Русская военно-промышленная политика. 1914—1917. Государственные задачи и частные интересы.

6. РАБОЧИЙ ВОПРОС И «ОПРОКИНУТОЕ ПРАВОСОЗНАНИЕ»

В переломные 1914–1917 гг. патриархально-патерналистский, не обязательно царистский, но государственнический в основе строй мышления все еще заметно влиял на поведение рабочих масс, порождая в верхах соблазн использовать в своих целях неизжитое доверие к власти. Но на первый план в переживаниях обездоленных слоев выступало негодование, вызванное наглым своекорыстием хозяев. Все большее значение в развитии стачечного движения приобретало не только стремление пролетариев улучшить свое материальное положение, но и моральные мотивы — отрицание права хозяев бессовестно наживаться на народном бедствии, войне, на казенных военных заказах^{723}. Втираясь в доверие к рабочим, газета «Русский рабочий», издаваемая Департаментом полиции, 24 февраля 1916 г., во время борьбы против мощной стачки путиловцев, требовала от правительства «побольше решительности, и твердости, и внимания к благополучию и обеспечению рабочих». Нарушена справедливость: «Директора акционерных предприятий получают больше министров. Надо положить запрет на выдачу колоссальных дивидентов»^{724}.

После ликвидации нашумевшей забастовки в Петрограде и перехода Путиловского завода в казенное управление в разных концах империи на многих частных предприятиях, исполнявших военные заказы, развернулось стачечное движение с требованиями национализации^{725}. Из Екатеринославской губернии Департаменту полиции доносили о «тревожном» настроении, вызванном сообщениями печати «о забастовках и происходящих эксцессах» на Путиловском заводе и «отобрании завода в казну». «Большую неосторожность» усматривало губернское жандармское управление в данном газетам разрешении печатать эти сообщения. Но и сменивший Поливанова военный министр Шуваев позволил себе публичные высказывания о том, что заводчики, выполняя военные заказы, наживают «на этом деле до 400%, а некоторые 800%, 1200% и даже 2400% прибылей». И это в условиях «возрастающей с каждым днем дороговизны», пояснял начальник ГЖУ, когда «не хватает заработка рабочим на жизнь… Газеты с указанными заметками брались и читались нарасхват, не было никакой необходимости в агитации партийного элемента»^{726}. Вслед за отрицанием права получать скандальные прибыли «основания потеряла и сама частная собственность»^{727}. Стачки с требованиями отнять заводы у частных собственников^{728} продолжались с апреля до середины лета 1916 г., вынуждая власти вводить на заводы роты солдат, объявлять локауты, отправлять тысячи рабочих на призывные пункты, в исправительные батальоны. Ничто не помогало, и Отдел промышленности Министерства торговли и промышленности вынужден был опубликовать специальное разъяснение, объявляя в нем, что «забастовки ни в коем случае не являются основанием для взятия предприятий в управление казны»^{729}. С большими усилиями волну этих специфических стачек удалось сбить.

Популярность требования национализации объяснялась не только сиюминутной обстановкой, но и глубокой исторической традицией.

Ряд исследователей полагает, что в России всегда плохо прививалось понимание верховенства права и что правительству стоило больших усилий приучать народ к уважению законов, права собственности. По их оценке, царское правительство с гражданскими правами подданных считалось мало, а с политическими — вообще нисколько не считалось, но царский режим «неукоснительно соблюдал права собственности сначала на землю, а затем и на капитал»; «попирая права человека, царизм все же уважал право собственности». Еще Александр II признал его «полную неприкосновенность», а «к началу XX столетия царское правительство было уже решительно привержено принципу частной собственности»; в подкрепление цитируются соответствующие правительственные декларации^{730}.[191] В конечном счете «царское, а затем и Временное правительства не решались посягнуть на “священную” частную собственность, даже если это была собственность врага»^{731}. Отобрание в годы Первой мировой войны «немецких предприятий» в порядке секвестра иногда истолковывают как всего лишь некое «взаимодействие», «переплетение и сращивание» укоренившегося в России иностранного капитала «с отечественными капиталами» в силу их «бурного инфляционного роста»^{732}.

Однако отмечается также, что в последние годы своего существования царизм «производил захват частных имуществ, экспроприацию предприятий и хозяйств, принадлежавших германским и еврейским подданным». Да и все в целом «здание капиталистической собственности, — по оценке П. Гэтрелла, — испытывало неустойчивость»; «задолго до большевистской революции русские предприниматели столкнулись с покушениями на их экономические позиции… со стороны царского государства и образованного общества»^{733}.

Таким образом, наблюдается стремление показать дореволюционную власть как крепнущий оплот священного права собственности, но эта тенденция противоречиво сочетается с признанием непоследовательности правительственного курса в отношении как самого права собственности, так и собственников, разделяемых по сословным, вероисповедным и национальным признакам^{734}.[192] Это устойчивое разногласие в литературе делает необходимой постановку вопроса о разрушении отношений собственности[193]как особом направлении государственной политики на закате царизма.

Существование разрядов неполноценных собственников (надельные крестьяне, евреи, поляки, заводчики-посессионеры) принадлежало к числу основополагающих начал в пореформенных порядках. Самодержавие оберегало устойчивость сословных перегородок, защищая их от попыток, предпринимаемых либерально настроенными общественными и государственными деятелями, привести права к единому знаменателю. Одновременно набирало силу стремление власти изменить и эти порядки, делая собственность все более открытой для перекройки по усмотрению правительства.

Основные законы 23 апреля 1906 г. в вопросе о собственности воспроизводили формулировку «Декларации прав человека и гражданина», принятой французским Учредительным собранием в 1789 г. «Так как собственность есть право неприкосновенное и священное, — гласила ст. 17 Декларации, — никто не может быть лишен ее иначе, как в случае установленной законом явной общественной необходимости и при условии справедливого и предварительного возмещения». В Основных законах 1906 г. (гл. 2. ст. 35) от этой формулы были допущены характерные, но, казалось бы, непринципиальные отступления: о лишении собственности говорилось как о «принудительном отчуждении» «недвижимых имуществ» во имя «государственной или общественной пользы», а о возмещении — как о «справедливом и приличном вознаграждении» (не «предварительном»).

Проблема экспроприации частной собственности занимала бюрократическую мысль весь XIX век^{735}. Известно о поданном в Негласный комитет в июле 1801 г. проекте манифеста, предназначенного для объявления при коронации Александра I. В нем А. Р. Воронцов предлагал признать юридическое равенство отдельного гражданина и государства при рассмотрении имущественных споров, так чтобы «казна рассматривалась как обычная спорящая сторона», без каких-либо преимуществ перед «простым собственником», решая такого рода тяжбы в суде^{736}. Однако манифест, хотя и одобренный императором, издан не был. Наоборот, 24 октября 1813 г. появился указ «О правилах конфискации имений и управления оными», устанавливавший, что отбираемое имущество либо переходит в казенную собственность, либо может быть сдано в аренду или в «частное управление». На практике подобная репрессия допускалась как по политическим основаниям, так и в случае неисполнения частными лицами своих обязанностей по условиям договора с казной о выполнении тех или иных работ или поставок^{737}.[194]

Идея вооружить власть «правилами для отобрания частной собственности в пользу общественной» была выдвинута в новосильцевском проекте «Государственной уставной грамоты», но вызывала разногласия. В 1821 г. такие столпы просвещенной высшей администрации, как члены Комиссии сочинения законов Н.С. Мордвинов и А.С. Шишков, выступили против самой мысли о допустимости «прикосновения со стороны правительства к частной собственности»; может показаться, что они, эти приобщившиеся к европейским идеям, но с «ветхим, едва ли не боярским, нутром» сановники^{738}, занимали более радикальную позицию, чем авторы Декларации 1789 г. «Сколько бы исключительное владение каким-либо имением ни оказывалось противным общему благу, не можно для сего его взять в общее употребление… — писал Мордвинов, — ибо никогда общее благо не зиждется на частном разорении»^{739}.

Но все выглядит иначе и становится на свое место, «если рассуждать по одному только отношению к самодержавной власти»: воля самодержца выше всякой законности, писал Мордвинов, так что никаких правил не требуется; для самодержавной власти «нет законов и правил, писанных на хартиях тленных»; и без всяких правил «деяния оной власти всегда будут благотворны». Он соглашался в этом с Шишковым, который признавал «противными между собой» самодержавие и «непоколебимость собственности», но и «несогласие» между этими двумя «законами» считал «невозможным делом». Шишков предрекал, что если появятся какие-либо правила, то это породит «великие несправедливости», связанные с установлением способов оценки отбираемого имущества, и к тому же сузится круг мыслимых предлогов для отъема, подходящих под титул «общей пользы». Если же не связывать себя писаными правилами, то «предлоги сии к поколебанию собственности от часу более могут умножаться». «Доселе не было у нас закона оценки», — писал Шишков. Самодержавная воля «была единственный судия… лучших сего правил придумать невозможно». Как бы ни сопротивлялся собственник отобранию, верховная власть «имеет тысячи средств преклонить его к добровольному на то согласию», и он уступит ей свою собственность «непринужденно»^{740}.

«Государственная уставная грамота» так и не была издана. Царь утвердил принятое 21 июня 1821 г. (с разногласиями) положение Комитета министров, присоединившись к мнению министра юстиции о том, что «случаи подобные (принудительное отчуждение имуществ. — В.П.) к кругу обыкновенного течения дел не принадлежат, и желать должно, чтоб они сколько можно реже встречались», а когда все же это потребуется, то и решения следует принимать «одною Самодержавною властию, указами сепаратными»^{741}. Специальные правила об экспроприации появились лишь в 1833 г. В то время применять их на практике приходилось преимущественно для нужд военного ведомства и при этом в виде редкого исключения, да и стоимость отчуждаемых имуществ была незначительной. Положение изменилось с развитием железнодорожного строительства, когда отчуждение земель совершалось во все более широких размерах, но редко — в принудительном порядке. Порядок действий администрации при отчуждении определялся положением Комитета министров, утвержденным 6 мая 1872 г., но он распространялся лишь на экспроприации в целях строительства железных дорог^{742}.

Изданный Наполеоном в 1810 г. закон поставил между частным лицом и властью суд, во Франции без судебного приговора принудительное отчуждение не применялось. Закон этот, составивший «эпоху в развитии экспроприации», служил «настоящим базисом всего современного законодательства об этом предмете»^{743}. Но в дворянской империи в заявлениях о приверженности принципам личной свободы, неприкосновенности собственности, верховенства закона и пр. даже у наиболее последовательных сторонников либеральных ценностей «сознательно допускалось множество “оговорок”, общий смысл которых сводился к утверждению, что реализация европейских идеалов в России возможна только при условии существования сильного государства», что нельзя не учитывать «множество обстоятельств, отражавших принципиально важные… отличия социально-экономического, культурного и политического развития Российской империи в сравнении с развитыми странами Европы»^{744}.

Утвердившаяся в российских верхах идея о неприемлемости для самодержавного строя порядков, принятых в Западной Европе («в иных каких державах», как писал Шишков), показала свою влиятельность в 1870–1880-х гг., когда рассматривался вопрос о способах установления размера вознаграждения собственнику. Возникло разногласие: следовать ли европейскому опыту экспроприации, а значит, прибегать в спорных случаях к судебной процедуре, или, согласно отечественным обычаям, действовать исключительно в административном порядке.

Комиссия статс-секретаря Д.А. Оболенского в 1874 г. «останавливалась на мысли о привлечении к сему делу судебной власти», но Государственный совет, рассматривая проект комиссии Оболенского, нашел (1887), что подобное «заимствование из иностранных законодательств» «едва ли можно оправдать». Здесь, «в нашем отечестве», ведению суда подлежат лишь «споры о таких гражданских правах, которые нарушены одною из сторон и отыскиваются другою» — столь же равноправной. Но в «деле экспроприации имуществ для государственной или общественной надобности» не предполагается равноправия сторон: «Здесь нет места спору об имуществе, ибо оно уже отчуждено правительством, помимо воли собственника». Правительство же должно само «озаботиться и справедливым вознаграждением владельца, не заставляя его вести судебный процесс», а гарантией справедливости послужит обязательное условие отчуждения — «высочайшее» утверждение такого решения. Государственный совет оставил в силе уже установленный «основной принцип»: «При принудительном отчуждении вознаграждение владельца должно быть определено в административном порядке заботами самого правительства, по распоряжению которого производится отчуждение»[195].

В 1897 г. Государственному совету пришлось вернуться к вопросу о порядке отчуждения, поскольку все же практика вынуждала выходить за установленные пределы. Наибольшую заинтересованность в расширении круга задач, оправдывающих экспроприацию, проявило военное ведомство, недовольное волокитой (трехлетней, в среднем) по делам об оценке имуществ, отбираемых под стрельбища, полигоны, склады, казармы, крепостные эспланады^{745}. Государственный совет поручил военному и путейскому ведомствам переработать статьи Законов гражданских, трактующие экспроприацию. В 1898 г. Военное министерство составило свой проект поправок, имевших характер механического добавления «надобностей военного ведомства» к упоминаниям о процедурах отчуждения при сооружении железных дорог. Волокита, однако, длилась еще десять лет, пока Государственный совет не положил ей конец, остановив в 1908 г. изъятие земли под постройку двух батарей в Севастопольской крепости. Закон «Об особом порядке принудительного отчуждения недвижимых имуществ для надобностей военного и военно-морского ведомств» был утвержден 15 января 1910 г. (СУ. 1910. Ст. 134).

В путейском ведомстве между тем работа продолжалась. В 1901–1903 гг. состоялось 27 заседаний «Особого совещания по пересмотру постановлений о принудительном отчуждении имуществ». Снова привлекла внимание идея о разрешении судом споров о размере вознаграждения, отвергнутая Государственным советом в 1887 г. при рассмотрении проекта комиссии Оболенского. Опять участники дискуссии указывали на то, что судебный порядок (или смешанный — на выбор: судебный либо административный) установлен «во всех остальных, кроме России, государствах» и что казна, отбирая себе частное имущество, не должна бы претендовать на роль защитника интересов собственника, поскольку сама же и назначает спорную оценку имущества и является в этом споре заинтересованной стороной, «даже противною стороною».

Но совещание отклонило все эти суждения, сославшись на «совершенно категорически» выраженное Государственным советом заключение «насчет нежелательности введения у нас судебного порядка». Было решено, что это «совершенно невозможно», а «нормальным» должен быть признан «существующий ныне административный порядок, при котором правительство берет на себя все заботы о справедливом вознаграждении, не вводя собственника ни в какие хлопоты и расходы». Против судебного порядка было добавлено, что «лишена всякого основания» «презумпция», будто он «совершеннее административного». Административный порядок «во всяком случае представляет не меньшую гарантию, чем судебный, в отношении справедливого разрешения дела». А главное, если недовольный владелец получит возможность выбирать, куда ему обращаться: через Государственный совет к царю — или в суд, то «будет возникать сам собою» вопрос, от кого ждать ему «более справедливого решения: от верховной ли власти или от судебных установлений», но подавать повод к такому сомнению недопустимо.

Переработав проект, Министерство путей сообщения в 1912 г. представило его в Совет министров. От ведомств опять поступили замечания, потребовавшие «подробного пересмотра» проекта, и в конце концов в нем все же появилось положение о допустимости обращения в суд. Обсуждение проекта в Совете министров состоялось 30 сентября 1916 г., причем и тут не обошлось без спора. Против предоставления собственнику права судиться выступили представители Военного и Морского министерств, а также Государственной канцелярии: создастся «крайне нежелательная» «двойственность», она «значительно замедлит и затруднит для ведомств решение этих дел».

Совет министров все же признал судебный спор частных лиц с ведомствами по оценке имущества допустимым: нельзя лишить собственника права обращаться в суд. Совет министров успокоил военное ведомство соображением о том, что «так как административный порядок… окажется на практике и более удобным, и более быстрым, то, несомненно, случаи обращения сторон к суду будут сравнительно редки». Но одобренный Советом министров проект предстояло еще провести через Думу и Государственный совет^{746}, а пока — до самого конца существования царизма — оставался в силе бессудный, административный способ оценки^{747}. Против вторжения суда в дела о правительственной экспроприации говорила вся традиция законодательства, относившая такие дела к числу «бесспорных» для казны, таких, кои «ведению судебных установлений не подлежат»^{748}.[196]

Экспроприация земель в интересах железнодорожного строительства и военного ведомства, даже когда она производилась при сопротивлении частного владельца, принципиально не означала ломки отношений собственности. В конце концов, как правило, прежний владелец не лишался своего имущества безвозмездно, а получал по меньшей мере эквивалент, «приличное» вознаграждение. Еще меньше нарушало права собственников отчуждение в казну самих частных железных дорог, развернутое с 1880-х годов. Уставами железнодорожных компаний предусматривалось право правительства через определенный срок выкупить предприятие.

Вторжение власти в сферу промышленного предпринимательства имело свои особенности. Несамостоятельность многих заводчиков, основывавших свой успех на исполнении казенных заказов, делала их собственнические претензии зыбкими, а власть по своему усмотрению либо поддерживала и обогащала такого «капиталиста», либо, по Шишкову, могла поставить его на колени, а то и отнять предприятие. Если иметь в виду лишь последние десятилетия существования империи, то заслуживают внимания манипуляции в отношении петербургских военно-морских Обуховского и Балтийского заводов (они последовательно описаны в годовых докладах государственных контролеров царям)^{749} и Александровского сталелитейного.

В обобщенном виде взаимоотношения власти с этими, а также с Невским, Коломенским, Мальцовскими, Путиловским и другими заводами представлялись правительству как неудачный опыт насаждения и последующей поддержки нежизнеспособных частных предприятий — «заводов, вызванных к жизни правительственным поощрением» и существовавших «почти исключительно казенными заказами», как писал министр финансов М.Х. Рейтерн в докладе 19 апреля 1876 г.^{750} Со стороны предпринимателей была нечистоплотная «азартная игра в промышленность» — «попытки без всякой затраты и без всякого труда нажить миллионы». Обуховский и Балтийский заводы, писал в 1878 г. государственный контролер С.А. Грейг, показывают «печальные особенности… предприятий, возникших в последнее десятилетие. Создать дело без прочных оснований и без денег, облечь его в акционерную форму, ограничивающую личную и имущественную ответственность владельцев пределами лишь внесенных вкладов, вкладов однако ж не вносить, выпустить облигации, по коим денег не поступало, заложить эти безденежные бумаги в банках, прибегнуть к помощи кредита во всех возможных видах, прибегнуть затем к помощи правительства — ссылаясь на дурные времена, на обязанность его покровительствовать отечественной промышленности, на пользу, приносимую предприятием отечеству; добившись помощи, домогаться новых пособий и новых льгот, упорно влачить изо дня в день искусственное существование, все более и более накопляя неоплатные долги до рокового дня окончательной несостоятельности и разорения доверчивых или неосмотрительных заимодавцев, — вот общие черты многих предприятий, созданных у нас в последние годы».

Учреждение Обуховского завода, напоминал Государственный контроль, состоялось «по инициативе Морского министерства», когда оно в 1863 г. заключило по этому поводу контракт с группой предпринимателей (С.Г. Кудрявцев, Н.И. Путилов, П.М. Обухов). «Они обязывались построить завод на собственный счет и выполнять поручаемые им морским ведомством заказы собственными средствами». Но свои обязательства эти предприниматели не исполнили: «С первых же дней существования завода Морское министерство принуждено было прийти к нему на помощь не только в выполнении заказов, а даже в сооружении заводских зданий». Последовали выдачи Обухову и Путилову «пособий», миллионных беспроцентных ссуд; со своей стороны, учредителям пришлось согласиться на то, чтобы и в управлении предприятием Морское министерство «приняло непосредственное участие»; от правительства были назначены начальник завода и два члена правления (в 1883 г. представителей Морского министерства в правлении было уже большинство)^{751}. Переходя к таким взаимоотношениям с партнером, Морское министерство не позаботилось о том, чтобы права владельцев предприятия и казенной заводской администрации были ясно очерчены, вообще министерство «относилось уже к заводу как к предприятию не частному, а полуправительственному», а потому и «не стеснялось отпуском денежных средств на его поддержание». Завод существовал «благодаря исключительно правительственным заказам, которые оплачивались вперед… авансами» и «по весьма высоким ценам». С 1868 г. ассигнования на Обуховский завод «стали даже вноситься в смету Морского министерства»; «расчеты Морского министерства с заводом запутывались». Тем временем первые собственники предприятия уже умерли «и права их перешли к другим лицам, самое число которых в точности не известно ни Морскому министерству, ни правлению завода», говорится в отчетах Государственного контроля.

Существование этой проблемы осознавалось правительством как неопределенность в отношениях казны с «частными лицами, считающими себя участниками в предприятии». Недостаток такого понимания вещей заключался в том, что эти частные лица не только «считали себя» владельцами паевого товарищества, но и действительно владели им по праву. Несмотря на то что была в точности исчислена вся незначительность сделанных частными владельцами вложений собственных средств (по сравнению с казенными вливаниями: на 1 мая 1877 г. соотношение 47: 366), этому подсчету противостоял неоспоримый факт — их паи принадлежали им, а не казне. «С юридической стороны, — признавало Морское министерство, — все права на принадлежность им имущества и капиталов завода на их стороне»^{752}.

Вместо того чтобы распутывать узел, власть стала склоняться к мысли разрубить его в духе Шишкова — Мордвинова. 8 июля 1868 г. Александр II, давая разрешение проводить расходы Обуховского завода через морскую смету, повелел считать, что вследствие «таковых выдач» «завод уже не может считаться вполне частным предприятием» (мысль, сформулированная во всеподданнейшем докладе великого князя Константина Николаевича, утвержденном 8 июля), и потребовал доложить, «в какое отношение должен быть поставлен этот завод к Морскому министерству и какое участие в делах его может быть оставлено частным учредителям».

Образованная во исполнение царского повеления комиссия вскоре увидела, что дело не так просто: «приобрести в полную собственность казны» Обуховский завод, «ввиду его государственного значения, было бы желательно», но «немедленное приведение этой меры в исполнение встретилось бы со многими затруднениями». Утверждая, что, ввиду понесенных затрат на поддержание Обуховского завода, «в сущности правительство является главным собственником» его, Государственный контроль закрывал глаза на юридическую сторону дела. Юридическое совещание в 1881 г. не признало обоснованным «право казны как собственника завода». Характер выявившихся затруднений виден из того, каким путем пришлось их преодолевать.

В январе 1883 г. «представился случай» выкупить у владельцев (наследников Кудрявцева) треть паев Обуховского завода, по 11 500 руб. за пай, и, таким образом, только теперь правительство действительно стало собственником завода, но не главным, а лишь на одну треть, и Александр III утвердил это приобретение, состоявшееся «на выгодных для казны условиях». В октябре 1883 г., казалось, представился еще один «случай» купить часть паев, но, даже запросив цену 27 тысяч рублей за пай, владельцы на сделку все же не пошли, а затем, когда министерство снова попыталось купить паи (35 паев, то есть чуть больше трети), цена была доведена до 33 и 60 тысяч рублей за пай. А пока ведомства вникали в юридические и финансовые вопросы, две трети паев, остававшиеся у «прочих участников», «собрались в одних руках, и обладатель их предъявил свои права на участие в делах и прибылях» завода, что сразу поставило правительство перед необходимостью, не ожидая, когда товарищество погасит остаток долга казне по ссудам, положить конец «спекулятивной игре»^{753}. Приостановив дальнейшую скупку паев, Комитет министров решил разобраться с тем, нельзя ли и без этого построить управление заводом так, чтобы оно «наиболее отвечало бы видам правительства», а с волей «правопреемников частных учредителей» можно было бы не считаться. Царь утвердил это решение 2 декабря 1883 г., и была назначена междуведомственная комиссия под председательством генерал-адъютанта Н.Н. Обручева.

Данное ей поручение — разработать проект Положения об управлении Обуховским заводом — комиссия Обручева исполнила в июле 1884 г. Комиссия взяла за основу тот порядок управления предприятием, который уже сложился за 20 лет и отличался в лучшую сторону от излишне формальных принципов на казенных заводах. В подходе же к роли в будущем управлении Обуховским заводом «частных лиц, являющихся представителями прав бывших учредителей», комиссия основывалась на невысокой оценке пользы от их участия. «Комиссия признала, что завод этот обязан своим учреждением главным образом правительству и доведен до настоящего удовлетворительного состояния средствами казны и трудами лиц, служащих в морском ведомстве, без всякого почти содействия частных предпринимателей (роль Обухова, решившего основную техническую задачу по изготовлению стали, пригодной для орудий, оказалась забытой. — В. П.); поэтому участие частных лиц в управлении Обуховским заводом… совершенно не нужно», а «может оказаться даже вредным» — «при решении таких вопросов, где интересы казны противоположны интересам прочих участников».

Едва завладев третью паев предприятия, правительство, таким образом, вознамерилось отстранить от влияния на ход дела всех этих «прочих участников», хотя им-то в действительности и принадлежало предприятие. Вопрос для комиссии заключался лишь в том, какую долю возможных доходов допустимо выплачивать собственникам — если им будет позволено остаться совладельцами предприятия, либо сколько уплатить единовременно — если состоится полный отъем. Одни члены комиссии считали, что в том и другом случае при исчислении долей казны и «прочих участников» следует исходить из соотношения 10:1, другие — 3:1. Правительству комиссия советовала совсем «освободить завод от участия частных лиц возможно скорее». Доля частных лиц в собственности Обуховского завода должна была быть «отчуждена в пользу казны путем экспроприации, а если бы они не согласились на получение той суммы, какая будет определена правительством, то за ними остается право предъявить иск судебным порядком»[197]. В марте 1885 г. Комитет министров поручил Морскому министерству «испросить через Государственный совет применение к данному случаю порядка отчуждения имуществ в казну по распоряжению правительства». В пересказе члена Комитета А.А. Абазы, на заседании морской министр И.А. Шестаков и Обручев заявляли, что «паи эти ничего не стоят и должны быть отняты у предпринимателей даром». Абаза изумлялся: «Ничего подобного не происходит даже в Турции»^{754}. 1 февраля 1886 г. царь утвердил Положение Комитета министров об управлении Обуховским заводом; этим и закончилось существование предприятия в статусе частного владения. В 1890 г. для расчета с пайщиками Государственный банк выдал правлению 2,8 млн. руб. — якобы в виде ссуды, которая была списана в убыток в 1906 г.^{755}

Таким образом, задавшись целью сделать Обуховский завод казенным, правительство первоначально действовало с соблюдением права собственности, не нарушая интересы владельцев: сохраняло их формальную роль в управлении, добивалось изменения состава собственников путем коммерческой скупки паев. Когда же, преодолев треть пути, оно сочло дальнейшие затраты на продолжение выкупа паев чрезмерными, то стало на путь принудительного отчуждения («основной признак» — односторонняя, определяемая казной оценка «действительной стоимости имущества»^{756}). Коммерческим приемам правительство предпочло административный нажим вплоть до царского повеления. Не получилось добровольной уступки, сделки двух равноправных собственников, хотя все же пришлось провести тяжбу через Сенат: «По решению Сената, куда перешло дело, морское ведомство уплатило за каждый предъявленный пай около 70 тысяч рублей»^{757}.

Более гладко прошла ликвидация акционерного общества Балтийского завода, тоже сильно задолжавшего казне и существовавшего лишь благодаря казенным поставкам и подачкам. Согласно одобренному царем 1 мая 1884 г. мнению Государственного совета, эта операция проводилась не столько с целью вернуть казенный долг, сколько именно для того, чтобы обратить Балтийский завод в собственность правительства.

По заключению государственного контролера, английское Общество Балтийского завода, которому Морское министерство передало завод после банкротства в 1871 г. основателей предприятия (опять же англичан), тоже «было обречено на гибель, с самого начала все было в нем фиктивно», и оно существовало только благодаря тому, что «действует на казенные деньги и правление состоит из членов, Морским министерством назначаемых». Завод «утратил существенные признаки частного предприятия», потому что частные предприятия «учреждены и действуют на капиталы, принадлежащие частным лицам, управляются — непосредственно или через уполномоченных — самими владельцами, несущими на себе риск и, следовательно, близко заинтересованными в деле» и, наконец, подвержены «всем условиям свободного состязания». Балтийский же завод считался частным лишь «по одному названию». К тому же половина акций принадлежала Морскому министерству, купившему их в целях оказания обществу поддержки.

Располагая половиной акций, Морское министерство к 1877 г. получило возможность «устранить прежних распорядителей» и составить правление «из лиц, подчиненных Морскому министерству или им избранных», а затем с согласия царя (4 апреля 1877 г.) финансовое и морское ведомства занялись изучением вопроса «о том, что, в интересах флота и государственного казначейства, выгоднее — приобрести ли Балтийский завод в казну или поддержать существование его как завода частного».

В данном случае, как и в опыте с Обуховским заводом, Государственный контроль, утверждая, что Балтийский «утратил существенные признаки частного», заведомо отвлекался от действительных отношений собственности (частным лицам принадлежало в 1881 г. не менее 15% акций)^{758},[198] их, отношения собственности, как раз и следовало, по его заключению, пересмотреть. 17 августа 1880 г. (дата утверждения Александром II) Особое совещание поручило введенному в состав правления представителю Государственного контроля «совместно с правлением Балтийского общества (в большинстве — чиновниками Морского министерства. — В. П.) выработать способ ликвидации настоящего общества и взятия завода в казенное управление». Они решили оформить ликвидацию общества путем приобретения казной «всех остающихся в обращении акций и облигаций» с последующим созывом общего собрания акционеров специально для того, чтобы вынести постановление о ликвидации.

1 мая 1884 г. царь утвердил мнение Государственного совета о выкупе акций и облигаций, причем это обошлось «без [новых] больших затрат», поскольку числившийся за заводом долг казне был в значительной части якобы обеспечен залогом облигаций в Морском министерстве (хорошее же обеспечение!). Созванное после этого собрание акционеров, как и намечалось, «постановило ликвидировать дела Общества», а в состав ликвидационной комиссии избрало «исключительно чинов морского ведомства». Ликвидационная комиссия составила баланс общества на 1 января 1891 г. — с таким дефицитом (3,7 млн. руб.), что частным владельцам недовыкупленных акций уже не причиталось «никакого вознаграждения из имущества Балтийского завода». По указанию контрольного и морского ведомств комиссия снова провела общее собрание акционеров, окончательно ликвидировавшее общество.

Опыт с экспроприацией Балтийского завода, фактического банкрота, был, таким образом, проведен уже без явного покушения на права частных владельцев и в то же время без существенных новых издержек на вознаграждение прогоревшего собственника. С этой стороны он был поучителен.

В июле 1901 г., в условиях кризиса, в ходе кампании по спасанию пошатнувшихся предприятий, Николаю II было доложено, что дела «Общества Александровского сталелитейного завода» (артиллерийского по основной специализации) пришли в расстройство и, возможно, придется его ликвидировать. С.Ю. Витте в январе 1902 г. предложил перевести завод в собственность Государственного банка (основного кредитора), а затем передать его Обуховскому казенному заводу. Приобретение Александровского завода могло пойти двумя путями. Следовало либо выкупить акции общества, либо объявить его несостоятельным, но второй путь Витте считал «неудобным» — не только потому, что это произвело бы «неблагоприятное впечатление на биржу», но и из понятий приличия: Государственный банк, «будучи учреждением правительственным, лишен возможности осуществлять свое формальное право [кредитора] из-за опасения нарушить интересы частных лиц».

Комитет министров санкционировал выкуп обесценившихся акций, как и предлагал Витте, за 8% их номинальной стоимости, но также разрешил — в случае несогласия акционеров удовлетвориться таким размером компенсаций — все же объявить общество несостоятельным. Акционеры действительно заупрямились, и общество подверглось ликвидации (конкурсное управление состояло в основном из представителей Государственного банка и по одному — от прочих кредиторов и от правления общества), а сам завод перешел в конце 1903 г. в собственность Государственного банка и затем был передан Обуховскому заводу^{759}.

Здесь, как и в примере с Балтийским заводом, правительство проявило готовность в какой-то мере учесть «интересы частных лиц», а когда акционеры не согласились на 8%, привело в действие свое «формальное право» кредитора. И на этот раз, в отличие от опыта с Обуховским заводом, удалось проделать экспроприацию без судебной тяжбы и с минимальными издержками.

Таким образом, правительства трех последних императоров испытали разные способы экспроприации промышленных предприятий. Сановники вдумчиво и осторожно пользовались «европейскими» нормами, стараясь по возможности воздерживаться от идеологически, казалось бы, обоснованного откровенно репрессивного подхода к правам недобросовестных или неспособных партнеров. Опытным путем удалось выработать настолько совершенную процедуру отъема, что явного вторжения в собственнические права не требовалось: чуть ли не само собой выходило, что собственник так или иначе утрачивал свое право (продавал свои паи или акции, оказывался банкротом), и его завод переходил к казне. Не получилось, правда, с Обуховским заводом: пришлось дорого заплатить собственникам.

По сравнению с этим ограничения, касавшиеся надельных крестьян, выглядят более существенным нарушением прав собственности: в их имущественном праве, сословном по социальному качеству, изначально отсутствовало по меньшей мере одно из трех основополагающих, с точки зрения классической теории, начал собственности (владение, пользование, распоряжение): свобода распоряжения своим имуществом. «Личный собственник, по смыслу закона, властен распоряжаться своей землей… он может прикупить себе земли, может заложить ее… может, наконец, продать ее», — разъяснял права крестьянского сословия Столыпин. Но тут же напоминал, что установлены и «известные ограничения» и «стеснения»; «и мы, гг…. ограничения эти сохраняем: надельная земля не может быть отчуждена лицу иного сословия; надельная земля не может быть заложена иначе, как в Крестьянский банк; она не может быть продана за наличные деньги; она не может быть завещана иначе, как по обычаю»^{760}. Не только продать по своему усмотрению, но и вообще как-либо расстаться со своим имуществом (наделом) крестьянину мешали, по закону, юридические рогатки, далекие от коренных принципов «римского» права (вплоть до запрета реализовать свое намерение, свою волю отказаться владеть имуществом).

Но и в отношении собственников промышленных заведений тот же принцип свободы распоряжения имуществом подвергался ограничению — по национальному и вероисповедному принципам. В 1870–1880-х годах правительство постепенно распространяло на все акционерные компании запрещение допускать участие евреев (как и иностранцев) в управлении предприятием. Кроме того, лицам иудейского вероисповедания не разрешалось участвовать в капиталах предприятия, если у него свыше 200 десятин (или если оно арендует эту землю на срок более 12 лет). Всё новые ограничения по составу акционеров и администрации распространялись постепенно на другие категории акционерных компаний, что привело к громким скандалам после оформления совокупности стеснений в виде специальных секретных правил, утвержденных Николаем II 18 апреля 1914 г. Совет министров 24 мая 1916 г. фактически отклонил более либеральный в этом вопросе проект «Нормального устава», подготовленный в Министерстве торговли и промышленности для упрощения процедуры регистрации новых компаний^{761}. Центральный пункт секретных правил 1914 г., казавшийся промышленникам и банкирам неприемлемым (право акционерного общества владеть не более чем 200 десятинами земли, иначе евреев из администрации — вон), неуклонно соблюдался. В этом отношении на «еврейском» направлении еще до войны были предвосхищены те достижения правовой мысли, что были вскоре обращены против «неприятельских» собственников. В довоенное время правительство опасениями за безопасность военных предприятий объясняло ограничения, направленные против участия немцев в капитале и администрации заводов, поставлявших порох и взрывчатые вещества, однако было вынуждено идти на уступки, делая исключения, либо пыталось влиять на собственников, выставляя фильтрацию личного состава условием предоставления казенных заказов. При этом было вполне осознано, что всякие такие меры вредят приливу в отрасль иностранных капиталов («затрудняют реализацию складочного капитала») — при недостатке русских. Но с созданием под Самарой новых казенных заводов у военных властей прибавилось уверенности, и в 1910 г. явилось убеждение в том, что затруднение с приливом капиталов «едва ли может иметь существенное для интересов государства значение», так как теперь, пополняя боевые запасы, военное ведомство «в состоянии будет удовлетворять свою потребность во взрывчатых веществах собственными средствами, не прибегая к услугам частной промышленности»^{762}.

Новые возможности усечения прав собственности открылись с началом мировой войны, когда образовалась еще одна категория неполноправных собственников — неприятельские подданные. Но репрессии распространялись и на «русских подданных из германских, австрийских или венгерских выходцев», и на «бывших подданных Германии, Австро-Венгрии или Турции, а равно их потомков». Исключение делалось для «лиц, удостоверивших… свою принадлежность к православному исповеданию» до 1914 г. или «к славянской народности» по крови, от природы^{763}.[199] Как видно из доклада Министерства внутренних дел Совету министров от 10 октября 1914 г., сущность поставленной себе правительством задачи сводилась к «необходимости вновь[200] юридически обособить иностранных поселенцев — русских подданных… в смысле… сужения их гражданских прав», так, чтобы в конечном счете «германское» землевладение было «до возможных пределов ликвидировано». Предполагалось, что имущество будет не отобрано у «немцев» безвозмездно, а «приобретено на условиях, напоминающих общий порядок принудительного отчуждения для государственных целей»^{764}. В случае, если бывший владелец не соглашался с заниженной, по его мнению, оценкой переходящего к Крестьянскому банку имения, он мог жаловаться, но не в суд, а в Сенат, где дело разрешалось «окончательно»^{765}. Совет министров с удовлетворением отмечал, что тем самым «интересы собственника находят себе полное ограждение», и в то же время — что таковое обжалование будет, «как сказано, бесцельным»^{766}. Действительно, к тому времени Сенат представлял собой послушное орудие правительства и «способствовал проведению правительственных планов, расходящихся с законами… создавая новые толкования ранее имеющихся актов, противореча собственной ранее сложившейся практике, но открывая пути новым правовым решениям»^{767}.

Анализ законов о ликвидации «германского» землевладения тогда же показал, что они «существенно подрывают коренные устои нашего гражданского права». Во-первых, оценка отбираемого имущества была предоставлена «безграничному усмотрению» Крестьянского банка, без судебной гарантии интересам прежнего владельца и третьих лиц. Во-вторых, был отменен принцип немедленной уплаты (вместо него — выплата по 4,5% в течение 25 лет). В-третьих, владелец получал за отобранное имущество не деньги, а «именные билеты» Крестьянского банка, реализовать которые не было возможности (владельцы не имели права этими бумагами расплачиваться, завещать их или вообще кому-либо передавать)^{768}.[201] Установленный таким образом порядок расчета с бывшим владельцем проясняет, какими воззрениями руководствовалось в 1906 г. правительство, заменяя в формуле о собственности из французской революционной «Декларации» 1789 г. «справедливое и предварительное возмещение» на отечественное «справедливое и приличное вознаграждение».

Совет министров, стараясь придавать подобным операциям видимость чуть ли не коммерческой сделки, плодил юридические фикции. Возникшие в 1915 г. в Совете министров разногласия по вопросу об оформлении мер против нежелательных землевладельцев (меньшинство министров предлагало откровенно проводить «возмездную конфискацию») показывают, что правительство стремилось не создать поводов для истолкования своих действий как «простого отобрания земель… по принудительной оценке», то есть «принудительного отчуждения в чистом его виде». Чтобы не появлялось почвы для жалоб, процедуру было решено обставить как всего лишь «присвоение Крестьянскому банку права преимущественной покупки». Банк будет «приобретать» отбираемые земли «по предложенной за них вольным покупщиком цене или по [цене,] определившейся на торгах». Торговая сделка, и ничего больше: собственник продает по цене, принятой покупателем, просто вместо одного покупателя ему уплатит ту же цену другой (на что тут жаловаться?) — Крестьянский банк. Однако если банк усмотрит, по его понятиям, «явно недобросовестное поднятие цены имуществ при добровольной сделке либо на торгах» — он воспользуется издаваемым законом и возьмет эти земли «по их действительной стоимости», а определять ее будет местное отделение самого же Крестьянского банка.

Для того чтобы вся процедура не выглядела как конфискация, ей был придан, таким образом, вид «добровольной сделки или покупки на торгах». Вообще вся операция вполне по-шишковски именовалась «добровольным отчуждением недвижимого имущества» (примерно как в 1861 г. помещики «добровольно» поступились частью своих земель[202]), а принуждение рассматривалось как ее вторая фаза; она начиналась по истечении отпущенного собственнику на размышление срока (6–10 месяцев)^{769}.[203]

На местах «правоприменительная практика» на этом не останавливалась, шли в ход «турецкие приемы». Ссылаясь на приказ Верховного главнокомандующего[204], временный генерал-губернатор в Одессе генерал М.И. Эбелов предписал подчиненным ему начальникам губерний не разрешать никаких сделок по продаже немецких земель в частные руки, а «совершенные уже в отношении продажи земель евреям» — отменить^{770}. Тем самым военные власти по своему усмотрению «исправили» уже изданный закон[205]. Со своей стороны Государственный банк «в тех же целях ускорения ликвидации» нежелательного землевладения предложил своим провинциальным отделениям не выдавать колонистам никаких ссуд под хлеб, а земельным банкам — не присуждать никаких льгот по заложенным им землям. В условиях, когда многие из собственников находились на фронте и не имели возможности внести проценты по ссудам, они по этой причине лишались своих земель, а Крестьянский банк стал на крайне выгодных условиях продавать спекулянтам «образцовые во всех отношениях хозяйства в плодороднейших губерниях и благодатном Крыму», писал Раупах.

Новые нормы нарушают «самые священные основы права», как оно отражено в Основных законах, писал современник-юрист, причиняют владельцам собственности «вред и убытки», да еще и «закрывают путь законного удовлетворения и восстановления попранных прав». Введен «совершенно новый вид отчуждения, не соответствующий установленному в Основных законах и нарушающий их». В целом это — мера репрессивная «не только в отношении к “немецким” землевладельцам, но и в отношении массы не “немцев”, единственная вина которых состоит в том, что они верили в русскую законность и в незыблемость нашего гражданского правоотношения»^{771}. P.P. Раупах обращал внимание на то, что действие закона распространялось не на всех обывателей, а только на крестьян и таких лиц, какие «по быту своему от крестьян не отличаются»; в ином положении оказывались те немцы-дворяне и купцы, кто вовремя управился принять православие либо имел среди членов семьи участвовавшего в войне офицера (но не солдата) или добровольца. В угоду высшему начальству местные власти включали в составляемые ими ликвидационные списки «уже не только немецких колонистов, но и всех вообще крестьян лютеранского вероисповедания с иностранными фамилиями». При этом самые крупные имения, принадлежавшие немецким дворянам, ликвидации не подлежали.

С полным основанием Раупах из всей истории законов о ликвидации и направленности их действия делал заключение, что эти законы «ничего общего ни с опасностью немецкого засилья, ни с интересами русского крестьянина не имели», а мотивы законодателей читались по их чековым книжкам: «Люди, стоявшие у власти, менялись, но аппетиты тех общественных групп, которые захватом корейских лесных концессий уже раз втянули страну в войну с Японией, аппетиты эти оставались все теми же»^{772}.

Правительство уделяло столь же серьезное внимание и нежелательным собственникам торгово-промышленных предприятий. В ряду мер против «германцев» на протяжении войны применялся секвестр, первоначально понимаемый как временное изъятие предприятия (имения) из рук частных собственников и передача его в управление чиновникам. За месяц с 7 октября по 14 ноября 1914 г. на шести заседаниях^{773} Совет министров рассматривал предложения военных властей о репрессиях против «неприятельских подданных», владевших предприятиями: одни из этих предприятий закрыть до конца войны, другие же, «кои могут быть использованы в военных целях», секвестровать. Совет министров высказался против «насильственных» «огульных» мер в отношении собственности «пребывающих в России мирных подданных» Германии и Австро-Венгрии. Такие меры, «не согласные с общепринятыми международными обычаями», грозили бы «нежелательными последствиями» из-за «неблагоприятного для России впечатления» в нейтральных государствах. Да и невозможно, полагал Совет министров, избежать тяжелых хозяйственных потрясений, если разом остановить деятельность принадлежащих немцам предприятий. Невозможно и практически взять их «в казенное ведение» или передать «в русскую эксплуатацию». Так что приходилось держаться «общего принципа» неприкосновенности «частной и коллективной собственности неприятельских подданных» и «по возможности» не прибегать к секвестру или конфискации.

Но, отказываясь от «огульных» решений, правительство согласилось «пересмотреть… ранее принятый им взгляд на положение неприятельских подданных в России» и наметить «путь дальнейших действий». Министерству торговли и промышленности Совет министров поручил «произвести теперь же всестороннее обследование» германских и австрийских предприятий. На создаваемую специальную междуведомственную комиссию возлагалось также «обсуждение общего вопроса о взятии во временное распоряжение правительства для надобностей военного ведомства заводов, фабрик и иных заведений».

Российской «правовой доктрине» вновь предстояло проявить себя в качестве «реального правотворящего фактора», двинуться к новым горизонтам «по пути разработки юридических институтов»^{774}. Совет министров поставил задачу подыскать правовые аргументы, позволявшие изобразить намечаемую экспроприацию «немцев» как рядовую меру контроля, применяемую и по отношению ко всем вообще предприятиям: вводилась ссылка на уже действующие правила о взятии во временное распоряжение правительства предприятий, обслуживающих нужды военных ведомств. В этих правилах, появившихся 4 сентября 1914 г., говорилось о заведениях, уклоняющихся от первоочередного исполнения военных и морских заказов, причем иностранные предприятия в этом отношении никак не отделялись от русских. Этот, на всех вообще заводчиков распространенный, контроль был представлен теперь как основание для того, чтобы в каждом отдельном случае (не «огульно») выяснять, «какие именно предприятия неприятельских подданных, признанные подлежащими закрытию», могли бы быть у них отобраны «в порядке правил о взятии во временное распоряжение правительства».

Министры с завистью отметили то «большое впечатление», какое произвело откровенное издание в Англии и Франции «особого закона» о запрете в этих странах «германской и австрийской торгово-промышленной деятельности», чего не могло себе позволить российское правительство. Совет министров решился на постепенную ликвидацию лишь торговых, но не промышленных фирм. Приходилось считаться с тем, что предлагаемое ущемление «ограждаемых общими законами гражданских прав германцев и австрийцев» затронет слишком «существенные стороны нашего государственного и экономического быта» и грозит слишком «глубокими потрясениями в хозяйственной жизни страны». Но главное опасение вызывала даже не неустойчивость «хозяйственной жизни», а то, что «огульное колебание принципа неприкосновенности частной собственности… при наличии известных настроений в некоторой части населения» повлечет за собой «неисчислимые последствия в общем ходе государственной жизни»^{775}. Это напоминание о пугачевщине, высказанное точно в такой же связи еще Мордвиновым, объясняет, почему любые свои посягательства на «священную и неприкосновенную» частную собственность власть трусливо старалась запрятать в оболочку, сотканную из обрывков привычных норм. На эту сторону дела указывали и немецкий эксперт (указы «потрясли понятие собственности и нарушили ясность правосознания!»), и оппозиция: «Вы, которые стоите за принцип священной частной собственности… Вы являетесь разрушителями не только принципа частной собственности, но даже основ права и справедливости», — говорил с думской трибуны в июне 1916 г. А.Ф. Керенский, а социал-демократ добавлял, что эту тему его фракция с удовольствием во всех подробностях разовьет при утверждении чрезвычайного указа Думой^{776}.[206] 6 февраля 1917 г. указы о землевладении «неприятельских выходцев» были распространены еще на 10 губерний и областей и несколько уездов.

Не укладывавшаяся в рамки «буржуазного» права кампания против «германской» собственности внешне до последней возможности оформлялась, прикрывалась использованием технических процедур продажных сделок. Как и при «отобрании» земельной собственности, при экспроприации промышленных заведений правительство лицемерно изображало удаление законных владельцев (под угрозой ликвидации) по-шишковски «добровольным» выходом — настолько добровольным, что если они уйдут, то «самые условия, вызвавшие необходимость закрытия сих предприятий, должны почитаться устраненными»^{777}. В том же духе вся операция именовалась «приобретением ликвидируемого предприятия его совладельцами — русскими подданными».

Тенденция, направленная против собственнических прав нежелательных иностранцев, пробивала себе путь с такой силой, что руководила устремлениями даже тех сановников, которые из практических соображений сопротивлялись расправам с иностранными специалистами и признавали добросовестность работы «германских» фирм на армию и флот. Морской министр Григорович взял под свою защиту двух обвиненных в саботаже инженеров и вообще высказался против репрессий в отношении Всеобщей компании электричества и фирмы «Сименс — Шуккерт». Но тут же представил на рассмотрение правительства ряд общих мер, в том числе: 1) «предложить обществам переработать свои уставы» так, «чтобы и после войны хозяевами дела были безусловно русские участники предприятия, а иностранцы не могли бы иметь возможности направлять деятельность обществ по своему усмотрению», 2) «проекты переработанных таким образом уставов внести на общее собрание акционеров», 3) «если проекты эти не будут одобрены общим собранием акционеров, то наложить на эти общества секвестр»^{778}.

В конце 1916 г. и Министерство торговли и промышленности предложило придавать ликвидации «германских» акционерных обществ видимость самореорганизации. Для этого «наличная группа» русских акционеров наделялась правом — «в тех случаях, когда нет никаких данных предполагать сохранение связи русских совладельцев с их компаньонами — подданными враждебных держав» — получить предприятие в свои руки путем устранения из состава акционеров «неприятельских» подданных. Предполагалось, что «наличные» акционеры («неприятельские», естественно, никак не могли оказаться в наличии) проведут «общее собрание», которое примет решение закрыть компанию и передать ее имущество специально создаваемому новому обществу, без участия прежних компаньонов из числа «вражеских» подданных. Такой способ перераспределения собственности и был утвержден Советом министров 10 января и Николаем II 28 января 1917 г.^{779}

Если сравнить эту процедуру с тем, как было оформлено при Александре III отчуждение Балтийского завода, то сходство очевидно: решение о ликвидации компании принимают сами владельцы, акционеры, так что почвы для последующей тяжбы с казной вовсе не возникает. Но видна и разница. Если при ликвидации компании Балтийского завода преобладание чиновников в составе «акционеров» было достигнуто коммерческим путем, приобретением акций, то теперь нужное решение общего собрания акционеров достигалось на основе, по сути, террористического «регулирования» его состава репрессиями против «германцев» и в условиях, когда нежелательным владельцам было отказано в судебной защите. Еще 9 февраля 1915г. Сенат принял «беспримерное в юридической летописи современных культурных государств» решение. Вопреки собственным законам и практике (времен Русско-турецкой и Русско-японской войн), вопреки Гаагской конвенции с ее Положением о законах сухопутной войны (1907) Россия официально лишила «неприятельских» собственников права судебной защиты^{780}.

Если правительство намеревалось взять предприятие себе, ему теперь уже не требовалось предварительно захватить большинство голосов акционеров. Этот акт часто оформлялся как «учреждение особого управления» предприятием, и, чтобы перетряхнуть по своему усмотрению состав его администрации, власть не испытывала нужды доказывать, что объектом воздействия является «неприятельское» заведение. Если хозяева из числа союзнических дельцов возмущались вторжением в свое право распоряжаться собственностью, власть это мало смущало. Совет министров 2 октября 1915 г. разъяснил, что, например, протестуя против якобы намечаемого секвестра «Русского а. о. электрических районных станций», французское посольство, оказывается, плохо разобралось в российских правовых тонкостях. Ни «отобрания» предприятия в казенное управление, ни «полного устранения собственника от заведования» им, как это бывает при секвестре, правительство не намечало. Предполагалось «сохранить наличных членов ныне существующего правления» с «включением в его состав правительственных чинов от заинтересованных ведомств». А значит, французам, бельгийцам, швейцарцам нечего волноваться: нет сомнений, что «имущественные интересы акционеров — подданных дружественных или нейтральных держав — найдут себе надлежащую оценку и достаточно внимательную охрану». Не стоит так уж держаться за именно тот состав правления, какой сформирован самими собственниками. Правительственные члены правления вводятся только для того, чтобы ведомствам быть в курсе дел общества. Их полномочий хватит лишь на то, чтобы приостановить те действия правления, какие они сочтут вредными^{781}.

В российском законодательстве до 1915–1916 гг. отсутствовало разработанное понятие секвестра. Когда с началом войны потребовалось обратить это оружие против «германских» фирм, начались недоразумения, поскольку не были определены ни порядок наложения секвестра, ни его «гражданские последствия» — не было «никаких указаний о силе договоров, имеющихся у предприятий, об отношениях секвестраторов к правлению и другим органам управления предприятием, о вознаграждении и пр.». Междуведомственное совещание, занимавшееся выработкой мер против германских и австрийских фирм, нашло, что имеющиеся старые нормы о секвестре (в Положении о местностях, объявленных состоящими на военном положении) страдают «крайней недостаточностью и неопределенностью». Они изданы были «в то время, когда, собственно, не имелось в виду… применение таковых (норм о секвестре. — В. П.) к предприятиям торгово-промышленного характера». К маю 1915 г. Министерство земледелия, на которое возлагалось заведование отобранной собственностью, подготовило «проект общих положений» о заведовании «секвестрованными имуществами, принадлежащими подданным воюющих с Россией государств», и он прошел шлифовку в совещании при Министерстве юстиции с учетом пожеланий торгово-промышленных организаций^{782}. Но практика опережала законодателей и заставляла пересматривать заготовленные проекты.

Ширившийся произвол затрагивал интересы не только «неприятельских» предпринимателей, но и «своих», и это особенно проявилось с созданием Особого совещания при военном министре («майское Особое совещание по обороне»; положение утверждено Николаем II 7 июня 1915 г.). Особое совещание пользовалось правом секвестровать предприятия, если их хозяева, кто бы они ни были, «по каким бы то ни было причинам» отказывались «от принятия или исполнения» военных заказов или вообще проявляли «неподчинение требованиям» военного министра. На эти предприятия теперь можно было ставить своих управляющих.

4 июля 1915 г. Особое совещание по обороне обсудило вопрос, что делать с секвестрованными предприятиями, и пришло к заключению, что их можно передавать в распоряжение тех общественных организаций и частных лиц, какие будут об этом просить. Возникало, однако, опасение, что отобранное имущество попадет в руки «не заслуживающих доверия лиц и организаций». Признав, что нужен специальный закон, определяющий порядок таких действий, совещание решило просить главноуправляющего землеустройством и земледелием А.В. Кривошеина по соглашению с министром торговли и промышленности подготовить законопроект о порядке управления секвестрованными предприятиями^{783}.

На заседаниях Совета министров Кривошеий оценивал предоставленное военным властям право секвестра как мощное средство воздействия на предпринимателей, но рассматривал невнятность существующих формулировок как некое их преимущество и тормозил окончание подготовки детализированных норм. Получив от Особого совещания по обороне просьбу-задание о выработке законопроекта, он 18 июля 1915 г. ответил военному министру Поливанову, что, по его мнению, в новом законе «не представляется надобности», достаточно и того, что уже сказано в Правилах о военном положении. А сказано в них было, что, во-первых, секвестрованные имущества «передаются в заведование учреждений государственных имуществ» (то есть в ведомство Кривошеина) и, во-вторых, при управлении отнятыми у владельцев предприятиями «отнюдь не может быть» целью «извлечение наибольшего дохода», чего, естественно, добивались бы от предприятий их владельцы. Казенное управление должно было обеспечить «лишь правильное и целесообразное использование их в интересах государственных»^{784}.

Не ожидая при такой позиции Кривошеина скорого появления законопроекта, Военное министерство при переработке положения об Особом совещании по обороне (утв. 17 августа 1915 г.) внесло изменения в статью о секвестре, затем еще уточнив ряд ее пунктов. Прежде всего отпало ограничение, связанное с поводом для наложения секвестра. Исчезло прямое указание на злоумышленное поведение владельца, уклоняющегося от исполнения военных заказов, а 3 февраля 1916 г. царь утвердил изменение соответствующей статьи положения: в качестве повода теперь были названы «действия или упущения, грозящие интересам государственной обороны». Объясняя смысл произведенного усовершенствования, комиссия, готовившая пересмотр положения, указывала, что прибегать к секвестру придется более широко, и «чаще всего» «в случаях быть может и не преступных и не направленных против общественного порядка», но так или иначе «нарушающих интересы государственной обороны»^{785}.

Впрочем, председатель Особого совещания по обороне и помимо секвестра имел доступ к распоряжению собственностью промышленников. Он мог по своему усмотрению «устранять от службы» директоров, членов правлений, управляющих и заменять их другими лицами. Когда же обнаружилась «неполнота» этого пункта (п. 4 ст. 10) положения об Особом совещании, то военный министр потребовал добавить себе права: а) и на вакантные должности ставить своих людей и вводить сверхкомплектно, даже если нет вакансий; б) создавать вакантные места, устраняя целиком (или частично) «правления, советы, наблюдательные комитеты и другие органы администрации». И учреждать новые должности, «специально, сверх установленного их числа». Ожидаемый характер их деятельности был виден из того, что в) назначенные военным министром лица «за действия свои не отвечают перед собственником предприятия, в которое они назначены», а если навредят ему, то г) отвечать будут не в суде, а «в должностном порядке». Произведенные таким образом улучшения в положении об Особом совещании по обороне 22 декабря 1915 г. одобрил Совет министров, и царь утвердил их 16 января 1916 г.^{786}

Такого рода развитие правовой мысли сказалось и при подготовке закона о секвестре, проходившей одновременно. Под влиянием «поступающих с мест сведений» Кривошеину тоже пришлось признать, перед самой отставкой, что старые Правила о военном положении создают «на практике немаловажные затруднения», потому что в этих правилах не разработаны «определения о правах и обязанностях заведующих секвестрованными имуществами учреждений»^{787}. Своеобразную сводку тех пробелов, которые до издания закона 12 января 1916 г. имелись в законодательстве и сковывали действия чиновников, назначаемых в предприятия правительством, сделал А.Н. Крылов, сам активно проявивший себя в этой роли в 1916 г. Составляя 3 ноября 1915 г. перечень уязвимых мест в статусе «секвестраторов» в тот момент, Крылов исходил из признания основополагающего факта: секвестрованное предприятие, переведенное под управление чиновников, тем не менее оставалось частной собственностью его владельцев. Из этого следовало, что чиновники должны были нести бремя ответственности за возможное ущемление имущественных интересов этих частных лиц. Крылов предупреждал в этой связи, что изъять предприятие в казенное управление нельзя без составления передаточного баланса, а этот, в его глазах «совершенно напрасный, несвоевременный, огромный», труд отвлечет силы «наиболее опытного персонала» и вызовет задержку в деятельности предприятия. По окончании же секвестра, с возвращением владельцев, казенная администрация должна быть готова к тому, что выявится какая-либо «нехватка против инвентарей и книг», и тогда в судебном споре чиновникам трудно будет оправдаться. Казенное управление в своей деятельности за время секвестра обязано будет блюсти имущественные интересы собственников предприятия. В противоречии с этим закон (правила о военном положении) предписывает ему подчинять всю деятельность предприятия не извлечению доходов, соразмеряя издержки с прибылью, а исполнению заданий военных ведомств. Отсюда неизбежность убытков от «нехозяйственных действий» казенного управления. Собственники же будут добиваться возмещения им не только прямых убытков, но и потерь «в виде недополучения возможных и законных прибылей»^{788}.

Закон «О порядке заведования и управления секвестрованными предприятиями и имуществами», подготовленный Кривошеиным и утвержденный царем 12 января 1916 г., не просто отвечал на поставленные Крыловым, практикой вопросы; он открывал новую эпоху во взаимоотношениях власти и предпринимателей. Удалось преодолеть теоретический барьер, установленный догмами римского права: одна и та же вещь якобы не может быть предметом двух прав собственности (duorum in solidum dominium esse non potest)^{789}.

В новом законе ничего не говорилось о лишении владельцев предприятия права собственности. Но теперь и чиновники, поставленные во главе секвеструемого предприятия, получили «все права собственника», за исключением (частично) третьего из классической триады — права распоряжения. Речь идет об «одной из самых существенных частей понятия о собственности» по ст. 420 Зак[онов] гражданских], указывал министр финансов П.Л. Барк^{790}, настолько существенной, — пояснял цивилист, «что если собственник вполне лишен права распоряжения, то тем самым его право собственности устраняется»^{791}. Согласно новому закону, чиновники-секвестраторы не могли в полной мере распоряжаться имуществом (исключались отчуждение и залог недвижимости), но такой возможности лишались и прежние владельцы: на их имущество налагалось запрещение. Зато секвестраторы могли позволить себе многое другое. Они могли, «если сие вызывается государственными интересами», — без согласования с отстраненными хозяевами — заключать и расторгать договоры, даже (здесь, правда, вводилось ограничение: «в военное время») изменять «и самое назначение» предприятия. Они становились «не ответственны» перед (прежними) собственниками «за свои распоряжения по хозяйственному заведованию и управлению». Никакого убытка, вызванного этой деятельностью секвестраторов, казна на себя не принимала; вообще отпала их обязанность оберегать имущественные интересы собственника. Так что и возиться с передаточным балансом уже не требовалось. Предстояло учитывать не имущество, переходящее из частного в казенное управление, а лишь расходы самой казны за время секвестра.

Более того, законом был предусмотрен случай, когда казенная администрация будет вести предприятие явно убыточно. На долю действительного собственника теперь выпадало подсчитывать — после снятия секвестра, получив доступ к делопроизводству, — уже понесенные и еще предстоящие убытки (по силе невыгодных для предприятия договоров, которые поназаключали секвестраторы). Даже осведомляться о ходе дел на предприятии во время казенного управления собственники могли лишь по усмотрению, по доброй воле новых фактических хозяев.

Секвестр создавал дополнительные удобства по сравнению с возможностями казенной администрации, просто назначаемой председателем Особого совещания по обороне. Для секвестраторов отпадала мучительная необходимость «действовать в строгом соответствии с уставом Общества и считаться с обязательствами и договорами, заключенными прежним правлением»^{792}. Вместе с тем ответственность самих собственников перед третьими лицами не отменялась. По сделанным до наложения секвестра долгам чиновники теперь могли не платить, но, как только владелец получал свое предприятие назад, он получал его со всеми обязательствами, включая еще и те, что возникли за время секвестра и какие собственник сам, возможно, никогда бы на себя не принял.

Как обобщал эту перспективу юрисконсульт Военного министерства, анализируя новый закон^{793}, при секвестре личность собственника «совершенно игнорируется». Лицо, поставленное ведомством, распоряжается собственностью «не только игнорируя» интересы хозяина, но «сплошь да рядом как раз обратно его желаниям и воле», считаясь только с указаниями ведомства. И если высшие интересы требуют «чего-либо, что находилось бы в явном и резком противоречии с интересами собственника, то эти представители, не колеблясь, должны принять меру, как бы убыточна и вредна она для собственника ни была».

С наложением секвестра, по новому закону, «устраняются от управления предприятием» правление, ревизионная комиссия и другие избранные акционерами органы. Но они не упраздняются: «Полномочия их сохраняют силу для представительства интересов акционеров, а также для принятия предприятия по окончании секвестра» (ст. 8). Могло оказаться, что этими своими полномочиями им доведется воспользоваться лишь для того, чтобы по всем правилам оформить теперь уже несостоятельность их предприятия.

Именно такой исход дела имела в виду Наблюдательная комиссия Особого совещания по обороне, а затем и само Особое совещание (заседание 28 октября 1915 г.), предлагая использовать секвестр для предстоящего «приобретения заводов в казну, путем предварительного доведения Общества до несостоятельности». Речь шла об Обществе Путиловских заводов. Особое совещание видело здесь, в принципе, и другую возможность — «признание заводов государственной собственностью в законодательном порядке», то есть по процедуре, описанной в Законах гражданских. Но в случае «объявления Общества несостоятельным» после наложения секвестра казна могла приобрести завод, как то уже было проделано с Балтийским и Александровским заводами, с минимальными затратами — «за сумму, вероятно, лишь незначительно превышающую его задолженность казне» и без отягощения прочими долгами. Это оградило бы казну как будущего владельца завода «от предъявления необоснованных требований» со стороны его частных кредиторов^{794}. В 1915 г., когда созрел этот замысел в отношении Путиловского завода, исполнить его сразу же оказалось невозможно ввиду несовершенства существовавших правовых норм; такая возможность, однако, появилась с изданием упомянутого закона 12 января 1916 г.

В воюющей Франции власть не старалась столь же осмотрительно и пунктуально оформлять себе какие-то новые права в отношении «неприкосновенной» частной собственности. По воспоминаниям военного министра А. Мессими, он в августе 1914 г., пригласив представителей фирм, потребовал подчиняться его указаниям, открыто и прямо пригрозив взять их заводы в казенное управление. В таком случае предприниматели могли, конечно, во имя интересов нации временно лишиться святого — своих прибылей^{795}, но и только. Подобная буржуазная ограниченность не шла в сравнение с «глубиной русской государственной мысли» (А.И. Солженицын), неторопливо и тщательно готовившей правовую базу для «отобрания» предприятия за бесценок.

Как положение об Особом совещании по обороне, так и специальный общий закон о секвестре, внесенный Кривошеиным и утвержденный царем 12 января 1916 г., уже не замыкались в сфере борьбы с «неприятельскими» интересами, а закон 12 января, по сути, порывал связь секвестра с условиями войны (и военного положения), определяя на перспективу формальные полномочия властей произвольно пользоваться частной собственностью (второй классический принцип) или вовсе ликвидировать ее (третий).

Новый закон, умалчивая о заложенном в нем предвкушении экспроприации, по существу, наращивал именно на этом направлении полномочия правительственных органов. Специалист по гражданскому праву отмечал ранее существовавший «большой недостаток наших законов»: они трактовали только «способ прекращения права собственности на недвижимость-». Но в чрезвычайных обстоятельствах, да и вообще «в современной жизни… нередко возникает необходимость в экспроприации предприятий… Между тем наши гражданские законы не знают экспроприации предприятий». И вот теперь российское гражданское право шагнуло вперед. Начало процедуры отъема было без зазора прилажено к догме о неприкосновенности частной собственности. Формально при секвестре дело сводилось к временному отстранению владельцев от управления (как, может быть, готов был действовать и Мессими), причем предприятие оставалось в их собственности. На деле же с помощью усовершенствованного закона о секвестре решалась более радикальная задача — ликвидация частного предприятия, необъявляемая открыто: «Широко практикуется ныне и принудительное управление предприятиями (секвестр)… с целью прекратить, ликвидировать предприятие (ликвидация не в чистом ее виде)». Но это — по существу. Формально же «понятно, что секвестр нельзя смешивать с принудительной ликвидацией как способом прекращения права собственности»^{796}.

В спорах при выработке правил об управлении секвестрованными предприятиями догматически настроенный тайный советник (директор канцелярии Морского министерства Е.Е. Стеблин-Каменский) обосновывал право государственной власти на вторжение в имущественные права частных лиц достойными подражания примерами из византийской традиции[207], ссылался «на кодекс Юстиниана, Гуго Гроция и пр.». Циничный оппонент низвел эти его теоретические усилия на уровень анекдота, рассказав притчу о маляре, который обидел проститутку, походя мазнув ее кистью. У мирового судьи возникло затруднение, по какой статье назначить наказание, и ушлый письмоводитель подсказал ему сформулировать состав преступления как «загрязнение мест общественного удовольствия». Мораль заключалась в том, что «если так законы толковать», то и грабительский секвестр «можно подвести под кодекс Юстиниана»^{797}.

Ведомство торговли и промышленности вначале не предвидело, как далеко продвинется законодательство о секвестре и какие практические удобства сулит его применение. Приступая в середине 1915 г. к созданию своих отраслевых регулирующих комитетов, наделенных репрессивными полномочиями в отношении промышленников (реквизиции, тюремные наказания), оно не сочло в тот момент нужным вооружить их правом секвестра^{798}. Но еще до того, как проект закона о секвестре получил пригодный для согласований вид, министр торговли и промышленности В.Н. Шаховской настолько оценил широту новых возможностей, испробованных на «германцах», что поспешил переработать изданные 7 июля правила об отраслевом промышленном комитете. В новом варианте в них центральное место заняли указания на использование секвестра — в дополнение к иным «карательным» методам переподчинения частных фирм правительству. 27 ноября Совет министров, а 17 декабря 1915 г. и царь утвердили эти дополнения к правилам. Отраслевой комитет получил право накладывать секвестр на фабрики «в случае отказа или уклонения» хозяев от исполнения навязываемых им военных заказов и «устанавливать порядок эксплоатации секвестрованных предприятий»^{799},[208] — все те «права», какими обзавелся и военный министр в качестве председателя Особого совещания по обороне.

Сразу же после издания закона о секвестре 12 января 1916 г. в Министерстве торговли и промышленности состоялось совещание представителей ведомств о мерах в отношении «германских и австрийских предприятий», созванное вследствие письма двух самых ретивых среди генералов борцов со шпионажем — Н.В. Рузского и М.Д. Бонч-Бруевича — от 5 декабря 1915 г. Представители министерств внутренних дел, юстиции, интендантства и ГАУ добивались на совещании 15 и 20 января 1916 г. либо секвестра, либо назначения в «германские» предприятия особых временных управлений; Канцелярия Военного министерства выступила даже за закрытие их, с ликвидацией после окончания войны. Большинство на совещании не поддержало подобные предложения; применение к таким предприятиям секвестра, по мнению большинства, могло бы «внести нежелательное расстройство в ход правильно налаженного дела», тогда как действительных признаков недобросовестности со стороны хозяев предприятий не обнаружено. Против крутых мер выступили также представители Морского министерства и ГВТУ, министерств финансов, иностранных дел, торговли и промышленности. Как и Григорович, Шаховской соглашался лишь на оказание давления с целью изменить руководящий состав предприятий^{800}.[209]

По существу, изданный 12 января 1916 г. закон заключал в себе целую программу ломки отношений собственности — такую, что она встревожила даже Шаховского, вовсе не склонного потакать заводчикам. По его словам, секвестр превратился «в чрезвычайно сильное и крайне острое орудие промышленной политики государства». «В той форме, в какой применяется ныне секвестр, — предостерегал Шаховской правительство, — он серьезнейшим образом затрагивает интересы не только лиц, поместивших свои капиталы в секвестрованные предприятия, но и кредиторов этих предприятий» и вреден «для грядущего развития русской промышленности», подрывая ее кредит. Шаховской предлагал «немедленно же приступить к пересмотру закона 12 января 1916 г…. в целях большего ограждения [интересов] владельцев и кредиторов предприятий»^{801}.

Как утверждают историки российского права, «каждый кабинет министров Российской империи всегда заботился о благоприятных условиях для иностранных инвестиций в нашу экономику. Эта мысль не оставляла государственных деятелей и во время войны»^{802}. И действительно, на первый взгляд стремление Шаховского добиться пересмотра закона 12 января встретило отклик. 27 сентября 1916 г. Совет министров принял постановление «Об изменении действующих правил о порядке заведования и управления секвестрованными предприятиями и имуществами». Журнал Совета министров (утвержден царем 22 октября)^{803} открывался признанием того, что опыт применения январского закона показал «некоторые его несовершенства, сводившиеся главным образом к недостаточной обеспеченности прав и интересов владельцев и кредиторов». Заканчивался журнал выражением уверенности, что, «конечно», «наложение секвестра не может клониться к разорению предприятия путем возложения на него обязательств, явно для него убыточных».

Но все эти благодушные декларации перечеркивала постановляющая часть. Никакие изменения закона, направленные на смягчение произвола, не прошли. В частности, Совет министров отклонил пункт, обязывавший чиновников составлять передаточную опись имущества: эта мера была сочтена «практически трудно выполнимою, а потому и излишнею». Представитель ведомства юстиции потом об этом сожалел, потому что в большом предприятии, если растащат части оборудования и материалы, то нечем будет доказать, при возврате предприятия владельцам, что исчезнувшие предметы и материалы пропали до наложения секвестра, а не «в то время, когда собственник был устранен от всякого участия в деле». В ведомстве же финансов считали, что опись собственнику была вовсе ни к чему, «так как он должен доверять правительственному правлению, являющемуся его [собственника] правопреемником»^{804}.

Не удалось устранить ст. 11 Положения — о порядке расплаты по долгам. Министерство торговли и промышленности думало лишить «секвестраторов» права не платить по долгам, сделанным до секвестра, но против этого восстали представители министерств морского, военного и юстиции, опасавшиеся, что «никаких правительственных субсидий не хватит», чтобы выплатить такие долги. В результате Совет министров нашел, что нельзя допустить «возложение на казну значительных расходов по оплате срочных долговых требований», а потому можно «не платить никаких долгов, образовавшихся до наложения секвестра». Было сведено на нет предложение запретить передачу секвестрованного имущества в аренду третьим лицам. Вообще, что касается «объема прав секвестраторов», то соответствующую статью «Совет министров признал предпочтительным сохранить в действующей ее редакции, в коей указывается, что секвестраторы пользуются по сему управлению всеми правами собственника, за исключением права отчуждения недвижимости или обременения ее залогом или иными вотчинными правами». Фактически, Совет министров отклонил выраженные Шаховским протесты деловых кругов против нового закона.

Добиваясь юридической определенности отношений, Шаховской между тем сам вел дело к колоссальному расширению применения секвестра. Он уже учредил в своем ведомстве наделенные правом секвестра отраслевые комитеты — по делам хлопчатобумажной, суконной, льняной и джутовой, кожевенной промышленности. Подготовлен был и общий законопроект, гласивший, что отрасли промышленности «и торговли», в отношении коих может потребоваться «применение изъясненных мер», «весьма многочисленны и разнообразны», и речь шла не только о предприятиях, снабжавших вооруженные силы, но и об удовлетворявших «существенные нужды населения империи». Законопроект Шаховского «Об упорядочении отдельных отраслей промышленности и торговли» Совет министров утвердил 23 февраля 1916 г.^{805}

Перекраивая принципиально, в самой основе, законодательство о собственности, правительство не удовлетворилось учреждением «особых правлений» и наложением секвестров. Не было упущено из виду, что много еще остается нежелательных владельцев акций в капитале тех предприятий, какие невозможно подвести под категорию «неприятельских» и поэтому нельзя ликвидировать, но в то же время нецелесообразно секвестровать. Выход из положения вскоре отыскался.

31 января 1917 г. Совет министров принял решение (утверждено царем 8 февраля) о принудительной продаже «неприятельских» акций «без закрытия подлежащих обществ», для чего при Министерстве торговли и промышленности создавался специальный комитет. При продаже акций преимущественное право на их приобретение получала казна, а в случае ее отказа — акционеры предприятия из числа русских, союзных или нейтральных подданных; на оставшуюся часть — с разрешения Комитета — могли рассчитывать «посторонние лица» не из числа акционеров. Вырученные от продажи акций деньги не доставались экспроприируемым «неприятельским» подданным, а поступали до момента заключения мира в особый фонд Государственного банка^{806}.[210]

«Судьбу этих денег предполагалось определить впоследствии». Совокупность подобных мер, означавших небывалый поворот в отношении к собственности, оценивается в новейшей литературе как создание «институционально-правового механизма “русификации” и частичной национализации» и «всех необходимых правовых условий для свободной деятельности» предприятий, не хуже чем в Германии или Бельгии[211].

Самим же чиновникам Министерства торговли и промышленности было ясно (и с этим в дальнейшем пришлось считаться Временному правительству), что «преимущественное право», присвоенное «наличным русским, союзным и нейтральным акционерам», означает не что иное, как «совершенно неосновательное обогащение одних акционеров за счет других», необъявленную «конфискацию части имущества неприятельских подданных в пользу других участников общества». После Февраля выяснилось также, что Совет министров в промежуток между 1 июля 1915 г. и 23 октября 1916 г. успел самовольно закрыть ряд иностранных по уставу предприятий, тогда как закон требовал, чтобы прежде было проведено по каждому делу судебное решение; да и при судебном порядке допускалась ликвидация только «неприятельских» по уставу обществ. В результате следовало ожидать немало исков к правительству со стороны иностранных подданных^{807}.[212]

Действия власти, направленные на перераспределение «священной и неприкосновенной частной собственности», разжигали и без того неуемные хищнические инстинкты предпринимателей и вносили дополнительные элементы разложения в их среду. С одной стороны, правительству направляли официальные протесты против нарушения прав собственников крупнейшие банки и предпринимательские организации. С другой стороны, те же предприниматели старались сами ничего не упустить в «борьбе за германское наследство». Учредители общества «Электро-Кооператив» Н.И. Гучков, И.Н. Прохоров и Ю.П. Гужон 15 декабря 1916 г. обратились к правительству с прошением, сообщая, что готовы приобрести акции общества «Электропередача» и что с хозяевами его «по этому поводу также состоялось предварительное соглашение». В таком случае москвичи получили бы преобладающий пакет акций на 5,2 млн. руб., швейцарцы — пакет на 2,4 млн., «и на такую же сумму осталось бы акций у немецких акционеров». B.C. Дякин рассматривал этот и аналогичные другие проекты как попытки сохранить в замаскированном виде прежнее, немецкое фактическое руководство предприятием^{808}. В прошении далее говорилось: но «если бы правительство решило изъять акции из немецких рук, мы также готовы приобрести их». Просители рассчитывали, что тогда «вопрос… был бы решен немедленно, без ажиотажа, который, с назначением торгов, кругом него неминуемо разгорится»^{809}.[213]

Если допустить, что и это — сомнительное с точки зрения добросовестного делового партнерства — предложение московской группы предпринимателей было сделано правительству по договоренности с немецкими собственниками, то придется все же признать, что экспроприаторские меры правительства вынуждали дельцов становиться на путь махинаций, измысливать мошеннические приемы отстаивания своих интересов. Но доминировало стремление представителей московского купечества воспользоваться политической конъюнктурой для устранения конкурентов. «Суд над всем этим произнесет история», — пообещал Линдеман^{810}.

При обсуждении в конце 1915 г. вопроса о ликвидации «немецкого» землевладения, решая возникшее между министрами разногласие, царь не согласился с теми, кто указывал на «рискованность» предпринятой операции. Земель, говорили ему, ни у немцев, ни у казны не хватит «для удовлетворения всех земельных нужд участников войны», а тем более «вообще нуждающихся в земле крестьян». Но, ступив на этот путь, потом уже будет «трудно найти достаточно обоснованные доводы, чтобы не выйти со временем в этом вопросе за первоначальные его пределы»^{811}; подразумевалось, что не удастся, отобрав землю у немцев, оставить в неприкосновенности помещичью собственность. Раньше, в 1905 г., когда решался вопрос, «допустима ли вообще насильственная экспроприация собственности более обеспеченных граждан государства в пользу малоимущих», то есть об отчуждении помещичьих земель, Николай II твердо встал на защиту «римского права» и законов гражданских: «Частная собственность должна оставаться неприкосновенной». Десять лет спустя, когда явился соблазн под орудийный гул прибрать к рукам собственность иностранцев-иноверцев, причем «именно колонистские земли» составят ее «главную и наиболее ценную часть», царь уже не увидел этому препятствий и, видимо, мог бы повторить то, что вырвалось у Витте в 1906 г.: «Какие-то римляне когда-то сказали, что право собственности неприкосновенно, а мы это целых две тысячи лет повторяем, как попугаи…»^{812} Утверждая решение Совета министров о «срочном перемещении земельной собственности» стоимостью «свыше полумиллиарда рублей» с целью произвести «благоприятное впечатление в народном сознании», царь признал «обязательную продажу» и «скорейшую скупку немецких земель» «необходимым и благим делом», объявив, что он ее «вполне одобряет» и «требует приступить к ней немедленно»^{813}.

Распространенное в литературе представление (телеологическая «жесткая схема»^{814}) о том, что в развитии института частной собственности проявился процесс экономической и социальной модернизации России, сопровождавшийся восприятием «духа римского права»^{815}, укреплением гарантии прав собственников при помощи «состязательного судебного процесса»^{816},[214] нуждается в исправлении. На сложившуюся в пореформенной России и без того неполноценную систему частной собственности обрушивались удары, направленные против всех ее основных устоев — прав владения, пользования, распоряжения. Как показывает история выработки и применения экспроприационных законов, правительство ясно видело, что они расшатывают систему имущественных отношений и не согласуются с устоявшимися в буржуазных обществах порядками. Сознавалась и политическая опасность, порождаемая примерами вторжения власти в отношения собственности — в свою пользу или в интересах особо опекаемых слоев. («Вы, опрокидывающие правосознание русского народа…» — в отчаянии взывал к имперским верхам Ф.И. Родичев, раскрывая объективный смысл узаконенного произвола^{817}.) Сознание опасности побуждало законодательный аппарат всемерно маскировать сущность своей деятельности, придавая нарушению «отвлеченных понятий» о собственности вид последовательного развития привычных, общепринятых правил, хотя серьезного значения для успокоения общественных настроений эти ухищрения не могли иметь.

…Много раньше фабричный инспектор А.К. Клепиков обратил внимание на бессознательно исповедуемые рабочими идеи «государственного социализма». Рабочие «самого консервативного образа мыслей», «задолго до всяких забастовок» высказывали убеждение, что «фабрикант не имеет права закрывать свою фабрику», а «если он плохо ведет свое дело, фабрика отбирается в казну»^{818}. Но начиналось не с этого.

В 1755 г. Липецкий, Козминский и Боринский заводы, принадлежавшие Адмиралтейству и изготовлявшие вооружение для флота, армии и крепостей, были отданы князю П.И. Репнину. Вскоре работные люди стали волноваться и заявлять, что «хотят отбыть от вечного владения князя Репнина» и вернуться в казну — «желают быть при оных заводах как прежде бывали казенными». Они ссылались при этом не только на злоупотребления князя при использовании их труда, но и на важное государственное значение заводов и волю Петра Великого. Переубедить работных людей не удалось ни уговорами, ни поркой, ни применением войск. На протяжении девяти лет они раз за разом останавливали заводы, посылали челобитчиков к Петру III и Екатерине II. Императрица 18 июля 1765 г. повелела своим сановникам разобраться: «1) полезно ли, чтоб заводы были в партикулярных руках, или лучше им 2) быть в казенном содержании», и в 1769 г. репнинские заводы были возвращены в казну^{819}. После изъятия в 1764 г. в казну металлургических заводов графа А.П. Шувалова власть пообещала впредь всех, кто проявит неудовольствие или выкажет стремление к непослушанию, «немедленно брать под караул и бить нещадно или отсылать по начальству для более серьезного наказания»^{820}. Еще раньше, в 1703 г., передать свои заводы в казну были вынуждены иностранные заводчики — также после упорной борьбы с работниками-крестьянами, сопровождавшейся командированием воинских команд^{821}.

К середине 1916 г. наступил момент, когда массам рабочих на военных предприятиях империи еще казалось, что власть с ними заодно, что общую задачу борьбы с германцами она ставит превыше чьих-либо частных интересов. Подавление лояльных по отношению к правительству возмущений под лозунгами национализации военных предприятий вызвало кризис умонастроений в рабочей среде. Со своей стороны, начальство в ходе борьбы с подобными стачками убедилось в том, что помешать осознанию рабочими реальных противоречий их положения уже не получается никакими способами, а в иных случаях этому невольно содействовала и сама власть. Мало того что газеты освещали скандалы, связанные с Путиловским заводом, а также грабительской наживой тульских и прочих поставщиков «военных припасов»; мало того что озлобленные путиловские рабочие рассылали своих делегатов по заводам империи — само правительство рассеивало опытных организаторов стачечной борьбы из Петрограда по важнейшим военным предприятиям страны.

После того как с переходом Путиловского завода в казенное управление патриархальная справедливость как будто утвердилась в центре недовольства, изъятых зачинщиков подержали в дисциплинарном батальоне, где их пороли, а затем они были отправлены на фронт. Но вскоре ГАУ потребовало этих мастеровых назад, к станкам, но подальше от Питера — на Ижевский оружейный и сталеделательный завод. Всего за 1915–1916 гг. туда из разных воинских частей, «с позиций», «часть из них даже раненые», прибыли 8447 «нижних чинов» — рабочих с Путиловского и Обуховского заводов. Летом 1916 г. первые партии путиловцев, «участвовавших в последней забастовке», по 20–30 человек, еще только поступали в Ижевск — на казенный завод, к заботливому начальству. Но они, как сообщал в Департамент полиции помощник начальника завода, уже тогда «открыто высказывали свое недовольство существующими в Ижевском заводе расценками заработной платы» и «стали подстрекать своих товарищей к беспорядкам на почве дороговизны предметов первой необходимости». По заключению местного полицмейстера, «коренные жители Ижевского завода, так энергично работавшие до прибытия петроградских рабочих, вряд ли бы сами решились» на протест. Плохо устроенные на новом месте, «получая суточную заработную плату в ограниченном количестве», прикомандированные питерские рабочие, по выражению помощника начальника Ижевского завода, «стали безобразить»; полиция с ними не справлялась, городовые в таких случаях прятались, приходилось вызывать патруль. После беспорядков, произведенных 22 и 28 июля 1916 г., было учреждено дневное и ночное дежурство военно-полицейских патрулей, «главные же зачинщики июльских беспорядков отправлены в действующую армию, а часть из них отдана под суд». Но пришлось и заработную плату повысить и улучшить жилищные условия. Казалось, «вновь прибывшие рабочие, а равно и старые, теперь никакой преступной деятельности не проявляют». К сентябрю 1916 г. из 27 332 рабочих Ижевского завода «мобилизованных и запасных» насчитывалось 20 100, «в том числе 778 человек путиловцев и 165 обуховцев»^{822}.

Оставшиеся питерские рабочие «своим разнузданным поведением и своеволием продолжали дурно влиять на нравственную сторону остальных заводских рабочих и даже жителей поселка», отмечало ГЖУ. В конце января 1917 г. из Ижевска в Петроград, к начальнику ГАУ, рабочие направили «депутацию с ходатайством об увеличении зарабочей платы», и присланный Маниковским генерал пообещал это сделать. «Вернувшаяся из Петрограда депутация рабочих на собраниях, которые были в Ижевском заводе 1, 8 и 12 февраля, сообщила рабочим о настроении рабочих масс Петрограда, окрасив это настроение в оппозиционном к правительству духе». Когда генерал уехал и настало время получки за первую половину февраля, рабочие увидели, что администрация их обманула, и начались забастовки: 14–16 февраля в отдельных мастерских, а с 17-го встал не только Ижевский завод (и был закрыт), но и частные оружейные фабрики, где тоже шла успешная агитация.

Телеграммами Маниковскому рабочие просили прислать комиссию для расследования действий заводского начальства. Агитаторам удавалось «настраивать рабочих все враждебнее и враждебнее к высшей и низшей администрации». Маниковский пообещал комиссию прислать, но действия заводского начальства одобрил; об иммунитете казенных заведений от революционной заразы едва ли он уже вспоминал. В Ижевск для содействия полиции прибыли роты вооруженных солдат. Опять искали зачинщиков, шли обыски и аресты; вечером 20 февраля «началась отправка в г. Казань в распоряжение штаба военного округа партий зачинщиков и рабочих неспокойного характера, главным образом путиловцев». Репрессии произвели на рабочих ожидаемое действие, и на 27 февраля начальник завода наметил пустить завод^{823}.[215] Но это был уже февраль 1917 г.