколе, Сергей Михайлович «обещает составить просимые данные к пон[едельнику]-вторн[ику]», но уже по сокращенной схеме: «необходимо]; что требуется из-за гр[аницы] (не хватает)»^{406}; это и было исполнено.

В работе другого исследователя, Л.Г. Бескровного, имеется таблица — «Производство тяжелых орудий»^{407}. Согласно ей, в 1914 г. было изготовлено 80 шт. 42-лин. пушек[94], в 1915–84, в 1916–309 и в 1917 г. — 98. Здесь допущена неточность — одна из многочисленных, имевшихся в рукописи посмертно изданной книги. Противоестественно выглядит уже само по себе совпадение цифр в той же таблице: 309 и 98 пушек показаны одновременно и как изготовленные, и как починенные в 1916 и 1917 гг.. Установить происхождение странных цифр затруднительно: из трех архивных дел, названных в легенде к таблице, ни одно не содержит сколько-нибудь близких по смыслу сведений^{408}.

В конечном счете наиболее пригодными для использования итоговыми сведениями об изготовленных в 1914–1917 гг. на русских заводах орудиях до сих пор представляются те, что приведены во 2-й части (1922 г.) труда Маниковского[95].

На совещании в Ставке в декабре 1916 г. высшие военные чины, обсуждая характер будущих операций в 1917 г., ставили возможность наступательных действий в зависимость от силы артиллерии. Эверт (Западный фронт), по его словам, не имея резервов, занялся формированием новых дивизий, но «откуда взять для них артиллерию?». Оказалось, что «этого сделать нельзя. Я создал шесть дивизий, но они небоеспособны, они не имеют артиллерии. А одной грудью пробивать — преступно. Конечно, они могут служить для затыкания пустых пространств, но для нанесения удара их применить нельзя». Поэтому лучше «сохранить прежнюю организацию, укомплектовать части, чем создать новые части… При создании новых частей без артиллерии… получим только временное утешение… при первых же боях они станут небоеспособными». А.А. Брусилов (Юго-Западный фронт) тоже указывал на нехватку артиллерии: «Числом штыков мы подавляюще больше противника. Поэтому мы можем приступить к формированию новых дивизий… Вопрос весь в том, чтобы снабдить их артиллерией и пулеметами… Если Августейший полевой генерал-инспектор артиллерии и военный министр постараются, это возможно сделать».

Великий князь Сергей Михайлович привел данные о количестве орудий на фронтах на 1 декабря. На версту фронта приходилось (даже если считать без Кавказского фронта) 5 орудий, тогда как у французов — 24, а у англичан — 35. «Из этого вы видите, насколько наши союзники богаче нас в этом отношении… В настоящее время Северный и Западный фронты формируют новые дивизии, которые могут получить только позиционную артиллерию, и то с большими затруднениями. Орудия и снаряды есть (мы ежемесячно выпускаем на фронты 100 орудий), но у нас нет амуниции, зрительных приборов; панорам имеется минимальное количество, идущее на пополнение пришедших в негодность. Поэтому формирование артиллерии для новых, формируемых… дивизий может произойти в ущерб формирований для старых дивизий… (Эверт: «Тришкин кафтан!») Для новых формирований артиллерии нет, нет стереотруб, нет панорамных прицелов», лошадей. Когда Н.В. Рузский (Северный фронт) попытался объяснить неудачный ход последних боев плохой организацией снабжения («Общее мнение таково, что у нас все есть, только ничего нельзя получить… У нас нет внутренней организации»), военный министр Шуваев не согласился: «Не в этом дело. Нам надо 12 млн. пудов железа, мы имеем всего 7 млн… Надо принимать все меры, но и отдавать себе также отчет в действительности». «Нельзя ли увеличить поступление минометов?» — поинтересовался Рузский. Шуваев ответил: «Весь вопрос сводится к металлу». Но дело заключалось не только в «железе»: рабочих, работающих на армию, надо кормить; «в начале войны… на довольствии было 1 300 000, а теперь 10 млн., к ним надо добавить и до 2 млн. рабочих».

По вопросу об артиллерии для новых дивизий совещание в конце концов решило, что в 1917 г. «за неимением артиллерии, временно при этих дивизиях не будет сформировано новых артиллерийских частей, почему вновь сформированные дивизии будут работать с артиллерией других дивизий корпуса»^{409}.