Русская военно-промышленная политика. 1914—1917. Государственные задачи и частные интересы.

Оптические приборы

Первым отечественным поставщиком оптических приборов армии и флоту являлась «Фабрика оптических снарядов» в Варшаве[96]. Сначала она изготовляла фотообъективы, но затем освоила орудийные панорамы, трубы, бинокли и перископы. Основную часть своих заказов ГАУ передавало заграничным заводам, но не избегало и товарищества Фос, находя, что «в видах поддержания и прочного установления у нас этого производства… можно согласиться на отдаление срока» и «допустима некоторая переплата», поскольку эта фабрика — единственная в России, способная изготовлять стереоскопические бинокли. Главное — «следить за тем, что действительно бинокли и их части изготовляются в России на фабрике Фос»^{410}. В составе мастеровых были специалисты, ранее приглашенные в Варшаву с предприятий Шотта и Цейса в Йене и Е. Крауса в Париже. Военное ведомство считало, что «крайне желательно поставить дело изготовления оптических инструментов в России на твердую почву», а для этого стремилось, «кроме фирмы Фос, заинтересовать какую-либо солидную фирму, которая устроила бы внутри России завод для изготовления всех оптических приборов, необходимых для военного дела»^{411}.

В 1905 г. оптическую мастерскую устроил у себя Обуховский завод морского ведомства. В изготовлении прицелов Обуховским заводом (там выполнялась окончательная сборка) принимали участие мастерская А.Н. Рейхеля («изготовление только труб»), предприятия Лесснера, Однера, Сименса и Гальске, «Арматура», мастерская К.С. Герцика «и отчасти заграница». Качество выпускаемых мастерской приборов хромало: «На службе стали обнаруживаться многие дефекты, в большинстве случаев от работы зависящие», да и «невозможно было собрать оптику без оптиков». Для изготовления более сложных приборов недоставало специалистов и оборудования. Обучение рабочих требовало времени, их производительность была «долгое время минимальна», претензии же сравнительно высокооплачиваемых оптиков, механиков и юстировщиков, «как только таковые несколько получились работе», возрастали^{412}.

На должность помощника заведующего мастерской Обуховского завода был приглашен итальянец Г.Ф. Коро (в 1914 г. — заведующий мастерскими), для научных консультаций — профессор А.Л. Гершун, еще в 1895 г. ознакомившийся с постановкой оптических заводов в Германии, Англии и Франции; в 1909 г. он стал начальником мастерской. Это был «единственный человек в России, умевший в то время вычислять оптические системы»^{413}.

Поставить собственное производство орудийных панорам, принятых на вооружение в 1906 г. (для 3-дм полевых пушек требовалось 8230 шт.), Обуховскому заводу мешало право собственности на конструкцию германской фирмы «Герц». Патриархально мысливший управляющий Министерством торговли и промышленности А.А. Штоф предлагал не считаться с ее правом, ссылаясь на Устав о промышленности с его нормой: «Предметы, до обороны государства относящиеся, в России привилегированию не подлежат». Но Военное министерство выступило против такого способа действий, подрывающего основы деловых отношений, тем более что Обуховскому заводу все равно были бы нужны от берлинской фирмы и чертежи и инструктаж^{414}. Принимая очередной заказ, Герц согласился понизить цену панорамы.

Зато другое условие, выдвинутое артиллерийским ведомством, — выполнить часть заказа на своем заводе в Петербурге — фирма «Герц» отклонила, ссылаясь на невозможность «в течение желательного ГАУ короткого срока» собрать в Петербурге «то количество рабочих, которое потребовалось бы для изготовления всех панорам». Это «абсолютно невозможно», заявила немецкая фирма. При изготовлении панорам не обойтись без «специально подготовленного комплекта рабочих»; даже в Берлине на это ушло три года. В России «хороший состав рабочих может быть приобретен лишь при постепенном обучении» на опыте изготовления менее сложных приборов (монокулярные зрительные трубы, стереотрубы); пройдя эти «ступени развития», русские рабочие «сделались бы пригодными для изготовления панорам, требующих крайней точности». Рабочий вопрос — «единственная причина» отказа^{415}.

Министерство торговли и промышленности, несмотря на свое стремление сдерживать заграничные заказы, разрешило ГАУ в этом вопросе уступить, но высказало пожелание, «чтобы в будущем заказы на панорамы орудийных прицелов не давались бы заграничным фирмам и чтобы военным ведомством были приняты, по возможности, меры к установлению и развитию производства этих панорам в России», что и было принято к исполнению. «Путем этого заказа, — докладывало Совету министров Военное министерство, — правительство приобретает право на дальнейшее производство панорам в России»^{416}. В 1907 г. условием очередного заказа 3560 панорам (на 1 157 000 руб.) фирме «Герц» Комиссия по перевооружению полевой артиллерии выдвинула обязательство «принять меры к установлению такового производства внутри государства». Одновременно заказ на 2000 панорам получил Обуховский завод. Комиссия решила выписать для оптического отдела Обуховского завода «комплект заграничных рабочих», чтобы они могли «подучить русских»^{417},[97] в результате большинство рабочих отдела были иностранцы. 16 мая 1908 г. начальник завода А.П. Меллер уверял И.Ф. Бострема (товарища морского министра), что в оптической мастерской завода «с большим трудом теперь удалось правильно поставить производство оптики в России» и что эта мастерская, «вполне независимая теперь в отношении научных и технических сил от иностранных своих конкурентов», если и нуждается в чем-либо заграничном, то только в специальном оптическом стекле^{418}. Однако сборочным отделом заведовал немецкий специалист; вычислительное бюро при оптическом отделе завода возглавлял немец, работавший у Герца; заведовать отделом пригласили из Германии Г.В. Ахта^{419}.

Из требовавшихся 8230 панорам к 1912 г. были изготовлены 4160, остальные же, включая 50-процентный запас, по плану полагалось сдать во второй половине 1913 г.^{420} На установку производства панорамных прицелов Обуховский завод затратил три года, при этом ему приходилось передавать часть механических работ мастерской Рейхеля. Тогда же началось изготовление стереотруб и прицелов для горных пушек у Рейхеля^{421}.[98] Заказ на отечественный дальномер, изобретенный М.М. Поморцевым, достался парижской мастерской — «ввиду того, что такой дальномер не мог быть изготовлен в России за неимением соответствующего механического заведения»^{422}.[99]

Дальномеры поступали из Германии (в декабре 1913 г. заводу Цейса в Йене было заказано 502 дальномера с базой в 1 метр — для всех командиров дивизионов полевой артиллерии)^{423},[100] и из Англии (завод Барра и Струда, Barr and Stroud, в Глазго), поставить же собственное производство оптических дальномеров не удалось, от английской фирмы было получено право лишь ремонтировать их. По мнению Михайлова, дело уперлось в нехватку денег: показалось, что завод Барра и Струда оценивает свой патент слишком дорого. Н.И. Иванов указывает также на запрет со стороны британского Адмиралтейства^{424}.

Во всяком случае, с созданием мастерской на Обуховском заводе в России появилось «первое оптико-механическое предприятие заводского типа», было положено начало оптической промышленности в России^{425}.

Военный министр А.Ф. Редигер сделал «распоряжение, чтобы бинокли, заготовляемые для производимых офицеров, впредь заказывались не иностранным фирмам, а Обуховскому заводу». Об успехах своего предприятия в этой области морской министр доложил Николаю II, и, утверждая меморию Военного совета о заказе за границей биноклей для вручения выпускникам военно-учебных заведений, царь приписал: «Обуховский завод изготовляет прекрасные бинокли той же системы». Однако новому военному министру Сухомлинову пришлось скорректировать завышенную оценку. «Доставленные этим заводом бинокли оказались, по испытании их… не отвечающими необходимым требованиям», уступая биноклям Цейса «как по своим оптическим качествам, так и в отношении герметичности. При этом Обуховский завод не мог выполнить к сроку принятого на себя заказа на сравнительно небольшое количество биноклей». В 1911 г. Обуховский завод соглашался впредь принимать заказы в полном объеме годовой потребности (3–4 тысячи биноклей) при условии дооборудования своей мастерской, то есть не ранее 1913 г., а пока брался изготовить к выпуску офицеров 1912 г. лишь 500 биноклей. Когда же выяснилось, что средства на пополнение оборудования дадут только в 1912 г., то и «от поставки военному ведомству биноклей в потребность 1912 г. завод отказался». Перспективы на 1913 г. определялись тем, получит ли завод на оборудование 76 тысяч рублей. Эти деньги Николай II распорядился дать, присовокупив: «Необходимо поставить дело производства биноклей у нас на прочную ногу»^{426}.

Но на прочную ногу производство биноклей еще не встало. Общий вывод напрашивался безрадостный: «Из приведенных заявлений фирмы Фос… а равно из рассмотренных ранее заявлений завода Герца видно, что русские оптические фирмы еще не успели установить у себя вполне надежным образом производство оптических приборов»^{427}. В 1911 г., не сделав, по существу, ничего по ранее полученному заказу на 1188 панорам, завод «Фос» закрылся и перестал существовать. Позднее Маниковский утверждал, что эта фирма «не могла выдержать конкуренции с германскими заводами», а Михайлов и А.Л. Корольков ставили ликвидацию завода в связь также со смертью владельца, А.Д. Гинсберга. Но решающую роль в гибели предприятия сыграло, очевидно, не состязание с германскими или французскими производителями, а появление конкурента еще более мощного — не техническими возможностями, а правительственной поддержкой — в лице оптического отдела Обуховского завода. При ликвидации варшавского завода оборудование, материалы и полуготовые изделия достались («по весьма дешевой цене») Обуховскому заводу, который с этого времени расширил выпуск оптических приборов; завод располагал мастерскими обработки стекол, обработки деталей, сборки, инструментальной, опытным отделением, химической лабораторией^{428}.

Недоделанные бинокли пришлось перезаказать в Риге заводу «Герц», 66 больших стереотруб — «Цейсу»; 1188 панорам, 160 малых стереотруб взялся изготовить Обуховский завод; к 11 июля 1913 г. этот завод сдал 15 панорам, а не 300, как от него требовалось на этот срок^{429}. В 1912 г. львиную долю заказов на панорамы получило основное (берлинское) предприятие Герца (2903 панорамы), много работы досталось и его российскому филиалу^{430}.[101] Перископы для подводных лодок вплоть до Первой мировой войны поступали из Германии; впрочем, оттуда же получали их и флоты Антанты^{431}.[102]

Заказывая оптические приборы за границей («главным образом в Германии, на заводах Цейса и Герца»), ГАУ в предвоенные годы вновь и вновь выдвигало поставщикам условием «готовить заказываемые приборы в России». Немецкие фирмы вышли из положения обычным способом: в Риге действовали небольшие заводы, но все станки, инструмент, поверочные приборы, мелкие части, стекло, наждаки, окись железа, применявшаяся при полировке стекла, доставлялись из-за границы. Работали у Цейса и Герца «в основном немцы и рижане, умеющие говорить по-немецки»; технологические тонкости производства администрация держала в секрете^{432}.[103]

Участвовавшие в торгах фирмы Цейса, Герца и Крауса назначали «совершенно одинаковые цены», «явно и чрезмерно преувеличенные». Заметив это, ГАУ предложило К.С. Герцику-Полубенскому, бывшему владельцу ранее ликвидированной мастерской, выступить конкурентом, чтобы «заставить синдикат фирм Цейсе, Герц и Краус понизить цены». В результате удалось добиться снижения цены на бинокли на 6–7 руб., до 55 руб. за штуку. Сам Герцик принял заказ на 956 биноклей по 53 руб., обязавшись предъявить к сдаче первую партию к 20 августа 1912 г.

Однако Герцику, очевидно, пришлось восстанавливать свое производство почти из ничего. «В интересах насаждения отечественной промышленности» и во избежание ущерба для казны в случае отказа Герцика от поставки биноклей (на понижении цен в ходе торгов удалось сэкономить 25–30 тысяч рублей), ГАУ предлагало поддержать Герцика субсидией в 16 889 руб. «на окончательное оборудование» его мастерской и затем удерживать из платежей ему за бинокли по 17 руб. 67 коп. с каждого экземпляра[104].

Обозревая в апреле 1913 г. состояние неприкосновенных запасов, ГУГШ обнаружило недостаток панорамных прицелов — такой, что он «ставит батареи в критическое положение^{433}. С объявлением в 1914 г. войны германские подданные были удалены из состава рабочих и технического персонала филиалов Цейса и Герца, и производство почти прекратилось. После высылки немцев — хозяев заводов предприятиями управлял гвардии полковник Оттон Александрович Лойко, являвшийся до того приемщиком заказов военного ведомства на тех же заводах. 15 мая 1915 г. на заводы был наложен секвестр, а затем ГАУ добилось и реквизиции их «для устройства казенного оптического завода» в Петрограде. При этом на протяжении 1915 г. ввиду «полного отсутствия в России кадра подготовленных рабочих по оптике, особенно мастеров-специалистов», приходилось пользоваться «услугами германских и австрийских подданных». Уже в 1914 г. ГАУ остановило высылку служивших на заводах в Риге германских подданных (Гертель, Кейль, Кнепфмахер, Виндзейль, Отто, Грезер), откомандировав их в распоряжение Лойко в качестве военнопленных^{434}.

Для технических расчетов и для точного изготовления пробных стекол «мы не имеем русских мастеров, — докладывал ГАУ 16 августа 1914 г. профессор-генерал Корольков. — Мастера, которые работали ранее на Обуховском заводе, теперь высланы в центральные губернии». Но их можно вернуть; в России также «имеется несколько военнопленных», их можно «принудительно привлечь к работе». В поданном Корольковым списке таких специалистов перечислены Ахт, Адольф Задтлер, Павел Гербер, Л.Л. Бенгуерель. 5 сентября начальник Петроградского военного округа распорядился вернуть их^{435}.[105]

В 1914 г. Корольков предложил воспользоваться переходом в руки ГАУ рижских немецких заводов, чтобы «дать возможность всем нашим оптическим заводам знакомиться со всеми деталями производства на этих заводах, не заботясь об интересах немецких владельцев заводов и не помогая их конкуренции с русскими заводами». В ГАУ, однако, нашли, что «этого допустить нельзя»; «помощник военного министра держится того же мнения». И в подкрепление было добавлено: «Ведь заводы, кроме Обуховского, не русские, а жидовские». Против соображения Королькова: «В настоящее время техника оптического дела в России стоит уже на такой точке, что мы можем обойтись без немецких заводов, в этом я вполне убежден» — вновь ремарка: «Сомневаюсь».

Возобновить производство оптических приборов удалось с помощью австрийского подданного Густава Кнепфмахера, который «выдан был в мое распоряжение», писал Лойко в рапорте 21 декабря 1915 г. с просьбой о разрешении смертельно больному мастеру-оптику выехать в Австрию, чтобы «повидать перед неизбежной скорой смертью свою семью и детей». По словам Лойко, Кнепфмахер «являлся моим лучшим помощником, причем, обладая большими познаниями и опытом в оптическом деле, трудился в высшей степени добросовестно, находясь, несмотря на слабое здоровье, безотлучно по 15 часов в сутки на заводе, и лишь благодаря ему удалось успешно восстановить на заводе производство». Маниковский поддержал ходатайство Лойко^{436}.

Свой филиал в Петрограде создала и парижская фирма Крауса. Этот завод имел к 1916 г. «незначительное», по оценке Петроградского заводского совещания, оборудование — 26 станков, причем из них не все годились для специальных оптических работ. Управлял предприятием к началу войны германский подданный Эрнест Фишер. Генерал Н.М. Филатов, врид начальника Офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме, являвшейся у петроградского Крауса основным заказчиком биноклей и компасов, уведомил парижского владельца фирмы, что Фишера должны будут выслать, но Краус предупредил, что «в настоящее время у него подходящего лица для замещения г-на Фишера не имеется, и обещал подыскать такового или подучить». Когда в апреле 1915 г. Фишера все же отправили в Вятку, руководство делом пришло в расстройство. В начале 1916 г. немца пришлось извлечь из Вятки якобы для передачи дел новому управляющему. К тому времени петроградский завод сам выпускал лишь пятую часть заказанного, а остальное перезаказывал в США и во Франции, некоторые заказы даже приемку проходили «на месте». ГАУ считало этот завод малополезным, а Офицерская стрелковая школа, получая оттуда бинокли фирмы «Краус» для выпускаемых офицеров, главным образом использовала возможность именно приобретать за границей бинокли «через посредство той же фирмы» (упоминалось о покупке таким путем по наряду Главного управления военно-учебных заведений 4820 призматических и 10 186 галилеевских биноклей и 23 тысячи компасов). «В настоящее время ГУВУЗ снова прислало в Школу наряд на 11 тысяч компасов, — сообщал Филатов, — и поступают многочисленные требования со стороны войсковых частей на бинокли и компасы. Наряды эти Школа выполняет, также пользуясь работой петроградского отделения фирмы “Краус”»^{437}.

Производство биноклей на этом заводе (по состоянию оборудования, возможное в объеме 150 шт. в месяц) задерживалось из-за нехватки оптического стекла, доставляемого из Франции. ГАУ, видя «бесхозяйственность» администрации после удаления Фишера, ставило вопрос о реквизиции. Лойко доложил Наблюдательной комиссии Особого совещания по обороне, что объединенным в его руках заводам Цейса и Герца не хватает механических станков — как раз таких, какие он еще в прошлом году пытался разыскать для реквизиции «у часовых дел мастеров», а теперь без вреда для Крауса можно эти два станка забрать. Но «если заводское совещание найдет целесообразным реквизировать все оборудование, то все находящиеся на заводе Крауса станки найдут применение на секвестрованных оптических заводах и дадут возможность увеличить производство… на означенных заводах». Угроза реквизиции или секвестра заставила Крауса приложить усилия, завод получил из-за границы запас стекла, достаточный на 3–4 месяца, и «теперь, — признал представитель заводского совещания на заседании Реквизиционной комиссии 18 февраля 1916 г., — все станки его заняты работой». В результате от реквизиции или секвестра решено было воздержаться, ограничившись установлением наблюдения^{438}.

За первые два года войны в ГАУ поступило 72 053 бинокля, из них 5053 — с отечественных заводов, выпускавших до 300 шт. в месяц. Между тем артиллерия на фронте нуждалась еще в 24 тысячах биноклей, а «требования тыловых учреждений — 50 550 биноклей — удовлетворить не представлялось возможным». Эти сведения, доложенные Особому совещанию по обороне, касались лишь артиллерии и «не обнимали собою нужд всех войсковых частей», а кроме того, не учитывали «значительную убыль». Всего надо было получить на 1917 г. и до 1 июля 1918 г. 241 тысячу биноклей^{439}.

По сведениям ГУГШ, потребность армии составляла 210 280 призменных биноклей 6-кратного увеличения плюс на ежегодную замену — 27 796. Из этих 28 тысяч «может быть поставлено имеющимися заводами лишь… 15 тысяч, остальные же 12 тысяч не могут быть изготовлены в России даже при полном напряжении заводов»^{440}. На этот расчет опиралось ГАУ, составляя законопроект об отпуске 4,8 млн. руб. на постройку в 1917–1919 гг. казенного завода оптических приборов в г. Изюме (южнее Харькова). Разрабатывая проект этого завода, ГАУ исполняло указание Совета министров, преподанное на заседании 8 июля 1916 г., когда рассматривался другой проект ГАУ — об Изюмском заводе оптического стекла. О заводе оптико-механическом, который целесообразно устроить в том же месте, что и стекольный, на заседании высказался морской министр Григорович, и Совет министров предписал ГАУ «войти в ближайшее рассмотрение» этого вопроса. Изюмский оптико-механический завод, согласно проекту, должен был давать в год 6 тысяч панорам (то есть столько же, сколько секвестрованные филиалы предприятий Цейса — Герца, и втрое больше Обуховского), 24 тысячи биноклей (в полтора раза больше всех трех существующих заводов), 2000 больших и 1000 малых стереотруб (почти столько же, сколько все три) и 2700 дальномеров (еще невыпускаемых в России)^{441}.[106]

Наиболее авторитетным в союзнических странах производителем дальномеров являлась фирма «Барр и Струд», ее продукция «впечатляюще» показала себя при стрельбе японцев по русским кораблям в 1905 г. Фирма в дальнейшем не упускала возможностей создать свои филиалы в Австро-Венгрии и США.

В феврале 1914 г. наконец дошло дело и до учреждения в России оптико-механического завода «солидной фирмой», как ставила вопрос еще в 1905 г. комиссия ГАУ. Такой фирмой оказалась французская «Шнейдер и К⁰», основавшая «Российское а. о. оптических и механических производств», причем часть его акций досталась фирме «Барр и Струд» в обмен на право выпускать дальномеры (воспользоваться лицензией петроградской фирме помешало открытие военных действий в 1914 г.)^{442}. Начало своей деятельности новое общество ознаменовало тем, что переманило в организуемое предприятие из Обуховского завода несколько видных специалистов, включая заведующего оптическим отделом А.Л. Гершуна (ум. 26 мая 1915 г.), Коро и главного вычислителя, а также часть рабочих. Первое время там работали иностранные специалисты, но с началом войны и этот завод лишился «нескольких опытных мастеровых и мастеров завода — германских, австрийских подданных», отправленных в лагеря; среди оставшихся «94% были русские». ГАУ уже 25 августа 1914 г. обратилось в ГУГШ с просьбой вернуть высланных из Риги мастеров и направить на завод Акционерного общества к Гершуну. Без этих специалистов встречается «затруднение в производстве технических выкладок и в точном изготовлении пробных стекол, так как подготовленных русских мастеров не имеется»^{443}.[107]

По мнению Королькова, новое Общество, обладавшее значительными средствами, старалось «монополизировать оптическую промышленность, задавив другие мелкие заводы и пытаясь купить оборудование завода Герца»^{444}. Заводу предстояло перейти к выпуску перископов, прицелов, зрительных труб, морских биноклей, стереотруб. ГАУ признавало «солидность названной фирмы, выполняющей значительные заказы морского ведомства»; 21 мая 1916 г. состоялся заказ ГАУ на 735 больших полевых стереотруб. Однако осенью 1916 г. работа даже по предыдущему заказу на 200 стереотруб, как выяснилось, была «еще не закончена благодаря затруднениям в получении оптического стекла». По сведениям на 13 октября 1916 г., к валовому производству оптики завод не приступил и еще не исполнил ни одного из своих контрактов. В ноябре 1916 г. в правлении Общества осознали необходимость ограничиться чисто механическими, не требующими стекла заказами^{445}.

Завод «так и не был закончен». Его администрация перенесла внимание на другие поставки — на сборку взрывателей для 3-дм снарядов. Один такой заказ был получен по контракту с Путиловской группой (утвержден 18 июня 1915 г., на 3 млн. шт., а после секвестра Путиловского завода, сопровождавшегося ликвидацией группы и расторжением договоров, и пересмотра цен — на 2 млн.), другой — с Организацией С.Н. Ванкова (на 6950 тысяч шт.). ГАУ указывало на завод Общества как на «единственный, выполняющий сборку детонаторных трубок типа «Шнейдер и Ко» для организации генерал-майора Ванкова и заводов бывшей Путиловской группы». В начале 1917 г. правление Общества обратилось в ГАУ за разрешением на ряд построек, расширяющих производительность трубочного отдела (надстройка второго этажа над частью заводского корпуса, сооружение складских помещений) с 450 тысяч до 1 млн. шт. в месяц, и 16 февраля 1917 г. последовало согласие Особого совещания по обороне^{446}.

Снабжение армии стереотрубами выглядело сравнительно благополучным. Фронт получил 1637 шт., недоставало еще 474. За первые два года было заказано в России 3629 шт., за границей — 1500, из них прибыло 300, а 200 находилось в пути^{447}. Оптический завод самого ГАУ (бывшие «Цейс» и «Герц») предназначался главным образом для выпуска орудийных панорам, но изготовлял и стереотрубы (до 100 шт. в месяц). Всего из-за границы и с отечественных заводов поступило 1714 стереотруб. Потребность в них в основном была удовлетворена^{448}.[108] В стереотрубах использовались стальные и латунные винты, получаемые из-за границы; особенно трудно было добывать стальные, поступавшие только из Швейцарии. Из-за границы выписывали в 1916 г. также наждак, крокус, алмазы для обработки стекол и канадский бальзам. Специальную проволоку для щеток офицеры ГАУ разыскивали по всему свету (требовался 1 пуд), но наиболее доступным источником оставалась Германия (через Стокгольм)[109].

К 1917 г. завод ГАУ размещался в зданиях бывшей казенной пробочной фабрики и располагал собственной силовой станцией в 250 л. с; в августе 1917 г. на заводе работали около 500 человек. Ввиду намерения расширить завод было заказано дополнительное оборудование^{449}.

К производству оптических дальномеров (потребность — около 25 тысяч, в войсках имелось «не свыше 200 шт.») в Петрограде не знали как подступиться. При проектировании нового завода в Изюме пришлось эту задачу «вовсе не затрагивать»: «выяснить условия такового [производства] теперь же не представляется возможным», отмечало ГАУ 13 октября 1916 г., потому что еще только начинались переговоры с фирмой Барра и Струда — возьмется ли она установить его на Изюмском заводе^{450} (тем не менее в законопроекте, направленном в Думу, была указана ожидаемая годовая производительность в 2700 шт.).

Оптическое стекло

Серьезным препятствием для утверждения оптических производств в России являлось отсутствие производителей специального стекла.

К началу Первой мировой войны оптическое стекло для биноклей, стереотруб, перископов, прицелов, прожекторов «целиком получалось из Германии, так как в России заводов, изготовлявших такое стекло, не было»^{451}. Стеклозаводчики причину того, что производство оптического стекла в России «совершенно не существует», видели в «полной невозможности конкурировать» с иностранными заводами, особенно германским Шотта в Йене, «обставленным научными лабораториями и обслуживаемым прекрасно подготовленными химиками-специалистами». По отзыву А.Е. Чичибабина, и сам «промышленный класс… был настолько невежественен в науке, что был совершенно неспособен создать аппарат для практического использования научных открытий»^{452}.

Морское министерство по крайней мере с 1908 г. проявляло заинтересованность в постановке собственного производства и «освобождении от иностранной зависимости в этом деле»^{453}. Помощник начальника Обуховского завода Я.Н. Перепелкин и заведовавший оптико-механической мастерской Гершун по поручению начальника завода Меллера побывали у военного министра Редигера и доложили ему, что ввиду чрезвычайной технологической сложности дела желательно «опыты, а затем и выделку стекла… установить на хрустальном заводе Министерства двора. По этому поводу, — вспоминал Редигер, — я написал барону Фредериксу (министру императорского двора. — В. П.), который согласился на предлагаемые опыты при условии, чтобы это не вызывало расхода для Министерства двора». Редигер полагал, что поставленное условие можно будет выполнить, если направить ассигнование по сметам Военного и Морского министерств. «Мне, однако, не пришлось довести это дело до конца» из-за последовавшей вскоре отставки^{454}.

Между тем 9 февраля 1909 г. в Кабинете императорского двора состоялось совещание с участием Перепелкина и Гершуна^{455}. Обсуждались возможности организации сотрудничества Обуховского завода с царским Фарфоровым для проведения в полузаводской, полулабораторной обстановке систематических, научно поставленных опытов. Фарфоровый завод Кабинета должен был изготовлять и передавать Обуховскому заготовки стекла в виде чечевиц, а Обуховский, располагавший химической и физической лабораториями и оптической мастерской, брался исследовать свойства получаемого стекла и сообщать на Фарфоровый завод сведения, необходимые для повышения качества изделий, — результаты изучения физических и оптических качеств стеклянных масс. Как объяснял на совещании Гершун, «Обуховскому заводу известно в общих чертах изготовление первоначальной стеклянной массы, но шихта, размер тиглей, температура, а равно различные приспособления для мешания, а затем моллировки стекла, работа с терморегулятором и т. д. должны быть получены путем опытов, так как секреты изготовления оптического стекла хранятся в большой тайне». Первые шаги в изготовлении небольших количеств стекла, главным образом для исследовательских целей, предполагалось проделать под руководством специалистов Обуховского завода в помещениях Фарфорового, так как для постановки собственного производства стекла у Обуховского завода не было условий^{456}.[110]

Заведовавший кабинетскими заводами барон Н.Б. Вольф оптимистически заявил, что достаточно переделать одну из имеющихся на Фарфоровом заводе печей «в газовую с шестью горшками», и тогда завод будет давать до 2000 кг стекла в полгода (Обуховскому заводу требовалось 1000–2000 кг в год), «изготовляя массу хотя бы только в одном горшке», и только «просил выяснить некоторые детали производства».

Представители Обуховского завода предупредили партнеров, что ограниченный размер предполагаемого производства означает, что оно «будет операцией убыточной», но управляющий Кабинетом князь Н.Д. Оболенский пообещал, что «Министерство двора готово идти на жертвы в общегосударственных интересах», оно выкроит 20 тысяч рублей на переделку печи и предоставит для опытов помещения. Подчеркивалось, что специалисты Обуховского завода должны будут, «когда опыты дадут удачные результаты», «сообщить чертежи и соответственные указания относительно устройства новых печей» Кабинету, а если состоится переход к заводскому производству, то «техник, лаборант и двое рабочих должны перейти на императорские заводы и находиться под непосредственным наблюдением старшего техника… техник императорского завода должен быть постоянно в курсе дела и тщательно составленные журналы по производству опытов [должны] поступать полностью в распоряжение императорских заводов». На этой стадии Кабинету было желательно «устранить полную зависимость от Обуховского завода в отношении браковки», для чего предполагалось устроить у себя химическую и оптическую лаборатории.

По оценке представителей Обуховского завода, приспособление Фарфорового завода для нового производства могло обойтись в 100 тысяч рублей; к этому добавлялось 37 тысяч рублей на содержание в течение двух лет личного состава в опытном производстве.

Практических последствий совещание не дало. А.М. Бахрах, использовавший в своем исследовании журнал совещания 9 февраля 1909 г., полагал, что препятствием к исполнению замысла послужила скупость в данном случае Министерства двора (в этом смысле довольно откровенно высказался позднее В.Б. Фредерикс)^{457},[111] «ежегодно тратившего многие миллионы рублей на содержание и увеселения царя и его многочисленной челяди»^{458}. Дальнейшее показало, что это обстоятельство приходится учитывать; по сведениям Михайлова, вместо начала самостоятельных изысканий «решено было пользоваться заграничным, германским стеклом», потому что требовалось его лишь «несколько десятков пудов» в год, «постановка же производства… вызывала расходы не менее чем в полмиллиона рублей»^{459}. Но обращает на себя внимание и то, что представители Обуховского завода считали затею с самого начала рискованной. Они полагали, что опасно, даже «недопустимо» вести опыты «в больших размерах… потому что о таких работах стало бы немедленно известно фирме Цейса», а тогда Обухове кий завод лишился бы немецкого оптического стекла и попал «в безвыходное положение, так как уже теперь заграничные заводы отпускают стеклянную массу в очень ограниченных размерах и Обуховский завод имеет запас стекла, вместо разрешенного ему трехгодичного, всего на четыре месяца». Между тем опыты «могут продолжаться до полутора, а то и до двух лет»^{460}.

Ограниченный запас стекла получали из Германии и рижские заводы Герца и Цейса. Завод Цейса, ссылаясь на это обстоятельство, несколько раз даже отказывался от военных и морских заказов. Артиллерийский генерал, обследовавший эти заводы в первые дни войны, увидел, что «вследствие недостатка оптического стекла завод Герца может выполнить едва треть заказа на панорамы и шестую часть — на трубы и бинокли», запас иссякнет через два-три месяца, как и на заводе Цейса. И Корольков обратился к управляющему Фарфоровым заводом «с просьбою попытаться начать фабрикацию оптического стекла, на что получил с ведома управляющего Кабинетом Е[го] В[еличества] полное согласие». У него даже сложилось впечатление, что расходы на материалы, топливо и техников будут приняты этим заводом на свой счет. В 1914 г. все начиналось с той же точки, что и в 1908 г., со «сбора литературных данных»^{461}. В начале августа 1914 г. Артиллерийский комитет воззвал «к большим частным стекольным заводам… Некоторые из этих заводов откликнулись с большой охотой, и опыты начались одновременно в разных местах», — свидетельствовал профессор Г.Ю. Жуковский. Однако все эти опыты «до сих пор, — то есть к концу 1915 г., — не привели решительно ни к каким результатам». «Изготовление оптического стекла является делом настолько сложным, что требует… нового оборудования, специальных плавильных печей и разработки особого способа плавки, непрактикуемого на стеклянных заводах, изготовляющих обыкновенное или зеркальное стекло». Надлежит определить условия отжига стекла, состав стекла, подходящий по физическим свойствам, подобрать сорта глин для горшков. Нужны «такие исключительные условия, которые не встречаются при выработке даже самых тонких сортов [обычного] стекла». Российские заводы «оказались бессильными самостоятельно решить поставленную задачу» — они «не обладали соответствующими научными силами», чтобы «поставить систематические опыты и разъяснить [техникам] основные требования производства, а также разыскать причины неудач»; сказывалась и «малая личная заинтересованность работающих лиц»^{462}.

Малая заинтересованность частных заводов была очевидна еще в 1909 г., когда Меллер пытался сдвинуть дело с места и при этом возлагал надежды на императорский Фарфоровый завод. Меллер признавал, что производство оптического стекла будет «мало выгодным» и «вряд ли окажется заманчивым» для частных предпринимателей из-за «очень ограниченного сбыта». Ему представлялось, что при таком положении «вполне естественно обратить взор на Императорский Фарфоровый и стеклянный завод, который мог бы, не гоняясь за доходностью предприятия, взять на себя это немаловажное даже в государственном отношении дело»^{463}. Он ошибочно полагал, что Фарфоровый завод, именовавшийся императорским и состоявший в ведении Министерства двора (Кабинета Е. И. В.), подобно обычному казенному заводу, не станет «гоняться за доходностью».

Теперь, когда на стекло из Германии рассчитывать уже не приходилось, была создана специальная комиссия. Состав ее свидетельствовал о том, что к организации производства оптического стекла привлечены «лучшие научные силы страны» — Н.Н. Качалов, профессора В.Е. Тищенко, А.Л. Гершун и другие специалисты. Комиссия думала проводить опыты на Императорском фарфоровом и стекольном заводе^{464}.[112]

В литературе встречаются указания на то, что «дореволюционные “инновационные менеджеры”… сделали фактически чудо»: в военных условиях они сумели «“с нуля” создать производство высококачественного оптического стекла» на Фарфоровом заводе; в этой области «русские достигли сравнимых с германскими, британскими и французскими чудес в производстве»^{465}. Происхождение сведений относительно такого успеха не раскрыто, и они противоречат источникам.

По заданию артиллерийского ведомства Жуковский обследовал частные заводы во Владимирской, Воронежской, Пензенской, Саратовской, Харьковской и Екатеринославской губерниях. Единственным предприятием, подававшим надежды, представлялись ему Мальцовские хрустальные заводы (завод) в Гусе-Хрустальном Владимирской губернии, «ныне принадлежащие графу Игнатьеву». По донесению артиллерийского приемщика, стекольно-хрустальный отдел завода изготовлял по военным заказам фляги, изоляторы, стекла для фонарей и для противогазных очков^{466}.

П.Н. Игнатьев (министр народного просвещения в 1915–1916 гг.) унаследовал завод от Ю.С. Нечаева-Мальцова, которому приходился внучатым племянником. Не имея склонности к предпринимательству, Игнатьев не уделял большого внимания управлению доставшимися ему заводами. Предприятие в финансовом отношении пришло в «катастрофическое» состояние^{467}. Тем не менее владелец завода соглашался сделать попытку и потратить на оборудование до 500 тысяч рублей, «не требуя никаких предварительных субсидий, но ставил условие, чтобы заботы по техническому оборудованию и постановке этого производства приняло на себя артиллерийское ведомство» и чтобы в случае успеха ему были возмещены понесенные им расходы. Жуковский находил, что завод в Гусе «хорошо оборудован», но «низший технический персонал, привыкший к кустарному способу ведения дела, трудно приспособляется к новому производству и противится всяким усовершенствованиям»^{468}.

Как отмечал П.С. Философов в докладе съезду стеклозаводчиков в апреле 1915 г., на русских заводах было в избытке опытных мастеров, владевших приемами изготовления «простейших изделий, как то: бутылок, банок», но ощущался «громадный недостаток» их уже в чуть более сложном производстве — обычного листового стекла. Считалось, что термометры лабораторного типа выпускают русские заводы, но вплоть до войны на их изготовление приходилось выписывать из Йены стекло завода Шотта. Непосредственно выработкой стекла руководили «практики, вышедшие или из наиболее толковых мастеров, или же из приказчиков, — лица, обыкновенно, без всякого технического образования и с незначительной общей подготовкой. На Западе для подготовки таких техников существуют… специальные профессиональные школы, у нас же в этом отношении не сделано до сих пор еще ничего»^{469}.

В таком же положении находился Фарфоровый завод. Здесь, как вспоминал его технический руководитель Качалов, наблюдалось даже «систематическое снижение общего уровня технической культуры». Производством заведовали лица, в большинстве «попавшие на свои места по фамильным связям и не соответствовавшие своему назначению». В их среде «авторитет науки и ее роль на производстве… стояли не очень высоко». Заводская лаборатория представляла собой «темное полуподвальное помещение, оборудованное самым жалким образом»^{470}. Столь неприглядное положение Качалов объяснял позднее влиятельностью при дворе немецкого сообщества; подтверждение этой влиятельности давал и его собственный опыт. На Фарфоровый завод он попал в 1911 г. в качестве внештатного лаборанта, породнившись с семейством авторитетного горного инженера И.А. Тиме (Thieme) с его связями при дворе. Чистка администрации завода в 1914 г. от лиц с «немецкими» фамилиями способствовала восхождению Качалова до роли технического директора Фарфорового завода^{471}.

С 25 августа там начались опыты под руководством профессора Петербургского университета Тищенко, пытавшегося ориентироваться в новом деле по скупым сведениям о технологии, собранным из печатных источников. Первая плавка состоялась 4 сентября, но усилия были тщетными: оказалось, что использованный фарфорообжигательный горн, дававший необходимую высокую температуру, не был пригоден, так как не обеспечивал равномерного ее распределения в расплавленной массе^{472}. За конструирование специальной печи взялся профессор Политехнического института В.Е. Грум-Гржимайло. Зима «прошла безрезультатно», но удалось добиться «сильного увеличения ассигнований», была модернизирована лаборатория. С мая 1915 г. для опытных работ на Фарфоровый завод был приглашен профессор Варшавского политехнического института Жуковский. Помимо негодности печей, «обнаружилось несовершенство плавильных горшков», для них нужно было выработать состав глиняной массы; предстояло определить температуру и время плавки, химический состав стеклянной массы, условия ее остывания. За лето 1915 г. были проведены «более систематические и разносторонние опыты», появилась надежда^{473}.[113]

Но все же изготовленное во второй половине 1915 г. стекло не имело «оптического качества», было не «вполне отвечающим своему назначению» (позднее выяснилось, что достигнуть этого нельзя, если пользоваться, как это делали на Фарфоровом заводе, горшками слишком малой емкости). Его «нельзя считать пригодным для оптических целей, — писал в августе 1915 г. Жуковский, — так как, во-первых, оно содержит камни, во-вторых, пузыри, в-третьих, свили[114], в-четвертых, оно обладает желтовато-зеленым цветом». В этом деле «нам неизвестны основные задания, — признавал Жуковский, — они могут быть выработаны только при широком участии научных сил»' — физиков, химиков, техников; при заводе должна быть лаборатория с «научным отделением, производящим систематические опыты». Не добьется успеха «завод, не произведший почти никаких собственных исследований», ограничивающийся «простым копированием приемов иностранной техники». Жуковский доложил ГАУ о том, что дальнейшие опыты следует поставить «на иных основаниях и в более широком масштабе». ГАУ отозвалось ассигнованием 40 тысяч рублей на продолжение изысканий и обещанием «привлечь к этому делу опытных специалистов»^{474}.

В октябре 1915 г. Качалов составил коллегию консультантов (комиссию), в которую вошли заведующий производством И.В. Гребенщиков, академик Н.С. Курнаков, профессора-химики Н.А. Пушин, В.Е. Тищенко и профессор-физик Д.С. Рождественский. Наконец показалось, что «достигнут небольшой, но существенный успех». 10 ноября Рождественский доложил коллегам о результатах исследования призмы, изготовленной заводом: она как будто «вполне» удовлетворила требованиям ГАУ. Призма была «не лучше среднего стекла, изготовлявшегося до того времени», но Рождественский все же считал возможным в условиях военного времени удовлетвориться и этим. Собранный с использованием этой призмы опытный экземпляр бинокля «несмотря на наличие большого числа свилей… был вполне годен для эксплуатации»^{475}. Такая непритязательность была обычным явлением: «Вследствие недостатка стекла во всех странах на стекло перестали быть разборчивыми: брали в инструменты стекло и со свилями, лишь бы были инструменты, хотя бы второкачественные», — писал Рождественский. И добавлял, что, по-видимому, то же наблюдалось даже у немцев: «В их биноклях, попадавших в наши руки, было подчас плохое, второкачественное стекло»^{476}.

Дворцовое ведомство постаралось придать полученному результату преувеличенное значение: «Получен сорт стекла такого качества, что изготовленная из него призма была найдена Главным артиллерийским управлением безукоризненной»; «в настоящее время Императорский стеклянный завод становится четвертым в мире заводом по изготовлению оптического стекла». Несмотря на ограниченность успеха, Кабинет объявил, что приступит «немедленно к оборудованию устройств для валового производства» оптического стекла «всех необходимых сортов» и доведет выпуск до 720 пудов в год^{477}. Комиссия, в сущности, не блефовала: «Имея самую авторитетную коллегию, которую можно было создать в стране по вопросам стекловарения, и 200 тысяч рублей на эксперименты, Фарфоровый завод чувствовал себя уверенно, — вспоминал Качалов, — и полагал, что производство оптического стекла будет налажено в кратчайшие сроки». Демонстрация же успеха, по выражению Рождественского, «прельщала взор начальства, дававшего деньги на опыты». Однако «шли месяцы. Ученая коллегия участила свои заседания, ее члены проводили многочисленные консультации в цехах и лабораториях, мы с Гребенщиковым сутками высиживали у опытных печей, но все труды продолжали пропадать даром, и ничто не свидетельствовало о приближении успеха»; «работа кипела… день и ночь… непрерывно поступали образцы полученных разными способами стекол. Они подвергались всесторонним испытаниям… и в Физическом институте университета, и в ГАУ, однако неизменно качество их оказывалось никуда не годным»^{478}. На опыты, проведенные под руководством Жуковского, Качалова и Гребенщикова, Кабинет потратил 120 тысяч рублей. В ноябре 1915 г. «должно быть окончено сооружение печей для изготовления стекла по новейшему способу», отчитывался Кабинет, и тогда завод «обеспечит потребность в оптическом стекле военного и морского ведомств». Но на практике для подготовки перехода к валовому производству все же понадобилось дооборудование завода еще на 113 тысяч рублей (пришлось строить новые печи для более вместительных горшков, от чего зависело качество стекла); санкция хозяина завода, Николая II, была получена 27 ноября 1915 г.^{479}

На протяжении 1915 г. попытки овладеть секретами технологии «не привели ни к каким результатам»^{480}. Она оставалась монополией лишь трех фирм в Англии, Франции и Германии. ГАУ пользовалось тающими запасами стекла в Риге на секвестрованных заводах Цейса и Герца. По сведениям к 1 января 1916 г., имевшимся в ГАУ, английская фирма «Чане» (или «Ченс», Chance Brothers, Birmingham), лишь на 10% удовлетворяла потребности самой Англии в оптическом стекле, а остальные 90% Англия закупала во Франции. От поставок в Россию фирма «совершенно отказалась» и работала «исключительно для выполнения заказов своего правительства». Поскольку от англичан ничего ожидать не приходилось, французский завод «Парра-Мантуа» [«Verrierie scientifique spéciale pour l'astronomie, l'optique & la photographic Parra-Mantois & Cie»] во время войны «оказался единственным в мире поставщиком сырого оптического стекла в союзных и нейтральных государствах». Как доносил 10 декабря 1915 г. из Парижа военный агент А.А. Игнатьев, «мы, как и все союзники, находились в его [Парра] руках и принуждены были примиряться с его упорным нежеланием развить свою производительность до желательных размеров. Французское правительство само видело один исход — реквизицию, но не решалось на это, опасаясь, что обозленный Парра испортит завод и сожжет секретные рецепты»^{481}.

Время уходило; «наконец всем стало ясно, что разрешить поставленную задачу в те короткие сроки, которые диктовала война, невозможно, и единственным выходом оставалась попытка получить секреты производства оптического стекла от союзников». В Петрограде стеклозаводчики на своем заседании 5 сентября 1915 г. признали, что «организация производства оптического стекла в России возможна только в настоящее время, если же время будет упущено, то по окончании войны дело может заглохнуть»^{482}.

Переговоры с фирмой семейства Парра-Мантуа об уступке технологии оказались бесплодными. Многочасовую беседу провела с упрямым Нума Парра целая делегация из России — профессора Гарднер, Пущин, артиллерийский полковник В.А. Свидерский; они пытались «убедить Парра выдать секреты производства, предлагая какие угодно денежные вознаграждения», но ничего не вышло. «Следуя по иерархической лестнице, — писал Игнатьев, — я довел это дело до самого президента Республики». Р. Пуанкаре, «учитывая критическое положение под Верденом» и рассчитывая на помощь с Восточного фронта, «счел нужным оказать… содействие». Командированный им адъютант попытался повлиять на заводчика, но тот «пришел в ярость и, в ответ на призыв к патриотическим чувствам, заявил, что покончил с патриотизмом, что сын его, единственный его помощник в варке стекла, убит под Верденом и если его, старика, будут продолжать волновать такими разговорами, то он вообще будет не в состоянии варить оптическое стекло. “Так и передайте президенту”, — отрезал он на прощанье и попросил гостей о выходе». По просьбе Игнатьева французское военное ведомство заказало пробную партию стекла небольшим заводам «Грайо» и «Энне», или «Хенне» (Graillot и Неппё) в пригороде Парижа. Он рассчитывал, что артиллерийский приемщик в дальнейшем «сможет, пожалуй, извлечь часть необходимых сведений от этих двух заводчиков, хотя и менее совершенных, но более сговорчивых, чем Парра»^{483}.

В конце концов пришлось обратиться к англичанам; на фирму «Чане» было произведено «сильное давление» со стороны английского правительства. Выяснилось, что на переоборудование Фарфорового завода «потребуется крупная затрата, хотя и раскладываемая на несколько ближайших лет, но в общем достигающая суммы свыше 500 тысяч рублей». Согласие английской фирмы оказать техническое содействие обошлось заводу еще в 600 тысяч рублей золотом^{484}. Качалову и инженерам Гребенщикову и Б.Ф. Тарнке было разрешено «в деталях» ознакомиться с постановкой производства в Бирмингеме. Вместе с ними в мае и летом 1916 г. на английском заводе побывали трое рабочих Фарфорового завода — стекловар, горшечник и мастер разрезки стекла. Качалову передали «все чертежи печей и установок вплоть до мельчайших деталей, описание всего производства», и он приступил к проектированию цеха «по типу завода братьев Чане». Этим «производство оптического стекла было гарантировано в России», — писал Рождественский^{485}.

Прежде чем снова запросить согласие Николая II на отпуск денег, управляющий Кабинетом Волков 15 декабря 1915 г. поинтересовался у Поливанова относительно гарантии дальнейших заказов. «Ввиду важного государственного значения означенного дела, — писал он, — Кабинет Е.В., конечно, не остановился [бы] перед означенной затратой, но, не будучи уверен в том, что Императорские заводы и после окончания войны будут получать заказы от военного и морского ведомств, затрудняется испросить Высочайшее соизволение на расходование столь крупной суммы». Кабинет, представлявший основной источник личных доходов императора, ставил условием письменное обязательство, «будет ли военное ведомство и после окончания войны в течение хотя бы 10 лет давать заказы на оптическое стекло Императорским заводам в количестве до 720 пудов в год. При этом цена за стекло должна определяться по себестоимости с наложением до окончания войны прибыли в 5%, а после войны — 10%.[115] Себестоимость… не превысит 300 руб. за пуд».

В случае согласия военного ведомства, сообщал Волков, «Императорские заводы немедленно приступят к оборудованию устройств, необходимых для валового производства, и я убежден, что в конце апреля 1916 г. уже явится возможность поставлять стекло в потребном количестве»^{486}.[116] Между тем стекло приходилось варить в глиняных горшках, а изготовление их требовало длительного высушивания (малые горшки — не менее двух месяцев, 100-литровый горшок — около года) по очень строгому режиму^{487}. «Необходимо дать гарантии», — распорядился Поливанов.

В то же время Фарфоровый завод отклонил предложение поставлять стекло для аппаратов оптического телеграфирования. По разъяснению Кабинета от 14 января 1916 г., такое стекло «по исследовании оказалось обыкновенным зеркальным, которое императорским стеклянным заводом не изготовляется. Вследствие этого заказ… дан быть не может». Учитывалось, очевидно, что оборудование завода специальными бельгийскими печами-машинами потребовало бы больших средств, как и приобретение патента^{488}.[117]

16 января Поливанов сообщил Волкову, что «определить точно потребность… на 10 лет не представляется возможным. В настоящее время для состоящих в ведении ГАУ оптических заводов требуется ежемесячно 35 пудов… то есть 420 пудов в год» — 4200 пудов на 10 лет. «Следует полагать, что эта потребность не уменьшится в течение предстоящих 10 лет, а увеличится, но в какой мере — это зависит от причин, которые нельзя теперь предусмотреть». Морское ведомство тратило 250 пудов в год. Таким образом, совокупно армия и флот могли взять до 670 пудов в год^{489}.

5 февраля 1916 г. Совет министров постановил дать Фарфоровому заводу «гарантии в обеспечении казенными заказами»^{490}. На этом заседании Совета министров Поливанов указал ежегодную гарантированную для Фарфорового завода потребность военного ведомства в оптическом стекле 420 пудов.

Тем временем артиллеристы взвешивали сравнительные преимущества создания еще одного, частного либо казенного, завода оптического стекла. Выяснилась возможность быстро построить свое предприятие, воспользовавшись пустующим винным складом с прилегающей городской территорией в г. Изюме Харьковской губернии. В таком случае ГАУ «явится полным хозяином предприятия, чего не будет при выдаче субсидии частному заводу, и будет иметь возможность устанавливать производство любого сорта нужного стекла и нормировать цену продукта» при закупках у частных поставщиков. «Опыт войны ясно показал, — утверждал Маниковский, — что только казенные заводы могли быстро смобилизоваться и своевременно начать поставки». Близость к Харькову позволяла пользоваться научным содействием местной профессуры и технических специалистов, лабораториями высших учебных заведений, не ожидая пуска собственной лаборатории, а если бы потребовалось, то ГАУ с таким же успехом, как и Кабинет, могло получить содействие фирмы «Чане». Принималось во внимание также наличие местных материалов: угля, глины и песка.

19 февраля 1916 г. Маниковский доложил Поливанову, что нужно строить собственный завод ведомства, так как мощности Фарфорового завода, «даже при полной успешности работы», не хватит. «При существующем оборудовании Фарфоровый завод, по имеющимся сведениям, мог бы выплавить около 38 пудов годного стекла в месяц», но «потребность только одних секвестрованных заводов Герца и Цейса составляет 35 пудов», всего же артиллерийскому ведомству требуется ПО пудов; на исполнение морских заказов — еще 21 пуд; всего в месяц, таким образом, — 131 пуд; если Фарфоровый завод и даст 38, то «93 пуда оптического стекла в месяц все-таки нужно получать из-за границы». К этому добавлялось изготовление зеркального стекла, от чего отказался Кабинет. В настоящее время, докладывал Маниковский, «по почину артиллерийского ведомства производятся уже попытки к установлению шлифовки прожекторных зеркал у нас»; в случае успеха «явится новая потребность в зеркальном стекле… около 100 пудов в месяц».

«Постройка казенного завода… является желательной», — поддержал ГАУ Лукомский. Иначе отозвался министр, предчувствовавший скорую опалу и встревоженный угрозой столкновения с Кабинетом. «Мы только что заявили, что потребность в количестве стекла вполне определить нельзя, — гласила резолюция Поливанова от 20 февраля, — и потому показали таковую для Фарфорового завода в очень скромной цифре, а теперь становимся на путь постройки своего завода. Я не сторонник казенного хозяйства в тех его отраслях, которые могут изготовляться частной промышленностью, а потому предпочитаю обосноваться на Фарфоровом заводе и на предложении Мальцовских заводов»^{491}.

Лукомский должен был признать, что Поливанов правильно указывает на «непонятную разницу в расчетах ГАУ»: оно «на протяжении незначительного времени» заявило сначала 35 пудов (в декабре), а затем 110 пудов (в феврале). Неудивительно, что военному министру было «более чем неудобно» выставлять подобное обоснование постройки нового завода, да еще оспариваемое Кабинетом. Фарфоровый завод, если б ГАУ сразу назвало большую цифру, в большем размере устраивал бы свое производство. Маниковскому 23 февраля было предписано «срочно выяснить точную потребность» и объяснить расхождение цифр, узнать, может ли Фарфоровый завод развиться насколько требуется, и, получше разобравшись с условиями завода Игнатьева в Гусе-Хрустальном, сделать доклад заново^{492}.[118] ГАУ, оправдываясь, представило справку: в делах имеется «бумага из Кабинета Е.И.В., что завод может варить в месяц до 400 пудов стеклянной массы, из которой может получиться годного стекла, по примеру заграничных заводов, около 10%, то есть 40 пудов». Переделанный доклад Маниковского Поливанов снабдил резолюцией «Согласен»^{493}.[119]

С конца марта 1916 г. на Фарфоровом заводе действовали нефтяные «печи проф. Грума»; в конечном счете именно в этих печах, а не в английских газовых, главным образом производились плавки, даже по технологии фирмы «Чане»^{494}. (Тем временем в Артиллерийском комитете заканчивалось составление проекта собственного завода ГАУ.)^{495},[120] Кабинет рассчитывал, что в апреле — июне выплавка годного стекла постепенно дойдет до 50–60 пудов в месяц, а «с пуском мастерских, сооружаемых по плану фирмы «Чане», достигнет, начиная с октября с. г., 130–160 пудов» (около 1800 пудов в год) — если «в течение постройки печей не будет задержек в материалах и в железных частях конструкции в смысле их приобретения и доставки»^{496}.

4 апреля Волков, раздосадованный скептическими оценками перспектив Фарфорового завода, встретился с Маниковским и выразил недовольство, а на следующий день прислал и письмо с указанием на то, что сообщенные Маниковским в докладе Военному совету сведения о неспособности завода выплавлять более 38 пудов годного стекла в месяц, а также о недостатке свободного места для дальнейшего развития производства «противоречат действительному положению дела». «Выплавка годного оптического стекла в апреле, мае и июне с. г. будет постепенно возрастать, — писал Волков. — …В июле, августе и сентябре будет получаться около 50–60 пудов в месяц, а начиная с октября и далее — около 130–160 пудов в месяц». Ничто не помешает и дополнительному расширению, тем более что прилегающие земли также принадлежат Кабинету^{497}.[121]

Маниковский ответил Волкову 14 апреля примирительным письмом, призывая к сотрудничеству ведомств. Работы по артиллерийским заказам много, заверял он, ее «как для Фарфорового, так и для Изюмских заводов будет более чем достаточно, не говоря уже о применении оптического стекла в частной промышленности, а также и о необходимости изготовления зеркал для прожекторов». Но возможность расширения Фарфорового завода Маниковский вновь оспорил, имея в виду «необеспеченность Петрограда в стратегическом отношении» и сославшись на общий запрет на учреждение новых производств в столице, объявленный 26 февраля 1916 г.^{498} (постановления в этом смысле Николай II утвердил еще 8 декабря 1915 г.).

В мае 1916 г. на Фарфоровом заводе состоялся «первый выпуск русского оптического стекла»^{499}. «Чуда» не произошло. Вопреки ожиданиям, вместо ежемесячных 50 пудов завод дал 25 фунтов, стекла («то есть почти в 100 раз меньше предположенной выше подачи до 2400 фунтов в 1 месяц»), и ГАУ жаловалось, что «из-за недостатка оптического стекла начинает уже задерживаться выход биноклей и стереотруб с нашего завода» (бывш. Цейса и Герца)^{500}. В июне выпуск достиг 14,4 пуда (в начале 1917 г. 30 пудов), но Рождественский называл и другой показатель — 8,8 пуда за восемь плавок в июне 1916 г. Он и такой результат расценивал как «фантастический» и пояснял, что еще «вопрос в том, какое стекло считать годным». Отмечались «большие колебания оптических данных каждого сорта стекла»[122].

В этом вопросе отчетные сведения Фарфорового завода основывались на «принципиальной неправильности в постановке отбора годного стекла». При строгой оценке «вряд ли из 8,8 пуда “годного” стекла оказался бы 1 фунт действительно годного». Но по сравнению с тем, что поступало в Россию из США (в биноклях), оно все же было «несравненно лучше» (заказываемое в США стекло поступало «неудовлетворительного качества и по тройной цене»^{501}). Оптико-механические мастерские Обуховского завода и завода ГАУ (бывш. Цейса — Герца) не браковали лишь четверть «годного» стекла, но, по мнению Рождественского, мера их придирчивости зависела от того, сколько они сами успевали приготовить металлических частей для сборки инструмента^{502}. Обращает на себя внимание и тот факт, что, как выяснилось в мае 1917 г., Фарфоровый завод не только делал попытки изготовлять собственное оптическое стекло, но и давал «прямые заказы» фирме «Чане» — негласно, минуя Русский правительственный комитет в Лондоне, централизовавший заказы за границей, оплачиваемые на английские кредиты^{503}. Одновременно правительственная печать распространяла сообщения о том, что «оптические стекла, впервые приготовленные в России» по своему совершенству «почти вне всякой конкуренции со стороны соответственных отраслей иностранного производства». Упоминание о помощи английских специалистов сопровождалось оценкой «затрат по организации всего данного дела» в 2,5 млн. руб.^{504}

В ГАУ о действительном положении дел в кабинетском заводе хорошо знали благодаря тому, что там сотрудничал проф. Жуковский. Как свидетельствовал А.Г. Гагарин, он «держит артиллерийское ведомство в курсе хода работ на Императорском фарфоровом заводе». Но эта его роль не могла оставаться тайной, и еще 3 декабря 1915 г. Волков сообщил Маниковскому, что полагает возможным обойтись без дальнейшего участия Жуковского в изготовлении оптического стекла. А когда Гагарин, чтобы спасти положение, предложил Маниковскому «ходатайствовать о назначении теперь же проф. Жуковского на должность приемщика на этом заводе», то Волков поспешил до решения этого вопроса в ГАУ передать через Гагарина, что «не соглашается на назначение приемщика». Запрошенный по этому делу Лойко посоветовал не настаивать, потому что «в случае назначения приемщика от артиллерийского ведомства опасаюсь, чтобы секвестрованные оптические заводы (Цейса — Герца, управляемые Лойко. — В. П.) не были бы поставлены в худшие условия по снабжению стеклом, чем оптический завод морского ведомства», который своего приемщика не назначает. «Ввиду недостатка в стекле придется часто довольствоваться» стеклом Фарфорового завода, «хотя бы и не вполне удовлетворительного качества», и, введя приемку, не будет возможности выдерживать определенные, бесспорные требования к качеству^{505}.

Видя затруднения кабинетского завода, ГАУ 15 апреля 1916 г. внесло в Военный совет доклад об устройстве собственного завода производительностью до 1000 пудов стекла в год. При годовой потребности военного ведомства в 1300 пудов предполагалось, что 420 пудов даст Фарфоровый завод. Военный совет 21 апреля дал согласие и обязал ГАУ немедленно по образовании строительной комиссии приступить к сооружению; постановление получило санкцию царя 8 мая 1916 г.^{506}

24 мая дело о соответствующем ассигновании рассматривалось в Совете министров, где Волков добивался преимущественных заказов Фарфоровому заводу, указывая на то, что его «производительность… не ограничивается теми 420 пудами, которыми бывший военный министр [Поливанов] определил в заседании Совета министров 5 февраля 1916 г. ежегодную потребность». Когда понадобится больше, то мощность Фарфорового завода можно «легко», «с самым ограниченным добавочным оборудованием» развить до 1200 пудов ежегодно, «причем не исключена, конечно, возможность дальнейшего усиления производства — во всем объеме заявленной военным ведомством потребности», пусть только укажут, какова же она. Настойчивость Кабинета повлияла на принятое Советом министров решение: считать преждевременной дальнейшую разработку «вопроса о постройке нового казенного стеклянного завода»; Военное министерство должно «предварительно войти в ближайшее с Министерством Императорского двора сношение на предмет выяснения возможности удовлетворения последним всей испытываемой военным ведомством в оптических стеклах потребности»^{507}.

Новый военный министр Шуваев на заседании не возражал против такой ликвидации дела, внесенного опальным предшественником, и решение Совета министров оставалось только оформить по всем правилам в виде журнала.

11 июня Канцелярия Военного министерства указала ГАУ, что «впредь до особого со стороны Канцелярии уведомления надлежит воздержаться от какого-либо расходования отпущенной на эту надобность из военного фонда суммы в 100 тысяч рублей»^{508}.[123] Но в процесс подготовки официального текста журнала Совета министров энергично вмешался Маниковский. Он подал такие «замечания» на проект журнала, что в действительности они сводились к отмене принятого постановления, — как выразился управляющий делами Совета министров И.Н. Лодыженский, «возражения, затрагивающие самое существо состоявшегося в заседании 24 мая решения». В представленной Маниковским в июне записке^{509} ГАУ настаивало на создании собственного завода наряду с существующим кабинетским Фарфоровым.

Помимо того что недопустимо в производстве боевых материалов «базироваться на одном лишь этом [кабинетском] заводе» — он может пострадать от диверсии, пожара, воздушной бомбардировки, перерыва подвоза, забастовок, ГАУ ссылалось еще и на его окраинное местоположение, неудобное в смысле «снабжения его всем необходимым»: завод работает на всем привозном (песок, глина, топливо). Перемещение же такого завода на новое место равносильно постройке его заново. Расширять его нельзя из-за запрета на «дальнейшее во время войны развитие фабрично-заводской промышленности» в Петрограде. «Необходимо, — писал Маниковский, — чтобы заводов было не менее двух и в значительно удаленных районах».

ГАУ стремилось иметь «в одних руках» производство стекла и оптических приборов, то есть, по сути, два завода, поскольку беспрепятственное усовершенствование оптических приборов связано с «непроизводительными расходами и постоянной огромной лабораторной работой», явно невыгодной постороннему производителю. «Такая именно связь стекловаренного и оптического заводов намечена артиллерийским ведомством в г: Изюме, где оба завода предположено расположить на одной территории. У Фарфорового завода подобной связи с нашим оптическим заводом не имеется, и едва ли можно рассчитывать на столь необходимую, но безусловно очень недешево стоящую отзывчивость Фарфорового завода к новым потребностям артиллерии»[124].

Как заявлял начальник ГАУ, ссылаясь и на свою переписку с Волковым в апреле 1916 г., «оптическое стекло должны изготовлять и Фарфоровый и Изюмский заводы»; «совместная работа этих заводов на почве благородной конкуренции была бы очень полезна для государства. Монополии тут быть не должно»^{510}.

Подобная постановка вопроса вредила коммерческим интересам Кабинета; на их защиту встал уже и сам министр двора. Фредерикс запросил Шуваева, будет ли Фарфоровому заводу дана десятилетняя гарантия прибыльных заказов на оптическое стекло; в противном случае «встречается сомнение в целесообразности затрат еще до 1 млн. руб. на установку валового производства стекла на Императорских заводах»^{511}.

Для сомнений имелись и другие основания. Стеклозаводчикам было известно, что низший заводской персонал — стекловары, гончары, каменщики — состоит из «людей, имеющих самые фантастические представления о предметах, явлениях и процессах, над которыми… они работают. При всем желании они не могут вполне добросовестно исполнять требования, им совершенно непонятные, кажущиеся им… капризами, “мудрствованием”; от них нельзя добиться точных показаний, сведений… Приложение к практике теоретических знаний почти невозможно при таких условиях, но еще труднее вести систематические наблюдения, производить опыты»^{512}. В 1916 г. при содействии министра народного просвещения Игнатьева было учреждено Техническое училище по керамико-стекольному делу, но организационный период училища затянулся по меньшей мере до осени 1917 г. В данном случае подтверждается общее заключение историографии о том, что слабость профессионально-технического образования в империи не позволяла «в полной мере обеспечить возрастающие запросы промышленности» на специалистов, обладающих высоким уровнем технической и практической подготовки, а также о «катастрофическом дефиците специалистов… практически во всех отраслях народного хозяйства»^{513}.

На Фарфоровом заводе постройка нового цеха закончилась к осени 1916 г., и к зиме удалось поставить «выпуск этого продукта в небольших количествах», — вспоминал Качалов. Качество стекла, «несмотря на малый выход, было низкое»^{514}.[125] Морское ведомство в июне запросило завод, сможет ли он дать в два года три тонны стекла для перископов (то есть по 31 пуду в месяц), ГАУ в сентябре 1916 г. интересовалось, удастся ли получить по 50 пудов, хотя бы и не идеального качества. Завод отвечал, что даст доброкачественного стекла не свыше 15–18 пудов в месяц^{515}. Но кое-каких результатов завод все же достиг^{516}.

На июнь 1916 г. общая потребность в оптическом стекле составляла около 35 пудов в месяц для казенного оптического завода (бывш. Герц — Цейс) и еще около 75 пудов для частных — «исполняющих или могущих исполнять заказы» ГАУ^{517} (в разряд частных предприятий чиновники ГАУ иногда зачисляли и «чужой» — морской — Обуховский завод). Ввоз оптического стекла за 1914 г. достиг 1000 пудов, в 1915 г. — 1560 пудов^{518}. Летом 1916 г. продолжались сделки с поставщиками стекла во Франции. Петровский (ГАУ) просил военного агента в Париже «дать дополнительный заказ» заводу «Хенне» (или «Генне», Неппё), несмотря на то что «данными уже заказами на стекло заводам Парра-Мантуа [и] «Чане» наш казенный завод обеспечен вполне». Завод Парра-Мантуа отличался «крайне медленной сдачей стекла», между тем Хенне, получивший весной 1915 г. пробный заказ на 1368 кг стекла (по 228 кг в месяц), как выяснилось, дал стекло «удовлетворительных качеств» и брался изготовить вдвое большее количество^{519}.[126]

8 июля 1916 г., вновь рассмотрев доклад Военного министерства о казенном заводе оптического стекла, Совет министров разрешил строить завод «в полной исчисленной по представлению сумме» (1,2 млн. руб.), 26 октября отпустил еще 4,8 млн. руб. на сооружение оптико-механического завода^{520}.

В дальнейшем стоимость обоих оптических заводов в Изюме возросла вдвое. Первоначально предполагалось, что сооружение и оборудование завода оптического стекла (на 1000 пудов в год) займет строительный сезон 1917 г.^{521},[127]

В итоге установить свое производство оптического стекла в промышленном масштабе в то время не удалось. По заключению ГАУ, в 1917 г. Фарфоровый завод давал стекло «таких сортов и качества и в таком количестве, что увеличить более или менее ощутительно производство биноклей за счет этого стекла… не представляется возможным»^{522}. В конце 1917 г. постройка в Изюме остановилась, но в 1923 г. была возобновлена^{523}. В Петрограде оптический отдел Фарфорового завода был остановлен на консервацию в 1920 г. К тому времени английский метод «был более или менее освоен», но выпускалось лишь небольшое количество стекла, да и «качество продукции было невысокое». До февраля 1918 г. было проведено 585 плавок; хотя трудоемкие подготовительные операции выполнялись вручную или с помощью примитивных устройств, удалось получить три тонны годного стекла, то есть около половины обещанного годового производства в 420 пудов (6,7 тонны)[128]. С 1926 г. Рождественский изменил метод перемешивания расплавленной массы, отказавшись от английской технологии, и разработал «совершенно новый процесс ускоренных варок», основанный на идее физика Дж. Морея, после чего и производительность и качество продукции ЛенЗОС и ИЗОС существенно повысились^{524}.

Примечательно, что в своих воспоминаниях исследователи-энтузиасты, приложившие огромные усилия для насаждения сложнейшего и ответственного производства, с сознанием исполненного долга описывая реальные обстоятельства, не считали для себя достойным скрывать трудности, встретившиеся на этом пути.

За годы войны к выпуску оптического стекла были привлечены 7 заводов в США, по 4 завода в Англии и Франции, 3 — в Германии, 1 в Японии^{525}. В Англии и США утверждение производства оптического стекла в годы войны происходило при государственной поддержке. С фирмой «Чане» английское правительство заключило выгодный для нее в финансовом отношении контракт, и фактически предприятие стало наполовину государственным, получая от правительства также и научно-техническое содействие. К 1918 г. Великобритания располагала собственным производством оптического стекла, зависимость от Франции была преодолена^{526}. В США перед войной основной производитель оптического стекла представлял собой, по сути, филиал «Шотта — Цейса». Участие в создании новой отрасли приняло правительство, поставив ее под строгий контроль; рациональное государственное административное и научно-техническое руководство создаваемыми новыми предприятиями позволило с успехом решить проблему^{527}.

Русская частная промышленность в этой области не сказала своего слова — если не считать обращения к власти, как обычно, с ходатайством о защите «от иностранной конкуренции», чтобы избавить русские заводы от «ненормальных условий деятельности» вследствие недостаточно высокого таможенного барьера^{528}. Полугодовое же состязание между артиллерийским ведомством и принадлежавшим царю привилегированным псевдокоммерческим предприятием, претендовавшим на монопольное положение, замедлило принятие решений, и без того запоздавших еще в 1909 г. В итоге ни Кабинету, ни собственно казенной промышленности, этим двум разнородным по своему внутреннему строю, но одинаково архаическим структурам, не по силам оказалась сложная научная и техническая задача. Были выпущены «первые небольшие партии оптического стекла, далеко не совершенного по качеству», но новое производство «не могло считаться установившимся», что особенно проявилось в 1925–1926 гг. По словам Рождественского, Фарфоровый завод в 1917 г. «еще находился в героическом периоде своей деятельности», до 1920 г. шло строительство больших печей, а «настоящая плавка еще не начиналась»^{529}. Отдаленная возможность овладеть монопольной технологией, принадлежавшей зарубежной фирме, открылась лишь благодаря условиям мировой войны, диктовавшим Великобритании заинтересованность в поддержании боеспособности царской армии.

Связанный азот из воздуха

Способность промышленности снабжать фронт артиллерийскими снарядами, сама по себе недостаточная, была в начале войны подорвана прекращением ввоза из Германии основного сырья для изготовления взрывчатых веществ — бензола и толуола^{530}. Правительство, готовясь к войне, недооценило серьезность этой давно выявленной угрозы, как и затруднений с получением селитры из Чили — основного поставщика другого главного сырья. Германия, также использовавшая до войны чилийскую селитру и теперь ее лишившаяся, преодолела последствия этого урона благодаря тому, что немецкие химики сумели поставить в промышленном масштабе собственное производство, основанное на новой технологии получения связанного азота. В России разработки в этой области не дали ощутимого результата.

Внимание к ней было привлечено еще во время войны с Японией. Начальник химической лаборатории Николаевской инженерной академии А.И. Горбов^{531} уже тогда с тревогой указывал на то «интересное обстоятельство, что Германия является главной поставщицей даже и таких продуктов, которые не добываются в ней; так, например, из почти 800 тысяч пудов чилийской селитры, которые были ввезены к нам в 1903 г., около 700 тысяч пудов (точно 86,87%) поступили из… Гамбурга». Также «из Германии преимущественно были ввезены “концы”, идущие на приготовление бездымного пороха»^{532}. Горбов считал нужным, чтобы специалисты «ознакомились с искусственными способами добывания азотной кислоты (из аммиака — способ Оствальда и из азота и кислорода воздуха — американский способ) и чтобы наиболее экономически выгодный из них был прочно поставлен у нас». В конце 1905 г. глава военно-инженерного ведомства великий князь Петр Николаевич учредил Комиссию по добыванию азотной кислоты из воздуха под председательством Г.А. Забудского[129]. Попытки собрать исходные данные из литературы и «путем частной переписки с различными представителями науки и техники в Норвегии» ни к чему не привели, и «комиссии не оставалось ничего другого, как приступить к самостоятельным опытным исследованиям»^{533}. Поставленные в физической лаборатории Горного института первоначальные опыты вселяли надежду на успех, и Горбов сконструировал собственный тип электрической печи для сжигания воздуха. 18 мая 1906 г. Военный совет предоставил 10 тысяч руб. на дальнейшие опыты «в больших размерах, более близких к заводским»; они проводились в Петербургском Политехническом институте «в особом помещении, которое и было приспособлено для этого на средства Института». Работы исследователей затянулись, сожалел Горбов, так как «можно было вести опыты только в свободное от обязательных занятий время, то есть главным образом по воскресеньям и праздникам»^{534}. Год спустя комиссия Забудского вновь, казалось, получила благоприятные результаты и запросила ГАУ, какое количество азотной кислоты ему нужно «как в мирное, так и в военное время», намереваясь подготовить расчеты для создания специального завода. Выяснилось, что, исходя из максимального выпуска пороха в условиях войны Охтенским, Шостенеким и Казанским заводами, им потребуется кислоты, соответственно, 140 000 пудов, 108 000 и 119 000 (в мирное время — 50–60% этого количества)^{535}.[130]

Ввиду достигнутых химиками успехов (тем не менее в 1907 г. закупка чилийской селитры была продолжена^{536}) ГАУ отвергало услуги частных фирм, предлагавших установить электрохимическое производство азота при условии гарантированных на длительное время казенных заказов.

Одной из первых со своим проектом выступила фирма «Сломницкий Крейцбергер» (так в документах. — В. П.) от имени «группы финансистов, предполагающих в самом скором времени основать в пределах Российской империи крупный электрохимический завод». Сломницкий Крейцбергер ссылался на опыт норвежских предприятий и исчисленную возможность использовать энергию «водяной силы» в России. В заявлении от 20 февраля 1908 г. фирма предложила ГАУ поставлять азотнокислую известь (а не азотную кислоту — для удобства и безопасности перевозки), полученную из азота с помощью вольтовой дуги, по цене не дороже чилийской селитры. Как говорилось в заявлении, со временем азотнокислая известь могла найти широкий сбыт в качестве сельскохозяйственного удобрения. Но экстенсивность земледелия еще не позволяла полагаться на быстрое образование такого рынка сбыта, поэтому предприниматели не могли вложить средства в создание нового завода без договора с ГАУ и запрашивали ведомство, на какое количество азотнокислой извести и на сколько лет возможен заказ от артиллерии. На этот запрос ГАУ ответило через три месяца формальной отпиской: азотнокислую известь в ГАУ не используют; но если б она и потребовалась, то ни на какие гарантированные заказы нечего надеяться (да и не ГАУ, вообще, утверждает заготовительные сделки)^{537}.

В то время вопрос «об утилизации атмосферного азота» с целью получения азотной кислоты и ее солей уже служил предметом обсуждения на 7-м международном конгрессе чистой и прикладной химии в Лондоне в мае 1909 г. Этот вопрос, по оценке В.Н. Ипатьева, «новый для многих стран и очень важный», привлек внимание участников конгресса, где «в особенности много было химиков немецких». Один из докладов сделал норвежец Кристиан Биркеланд, уже построивший в 1905 г. вместе с Сэмюэлем Эйде на норвежских водопадах первые заводы для сжигания азота кислородом воздуха в окись азота. По словам Ипатьева, «у многих явилось убеждение, что смелые попытки норвежских ученых в скором времени создадут новую эру в химической промышленности». Другой способ разработали в Германии Ф. Габер (за это открытие, синтез аммиака, он в 1918 г. получил Нобелевскую премию) и К. Бош; их технология применялась на заводах Баденской фирмы (именно этот способ и «спас Германию от азотного голода во время мировой войны»)^{538}.

В сентябре 1909 г. Горбов подал по инженерному ведомству новую записку^{539}. В ней, напомнив по пунктам, какие именно пробелы в снабжении вооруженных сил заполняются импортом, он обращал внимание на то, что итог исследований, проведенных комиссией в 1905 г., не только не опроверг его тревожных наблюдений, но и «еще более подчеркнул нашу подчиненность соседям». Основное содержание своей записки Горбов посвятил проблеме замены селитры, ввозимой из Чили, и указывал, что создать двухгодовые запасы чилийской селитры[131] в принципе невозможно, так как «по своей гигроскопичности она не выдерживает долговременного хранения (выветривается) и действует разрушительно на помещения, в которых хранится». Опять обратившись к вопросу о замене селитры, ввозимой из Чили, он изложил результаты лабораторных исследований о способах добывания азотной кислоты из атмосферного азота с помощью электрической энергии.

Проводимые опыты, казалось, позволили выработать приемлемую технологию. Печь, сконструированная Горбовым и Миткевичем, уже в 1908 г. дала «богатый опытный материал»; в представлении членов комиссии, «несмотря на свою простоту устройства», она сулила результаты, «нисколько не уступающие» действию печи Биркеланда и Эйде (в 1909 г. Миткевич побывал в Норвегии и осматривал их оборудование, посетив Нотодденский завод), даже «превосходящие ее»; да и в отношении устройств фирмы BASF «пока еще трудно судить, имеются ли какие-нибудь серьезные преимущества» у немцев^{540}. Постановке этого производства в промышленном масштабе должно было предшествовать ассигнование небольших средств на окончание опытов, с одновременным обследованием гидроэнергетических ресурсов в бассейне Суны (река вблизи Кондопоги, севернее Петрозаводска). Постройка завода, по расчетам Горбова, обошлась бы в 4–5 млн. руб. и заняла «не менее четырех лет». Допуская вероятность того, что к сооружению завода проявит интерес частный капитал, Горбов, однако, считал этот путь нежелательным: «Если предположить, что будет признано возможным временно отдать производство азотной кислоты для военного ведомства в частные руки, что равносильно, по-моему, передаче в руки частных лиц государственной обороны, то и тут было бы желательно принять во внимание необходимость долговременных предварительных изысканий и обширность гидротехнических работ, так как иначе может оказаться, что в конце концов завод запоздает и что в течение ближайшей войны мы принуждены будем… экономить ружейный и артиллерийский огонь».

Всеми этими соображениями обосновывалась целесообразность отпуска 56 тысяч рублей по смете военного ведомства на 1910 г. на химические опыты и гидротехнические изыскания. «Считаю важным отметить при этом, — докладывал Горбов, — что если на Суне окажется больше 20 тысяч л. с, то они найдут применение для нужд того же военного ведомства, так как они необходимы для электрометаллургии… и для электрохимического добывания алюминия, водорода (для дирижаблей) и т. п.»^{541}.

Точку зрения Горбова, не склонного полагаться на частную инициативу, разделяли в ГАУ. 30 декабря 1909 г. туда обратился техник Ф.А. Фредер — «представитель заграничной группы, желающей заняться в России постановкою добычи азотной кислоты сжиганием воздуха по способу Биркеланда — Эйде». Подготовка ответа в ГАУ заняла три месяца (тем временем проблема «норвежской селитры» уже обсуждалась и в широкой печати)[132]. 26 марта 1910 г. Фредеру сообщили, что казенным заводам ежегодно требуется 225–540 тысяч пудов селитры, но что «азотная кислота не приобретается казенными заводами, а изготовляется в них самих». Долгосрочного же договора не предвидится, и вообще поставку селитры или кислоты можно получить лишь путем конкуренции «на торгах на общих основаниях».

В эти же дни, 10 марта 1910 г., предложение соорудить завод поступило к военному министру от инженера М.А. Токарского — председателя Совета съездов металлозаводчиков Северного и Прибалтийского районов. Он представился как «единственное лицо, могущее организовать скорое получение азота внутри страны». Сделать это, заявил Токарский, способен «только я, в силу особого высочайше утвержденного за мной права на пользование Кондопожской водяной энергией в Олонецкой губернии». По его словам, достигнуть той же цели «путями, предположенными военным ведомством», удастся не раньше как через 6–7 лет (что и оправдалось), тогда как «я имею возможность осуществить снабжение армии отечественным азотом лет на пять скорее». Он брался приступить к сооружению завода «немедленно» и, по его уверению, «без затрат со стороны военного ведомства». Однако тут же он сам обязательным условием такого шага выдвигал «подписание договора на предмет поставки азотной кислоты»^{542}.

Свое ходатайство Токарский подкрепил сообщением, что «сейчас в Гамбурге образовался синдикат… во главе с Морганом и Немецким банком» и с участием в нем «шведских заводов электрохимического изготовления азотной кислоты», а потому теперь «обеспечение русской армии порохом находится всецело в руках иностранцев». Действительно, в Норвегии и Швеции не оказалось достаточных капиталов для устройства электрохимического производства селитры, и Эйде сначала организовал фирму Norsk Hydro с привлечением преимущественно французского капитала, а затем другую (с участием немецкой фирмы BASF), существовавшую в 1907–1910 годах^{543}. Норвежцы предлагали и России уступить свою технологию в виде проекта химической части производства, рассчитанного на использование 24 тысяч л. с, за 870 тысяч рублей — без собственного участия в его реализации. Для этого нужно было прежде создать соответствующую электроэнергетическую базу. В этом качестве, с их точки зрения, больше, чем Суна, подходили реки Выг, Кемь и Поньгома с общим энергоресурсом в 180 тысяч л. с.^{544}

О ходе собственных вялых переговоров, закончившихся отказом, Токарский позднее рассказывал так: «Я и два инженера из Варшавы сделали предложение в артиллерийское ведомство учредить на нашей водной энергии в Олонецкой губернии завод азотной кислоты» — за свои средства, «на свой риск и страх», не требуя никакого содействия от казны, кроме гарантированного десятилетнего заказа на азотную кислоту по существующей рыночной цене. «Дело поступило в разные комиссии артиллерийского ведомства, разбиралось там в течение около года, и [в 1912 г.] резолюция одного из последних заседаний была такова: так как предприниматели говорят, что ими вопрос изучен досконально, а по мнению комиссии он изучен недостаточно ясно и точно, то это предоставление им заказа и невыполнение ими, в случае неудачи, может дискредитировать в России постановку частного изготовления азотной кислоты. А посему полагается отклонить это предложение. Ну хорошо, — подытожил свое сообщение Токарский, — мы ведь 800 000 так, на воздух, не хотели кинуть. Мы ведь уже 70 тысяч на изыскания израсходовали. (Смех.) Это курьезно… В частной практике никто бы не сказал лицам, предлагающим тратить свои деньги на дело, что, господа, вы с ума сходите, там ничего нет, вы тратите зря. Частные предприниматели, может быть, покачали бы головой, но отговаривать во всяком случае не стали бы»^{545}.

Обескураженный прожектер уступил землю под Кондопогой, предназначавшуюся для сооружения завода, «Красносельской писчебумажной фабрике наследников К.П. Печаткина».

У артиллеристов опыты продолжались. Комиссия Забудского проводила их на Сестрорецком оружейном заводе и в Химической лаборатории Артиллерийской академии (там были установлены поглотительные башни для опытов по преобразованию окислов азота в кислоту). 12 августа 1910 г. ГАУ подготовило законопроект об ассигновании на эти опыты в 1911 г. 40 тысяч рублей. Поливанов как временно управляющий Военным министерством, ознакомившись с этим докладом, посетил обе лаборатории, присутствовал при опытах и, «признавая крайнюю желательность» скорейшего успеха, 18 августа распорядился все же обойтись без обращения в Думу, а воспользоваться для продолжения экспериментов остатками по смете ГАУ 1910 г., и поэтому переделать доклад. Внесенный в Военный совет 9 октября переделанный доклад (на 25 тысяч рублей из остатков — «сбережений» по закупкам материалов, спирта и мазута Казанским пороховым заводом) был утвержден 23 октября 1910 г.^{546}

Обозревая ход исследований, Сапожников писал: с технической стороны «ожидать каких-нибудь серьезных затруднений… нет основания», главное — «отыскание необходимых источников водяной силы». Но тут же признавал, что «в какой форме и когда» будет достигнуто «практическое осуществление» проектов, «сказать сейчас невозможно». На весну 1911 г., по его словам, комиссия намечала «последнюю крупную серию опытов», и тогда «закончатся лабораторные исследования», «предмет пятилетней деятельности комиссии»^{547}.

Промедления в работе Комиссии Забудского отчасти объяснялись слабостью энергетического хозяйства Сестрорецкого завода (пруд, плотина, турбина). Заказывая в начале 1911 г. трансформаторы в Швейцарии и Германии, Забудский доносил ГАУ, что дело это срочное: использовать «избыток водяной энергии, потребной для успешного хода опытов» на Сестрорецком заводе, можно только в весеннее время, и если не поспешить, то комиссия не сможет «начать опыты весной или во всяком случае до летнего времени на СОЗ. А между тем с электрическими печами для азотной кислоты комиссия может рассчитывать главным образом только на весеннее время». 2 апреля 1911 г. состоялось экстренное решение построить для комиссии одноэтажное здание опытной станции на территории СОЗ[133]. 29 июля Забудский рапортовал, что идет сооружение электростанции, из-за границы получены почти все заказанные приборы (ожидались еще электродвигатель и воздуходувный насос) и, кроме того, изготовляются в механической мастерской Политехнического института электрические печи в 300 и 10 кВт и три водяных реостата. Однако изготовление печи для сжигания азота задержалось, и первые опыты Горбов и Миткевич провели лишь 16 октября.

Испытания печи проходили по воскресным дням, когда завод «имеет возможность предоставлять комиссии свою электрическую энергию, — докладывал ГАУ Забудский. — После некоторых неудач… в последнее воскресенье, 30 октября, опыты с горением дуги шли удачно» — при использовании предельной «водяной механической энергии завода (до 400 л. с.)», и на ближайшие дни Забудский намечал опыты с «наблюдениями над количеством и составом получающихся продуктов горения воздуха». «Установкой переносной печи, — сообщил он в ГАУ 2 ноября 1911 г., — и другими мерами, надо полагать, удастся нагревать дощатую постройку с башнями настолько, чтобы вода в трубах не замерзала, а потому можно надеяться, что зимой в несильные холода опыты представится возможным производить»^{548}. Опыты проводились все воскресенья без пропусков; оказалось, что «результаты в общем отвечают ожиданиям», затрата 1 кВч дает 68 г окиси азота в 1,6% объемных[134]. Однако 11 декабря работы пришлось приостановить: «Ввиду ранних морозов и недостатка воды оказалось невозможным сосредоточить в дугах ту мощность (до 400 лош. сил), на какую была рассчитана установка… С 14 декабря СОЗ перешел на паровой резерв ввиду полного недостатка воды [“в резервуарах, питающих гидроэлектрическую станцию завода”]… Можно ожидать, что к марту прибыль воды позволит возобновить работы». Действительно, опыты возобновились 11 марта^{549}.

В мае 1912 года комиссия Забудского доложила конференции Артиллерийской академии о достигнутых успехах. Заключение конференции удостоверило, что печь Горбова — Миткевича является «самостоятельно разработанным изобретением, в достаточной мере подтвержденным опытом», и что представленный доклад Сапожникова о способе получения азотной кислоты и селитры из воздуха «имеет существенное значение»^{550}. В этом документе, датированном 31 января 1913 г., однако, отмечено, что доклад Сапожникова, представленный в мае 1912 г., в той части, где был описан сам способ сжигания воздуха, является, по сути, общим «очерком современного состояния вопроса», тогда как «самостоятельная часть работы» касается лишь произведенных этим исследователем «опытов над уловлением окислов азота», то есть именно связанных с устройством в Артиллерийской академии поглотительной башни для этих опытов^{551}, к тому времени еще не законченных. При этом конференция оценивала оба доклада, Горбова — Миткевича и Сапожникова, на основании экспертного «разбора», порученного комиссии под председательством самого же Забудского (остальные члены — Корольков и Шредер, то есть члены все той же комиссии Забудского, с Сапожниковым, Горбовым и Миткевичем в ее составе, которая производила опыты на СОЗ и в Артиллерийской академии).

К середине 1913 г. Забудский считал эксперименты законченными, после чего деятельность комиссии, по его словам, выражалась в обсуждении полученных результатов и проектировании «устройства завода азотной кислоты на Сунских водопадах». Продолжались опыты («еще заканчивались») в академии с печью в 10 кВт (прерываемые на зиму «из-за невозможности работать зимой на опытном заводе, расположенном в легком дощатом сарае», после чего весной этот завод должен был быть «приведен в порядок»). В сентябре 1913 г. он опять сообщил, что в Химической лаборатории Артиллерийской академии «ведутся непрерывные опыты по разработке целого ряда вопросов… и в ближайшем будущем будут совершенно закончены», можно будет получать «за одну операцию несколько пудов азотной кислоты». Все это говорит о том, что Забудский опасался тревожить начальство откровенным признанием встретившихся затруднений. Слабосильное оборудование позволяло производить «только кратковременные опыты, продолжавшиеся не более ¹/₂–1 часа», из-за чрезмерного нагревания; потребовалось заказать за границей новые аппараты. 12 декабря последовал рапорт о том, что «опыты, которые велись на СОЗ комиссией… вполне закончены и не будут возобновляться», а оставшееся оборудование надлежит передать в Центральную научно-техническую лабораторию военного ведомства. 30 января 1914 г. ГАУ уведомило Военный совет, что в дальнейшем, «по решении вопроса о постройке», потребуется «кредит на разработку проектов завода для добывания азотной кислоты из воздуха»^{552}. (В Германии уже с сентября 1913 г. началось промышленное производство азотной кислоты на заводе BASF в Оппау близ Людвигсхафена^{553}.)

Тем временем артиллеристам вновь и вновь причиняла беспокойство частная инициатива, пробивавшаяся через другие ведомства. «МПС, в ведении которого находились Сунские водопады, запросило заключение военного ведомства о возможности передачи этих водопадов частным предпринимателям, — припоминал Кузьмин-Караваев. — Я представил военному министру проект ответа министру путей сообщения с протестом… так как дешевая энергия р. Суны потребуется для проектируемого казенного кислотного завода». Сухомлинов согласился с мнением ГАУ «и ответ был послан». Но через несколько месяцев от ГАУ потребовали «подробную справку» о положении дела с «искусственной добычей воздушной азотной кислоты», и обрисовавшаяся картина дала повод для резолюции помощника военного министра (очевидно, уже Вернандера) «о недопустимости отдавать обширный водный бассейн с водопадами в руки военного ведомства»: оно «с делом не справится, а лишь воспрепятствует частным лицам устроить мощную гидравлическую станцию, имеющую государственное значение». Кузьмин-Караваев, а затем и Сапожников отправились с личными докладами к помощнику военного министра, но не смогли его переубедить, и Сухомлинов приказал «уведомить МПС о неимении препятствий» для сдачи водопадов в аренду.

Спастись от нависшей угрозы помогло патриотическое вмешательство народного представительства. 9 июня 1913 г. при обсуждении в Думе сметы Департамента государственных земельных имуществ[135] прошла формула перехода специально по этому вопросу. «Энергия движущей силы воды» была признана «крупнейшим источником развития средств сообщения, фабрично-заводской промышленности и пр.», так что использование этого источника «требует настоятельной охраны интересов государства и населения». От правительства Дума потребовала законопроекта о правилах «отдачи в эксплоатацию источников водной силы» и предупреждала, что «до утверждения соответствующего закона не могут быть отдаваемы в эксплоатацию частным лицам принадлежащие государству источники водной движущей силы»^{554}.[136] Стоит отметить, что норвежское правительство, напротив, было озабочено привлечением частных капиталов в гидроэнергетику и с этой целью в 1909 г. облегчило условия предоставления концессий предпринимателям, как норвежским, так и иностранным. Осталось ограничение по срокам: после 80 лет частной эксплуатации водопады и прочие природные ресурсы подлежали возвращению государству. В подобном ограничении ряд политических деятелей Норвегии усмотрел «намек на социализм»^{555}.

К 1914 г. практических последствий петербургские опыты по добыванию азотной кислоты путем сжигания воздуха еще не дали, хотя подобного рода производства уже имелись в Норвегии, Швейцарии, Германии и Австрии. Несмотря на неудобства, связанные с длительным хранением, ГАУ было вынуждено все же пополнить запас чилийской селитры^{556}.

Давать объяснения о положении дела с сырьем для азотной кислоты военному ведомству пришлось при утверждении бюджета на 1914 г. в Государственном совете. Финансовая комиссия верхней палаты на заседании в апреле 1914 г., в разгар пока еще «газетной» войны с Германией, поинтересовалась, «в какой мере военное ведомство обеспечено запасами получаемой через Германию селитры», необходимой для «изготовления бездымного пороха и других взрывчатых веществ». Успокоив Финансовую комиссию сообщением, что имеется двухлетний запас селитры, докладчик по артиллерийской смете П.Ф. Унтербергер добавил, что, по примеру других государств, «у нас тоже в близком будущем ожидается устройство завода для выработки азотной кислоты из воздуха», причем «завод этот устраивается частными предпринимателями на р. Суне»^{557}.[137] Дело тормозилось, по его словам, жадностью предпринимателей, исчисливших цену пуда азотной кислоты в 4 руб. 85 коп. (пуд кислоты из селитры стоил 3 рубля).

Повторялась история с попытками привлечения частной инициативы и в ряде других военных производств. В результате предпочтение было отдано устройству военным ведомством «собственного небольшого завода». В Финансовой комиссии находили, что «правильнее было бы теперь же приступить к сооружению» не небольшого (опытного), а «завода, рассчитанного на удовлетворение всех потребностей военного ведомства в азотной кислоте», но оказалось, что все-таки еще не раскрыт секрет производства. «Исследование соответствующих вопросов поручено было комиссии под председательством генерала Забудского», отвечал на замечания членов Государственного совета докладчик; произведенные опыты «дали весьма благоприятные результаты, но тем не менее некоторые детали этого дела не вполне еще исследованы и могут быть окончательно выяснены только при постановке опытов в более широком масштабе». Поэтому придется начать «с постройки небольшого опытного завода», чтобы получить «необходимые данные для более широкой постановки в ближайшем же будущем добывания азотной кислоты из воздуха».

2 июля 1914 г. начальник Охтенского порохового завода М.П. Дымша доложил ГАУ о результате сравнения химического состава и экономической выгодности чилийской селитры и селитры искусственной, закупленной у Норвежского общества добывания азотных веществ. Была удостоверена, «как и следовало ожидать, полная пригодность искусственной селитры для изготовления азотной кислоты». Дымша сообщил, что норвежскую фирму он уже запросил «о цене селитры при заказе больших количеств». Азотная кислота из норвежской селитры, при небольшой покупке, 700 пудов, обошлась в 2 руб. 70 коп. за пуд, дороже, чем из чилийской селитры (2 руб. 23 коп.). После этого рапорта в ГАУ снова заинтересовались собственным проектом. «Прошу ускорить ответ о заводе азотной кислоты», — гласит резолюция на докладе Дымши^{558}. А тем временем в первой половине августа 1914 г. из-за отсутствия натровой селитры и, соответственно, нехватки азотной кислоты для нитрации толуола почти остановилось производство тротила на Самарском заводе взрывчатых веществ^{559}.

В 1914 г. в Германии, лишившейся доступа к чилийской селитре в связи с началом войны, синтез азотной кислоты из воздуха приобрел решающее значение, без развития этого производства удовлетворительное снабжение фронта боеприпасами становилось невозможным уже в 1915 г. Но с этого времени и началась все более развертываемая с помощью правительства Германии деятельность, обеспечивавшая также и сельское хозяйство азотистыми удобрениями. Косвенными путями Сапожников во время пребывания его в 1915 г. в США собирал сведения о германских способах добычи азота из воздуха, причем вынужден был признать, что «самый способ [Габера] в деталях нам мало известен»^{560}.

Выявившаяся после начала войны нехватка материалов для производства в России взрывчатых веществ, необходимость огромных заграничных заказов для преодоления «снарядного голода» заставила перейти от теоретических исследований и опытов к безотлагательному исполнению идеи на практике. Сухомлинов потребовал справку; в январе 1915 г. его помощник Лукомский доложил о затянувшемся исследовании и проектировании и заодно перечислил ряд поступивших в прошлом предложений от частных предпринимателей (последним было заявление Зенгера). «Ввиду возникновения войны, — напомнил Лукомский, — разрешение возбужденного вопроса было отложено», но теперь он «представлялся неотложным», и Сухомлинов распорядился создать при ГАУ междуведомственную комиссию. 3 марта 1915 г. эта комиссия (с участием представителей Министерства путей сообщения и специалистов по гидроэлектрическим и электрохимическим сооружениям) решила, что завод на Суне должен быть казенным; построить электростанцию сможет само ведомство, а чтобы установить производство и обучить русский персонал, придется привлечь иностранную фирму^{561}. Поступившие после этого новые предложения отечественной «частной предприимчивости» не встретили отклика[138].

16 мая 1915 г. Военный совет утвердил доклад ГАУ о постройке завода, обоснованный тревожной оценкой ближайших политических перспектив: «В течение нынешней войны, — говорилось в докладе, — когда водные пути сообщения охраняются Англией, мы не испытываем больших затруднений» с сырьем для производства взрывчатых веществ. Но после разгрома Германии, «при иной политической группировке держав ввоз к нам чилийской селитры будет совершенно невозможен»; «единственным выходом из создавшегося положения является организация добычи азотной кислоты путем окисления азота воздуха и сооружения для этой цели соответствующего завода».

Было решено, что, по сравнению с расчетами, подготовленными комиссией Забудского, сооружаемый завод должен быть вдвое больше, чтобы мог покрывать потребность в кислоте трех существующих пороховых заводов, исчисленную в 500 тысяч пудов в год. Для этого ему была нужна электроэнергия от водопада Кивача. Специалисты МПС подсчитали, что на сооружение электростанции уйдет 2 млн. руб., а сколько потребуется на сам завод, можно было судить лишь очень приблизительно, увеличивая намеченную Забудским стоимость постройки и оборудования с учетом того, что завод вдвое более мощный, материалы и рабочие руки подорожали и, кроме того, «устройство его поручается иностранной фирме». Приходилось считаться с тем, что «у нас опыта в этом отношении нет», печь Миткевича и Горбова в заводских условиях так и не была испытана, а «потому, принимая во внимание спешность и важность» дела, «необходимо передать постройку и оборудование кислотного завода иностранной фирме[139] с тем, чтобы по установлении производства и по обучении нашего личного состава… завод был бы передан военному ведомству»; все предприятие «должно быть обязательно казенным» — «чтобы с объявлением войны не оказаться в зависимом положении» (объявленной могла быть в будущем, как ясно из предыдущего, война с Англией, с союзниками). Вместе с электростанцией примерный расход на этот объект намечался около 6 млн. руб.

Когда настали еще более «тяжелые дни» «великого отступления» летом 1915 г. и военному ведомству пришлось изображать большую готовность к сотрудничеству с частными предпринимателями, стремившимися приобщиться к поставкам на армию, снова напомнил о себе Токарский. Ему стало известно о намеченном строительстве азотного завода ГАУ близ Кондопоги — «на бывшем моем (а ныне принадлежащем «Красносельской писчебумажной фабрике наследников К.П. Печаткина») участке». 18 июля Токарский направил в Особое совещание по обороне записку, в которой доказывал ошибочность принятого правительством решения и предлагал свой, иной вариант создания завода.

По его мнению, все можно было сделать «гораздо дешевле и проще» и при этом окончить «во время войны, а не после таковой», но в другом месте — не на Суне, где ведет строительство ГАУ[140], а близ г. Боровичи Новгородской губернии, на реке Мете. По его словам, стройка на Суне вызвала бы затраты не менее 3,8 млн. руб. (3 млн. на гидротехнические сооружения, без водяных турбогенераторов, плюс 800 тысяч рублей на возмещение убытков наследникам Печаткина) и заняла не менее трех лет. Вместо всего этого Токарский думал учредить «Мстинское общество электрической энергии» и обещал, даже под гарантию в виде залога, построить предприятие той же мощности не за три, а за два года и затратив «всего только 2 млн. руб.», с пуском первой очереди гидротехнических устройств «до весеннего половодья 1916 г.».

Полгода спустя, видя, что записка «лежит без всякого движения», а стройка ГАУ уже идет (с участием специалистов от МПС), Токарский 3 марта 1916 г. подал заявление в Наблюдательную комиссию Особого совещания по обороне, добавив к прежним аргументам экономию тысяч пудов взрывчатки на строительных работах; он утверждал, что на Мете не потребуется прокапывать «колоссальные деривационные каналы», достаточно будет «простых плотин» и отпадет нужда в большом числе землекопов, при сроке постройки на два года меньше. Токарский предупреждал, что гидротехнические работы на Суне повредят сооружаемой там же Мурманской железной дороге, и просил Наблюдательную комиссию «приостановить» нерациональное строительство^{562}.[141]

Как установил А.Л. Сидоров, окончательное решение о постройке завода на Суне было принято в августе 1915 г. и утверждено царем; председателем строительной комиссии был назначен Забудский, он же составил проект завода. «В конце 1915 г. военным ведомством было приступлено к строительству завода, — писал Сидоров. — Однако более детальные данные о строительстве этого завода отсутствуют», известно лишь, что «пока строился небольшой опытный завод»^{563}. Сооружаемый «небольшой» завод, даже в первоначальном проекте рассчитанный на полное удовлетворение потребности всех пороховых заводов, к августу 1916 г. обрел иной проектируемый масштаб, и стоимость сооружения его с 6 млн. возросла до 26 146 679 руб. (к 1917 г. из этой суммы было истрачено 1,5 млн.)^{564}.

Указанный Сидоровым пробел заполнил Н. Стоун. В ряду приведенных им примеров того, в чем «несомненно» проявилась «реальная» и «значительная мощь» российской экономики, Стоун назвал и завод «русской постройки», «работающий по методу Габера — Боша», на Суне, который якобы был готов к концу 1916 г. «и работал… Даже в Германии это было последнее слово научной технологии в данной области»^{565}.[142]

Другой автор в исследовании о гидросооружении на Суне тоже утверждал, что получилось «успешное решение вопроса», что «научно-техническая мысль России независимо от заграницы обеспечила создание эффективного и экономичного способа», что «этот успех является еще одним подтверждением высокого уровня русской науки, сумевшей в неблагоприятных условиях общей экономической отсталости страны добиться разрешения еще одной технической проблемы, имеющей мировое значение». Но возведение агрегата на Суне он расценивал как «неудачу»: царизм «оказался не в состоянии осуществить планы освоения гидроресурсов Карелии и довести до конца крупнейшую в стране гидростройку»^{566}.

К 1917 г. удалось построить лишь небольшой поселок барачного типа в Кондопоге, проложить железнодорожную ветку до деревни Сопохи, где планировалось сооружение водонапорной плотины, провести нивелировку трассы канала ГЭС и расчистить ее от леса. Была завезена также часть оборудования; эта стройка в Кондопоге, с использованием свыше тысячи военнопленных, не близилась к концу и в 1917 г.^{567},[143]

Технологию сжигания атмосферного азота в ГАУ не смогли довести до конца, и, поскольку «у нас опыта в этом отношении нет», было признано необходимым прибегнуть к содействию иностранной фирмы. После Февральской революции работы на Суне были приостановлены. 8 апреля Временное правительство высказало «сомнения, следует ли вообще ныне продолжать постройку», и поручило изучить этот вопрос комиссии Покровского, занимавшейся пересмотром программы сооружения казенных военных заводов. При обсуждении проекта специалисты признали, что в нем намечено использовать схему производства с «небольшими отступлениями от способа, принятого в Норвегии». Горбов и Миткевич дали подробные объяснения предложенной ими конструкции печи. Она была к тому времени испытана в малом и среднем варианте, и, по мнению участников обсуждения, промышленное применение ее, во избежание потерь, должно было быть установлено все-таки в опытном масштабе — «полузавод, чтобы было больше уверенности». Норвежские фирмы не взялись изготовить такую печь, и заказ был передан заводу «Атлас» сроком до 15 ноября 1917 г. Химическая секция постановила «продолжить обследование Онежского завода»^{568}.

7 мая комиссия Покровского постановила с кислотным заводом повременить, а гидроэлектростанцию строить «без особой форсировки», вести главным образом работы первой очереди. Помощник военного министра Маниковский, правда, добивался ассигнования — «впредь до выработки плана ликвидации» — еще полумиллиона для расчетов с частными фирмами, а затем (3 августа) попытался и вовсе отменить постановление о передаче Онежского завода в ликвидационную комиссию, с тем чтобы, наоборот, «постройку завода азотной кислоты продолжать в полном объеме»^{569}. В середине декабря 1917 г. артиллерийским генералам явилась неожиданная поддержка: председательствовавший в Особом совещании по обороне Н.М. Потапов принял «делегацию от рабочих строящегося Онежского завода… с ходатайством немедленно разрешить вопрос» об отпуске на этот объект очередных 2,3 млн. руб. и постановил «признать принципиально желательной достройку завода» и дать эти деньги^{570}. В условиях усиливавшейся военной разрухи стройка была все же прекращена; лишь в 1923–1929 гг. возобновилось и было закончено строительство Кондопожской гидроэлектростанции.

Добыча азотной кислоты сжиганием воздуха к тому времени уже считалась экономически нерациональной: предпочтение было отдано «прямому синтезу из азота и водорода по Габеру и Клоду», «за ним идет более доступный по оборудованию и простоте выполнения способ цианамидный», — писал Тищенко^{571}. В 1915 г. технология окисления аммиака по способу Вильгельма Оствальда была настолько разработана, что в 1916 г. началось строительство и в феврале 1917 г. был пущен в ход Юзовский завод для использования этой реакции. «В работе была только треть завода, которая вырабатывала в среднем 3 тысячи пудов азотной кислоты в месяц»^{572}.

Упорство, проявленное профессурой и инженерами в их усилиях, направленных на приобщение России к новейшим технологиям военных производств, в данном случае с использованием атмосферного азота, не привело к своевременному решению задачи. Обращает на себя внимание одна из причин неудачи: нищенское обеспечение экспериментаторов денежными и техническими средствами, тормозившее исследования. Эта особенность научно-технического прогресса в предвоенные годы (как свидетельствуют данные, относящиеся также, например, к военно-оптической или автомобильной технике) имела не случайный, а системный характер и составляет существенную черту историко-научного и историко-технического контекста, без учета ее невозможно понять обстоятельства времени и места. Едва ли и в данном случае проявилась «особенность Российского государства, российской власти» — «уникальная способность к удивительно мощной концентрации ресурсов и достижению самых передовых рубежей в науке, технике, военном строительстве»^{573}. Владельцы капиталов не торопились потратиться на устройство хотя бы и явно перспективных предприятий, не заручившись со стороны казны гарантией выгоды. Столь же существенное отрицательное значение для насаждения важнейших промышленных производств имело враждебное отношение бюрократического аппарата империи к проявлениям частной инициативы, усвоенное даже наиболее прозорливыми и просвещенными деятелями военно-технической мысли и практики. Припертая к стене, на пороге гибели, в попытках преодолеть отставание власть делала такие уступки, как приглашение зарубежных фирм, расплачиваясь за собственную косность не только людскими потерями на фронте, но также и материальными издержками, несопоставимыми с размерами средств, уделенных на развитие образования и науки.

Автомобили

Успехи в производстве новейших средств ведения войны кажутся ряду авторов особенно убедительными при доказательстве «взрывного» роста российской экономики в связи с войной. В постройке грузовиков он проявился, по мнению Стоуна, с такой же силой, как и в производстве пушек, снарядов, самолетов; «автомобильная промышленность сделала во время войны впечатляющие успехи» — «пять больших автомобильных заводов выпускали грузовики». Неважно, что еще у Сидорова можно было прочитать: предназначенное для заводов оборудование «так и не было поставлено». «Это показательно для растущего потенциала» российской экономики и армии, — пишет также и Джоунс, опираясь на сведения Стоуна, и А.И. Уткин: «Как пишет английский историк Н. Стоун, характеризуя промышленные усилия страны, “в 1916 г. начала возникать новая Россия”»^{574}.

Годовой выпуск автомобилей в России тех лет доведен новейшей литературой до 20 тысяч грузовиков^{575}. В справочнике 1934 г. действительно названы 20 тысяч грузовых автомобилей, но не как произведенные в России, а как поступившие в армию, и не за год, а «за весь период войны 1914–1918 гг.», и притом не из России: «Заграничные закупки… почти полностью покрывали заготовку автоимущества». В компромиссном варианте (произведенные «во время войны» и якобы в России) та же цифра, 20 тысяч, введена в соответствующую таблицу справочного издания 2010 г. О 20 тысячах «автомашин» в действующей армии к сентябрю 1917 г. сообщал статистический сборник 1925 г. (по материалам Ставки). Автомашинами в этом случае именовались и мотоциклы с самокатами, но не действительное наличие, а количество, положенное войскам по штатам[144]. К началу 1916 г. автомобилей разного назначения имелось в наличии 5283 и ожидалось, по условиям сделанных заказов, поступление до середины 1917 г. еще 4946 шт., в том числе российского производства — 1926 шт. Но эти ожидаемые 1926 машин (даже больше — 3000) должны были дать заводы, еще не построенные в России^{576}.

История автомобильного транспорта России гласит, что «уже в начале XX в. в России появились достаточно крупные автозаводы, а также множество фабрик и мастерских, выпускавших автомобили»^{577}. Но в июне 1915 г. Г.А. Крестовников утверждал: «Производства таких крупных отраслей, как… автомобилей, у нас совсем нет», и это не расходится с данными С.В. Воронковой: «Россия вступила в Первую мировую войну, совершенно не имея автомобильной промышленности»^{578}. Дж. Купер и Р. Льюис оспаривают вывод Воронковой и приводят сведения о выпуске машин заводами Г.А. Лесснера («наиболее важный» автомобильный завод между 1906 и 1909 гг.), И.П. Пузырева и Русско-Балтийским: «В период непосредственно перед войной существовали три фирмы, строившие автомобили на регулярной основе»^{579}.

Их уточнение неубедительно, поскольку они не упоминают, что «Лесснер» прекратил эту деятельность в 1909 г. и более не существовал в качестве автомобильного предприятия. А. о. Г.А. Лесснера, осваивавшее производство автомобилей с 1901 г. по лицензии от германской фирмы «Даймлер», как считается, «действительно наладило автомобильное производство, а не являлось лишь сборочным цехом». Но за шесть лет этот завод выпустил около сотни машин, то есть до 17 экземпляров в год. Затем — «в условиях рынка и свободной конкуренции» — это производство «оказалось недостаточно рентабельным». В 1909 г. Г.А. Лесснер расторг контракт с Даймлером и, «оставив автомобили, обратился к более выгодным поставкам торпед и оборудования для военных кораблей», а выпуск автомобилей «был прекращен»^{580}.

«Русский автомобильный завод И.П. Пузырева» упомянут в исследованиях по истории русского автомобилестроения как изготовитель «десятков машин» в год. Но при конкретизации оказалось, что за время действия на этом поприще (1911–1913 гг.) он выпустил 38 экземпляров, то есть по 13 машин в год. 8 января 1914 г. завод Пузырева сгорел («пострадал от огня», по выражению Купера — Льюиса), а вскоре умер и его хозяин^{581}.

От имени малолетних наследников Пузырева остатками предприятия распоряжался их опекун Л.Н. Чернушевич.

Он попытался возродить автомобильное производство на новом месте, на Волге, и весной 1916 г. купил в Симбирске пришедший в упадок старый чугунолитейный завод М.В. Андреева[145] за 600 тысяч руб. (вместе с землей). В мае 1916 г. началось сооружение моторного завода (двигатели для автомобилей, самолетов и подводных лодок). К осени 1916 г. фирма «Л.Н. Чернушевич и наследники И.П. Пузы-рева» построила главный корпус для размещения литейной, кузницы, производственных цехов, испытательной станции, а также формовочной, сушилки и машинного отделения. Из Петрограда были доставлены образцы двигателей и часть станков, установлены небольшие нефтяные двигатели и электрогенератор — и на этом у хозяев кончились деньги. После недолгих попыток организовать силами 50 рабочих ремонт автомобилей и изготовление деталей карбюраторов владельцы в августе 1917 г. объявили о продаже своего завода^{582}.

Действительно существующим являлся до конца войны лишь «Русско-Балтийский завод» с годовой производительностью менее 100 автомобилей при значительном использовании заграничных материалов, деталей и узлов[146]. На этом заводе (до его эвакуации в 1915 г.) в автомобильном отделе к 1914 г. числилось 85 рабочих^{583}. Как признала Следственная комиссия по делу Сухомлинова, до 1916 г. единственным в России заводом, выпускавшим «самодвижущиеся повозки», оставался «Русско-Балтийский вагонный завод», «производительность которого весьма незначительна»^{584}.

Не вызывало сомнений, что «нельзя строить и развивать перспективный род войск, опираясь только на зарубежную производственную базу». Если бы Николай II ознакомился с новогодним «Новым временем» (30 декабря) 1911 г., с отчетом о действиях русских войск при вторжении в Персию, то мог бы получить ценный совет: «Венцом дела будет, конечно, устройство военно-автомобильного завода в России, не менее нужного, чем судостроительные, иначе мы будем в зависимости от европейских фирм». Но рекомендация пришлась не ко времени. Действенных усилий в поиске путей для решения этой проблемы так и не было предпринято^{585}. После падения Сухомлинова активисты Российского автомобильного общества (РАО) с сожалением отметили, что «в мирное время со стороны военного ведомства не было сделано ничего для создания отечественной автомобильной промышленности». Ссылаясь на заключение Верховной следственной комиссии, Л.М. Шугуров также утверждает, что Сухомлинов и начальник Генерального штаба Я.Г. Жилинский проглядели проблему автомобилизации армии внутренними средствами страны. Как и в отношении заготовления снарядов, Сухомлинов «избрал самый легкий путь — размещение заказов на автомобили за рубежом», покровительствуя тем иностранным фирмам, с которыми имел «личные деловые связи»; «военный министр благоволил к иностранным фирмам»^{586}. Обвинение вряд ли вполне справедливое. Меры по «насаждению» новой отрасли производства были слабы и неизобретательны, но они были, и они показали, в какой степени готова на них отозваться промышленность.

Вплоть до 1910 г. для заказов такого рода отсутствовала финансовая база: «Финансовые затруднения… заставляют временно отказаться от сформирования теперь же специальных автомобильных воинских частей», докладывало Военному совету Управление военных сообщений 9 февраля 1909 г. Приходится «в виде временной меры, в целях подготовки кадра шоферов и монтеров, организовать хотя бы небольшие команды при железнодорожных батальонах Европейской России»^{587}. Разумеется, заявления об отсутствии денег требуют критического восприятия, если иметь в виду промотанные и «брошенные в воду» миллионы. Но на практике влияние финансовых обстоятельств сохранялось. К началу войны существовала программа моторизации войск (создание за 1914–1920 гг. 44 автомобильных рот, 44 транспортов, не считая запасных, ремонтных, крепостных команд, рот, мастерских), выполненная в какой-то мере только в организационной части (создано пять автомобильных рот и шесть отдельных автокоманд). Из-за недостатка материальной части в 1915 г. удалось сформировать только четыре отдельные автомобильные роты, причем укомплектованность их машинами «не превышала 70%»^{588}.

В обстановке военной тревоги осенью 1912 г. Военное министерство, ощутив «экстренную потребность», закупило за границей 360 грузовых и 40 легковых автомобилей «для формируемых пяти армейских транспортов», крепостей и штабов дивизий. Заказ на 60 легковых автомобилей получил и «Русско-Балтийский завод» — именно «с целью поощрения отечественной автомобильной промышленности»^{589}, несмотря на то что его продукция была «столь низкого качества, что и частные потребители, и государство предпочитали покупать автомобили за границей»^{590}. По оценке Шугурова, из 600 автомобилей, выпущенных «Русско-Балтийским заводом», «львиную долю», две трети, составляли заказанные Военным министерством; оно заказывало ему «из года в год» «крупные партии» машин^{591}.

В мае 1911г. артиллерийское ведомство для перевозки мишеней на полигоне под Лугой решило обзавестись грузовиками и запросило Министерство торговли и промышленности: каким русским заводам следует дать заказ на эти автомобили. Ответ гласил, что министр «не встречает препятствий к приобретению автомобилей грузового типа за границей». И все же 22 декабря 1911 г. Военное министерство заказало шесть машин «Русско-Балтийскому заводу». Завод взялся (контракт от 15 февраля 1912 г.) сдать первые два грузовика в январе 1913 г., а остальные не позже мая. «Однако до сего времени, — отмечало ГАУ 30 ноября 1913 г., — названный завод не поставил еще ни одного из заказанных ему шести грузовиков».

Несмотря на столь маловдохновляющий опыт, в 1913 г., когда потребовались пятитонные грузовики для Варшавского артиллерийского склада, вновь последовало предложение «Русско-Балтийскому заводу». По техническим данным, срокам и цене поставки начальник Варшавского окружного артиллерийского управления отдавал предпочтение другой фирме — заводу Бюссинга (Брауншвейг, Германия). Но Артиллерийский комитет решил иначе. «Заказывая грузовозы за границей, мы никогда не разовьем у себя автомобильной промышленности, — объяснял он обращение к услугам рижского завода. — …Необходимо всячески поддержать его, во-первых, для того, чтобы дать ему возможность закрепить за собою рекомендации как хорошего завода, а во-вторых, при заказах у себя весьма вероятно, что явятся желающие конкурировать с имеющимся заводом, и этим возможно будет способствовать открытию новых автомобильных заводов в России вообще».

Из Варшавы торопили: кончается срок контракта с подрядчиком-ломовиком и, кроме того, в случае объявления мобилизации, когда как раз потребуется перевезти на станции железных дорог 200 тысяч пудов «артиллерийских тяжестей», этот еврей-подрядчик, как и все прочие евреи, будет подлежать удалению из района крепости. Срочно вызванному 15 ноября 1913 г. в ГАУ директору «Русско-Балтийского завода» В.И. Строгонову было предложено сократить намеченный в проекте контракта срок поставки, но он «на первоначальном своем заявлении», сделанном по запросу Варшавы 18 апреля 1912 г., учинил надпись, что заводу потребуется не семь, а 12 месяцев. Это значило, что заказываемые «грузовозы» «могут поступить в названный склад, при наиболее благоприятных условиях, не ранее первой половины 1915 г.».

Тем не менее ГАУ решило подчиниться «необходимости приобретать автомобили-грузовики русского производства», как неизбежности, и, «несмотря на более высокие цены и чрезмерно продолжительный срок поставки», заказ «предоставить «Русско-Балтийскому заводу», который является монополистом, как единственный в России завод, изготовляющий автомобили-грузовозы, хотя Главному артиллерийскому управлению известно уже, что названный завод, даже при назначаемых им больших сроках, бывает крайне неисправным в соблюдении сроков поставки»^{592}.

Пытаясь насадить производство автомобилей, военное ведомство к началу войны имело опыт переговоров с рядом фирм, но выяснилось, что «без гарантии новым заводам определенных крупных казенных заказов на несколько лет вперед» либо устранения заграничной конкуренции введением запретительных пошлин «отечественная промышленность народиться и окрепнуть не может». Ввиду таких обстоятельств в феврале 1915 г. решено было взять у «Русско-Балтийского завода» все, что он сможет дать, а остальное заказать за границей. Учитывалось, что цены, запрошенные этим заводом, «по сравнению с ценами английского и американского рынков непомерно высоки, и если могут быть признаны приемлемыми, то лишь в целях поддержания производительности единственного русского автомобильного завода при настоящих трудных для него условиях»^{593}.

Опираясь на сообщение журнала «Автомобилист» 1913г., Н.П. Ионичев указывает, что автомобильный отдел «Русско-Балтийского завода» выпускал «до 200 автомобилей в год» — «грузовые и легковые автомобили», якобы «целиком из узлов своего производства»^{594}. По данным Воронковой, завод был рассчитан на годовой выпуск даже 250 машин[147], но «не смог достичь расчетной производительности… встретившись с непреодолимыми трудностями»: из-за высоких пошлин ввоз используемых материалов и частей обходился дорого. Всего «Русско-Балтийский завод» выпустил, по одним сведениям, 451 машину за 1910–1915 гг., то есть в среднем не по 200–250, а по 75 в год. По другим, более полным и надежным сведениям, выпуск достиг 623 шт. за 1909–1918 гг., то есть в среднем свыше 60 машин в год^{595}.[148] В 1916 г. «Русско-Балтийский завод» не делал все у себя, а получал из-за границы (через Стокгольм) необходимые для производства автомобилей сталь, шарикоподшипники, свечи, насосы, покрышки и камеры, карбюраторы, магнето, колеса, масленки, приборы, валы, тросы, шурупы, винты, болты, различные материалы. С конца 1914 г. завод овладел искусством изготовления радиаторов, а затем и конических шестерен. Это и есть та автомобильная промышленность, какой реально располагала Россия в 1914–1917 гг.: по оценке Шугурова, «единственный, пусть небольшой, автомобильный завод»^{596}.

При «самой широкой» оценке (как это представлялось к ноябрю 1915 г.), с начала войны до середины 1916 г. фронт нуждался в 24 526 автомобилях и 16 455 мотоциклах, 23 905 самокатах, половину всех этих машин еще только предстояло заказать. «Предметы предстоящей заготовки в главной массе, к сожалению, относятся к числу не изготовляемых в России», — докладывало ГВТУ Особому совещанию по обороне; лишь «часть поставки», «вероятно, представится возможность разместить в России» (в том числе самокаты, часть шин, броню, кузова для санитарных автомобилей), но приходилось считаться с перегруженностью заказами одних заводов и неустроенностью других после эвакуации на новом месте. Освоивший шины рижский «Проводник» как раз обосновывался на новом месте, а «Треугольник», во-первых, проводил у себя переоборудование и расширение, а во-вторых, не мог изготовлять шины для основного количества приобретаемых за границей, в США (хотя европейские изделия были выше качеством), автомобилей, не имея на съемные обода патента и специальной фасонной стали. Сама возможность заказа за границей недостающих машин и материалов зависела от согласия союзников^{597}.

В Реутове под Москвой с марта 1914 г. начало постройку своего автомобильного завода на купленной для этой цели земле «Русское а. о. Делагэ» (Delahaye). Этому обществу Вернандер за полгода до того пообещал (в условной форме) заказ на военные грузовики — в случае согласия законодательных инстанций, ожидавшегося «не позже апреля 1914 г.». Такое обещание имело принципиальное значение для учредителей «Русского а. о. Делагэ». Как и прочими соискателями концессии, этой компанией «вопрос о постройке завода ставился в зависимость от получения казенных заказов». Уже одно только обещание помощника военного министра побудило французов, не дожидаясь ассигнования законодательными учреждениями денег на заказ автомобилей, основать упомянутое «русское а. о.», и, собрав капитал в миллион рублей, оно заключило контракты со строительными подрядчиками, поставщиками оборудования и нанимаемыми служащими.

Совместно с ГВТУ «Русское а. о. Делагэ» выработало технические условия для грузовых автомобилей и «неоднократно ходатайствовало о выдаче ему заказа». Но к 10 декабря 1915 г. заказ еще не состоялся; Е.А. Данилов, брат начальника Канцелярии Военного министерства (в 1914 г. член правления Общества «Руссуд»^{598}), представлявший фирму в переговорах с военным ведомством, уведомил Лукомского, что фирма уже понесла расходы, основываясь на обещании Вернандера, и если дело с оформлением договора не сдвинется, то он не сможет больше «удержать французскую группу директоров от ходатайства через их правительство о выдаче этого заказа»^{599}. Такие ходатайства, как известно, обладали повышенной весомостью.

Лукомский запросил в ГВТУ справку, и выяснилось, что, наряду с обществом Делагэ, предложения учредить в России автомобильные заводы сделали и другие заграничные фирмы; одновременно ГВТУ с помощью Министерства торговли и промышленности обратилось к русским заводчикам. К концу 1915 г. отмечалась активность шести русских фирм, рассчитывавших получить поставку. Из них «уже строил автомобили» один только «Русско-Балтийский вагонный завод», при этом количество деталей, импортируемых РБВЗ, к 1914 г. «свелось к минимуму»: магнето, карбюраторы, обода колес «и некоторые другие»^{600}. Эвакуированный из Риги в Фили (на окраине Москвы), завод «приступил к налажению этого дела» на новом месте[149]. Среди остальных пяти фирм о той или иной причастности к автомобильному делу имели основание заявлять ремонтные мастерские компании П. Ильина в Москве, за которыми числился «большой опыт в ремонте и постройке кузовов» (вскоре, однако, вопрос о заказе этой фирме «отпал» из-за увеличения запрошенной цены^{601}), и мастерские в Петрограде фирмы «Русский Рено» — «весьма солидного предприятия» с «большим техническим опытом». Доставляемые в Россию грузовики фирма «Рено» отправляла на свой завод в Рыбинск, где машины «распаковывались, осматривались и приводились в исправность»^{602}. (В Петрограде фирма занималась во время войны только заказами Организации Ванкова на запальные стаканы и детонаторы, «не имея для других целей никаких орудий производства»^{603}.)

Прочие же три фирмы лишь проявили готовность приспособиться к постройке автомобилей. Это были «А. о. воздухоплавания В.А. Лебедев» с заводом аэропланов в Петрограде, устраивавшее также завод в Ярославле; механический завод а. о. «Аксай» в Нахичевани — «одно из крупных и прекрасно оборудованных предприятий Юга России»; проект автомобильного завода для общества А. Кузнецов и С. Рябушинский готовили в США. «Предполагали приступить» к организации автомобильных заводов в России, кроме «Рено», еще «Фиат», американская «General Motors Truck & С°», общество Бекос, французская «Шнейдер и К⁰». Свой завод под Одессой устраивала американская компания Roumley Motor Truck Co^{604}.

Подготовительную комиссию Особого совещания по обороне привлекала низкая цена, назначенная обществом Делагэ, но еще ниже назначило цену общество Бекос («British Engineering Co of Siberia»). Тем не менее по соображениям таможенной политики комиссия была вынуждена рекомендовать (наряду с пятью русскими компаниями) фирму «Русский Рено»^{605}.

Условия правительственной поддержки возникающим в России автомобильным предприятиям включали временное разрешение ввоза 30% материалов из-за границы. Докладчик на заседании РАО 16 ноября 1915 г. В.Ф. Давыдов полагал, что «по окончании войны эта льгота пойдет в ущерб развитию отечественной промышленности… Если оборудовать заводы и приступить к производству, получив 30% заграничных материалов, поручить руководство делом иностранцам и оперировать еще на иностранные капиталы, то можно ли при таких условиях нарождающуюся промышленность назвать русскою»^{606}.

Одобрив ссуды и авансы пяти фирмам[150], Совет министров предоставил военному ведомству 55 млн. руб. на создание еще и казенного автомобильного завода. Как доложило царю в отчете за 1915 г. Военное министерство, оно не желало мириться с таким положением, когда правительственные заказы на автомобили «производились почти полностью за границей» (при этом в 1913 г. 81% ввоза автомобилей приходился на Германию). Но возлагать всю ответственность за эту отрасль машиностроения на собственные предприятия казны и создавать другие казенные автомобильные заводы, чего добивались в Думе, министры не желали, тем более что уже выявились неизбежные затруднения на пути утверждения в России собственного автомобилестроения.

Барк считал, что невозможно и нежелательно идти «далее в направлении еще более широкого производства автомобилей средствами казны» и что следует остановиться на одном, уже намеченном казенном предприятии. Так же и министр торговли и промышленности В.Н. Шаховской возражал против навязывания этого нового дела «казне, обремененной множеством других, гораздо более свойственных ей, важных задач», и предлагал выждать и посмотреть, насколько успешно пойдет дело на остальных заводах в России. Очевидное затруднение заключалось в том, что для этого производства потребуются «высокие сорта стали, отливок и поковок», подшипники и резиновые шины с ободами. Между тем «высшие специальные сорта стали» «пока в России не выделываются», лишь в будущем «имеется в виду… поднять вопрос о расширении, с правительственной поддержкой, Невского судостроительного и механического завода» специально для выпуска подходящей стали, поковок, отливок, подшипников^{607}.[151]

При общем пересмотре заводской программы Комиссией Покровского 6 мая 1917 г. было решено в основном продолжить строительство казенного завода военных самоходов в Мытищах^{608}.

Для создания этого казенного завода, возложенного по договору с Военным министерством на фирму «Бекос», требовалось разрешение британских властей на вывоз в Россию материалов, командирование английских инженеров, предоставление на эти цели части кредита, отпущенного союзниками России, и тоннажа для доставки грузов из Англии и США. Это ходатайство русского посла (сентябрь 1916 г.) встретило в Лондоне лишь «сдержанное» отношение. Э. Грей ответил, что промышленность Великобритании перегружена. Для России изготовляется много автомобилей; тоннажа может хватить либо на автомобили, либо на оборудование. Кроме того, нецелесообразно отвлекать средства на такие начинания, от которых нельзя ожидать пользы для текущей войны, а новый завод не даст продукции ранее двух лет. Министр вооружений Э.С. Монтэгю предложил сузить задачу: Бекос установит в России производство автомобильных кузовов, а из Англии к ним были бы доставлены 7500 шасси. Кредит в 3 млн. фунтов (на все заводы) все же был согласован в ноябре 1916 г., а в марте 1917 г. Петроград получил обещание и относительно оборудования^{609},[152] но затем дело свелось для Бекоса к большой ремонтной мастерской и затянулось до Октября, а о комплектах оборудования для ряда других заводов вовсе договориться не удалось, вместо этого Англия предложила готовую продукцию.

В целом со снабжением армии автомобилями в 1916 г. обрисовалось неутешительное положение. С 25 сентября по 13 ноября 1915 г. отправлено было из США в Россию 1880 «повозок Студебеккера» пятью пароходами (из них один, «Сигурд» с 13 машинами, пропал в пути) и приготовлены к отправке еще 120^{610}, а предполагалось (в ноябре 1915 г.) заказать за границей (в США, Франции, Италии) 2541 машину в счет потребности, рассчитанной по середину 1916 г. (общий размер ее — 3012 полуторатонных и 372 однотонные машины)^{611}.[153] Когда ГУГШ снова затребовало ассигнования на закупку автомобилей 1712 тысяч руб., то в основном рассчитывал на заказы у иностранных фирм. Но междуведомственное совещание отказало ввиду того, что «надеяться на возможность покупки автомобилей за границей в настоящее время совершенно не приходится». То есть если и купить, то «едва ли удастся» доставить их в Россию — «за крайней ограниченностью свободного фрахта». Поэтому ГУГШ получило, санкцию междуведомственного совещания на приобретение машин лишь в России — на 152 тысячи руб.^{612} Однако в 1917 г. выявилось отсутствие машин на русском рынке.

Обнаружилось также, что тяжелой артиллерии особого назначения грозила «полная потеря боеспособности» из-за неудовлетворительного ремонта тракторов^{613},[154] и автомобилей. Остро недоставало ремонтных мастерских, и отсутствовала возможность их быстро завести. Это «сейчас невозможно, — писал начальнику ГАУ Леховичу Барсуков 25 августа 1917 г., — за отсутствием на русском рынке машин, а также [ввиду] трудности собрать необходимый технический персонал». Надо было срочно организовать «где-либо в тылу» большую мастерскую, переместив туда технические средства Петроградского орудийного завода, использовать также заводы Гельферих Саде в Харькове и Рябушинского в Москве, поскольку они не сумели наладить у себя производство автомобилей «и теперь их оборудование можно обратить на ремонт машин в широком масштабе»^{614}.[155]

В поиске решения проблемы Барсуков предложил ГАУ привлечь к ремонту мастерские так называемого Депо машин и Тракторной роты 1-й запасной тяжелой артиллерийской бригады, расположенные в Царском Селе, — «при условии перемещения этих мастерских из Царского Села в район по линии железных дорог Тула — Орел — Курск, и во всяком случае не южнее Харькова, чтобы не завозить слишком далеко предметы тяжелой артиллерии, получаемые через Архангельск и требующие сборки в мастерских». Начальник этих мастерских Н.И. Фонштейн, возражая, доложил ГАУ, что выполняемая ими работа по приему, сборке и «обладке» поступающих из-за границы гусеничных тракторов и автомобилей «так громадна по сравнению со средствами мастерской», что Депо «едва справляется» «по причине… незначительного количества работников и станков». В день удается собрать 7–8 грузовых автомобилей, между тем «уже сейчас… прибыло до 200 тракторов и 70 грузовых автомобилей», а «ожидается прибытие вдвое большего количества машин». Мощность Тракторной школы «также слишком мала для того, чтобы она могла принимать посторонний ремонт», да это и вредно для обучения шоферов. Переориентация Депо разрушила бы, предупреждал Фонштейн, «снабжение машинами частей тяжелой артиллерии», притом без существенной пользы — «опять же ввиду бедности оборудования мастерских Депо», «незначительности технических средств»^{615}. Гужевая транспортировка для ТАОН не годилась.

Во 2-й запасной бригаде тяжелой артиллерии остро не хватало тракторов и грузовиков, но «если бы и были отпущены автомобили, — рапортовал в сентябре 1917 г. в MBО командир бригады, — то обслуживающий их персонал так плохо обучен, что в самом скором времени все машины ломаются настолько основательно, что пользоваться ими нет возможности»^{616}.[156] Фонштейн обращал внимание и на еще большую угрозу: вскоре «в ТАОН вольется новая большая партия автомашин» и гусеничных тракторов (сейчас на фронте 30 гусеничных тракторов, а будет около 600), фронтовые автомастерские к ремонту их не приспособлены, и «положение еще более ухудшится». К этой деятельности подключится и Депо, если его усилить и «дать ему возможность скорее разгрузиться от машин, получаемых из-за границы и идущих на переформирование, на фронт»[157]. Но решение было принято иное. В ноябре 1917 г. Фонштейн рапортовал ГАУ: «Переезд Депо машин в Ростов закончен. К работам по сборке тракторов [в] Ростове уже приступлено и [в] скором времени отпуск вполне собранных тракторов будет продолжаться по-прежнему»^{617}.

Заслуживает внимания упоминание в одном из исследований о том, что еще около 1911 г. в России «формировалось» и «собственное тракторостроение»; автор ссылается на данные Я.М. Гольберга^{618}. Но Гольберг не утверждал ничего больше того, что перед войной в России изучали возможности применения в сельском хозяйстве тракторов и — с этой точки зрения — сравнивали различные образцы закупаемых за границей машин[158].

1911 г., принимаемый за начало русского тракторостроения, — это отголосок борьбы 1940-х гг. против «раболепия и преклонения перед иностранщиной», за русский технический приоритет против американской даты 1912 г.[159] Подразумевается, что в 1911 г. изобретатель Я.В. Мамин построил (не «выпустил», как писали в 1940-х гг.) первых два гусеничных агрегата разной мощности, громоздкие и неповоротливые, но все же действовавшие, как опытные образцы, и добивался официальной экспертизы, чтобы получить поддержку от Министерства земледелия. Обращаясь к министру А.В. Кривошеину в марте 1912 г., он писал, что «это дело под силу не частным лицам, а только государству» (финансовую устойчивость его фирмы опыт с тракторами подкосил), и просил правительство «принять в свои руки изготовление тракторов». Оно и взяло в свои руки его завод с началом войны, чтобы делать там «токарные станки для изготовления шомпольных гранат и мин». В дальнейшем, после 1917 г., Мамин продолжал конструирование тракторов^{619}.

План снабжения крепостей автомобилями и тракторами, рассчитанный на исполнение в течение 10 лет, был составлен в 1912 г., но помешало отсутствие денежных средств, и поставки тракторов до войны не производились^{620}. В середине 1913 г. именно по этой причине ведомство земледелия ставило вопрос о беспошлинном пропуске тракторов («исключительно по тем соображениям, что производство этих машин у нас не установилось»). Даже в изготовлении таких менее сложных агрегатов, как локомобили, система покровительства с «выдачей премий за производство внутри Империи не оправдала возлагавшихся на нее надежд», ее влияние на увеличение производства локомобилей «оказалось незначительным»; вся надежда была на казенные заказы — как на сельскохозяйственные машины, так и на автомобили^{621}. В цитируемом Гольбергом документе говорится о предполагаемом заказе Министерством земледелия 80 гусеничных тракторов заводу Котляренко — Шестернева в Самаре. «Если бы этот завод получил еще заказ на 20 машин упомянутого типа, — сообщал Автомобильно-авиационный отдел ЦВПК Г.Г. Кривошеину 20/21 января 1917 г., — то он мог бы развиться в смысле технического оборудования и приобрести в Саратове один из готовых заводов, занятых изготовлением двигателей внутреннего сгорания для нужд волжского пароходства». Отдел считал, что с точки зрения реально ощущаемых потребностей имелись основания для создания в России двух заводов с выпуском по 1500 тракторов в год. Все эти предположения, писал Гольберг, не осуществились^{622}.

В постановке ремонта автомобилей военное ведомство связывало надежды с постройкой завода АМО. В литературе распространено представление, будто Рябушинские строили этот завод на собственные средства^{623} и он к 1917 г. уже действовал^{624}. Но Рябушинские, как и все русские фирмы, бравшиеся строить автомобили, получали казенные ссуды и авансы, а цены по заказам включали погашение оборудования и построек^{625}. Часть станков, предназначенных для АМО, погибла: 30 сентября и 26 октября 1916 г. нагруженные ими суда были потоплены германскими подводными лодками^{626}. Способность же отечественных машиностроительных компаний изготовлять столь сложные станки не засвидетельствована; о каких-либо попытках Рябушинских адресоваться к этим компаниям не известно. Таким образом, речь могла бы идти лишь о том, что завод АМО в 1917 г. в построенных корпусах «готовился приступить» к сборке грузовиков «фиат»^{627}.[160]

16 июня 1917 г., несмотря на принятое за месяц до того решение комиссии Маниковского «постройку и оборудование завода продолжать», правление объявило рабочим о расчете. Закрыть завод Рябушинским не удалось из-за сопротивления, оказанного рабочими и служащими, добивавшимися передачи предприятия в собственность военного ведомства; они захватили завод, и правление получило основание заявить, что «слагает с себя ответственность за возможные последствия». Г.Г. Кривошеий, ведавший в Военном министерстве постройкой автомобильных заводов, 13 июля 1917 г. уверял Подготовительную комиссию Особого совещания по обороне, что станки, отправленные из Америки, уже в пути, движутся из Владивостока, и что поэтому можно «ставить вопрос и об использовании завода для постройки новых автомобилей», но комиссия высказалась за «срочный пересмотр договора», заключенного с Товариществом 27 февраля 1916 г. Вместо постройки новых автомобилей комиссия отводила заводу роль «крупной ремонтной мастерской», что в тех условиях больше соответствовало интересам фронта. В августе 1917 г. был заключен договор с военным ведомством «о чистке, сборке и регулировании получаемых из-за границы авто различных марок», выпускать же собственные автомобили завод не мог. 14 октября на заседании Особого совещания по обороне директор завода утверждал, что на заводе получено «уже машин 60%, [еще] 20% — прибыло во Владивосток, а остальные 20% машин и запасных частей готовы к отправке в Америке». В конечном счете, поглотив технические средства и специалистов «Русско-Балтийского завода», АМО в 1917 г. все же начал сборку грузовиков «Фиат»^{628}.

Специалисты отмечали сдвиги, наметившиеся в производстве различных узлов автомобилей. В ноябре 1915 г. сообщалось, что «в.России одним заводом уже начато с большим успехом фабричное производство магнето по испытанным образцам», уже поставлено производство рессор на рессорной фабрике Мохова, «выпускающей превосходный по качеству товар», но карбюраторы «фабричным способом еще не изготовляются», не дается также изготовление радиаторов^{629}.[161]

Рассчитывая начать в России производство запасных частей, ГВТУ в январе 1917 г. намечало дать заказ на шестерни, коробки передач и дифференциалы листопрокатному заводу «Влохи», эвакуированному в столицу империи из Варшавы. Ведомство считало его «единственным заводом, подготовленным к исполнению заказа на зубчатые колеса». При этом выяснилось, что заводу надо будет дать аванс на закупку около 4 тысяч пудов хромоникелевой стали, а также на устройство специальных печей для термической обработки этой стали и на усиление фрезерного отдела станками, причем их предполагалось «достать на местном рынке»^{630}. Таким образом, речь шла лишь о замысле на будущее.

Сравнительно легко устанавливалось автомобильное производство в той его части, которая и ранее была привычной: многие заводы и мастерские изготовляли шасси, кузова. Но для утверждения действительно специальной автомобильной промышленности определяющее значение имела способность предприятий обеспечивать «самодвижущиеся повозки» моторами.

Самолеты и двигатели

В области конструирования летательных аппаратов, как и автомобилей, российская инженерная мысль не отставала от мировой науки. Чисто российских конструкций, не являвшихся переделкой французских или немецких, было немного, но среди них имелись «просто удачные» машины^{631}, достаточно назвать работы конструкторов И.И. Сикорского и Д.П. Григоровича. Решающую же роль в развитии авиации играло массовое изготовление специальных двигателей, но это предполагало другие возможности, другой уровень развития промышленности.

Отчитываясь за свою работу в течение 1911 г., Военное министерство докладывало царю, что в России уже могут изготовляться «все предметы воздухоплавательного имущества за исключением воздухоплавательных двигателей и немногих точных приборов… Попытки некоторых русских заводов изготовлять двигатели не дали благоприятных результатов»^{632}. Перечислив «все, что было сделано» для постановки производства авиационных двигателей в России, Сидоров в 1940-х гг. нашел, что русская авиация «не получила собственной моторной базы»^{633}. Дальнейшее тщательное изучение источников рядом историков авиационного дела подтвердило этот вывод. Анализ положения, создавшегося к ноябрю 1916 г. в снабжении фронта самолетами, привел авиационное ведомство к заключению, что невозможно исполнить «хотя бы минимальную программу русского аэропланного строительства», сводившуюся при этом примерно лишь к трети полного плана снабжения армии. Потребность фронта достигала 3375 самолетов. Русские заводы в этот момент были заняты заказами в общей сложности на 2290 самолетов, но 80% из них строить не имело смысла, потому что для них не было моторов: налицо 525 — «15% требуемого количества», не считая устаревших и непригодных (1933 шт.). Не хватало 1765 шт. Управление ВВФ признавало, что «рассчитывать на производительность русских моторных заводов в размерах, сколько-нибудь способных выполнить этот пробел в моторах, не имеется достаточных оснований». Слабую надежду «хотя бы частично исправить» это «катастрофическое положение» Управление видело в том, чтобы «провести в жизнь обмен с союзниками предметов авиации на сырье, которое мы могли бы им дать». На конференции в Петрограде в январе 1917 г. союзники согласились разместить заказы на 3200 самолетов, в том числе во Франции — на 2200^{634}. Как считает М.Ю. Мухин, «можно с высокой степенью вероятности предположить», что, не произойди в феврале — октябре 1917 г. «известных событий», российская авиационная промышленность «могла бы достичь» больших успехов, но в реальности ничего не остается, как «зафиксировать горький итог — в годы Первой мировой войны российская авиапромышленность удовлетворила потребности армии по самолетам на 9%, а по моторам — на 5%»^{635}.[162]

Сослагательное наклонение традиционно помогает в подобных случаях примириться с действительностью: в России «удалось создать современные авиационные двигатели», будто бы даже «превосходящие иностранные», но не получилось развернуть их производство — помешала «недооценка возможностей» царской бюрократией с ее «преклонением перед иностранными образцами»; «привязанность к заграничным фирмам руководителей Военного ведомства, вопреки здравому смыслу» (как и с заказами «грузовозов» или снарядов) побуждала царскую администрацию «всячески тормозить изготовление в России отечественных двигателей». Но и здесь помимо бюрократической косности сказывалось еще и то, что отсутствовала возможность «воспользоваться опытом создания двигателей в автомобильной промышленности (ее в России не было)». Не только в постановке массового производства авиационных двигателей не произошло существенного сдвига, но и в конструировании отмечается отставание: «отдельные талантливые изобретатели двигателей» по известным причинам «не могли достигнуть в условиях царского самодержавия успехов»^{636}.

Счет, предъявленный царской бюрократии, представляется справедливым, если учитывать, что часть его тяжести солидарно несли хозяева промышленности. Пожелание о мерах «к развитию выделки на русских заводах авиационных моторов» Дума адресовала Военному министерству при рассмотрении сметы ГУГШ на 1913 и 1914 гг., и тогда думцам был представлен ведомством успокоительный ответ: меры принимаются. «С этою целью заказы передаются исключительно русским заводам, и только незначительная часть приобретается за границею в качестве образцов» — это что касается самих воздушных судов. Но обеспечение авиации двигателями «достигнутым еще считаться не может» «ввиду технических трудностей их изготовления». В отчете царю, впрочем, положение было представлено в более светлом тоне: «В настоящее время почти все предметы… в том числе… аэропланы и моторы к ним, строятся на русских заводах. За границей приходится приобретать лишь самое ограниченное число предметов, требующих для своего изготовления специальных условий»^{637}.

В поддержке единственной к началу войны фирмы, проявившей на деле способность заняться не только сборкой моторов из иностранных узлов, но и оригинальным конструированием, был замечен начальник ГУГШ Жилинский. Рижской фирме «Мотор» военное ведомство заказывало двигатели «Калеп», и Жилинский думал, что это будет «способствовать поощрению нашей промышленности»^{638}.

Рижский завод Ф.Г. Калепа освоил выпуск авиамоторов с 1910 г. Первый его двигатель «Райт — Рига» (усовершенствованный Калепом в Риге мотор американской конструкции, по образцу, проданному немцами вместе с самолетом) испытывался в 1911 г., но, как указывает историк авиамоторов, к тому времени «по своим данным, особенно по мощности, уже не соответствовал требованиям времени». Затем Калеп перешел к совершенствованию французского двигателя «Гном» ив 1912 г. выпустил пять экземпляров; в 1913–1914 гг. два из них были установлены на летающие машины. До своей смерти в 1913 г. Калеп продолжал осваивать различные модификации моторов той же французской фирмы, и считалось, что его завод в принципе был способен в то время поставлять чуть ли не сотни моторов в год.

Однако для боевой авиации заказ на двигатели «Гном» (50 шт.) правительство отдало во Францию. В литературе это предпочтение иностранному поставщику иногда объясняют косностью и недостаточным патриотизмом военных чиновников либо взятками. Но известно, что в данном случае, как и в других подобных, правительство не решалось переступить через права перспективных французских партнеров. Переделывая по-своему (совершенствуя) «Гном», Калеп пытался действовать «обходным путем», не имея согласия фирмы, так как ему показалась чрезмерной претензия французов на слишком большую долю прибыли, и французы пытались через суд заставить Калепа прекратить нелицензионный выпуск «Гномов». Это обстоятельство имело особенно важный смысл ввиду того, что тогда же, в 1912–1913 гг., фирма «Гном», следуя призывам русских властей, учредила в Москве собственный сборочный филиал (в 1912 г. рассматривалась также возможность ввести производство «Гномов» на ТОЗ)^{639}. В 1914 г. там уже собирали по 7–10 двигателей в месяц^{640}.[163]

Наиболее крупному поставщику авиамоторов, «Русскому Рено», Подготовительная комиссия Особого совещания по обороне 2 февраля 1917 г. одобрила заказ на 1000 авиационных двигателей «автомобильного типа» для поставки с ноября 1917 по середину 1918 г. При этом «Русский Рено» выдвинул «ряд пожеланий о содействии ему Управления [военного воздушного флота] в получении материалов, топлива, машин, станков, магнето, рабочих рук и пр.». По предыдущему контракту на моторы того же типа (утвержденному 12 октября 1915 г.) ГВТУ также оказало «содействие заводу по получению готовых частей из Франции для сборки в России части заказанных моторов». В феврале 1917 г. Общество заявляло, что «обязуется изготовить моторы и запасные части на его русских заводах и из материалов русского происхождения» — с многозначительной оговоркой: «исключая тех, которые не представляется возможным найти на русском рынке». Со своей стороны, Управление аттестовало «Русский Рено» как «один из немногих русских моторных заводов, который, обладая достаточным оборудованием, техническими силами и преемственностью производства от такового же во Франции, в состоянии выполнить заказ в обусловленный срок на такое количество моторов и оказать действительное содействие в снабжении аэропланов моторами русского изделия»^{641}.

В 1914–1916 гг. заводы, действовавшие в России, дали авиации треть нужных ей двигателей. За ноябрь 1915 — ноябрь 1916 г. было доставлено из Франции и Англии 1184 двигателя; с русских заводов — около 500. В момент наивысшего развития русская промышленность дала в 1916 г. 1769 самолетов (666 моторов)^{642}.[164] В Германии в тот же год выпуск самолетов достиг 8182 (7823 двигателя), во Франции — 7549 самолетов и 16 875 моторов, в Великобритании — с июля 1915 по февраль 1917 г. — 7131; при этом треть моторов для английских самолетов поступала из Франции^{643}. Но и такое сравнение хромает, поскольку в значительной части русские показатели и по моторам и по самолетам относятся к сборке из готовых деталей и узлов. Разработкой авиационных двигателей занимались в лабораториях и мастерских Кораблестроительного отделения Петроградского Политехнического института^{644}, но оставалось в силе суждение М.В. Алексеева: «Главная причина слабого развития авиации у нас — это отсутствие двигателей. В этом отношении мы беспомощны. Корпуса аппаратов мы делаем, а “души” их — моторы — производить не можем»^{645}.

В целом в 1912–1916 гг. русская авиапромышленность «сделала мощный скачок». Это было «большим достижением для страны с только начинавшей развиваться машиностроительной промышленностью». При этом она «оставалась несамодостаточной, однобокой. По сути, в России научились делать только планеры самолетов и пропеллеры. Собственной конструкторской школы по двигателям не сушествовало. Оставалось неосвоенным производство приборов, авиационного вооружения, электрооборудования, радиаторов», алюминиевого литья, специальных сталей. И все же за годы войны авиация получила 3761 самолет отечественного изготовления^{646}. В свете приведенных Д.А. Соболевым данных о зависимости русского производства от поставок из Франции выглядит преувеличением его вывод о том, что хотя бы в снабжении самолетами истребительных авиаотрядов «в целом отечественные заводы справились с задачей», поскольку из России поступило «более половины» их парка^{647}.

Прочее: заокеанские подковы, шипы и сёдла

Моторизация армии, при всех ее успехах, не означала отказа от лошадиных сил. При этом снабжение фронта подковами и шипами представляло собой нелегкую задачу. В начале 1915 г. выяснилось, что получить от русской металлургии подковы «быть может и возможно», как выразился главный интендант, «но что касается шипов, то за перегруженностью специальных заводов нарядами военного ведомства, за недостаточностью… металла и необходимых оборудований» заготовить их внутри России не удается. «Большинством поступающих ныне предложений от разного рода мастерских, заводов и предпринимателей изъявляется согласие на заготовление лишь подков, но без шипов». «Наиболее крупный специальный завод Посселя» отказался от подряда на 60 млн. шипов из-за отсутствия материалов и недостаточности заводских помещений. Другой специальный завод, Оршанский, не имея материалов, не смог исполнить данный ему заказ на шипы. Прочим предприятиям потребовалось бы еще выписать из-за границы необходимое для изготовления шипов оборудование. Все это вынуждало интендантское ведомство продолжать заказывать шипы преимущественно на американских заводах^{648}.[165] Завод Посселя, входивший в военно-промышленную группу Русско-Азиатского банка, подобно Путиловскому и другим не справлявшимся с военными заданиями предприятиям группы, 9 ноября 1915 г. подвергся конфискации^{649}, после чего именовался Петроградским военно-подковным заводом.

Заказами за границей ГАУ покрывало и другие потребности артиллерийского транспорта и кавалерии. Юго-Западный фронт в апреле 1915 г. требовал 25 тысяч вьючных сёдел, но оказалось, что российская промышленность может дать в течение ближайших 10 месяцев только 3900 и придется делать заграничный заказ. Действительно, во время войны сёдла, конскую амуницию доставляли из-за океана: в марте и мае 1916 г. из США двигались пароходы с 41 тысячью сёдел[166]. (Едва ли поэтому прав эксперт, который, довершая средствами статистики «разрушение ангажированных идеологических стереотипов» советской историографии и пересматривая «сложившиеся догмы и перекосы практики изучения отечественной истории», полагает, что во время Первой мировой войны Россия «оказалась в полной изоляции»^{650}, иначе говоря, не ввозила ничего.) Но и при таком размере ввоза потребность оставалась неудовлетворенной. Для формируемых новых дивизий, как говорил на совещании в Ставке 17 декабря 1916 г. Гурко, пулеметы имеются, «перевозочных же средств нет. Поэтому пулеметы надо ставить в двуколки, так как, чтобы выйти из создавшегося положения, другого средства нет». С двуколками тоже обнаружилась проблема: хотя пулеметов к концу 1916 г. было заготовлено по 32 на полк (24 «Максима» и 8 «Кольтов»), это «пулеметы без двуколок и упряжи, — подводил итог своей деятельности великий князь Сергей Михайлович. — …Полного снаряжения нельзя получить ни в 1917, ни в 18, ни в 19 году»; «все наши формирования рассчитаны на снабжение ими старых дивизий, но мы их дать им не можем вследствие недостатка [конской] амуниции». Брусилов считал, что формируемые для действий в 1917 г. дивизии следовало бы снабдить пулеметами «хотя бы на повозках». Также и орудиям не хватало транспорта: великий князь Сергей Михайлович признавал «невозможность перейти на четверочную запряжку в артиллерии» и предлагал «перейти на обывательские подводы»^{651}.