Глава 8 НАШ САМЫЙ СТРАШНЫЙ И ЛУЧШИЙ ЧАС

Хотя и мы чувствуем слабость в коленях… Противник находится в еще худшем положении.

Генерал Гальдер, 13 ноября 1941 г.

Германская декларация об объявлении войны превосходит даже прежние лживые немецкие документы. В ней говорится, что в то время как Германия лояльно выполняла положения советско-германского договора, Советский Союз постоянно нарушал его, прибегая к «саботажу, терроризму и шпионажу» против Германии. Советский Союз подрывал «германские попытки установить стабильный порядок в Европе». Советскому Союзу вменялись в вину попытки закулисного сговора с Британией «с целью выступления против германских войск в Румынии и Болгарии… Все русские войска были сконцентрированы на широком фронте от Балтики до Черного моря, угрожая рейху… Из Англии получены сообщения относительно переговоров посла Криппса о более тесном сотрудничестве между Англией и Советским Союзом.

Суммируя все это, правительство рейха заявляет, что Советское правительство, вопреки взятым на себя обязательствам,

1) не только продолжало, но интенсифицировало свои попытки подорвать позиции Германии и Европы;

2) проводило все более и более антигерманскую внешнюю политику;

3) сконцентрировало все свои силы в состоянии боевой готовности на германской границе. Тем самым советское правительство нарушило свой договор с Германией и готовится атаковать Германию с тыла в то время, когда та борется за свое выживание. Фюрер вследствие этого приказал германским вооруженным силам устранить угрозу всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

Геббельс записал в дневнике: «Мы должны победить и сделать это быстро». При этом Геббельс отдал приказ не публиковать крупномасштабные карты Советского Союза, чтобы не нервировать население.


Германия наносит удар

Переодетые в крестьян артиллеристы в Восточной Пруссии подвозили последние артиллерийские снаряды. Радиомолчание сохранялось на огромной территории от Балтийского до Черного моря. С орудий снимали маскировочные сети. Конские упряжки подвозили орудия к границе. Здесь уже находились офицеры-корректировщики. В свои бинокли они хорошо видели советских пограничников. Чуть в отдалении офицеры поднимали бокалы с шампанским. Солдатам раздали разговорники с русскими фразами. Из немецких позиций слышались звуки аккордеона. Читавшие Коленкура офицеры размышляли над задачей, решение которой не далось Наполеону. Они были задумчивы — слишком велика страна, на которую они вскоре обрушат смерть. Русские наблюдательные пункты, лагеря и палатки были молчаливы.

Первый залп германской артиллерии раздался в три часа двенадцать минут по берлинскому времени.

Шуленбург зачитал текст германской декларации Молотову на рассвете. Нарком был у Сталина, когда пришло сообщение об экстренной просьбе германского посла о встрече. Очень вероятно, что Сталин ждал ультиматума германской стороны, он созвал членов Политбюро. Молотов отправился в свой кабинет, который был в сотне метров, чтобы встретить германского посла. Услышав зачитанный Шуленбургом текст, Молотов долго молчал, затем сказал: «Это война. Вы считаете, мы ее заслужили?» Посол Германии (который будет позже казнен в связи с заговором против Гитлера 20 июля 1944 г.) был сторонником бисмарковской линии избежания войны с Россией, он читал объявление войны со слезами на глазах. От себя он осмелился добавить, что не одобряет решения своего правительства.

В германской столице посол В. Деканозов приложил много сил, чтобы встретиться с Риббентропом во второй половине дня 21 июня. Он многократно звонил на Вильгельмштрассе с целью договориться о встрече с рейхсминистром — из Кремля ему было поручено вручить еще один протест по поводу нарушения немцами воздушного пространства СССР. Ему отвечали, что министр находится за пределами Берлина. Наконец, последовало сообщение, что Риббентроп примет его в два часа ночи 22 июня. Деканозов прибыл в точно назначенный час. В огромном кабинете рейхсминистра полоса узорчатого паркета вела к затерявшемуся в углу столу. Бронзовые статуэтки стояли у стен. Его встретил Риббентроп, который, по словам переводчика Шмидта, «никогда еще не был таким взволнованным».

Шмидт вспоминает: «Он ходил по своему кабинету взад и вперед, как загнанное животное… Вошел Деканозов и, ничего не подозревая, протянул свою руку Риббентропу. Мы расселись, и Деканозов приступил к порученным ему вопросам, нуждавшимся в разъяснении. Но как только он начал, Риббентроп с каменным выражением лица прервал его словами: «Сейчас это не вопрос». Переводчик Бережков отметил, что «лицо Риббентропа опухло и покраснело, глаза стали тусклыми и невыразительными». Бережков подумал о действии алкоголя.

Риббентроп вручил послу копию документа, который в это время Шуленбург читал Молотову. В настоящий момент, сбивчиво сказал Риббентроп, германские войска предпринимают «военные контрмеры» на советской границе. «Враждебное отношение Советского правительства и концентрация советских войск на восточной границе Германии, представляющая серьезную угрозу, вынудили правительство Третьего рейха предпринять военные контрмеры». Затем министр неожиданно быстро встал и проговорил о поручении фюрера — он «поручил мне официально проинформировать вас о предпринятых нами оборонительных мерах».

Как пишет Шмидт, пораженный посол довольно быстро пришел в себя и выразил «глубокое сожаление» по поводу происходящего: «Вы пожалеете о том, что совершили это разбойное нападение на Советский Союз. Вы за это дорого заплатите». Возложив ответственность на Германию, он «поднялся, поклонился и покинул комнату, не пожав руки». Провожая посла, Риббентроп шептал: «Я был против этого нападения». У советского посольства на Унтер-ден-Линден войска СС уже оцепили комплекс посольских зданий. Все телефонные линии были отключены. Радио же Москвы передавало обычные мирные вести. Офицеры НКВД и ГРУ на верхнем этаже посольства за тяжелой бронированной дверью жгли в специальных печах секретные документы.

Впрочем, и здесь нацизм остался верен себе. Канонада на советской границе началась за полчаса до предъявления германской ноты в обеих столицах. Получив германскую декларацию, Молотов поспешил в расположенный в Кремле неподалеку кабинет Сталина, где на него обратились взоры всех членов Политбюро. Сталин опустился на стул, словно силы покинули его. Похоже, на этот раз мастера психологической интриги обошли. В своем дневнике генерал-полковник Гальдер пишет, что «русские попросили Японию быть посредником в политических и экономических отношениях между Россией и Германией».

Последняя интрига Кремля была феерической. Сталин, так долго ждавший немецкого ультиматума, решил сам проявить инициативу. Вместе с Берией и Молотовым он обсудил возможность повторения Брест-Литовска в новых очертаниях: отдать Германии значительную часть Украины, Белоруссии и всю Прибалтику. Посредником попросили быть вызванного в Кремль посла Болгарии И. Стоянова. Тот оказался большим оптимистом, чем его собеседники: «Даже если вам придется отступить до Урала, вы все равно в конце концов победите». И только когда это последнее дипломатическое усилие не дало результатов, на войну в Москве стали смотреть как на неотвратимое историческое испытание. Только когда стало окончательно ясно, что попытки восстановить статус кво анте беллум бессмысленны, советское правительство объявило о нападении Германии.

Заявление Гитлера было прочитано немецкому народу Геббельсом в семь часов утра ярким утром 22 июня. «Принужденный месяцами молчать наконец получаю возможность высказаться свободно. Германский народ! В этот момент начинается марш, который по своим масштабам может быть сравнен с величайшими, виденными миром. Я решил сегодня вручить судьбу и будущее рейха и нашего народа в руки наших солдат». Гитлер, раньше стращавший силой России, теперь говорил только о ее слабости. Шести недель было достаточно для разгрома Франции, чья армия считалась сильнейшей в мире; с Россией дело пойдет легче. Гитлер утверждал, что Россия не обладает даже той силой, которой обладала во время Первой мировой войны. Ее экономическая система находится в состоянии хаоса, коммунистическая диктатура вызывает ненависть. «Нужно только громко хлопнуть дверью».

129 годами позже — почти день в день — после перехода Наполеоном Немана немцы пошли по его пути. В три пятнадцать ночи командующий Черноморским флотом сообщил в Москву о налете германской авиации на Севастополь — за два часа до вручения послом Шуленбургом декларации об объявлении Германией войны.

Шесть тысяч жерл германских пушек уже раскалились до крайности. Четыре танковые группы — Клейста, Гудериана, Гота и Хепнера бросились сквозь оцепеневшую русскую оборону. Две величайшие армии мира столкнулись насмерть. Германская авиация первые полгода царила в воздухе, что позволяло говорить о классическом блицкриге.

Немцы удивительным образом не испытывали дурных предчувствий. Им не приходило в голову, что в конце концов, как пишет американский историк Вайнбергер, «попытка теснить Красную Армию по территории всей СССР могла оказаться безуспешной хотя бы потому, что гусеницы немецких танков не могли не износиться в стране таких размеров. Согласно германским планам, советское сопротивление должно было прекратиться после достижения вермахтом линии, соединяющей Архангельск с Астраханью. Хотя эта блестящая идея держалась в секрете от русских, германские штабные карты не предусматривали ведения боевых действий за пределами этой мифической линии — более того, неясно было, что делать даже значительно западнее этой линии. Первые удары должны были оказаться решающими; в этом анализе немцы даже не знали, насколько они правы.

Концепция кампании, которая будет решена в течение нескольких недель, предлагалась ими только для немцев — они победят к этому сроку. Оказалось, что первые удары не сокрушили Красную Армию, не погребли советскую систему. Германские победы были потрясающими, захваченное — огромным, военнопленные — бесчисленными; но война продолжалась на все более расширяющемся фронте. Не заключалось ли в этом нечто иное: если немцы не победят за шесть недель, смогут ли они вообще победить? Над этой простой мыслью никто в германской военной иерархии не задумывался… Гитлер не только исповедовал наиболее дикие расовые глупости, но он верил в них и основывал на них свою политику. Они предопределяли необходимость в жизненном пространстве, которое требовало ведения войны; предпосылка — предрассудок о расовой неполноценности славян с неизбежностью обуславливал порочные и ошибочные военные планы и приготовления»[41].


Первая реакция

Уже в первые часы битвы германская авиация бомбила пять советских городов — Каунас, Ровно, Минск, Одессу и Севастополь. Начали действовать засланные диверсионные группы, их интересовали прежде всего мосты, железнодорожные развязки, места скопления советских войск. Но первое слово сказала германская авиация. Основной удар германские бомбардировщики нанесли по шестидесяти шести советским аэродромам. В первый же день критически важный мост через Неман у Алитуса был захвачен нетронутым.

Гальдеровский дневник: «Русские части захвачены в их собственных казармах, самолеты стояли нетронутыми на взлетных полосах, а атакованные нашими войсками части запрашивали свое руководство, что им делать». Через пятнадцать минут после трансляции речи Гитлера Жуков издал директиву «атаковать и уничтожить врага». Но советским войскам при этом приказывалось не пересекать границу Германии. Бомбардировке должны были подвергнуться несколько немецких городов (в том числе Кенигсберг и Мемель), но не глубже 150 километров от советской границы. Советская радиосвязь с германским министерством иностранных дел сохранялась. В девять пятнадцать маршал Тимошенко отдал приказ советским войскам близ границы начать наступление и продвинуться на территорию Германии.

В полдень 22 июня Московское радио, наконец, нарушило свое мирное вещание. По свидетельству Микояна, Сталин отказался выступить по радио с обращением к стране. Ему «нечего сказать народу». Заикающийся Молотов сказал притихшим огромным толпам, собравшимся у тарелок громкоговорителей: «Сегодня в четыре часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу и без объявления войны германские войска напали на нашу страну». Свое лаконичное выступление Молотов завершил словами, которые отозвались в миллионах сердец: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

23 июня Гитлер на своем поезде «Америка» отправился в специально подготовленную военную штаб-квартиру в Вольфшанце, в Восточной Пруссии. Он поделился с окружающими: «В начале каждой кампании открываешь дверь в темную незнакомую комнату. Никогда не знаешь, что прячется внутри». Тем временем Италия и Румыния объявили войну Советскому Союзу. Вечером этого дня в Москве был создан Совет по эвакуации. Его задачей стала передислокация полутора тысяч военных заводов и фабрик с территории Белоруссии и Украины на Урал и в Казахстан.


Руководство страны

Рассказы о том, что паника железной рукой охватила Сталина, не соответствуют документам. Никуда Сталин не уезжал и не прятался в забытьи. Журнал встреч определенно диктует его высокую активность даже в первый день войны. Он принимал генералов, он рассматривал различные предложения, он верил в Красную Армию. Но шок от удара был неимоверно велик. В тот самый день, когда Гальдер записал в дневник, что «судьба России решена за 14 дней». Сталин выступил по радио с знаменитым обращением «Братья и сестры…». Сталин слишком долго жил неподалеку от войны, чтобы отпустить нервы. Гремел стакан, передачу прерывали, но миллионы людей не знали иного выбора: вот человек, которому они вверили свою судьбу.

И все же поражения первых дней войны были нестерпимо болезненны. Пиком жестокого разочарования был седьмой день войны, воскресенье, 29 июня 1941 года. Обрыв коммуникаций с Западной группой войск вызвал невиданный вихрь у собравшихся в Комиссариате обороны генералов и политиков. Начальник Генерального штаба генерал Жуков разрыдался. Сталин уже не мог видеть происходящего и удалился на ближнюю дачу. Растерянные члены политбюро не видели выхода, как поехать к вождю. И кризис оказался пройденным. На следующий день был создан из пяти членов Государственный Комитет Обороны со Сталиным во главе (Молотов, Маленков, Ворошилов, Берия). Сталин возглавил Ставку.

Тремя направлениями теперь командовали Ворошилов (Северо-запад), Тимошенко (Запад), Буденный (Юго-Запад). Это был последний случай всемогущества командиров Гражданской войны, сблизившихся тогда со Сталиным в рядах Первой конной армии. Партийные вожди расположились так: Жданов на Северо-Западе, Булганин на Западе, Хрущев на Юге.


Реакция Запада

Британский посол Криппс, знавший о предстоящем, был уверен, что немцы предварят свое выступление суровым ультиматумом и Сталин согласится с любыми условиями германского ультиматума. Посол даже не собирался возвращаться в Москву. В случае, если война все же начнется, британский посол давал Советской России не более месяца. Британская разведка определяла срок сопротивления СССР в десять дней. Британский маршал Дилл полагал, что русские Могут продержаться не более шести недель.

Когда Черчилль проснулся утром 22 июня, ему сообщили о пересечении немецкими войсками границы Советского Союза. Стратегическая ситуация радикальным образом изменилась. Премьер тут же распорядился предоставить ему микрофоны Би-би-си в 9 часов вечера того же дня. Он начал составление речи еще утром и весь день обдумывал каждую фразу. У него не было времени консультироваться с военным кабинетом, да Черчилль и не ощущал необходимости в этом. В процессе подготовки речи секретарь спросил, как может он идти на установление союзных отношений с СССР — не помешает ли этому вся его прошлая деятельность? Черчилль ответил: «Ни в малейшей степени. У меня только одна цель — разбить Гитлера. Если бы Гитлер вторгся в ад, то я нашел бы, как защитить дьявола в палате общин». Составив текст, Черчилль, как обычно, отошел к послеобеденному сну. А вечером, выступая перед страной и всем миром, он сказал:

«Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я за последние 25 лет. И я не отказываюсь ни от одного сказанного мною слова. Но все это бледнеет перед той гигантской картиной, которая разворачивается перед нами. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге родной земли, охраняющих поля, где их отцы работали с незапамятных времен. Я вижу их, защищающих дома, где матери и жены молятся — да, да, бывают времена, когда молятся все, — за безопасность своих близких, за возвращение кормильца, своего защитника, своей опоры. Я вижу 10 тысяч деревень России, где средства к существованию добываются на земле с таким трудом, но где все же существуют человеческие радости, где смеются и играют дети. Я вижу надвигающуюся на все это ужасающую мощь германской военной машины. Отныне у нас одна цель, одна-единственная — уничтожение нацистского режима. Мы никогда не будем вести переговоры с Гитлером. И пока мы не освободим народы, находящиеся под его ярмом, любой человек или правительство, которое сражается против нацизма, получит нашу помощь, любой человек или государство, которое сражается против Гитлера, будет нашим союзником. Такова наша политика… Из этого следует, что мы окажем любую возможную помощь России и русскому народу, и мы будем призывать наших друзей и союзников во всех частях мира занять ту же позицию и следовать ей до конца».

В контексте мировой борьбы представляет интерес позиция США. После получения известия о нападении Германии на СССР чиновники государственного департамента США провели сутки в непрестанных дебатах. В заявлении американского дипломатического ведомства говорилось, что «коммунистическая диктатура» так же недопустима, как и «нацистская диктатура». В заявлении не было никаких патетических слов по адресу жертвы агрессии, но заканчивалось оно выводом, что США помогут русским, поскольку Германия представляет собой большую угрозу. Через два дня президент пообещал помощь Советскому Союзу, но подстраховал это обещание указанием, что официально советское правительство ни о чем еще не просило и что главным получателем американской помощи остается Англия.

Но не все было так просто в Лондоне и Вашингтоне. Как пишут англичане (историк А.-Дж.-П. Тейлор), «заявление Черчилля было встречено рабочим классом с энтузиазмом. На более высоком уровне ситуация была иной. Лидеры лейбористов превзошли консерваторов в недоверии к России, они не верили ни в ее искренность, ни в ее силу. В Военном кабинете только Бивербрук горячо поддержал Россию. Черчиллю и в голову не пришло (и в еще меньшей мере другим министрам), что Великобритания и США приобрели союзника, который выиграет для них войну против Германии».

Но и в Москве не сразу восприняли дружественность Запада. Американский посол Стейнгард цитирует слова Криппса, сказанные Сталину: «Десять лет взаимного недоверия не могут быть нейтрализованы в десять дней»[42].

Британской военной миссии было поручено узнать о военных потребностях Советского Союза. Ведущие английские военные эксперты разделяли германскую точку зрения, что сопротивление России в 1941 г. не будет долгим. (Напомним, что даже те из германских генералов, которые впоследствии высказывали сомнения в мудрости фюрера, в то время полагали, что Россия будет покорена до конца года). В середине июня 1941 г. британские официальные оценки сводились к тому, что германские армии достигнут Кавказа в конце августа или, в крайнем случае, в начале сентября 1941 г. (Историческим фактом является требование британских военных уничтожить кавказские месторождения нефти, чтобы немцы не смогли ими воспользоваться.)

Британские военные специалисты питали скепсис относительно военных возможностей СССР, но сковать часть сил Германии было очень желательным. Восточный фронт должен был держаться настолько долго, насколько это возможно. Бывший военный атташе Британии в Берлине генерал Мейсон-Макфарлейн был 24 июня назначен осуществлять функции координации в Москве. В первые дни своего пребывания в советской столице он не питал особых надежд на выживание России. Но постепенно его взгляды менялись.

Американский военный министр Г. Стимсон увидел в германском вторжении «почти жест провидения», защитивший Британию и позволяющий Соединенным Штатам надеяться на выигрыш в «битве за Атлантику», позволяющий оккупировать Исландию. Франклин Рузвельт сказал лорду Галифаксу, что Гитлер «сделал свою первую большую ошибку», теперь у демократий появилось время вооружиться[43]. Если Красная Армия, сказал президент, продержится до октября, то зима вынудит немцев отложить решающие операции до весны, и в этом случае их победа будет проблематична, более того, резко увеличится шанс германского поражения. «А чтобы этого добиться, я пожму руку самому дьяволу»[44].

Президент Рузвельт в большей мере, чем его советники, верил в способность Советского Союза выстоять. Одним из источников этой веры в способность России была дружба со старым (со времен кабинета Вудро Вильсона) приятелем Джозефом Дэвисом, бывшим американским послом в Москве в 1937–1938 годах. С другой стороны, Гарри Гопкинс, самый близкий друг президента, посетил советскую столицу в конце июля 1941 года и возвратился с твердым убеждением, что Россия выстоит. На заседании Кабинета министров 1 августа 1941 года Рузвельт провозгласил, что «помощь России имеет чрезвычайную важность для безопасности США». 11 сентября Объединенный комитет армии и флота пришел к выводу, что русский фронт дает самые большие шансы для наземного наступления против Германии, поскольку только Россия обладает адекватной наземной мощью и находится «вблизи центра германской военной мощи».

Но не стоит забывать и того, что ленд-лиз был распространен на Россию только в ноябре 1941 года. (В течение лета и осени Рузвельт постоянно подчеркивал, что Соединенные Штаты не будут втянуты в войну. А это было время, когда Россия нуждалась в помощи более всего.)

Со стороны советского правительства на изменение позиций Запада в сторону дружественности не последовало никаких особых комментариев, но «Правда» опубликовала выдержки из речи Черчилля. Не получив официального ответа, Черчилль написал письмо Сталину 7 июля 1941 г. 10 июля через Криппса он передал еще более детализированное письмо Сталину, в котором говорилось о принципах совместных действий. 19 июля 1941 г. Черчилль, наконец, получил первое личное послание от Сталина. Оценивая в целом последовавшую обширную переписку со Сталиным, Черчилль замечает, что отношения с советским руководством складывались далеко не просто. Он пишет, что в их переписке «было слишком много упреков. Во многих случаях мои телеграммы оставались без ответа в течение нескольких дней». Разница в политических и культурных взглядах была слишком велика. Тем не менее Черчилль воздал должное своему союзнику: «Сила советского правительства, твердость русского народа, неисчерпаемые запасы русской мощи, огромные возможности страны, жестокость русской зимы были теми факторами, которые в конечном счете сокрушили гитлеровские армии».

12 июля 1941 года СССР и Великобритания подписали в Москве соглашение о сотрудничестве. Обе страны пообещали друг другу не заключать сепаратного мира — в требовании подписания такого соглашения сказалась подозрительность Сталина в отношении страны, которую тот всегда преувеличивал как противника России.

Но значимость этих факторов отнюдь не была очевидной в 1941 г. Посетившие Чекере (резиденцию британского премьера) сэр Джон Дилл и американский посол Вайнант полагали, что России удастся сопротивляться лишь шесть недель. Другие, включая Идена и Стаффорда-Криппса, давали чуть больший срок. Черчилль слушал все это и резюмировал по-своему: «Готов побиться об заклад, что русские будут сражаться, и сражаться победоносно, два года после этого дня». В своих оценках потенциала Советского Союза, его возможностей выстоять в борьбе с Германией Черчилль ставил мощь СССР гораздо выше, чем его военные эксперты. Черчилль полагал, что Россия выстоит, хотя борьба и будет долгой. Но и он тогда едва ли мог себе представить, что между 1941 и 1944 годами три из четырех миллионов германских войск будут сражаться на Восточном фронте, что из 13,6 млн. общих германских потерь на Россию придется десять миллионов.

Первый из сорока караванов кораблей с западной союзнической помощью в северные советские порты отправился 21 августа 1941 года из Исландии в Мурманск. Примерно сто из восьмисот кораблей будут потоплены немцами в холодных арктических водах, но это была помощь в нужный час, в час, когда решалась судьба страны, и мы не должны ее забывать. Другим возможным путем получения помощи был Иран. Чтобы обеспечить этот путь, советские и британские войска в августе 1941 года оккупировали Иран. По этому пути пройдет некоторая часть английской помощи и четверть американской помощи России. Переведенные в Средиземноморье самолеты Кессельринга — вот вклад англичан в битву под Москвой.

В сентябре 1941 года Бивербрук и представитель Рузвельта Гарриман посетили Москву. Речь встала о подписании политического соглашения с Россией. При этом англичане и американцы отказались подписать соглашение, гарантирующее СССР предвоенные границы, хотя права России на балтийские государства и восточную часть Польши были (цитирую знаменитого английского историка А.-Дж.-П. Тейлора) «более обоснованными по сравнению с правом Соединенных Штатов на Нью-Мексико. Фактически англичане и американцы применяли к русским нормы, которых они не применяли к себе».

18 ноября английские войска нанесли удар по войскам Роммеля в Северной Африке, что тоже было вкладом в борьбу с Германией в решающие для России дни. Долговременность предстоящей борьбы требовала тщательно координированных усилий, и Черчилль приступил к выработке стратегии антигитлеровской коалиции. Он полагал, что на текущем этапе СССР должен связать силы немцев, а США — японцев. Нападение Германии на СССР сразу же давало англичанам шанс сохранить за собой Египет и Суэцкий канал. И о России Черчилль в ноябре 1941 года говорит, что она в текущий момент больше нуждается в Британии, чем Британия в ней. Он рассматривал возможность посылки на юг советско-германского фронта двух британских дивизий, но обострение обстановки в Ливии изменило его планы. Через своего резидента Кима Филби советская разведка знала о британских планах. Под давлением Москвы Лондон порвал дипломатические отношения с Финляндией, Венгрией, Румынией.

Рузвельт, со своей стороны, готовил общественное мнение к идее необходимости помощи России. Не забудем и другое. Читая японский радиокод, зная детали переговоров стран «оси», Вашингтон наблюдал за попытками японцев помирить Германию и Россию с тем, чтобы совместно обрушиться на англичан. Особенно упорно Токио убеждал немцев подписать сепаратный договор на Восточном фронте.


Смятение

Главной ошибкой советского командования было размещение частей Красной Армии таким образом, который удовлетворял вермахт более всего, — при впечатляющей общей массе советских войск не было организовано оборонительных порядков в глубине обороны. Войска покинули фортификационно прикрытые позиции 1939 года, но не укрепились на новых, выдвинутых вперед позициях. Рассредоточенные на огромных территориях части Красной Армии не были связаны между собой коммуникационно, не имели четкой системы снабжения. Между частями и подразделениями существовали грандиозные прорехи, позволявшие противнику легко рассекать фронт. В течение решающих первых дней московское руководство не обеспечило управление войсками которые как раз в эти часы нуждались в координации и управлении более, чем когда бы то ни было. Даже оповещение о начале войны последовало спустя много часов после фактического начала боевых действий.

Вершиной этой смеси иррациональности и преступной несобранности был поступивший вечером первого дня войны приказ «немедленно отбросить войска противника на его территорию». Это было свидетельством того, что кремлевские стратеги потеряли связь с реальностью. Этот приказ имел отнюдь не чисто психологические последствия, армейские части бросались туда, где их ждало заведомое поражение, где смерть косила лучшие — кадровые — части армии. Много пройдет месяцев, прежде чем новая, молодая поросль обретет необходимый опыт, профессиональную выучку.

Одним из наиболее популярных суждений по поводу плана «Барбаросса» является указание на потерю месяца-полутора из-за битвы на Балканах, что якобы и спасло Россию с ее ранней зимой. Далеко не все историки разделяют это суждение. Такие специалисты, как англичанин А.-Дж.-П. Тейлор, считают подобные посылки «легендой, придуманной немецкими генералами для оправдания своего поражения в России и фактически ни на чем не основанной. Лишь 15 из 150 немецких дивизий, предназначенных для первого удара, были отвлечены на Балканы, вряд ли это серьезная потеря. Планы мобилизации в Германии для Восточного фронта не были выполнены к 15 мая по совершенно другой причине: вследствие недостатка снаряжения, особенно автотранспорта. Гитлер пытался начать тотальную войну, опираясь на экономику мирного времени. Даже при месячной отсрочке 92 немецкие дивизии, т. е. 40 % общего числа, пришлось снабжать из французских ресурсов. Отсрочка, возможно, даже оказалась кстати, поскольку после весеннего таяния снега земля просохла к середине июня».

Первый страшный удар по Советскому Союзу нанесла германская авиация. В нападении были задействованы 2700 самолетов люфтваффе (60 % всей военной авиации Германии). Их эффективность была страшной. В течение первой недели войны немецкие самолеты уничтожили на земле и в воздухе более 4000 советских самолетов. Небо на долгие месяцы стало немецким, что обеспечивало танковым колоннам, не боясь воздушных ударов, сосредоточиться на земных целях.

Генерал-полковник Франц Гальдер, начальник штаба ОКХ — лицо, ответственное за ежедневную оценку Красной Армии, — записал в дневнике 22 июня 1941 года: «Общая картина первого дня наступления такова: противник был захвачен немецким нападением врасплох. Тактически он не был развернут для обороны. Его войска в приграничной зоне находились в своих обычных местах расположения. Охрана границы в целом была плохой. Тактическая внезапность привела к тому, что вражеское сопротивление непосредственно на границе оказалось слабым и неупорядоченным, а потому нам удалось повсюду захватить мосты через приграничные реки, прорвать находившиеся вблизи границы позиции пограничной охраны (полевые укрепления). После первого шока противник вступил в бой. Наступлением наших дивизий на всех участках противник был отброшен с боями в среднем на 10–12 км. Тем самым был открыт путь моторизованным соединениям».

Смятение в Москве длилось несколько дней. Из столицы не поступало четких приказов. Собственно, действовал лишь один приказ — сражаться до последнего. Генералы, отдавшие приказ отступать или просто вынужденные отступать, были расстреляны. 29 июня вышла основополагающая директива правительства и партии: «Война радикально изменила всю ситуацию, наша родина находится под страшной угрозой, и мы должны быстро и решительно перевести всю нашу работу на военные рельсы».

Теперь речь пошла о борьбе за выживание. Руководство страны призвало «не оставлять врагу ни единого локомотива, ни грузовика, ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозы должны уводить свой скот… вся имеющая ценность собственность, включая металл, хлеб и горючее, которые не могут быть взяты с собой, должны быть все без исключения уничтожены». То было первое указание на то, что западная «прогулка» в России не повторится. Врага ждала выжженная земля.

Нужно отметить, что Россия на этот раз вступила в борьбу с очередным захватчиком, не имея главнокомандующего (пост главкома был отменен семнадцать лет назад). На второй день войны советское правительство и Центральный комитет ВКП(б) создали Ставку Верховного Главнокомандования. Слово ставка говорило о восстановлении традиции — последней ставкой было верховное командование России в 1914–1917 годах. Ставка, как отмечает английский историк Дж. Эриксон, была «одновременно и институтом, и месторасположением». Как институт, установление, она включала в себя маршалов Советского Союза, начальника Генерального штаба, руководителей военно-морских и военно-воздушных сил, а со временем и глав родов войск. Ставка принимала решения стратегического характера, основываясь на утренних и вечерних сводках Генерального штаба. Она размещалась в комплексе кремлевских зданий. Именно здесь отмечались перемещения основных войсковых единиц. Здесь же находились и шифровальные комнаты, в распоряжении которых были три независимых батальона и несколько рот, отвечавших за связь между основными военными органами.

С 10 июля 1941 года Председателем Ставки Верховного Главнокомандования стал И.В. Сталин. Он, вспоминает Жуков, «командовал всем, он дирижировал, его слово было окончательным и обжалованию не подлежало». Первым распоряжением Сталина в новом качестве было замещение маршалом Тимошенко командующего западной группой войск генерала-танкиста Павлова, ветерана испанской войны и некогда любимца Сталина. Еще через несколько дней Сталин стал наркомом обороны.

Вскоре же был создан Государственный Комитет Обороны (ГКО). В него вошли всего восемь высших руководителей государства, но его функции стояли над всеми законами. Члены ГКО имели право заседать в Ставке, Так обозначилась сверхцентрализация управления в стране, вступившей в смертный бой. (Одним из теоретиков, подготовивших систему «ГКО — Ставка», явился маршал Шапошников, предсказавший эффективность этой системы еще в начале 30-х годов). Сталин, ушедший ото всех на некоторое время сразу после начала войны («в плохом настроении и нервный», по словам очевидца), выступает снова на первый план.

16 июля ГКО принял секретный приказ, предусматривающий «суровые меры в отношении трусов, паникеров и дезертиров». Девять генералов Западной группы войск во главе с Павловым были переданы в военный трибунал. Они были разжалованы и расстреляны. (Это был единственный подобный случай за все годы войны; он отражал шок потерь на минском направлении). 16 июля в армии — до уровня полка — снова были введены политкоммисары (отмененные после войны с Финляндией). На следующий день в армии были созданы Особые отделы, отголосок Гражданской войны — борьба со шпионами, предателями и дезертирами. Генерала Мерецкова, предшественика Жукова на посту начальника Генерального штаба, арестовали как друга Павлова и выпустили на свободу только в сентябре 1941 года.

Но, делится Жуков, «в начале войны со Сталиным было очень и очень трудно работать. Он тогда плохо разбирался в способах, методике и формах ведения современной войны, тем более, с таким опытным и сильным врагом». Маршал Василевский: «На первых порах войны Сталин явно переоценивал свои силы и знания в руководстве войной». В начале войны в руководстве образовался своего рода вакуум, заполняемый лишь постепенно. Не было ясно даже то, где находится главный центр управления вооруженными силами. Стало ясно, что время до 22 июня было во многом потеряно.

Оперативный контроль осуществлял Оперативный отдел Генерального штаба во главе с генерал-лейтенантом Г.К. Маландиным. Когда маршал Тимошенко возглавил Западный фронт, он взял Маландина с собой. Оперативный отдел возглавил генерал-майор Четвериков. Чтобы сохранить животворную связь с армией, ведущие воинские чины отправились воссоздавать разорванные нити. Маршалы Тимошенко и Шапошников отправились в Западную группу войск. Жуков вылетел в Юго-западную группу, Ватутин — в Северо-западную. Создание поста Верховный главнокомандующий на 18-й день войны окончательно оформило систему жесткой, но логичной управляющей цепи соподчинения. После неудачи июльского контр-наступления генерал Жуков потерял положение главного военного советника Сталина и отправился в Киевский округ 29 июля 1941 года. Его место при Сталине занял маршал Борис Шапошников, ставший вместо Жукова начальником Генерального штаба. Главой Оперативного отдела Генштаба стал генерал Александр Василевский.

Но пока в Москве не было серьезной оценки быстро меняющихся событий. Сталин и его помощники на этом этапе теряют время, обсуждая, какой тип винтовки (стандартная или кавалерийская) выдавать войскам, нужен ли штык, каким должен быть этот штык и т. п. Маршалы Советского Союза и генерал Жуков, возглавлявший Генеральный штаб, разъехались по фронтам. Характерный своей беспардонностью маршал Кулик приземлился 24 июня в расположение генерала Болдина около Белостока, чтобы увидеть своими глазами 10-ю армию, пытающуюся в условиях нехватки горючего и боеприпасов выйти из-под готового замкнуться германского окружения. Не зная ожидаемого совета и руководства, Кулик посоветовал «продолжать действовать» и улетел, что командир корпуса Никитин прокомментировал как «странный визит». Неподалеку Шапошников и Ворошилов видели своими глазами, как контроль над критически важным Западным фронтом ускользает из рук его командующего — генерал-полковника Павлова.

Командование Северо-Западного фронта (генерал-полковник Кузнецов) строило свою тактику на контрударах — особенно в отношении танковых ударов немцев в приграничном районе. Просчеты такой тактики сказались быстро. 11-я армия генерала В.И. Морозова отступила от старой крепости Каунаса к месту сосредоточения относительно боеготовых дивизий и начала контратаку. Атакующие, прямолинейно действующие нападающие при умелой огневой обороне теряют гораздо больше. И в данном случае части Морозова понесли огромные потери, не добившись при этом желаемых результатов. Когда Морозов 25 июня позвонил Кузнецову, тот отказался с ним разговаривать и назвал его «немецким шпионом». В пику атакующему его 4-му танковому корпусу немцев, Кузнецов призвал свои танковые части «осуществлять операции небольшими подразделениями».

Такая тактика свела на «нет» большие танковые резервы Красной Армии. 690 танков полковника Черняховского 23 июня стояли без горючего, а в ходе трехдневного боя 23–26 июня 250 советских танков встали на пути 1-й танковой дивизии вермахта. Немцы довольно быстро справлялись со старыми моделями советских танков, но огромные, тяжелые «КВ» («Клим Ворошилов») поразили германских танкистов. Атака советских «КВ» заставила элитную первую танковую дивизию сначала обороняться, а затем отступить. Но немцы вели себя гораздо энергичнее и маневреннее, они разместили на соседних высотах батареи тяжелых орудий и буквально расстреляли танки, против которых не действовали обычные противотанковые ружья.

Это был первый случай столкновения советских и германских сил, и в какой-то момент немцы дрогнули. Да, они быстро вышли из положения, Манштейн мчал вперед, оставляя позади огромные массы советских войск. Но на мгновение в эти жаркие июньские дни они усомнились в своей безусловной непобедимости. И все же даже для самых критичных немцев реальность уже была обескураживающе благоприятна: в районе Двинска (Даугавпилса) зияла дыра, сквозь которую Лееб вводил все новые силы. Северо-Западный фронт терял способность организованного сопротивления. Как будто советские военачальники никогда не слышали о минных полях, о бетонированных огневых точках «линии Маннергейма», о способах остановить рвущегося врага иным, кроме как контратака, способом. Еще об одной удивительной слабости вспоминает начальник связи Северо-Западного фронта Т.П. Каргополов:

«Офицеры штаба продолжали рассматривать телефон как главное средство связи. В случае обрыва линии у них как бы автоматически отключалась связь с подведомственными войсками, хотя радио еще работало. В этих случаях, когда им предлагалось использовать радио для передачи критически важной информации, они всячески выражали сомнение в отношении этого вида связи».

Все это препятствовало изобретательной и скоординированной обороне.

Манштейн взял Двинск, захватил мосты через Западную Двину и стал укреплять плацдарм на правом берегу Западной Двины. Маршал Тимошенко приказал устроить рубеж обороны по берегу Двины, но было поздно — немцы расширяли плацдарм. Направившиеся из резерва 98 танков Лелюшенко позволили Кузнецову думать вновь о контратаке, и он назначил ее на 10 часов утра 29 июня: направление удара — даугавпилсский плацдарм немцев. Манштейн назначил свое наступление на 5 часов утра. Вечером этого дня немцы взяли под свой контроль мосты через Западную Двину у самой Риги. У Лелюшенко осталось лишь семь танков. Тимошенко приказал Кузнецову закрепиться на следующей реке — Великой. Наспех собранные части контратаковали еще раз и были снова разбиты танковой атакой немцев, обходящих очаги сопротивления, а не стремящихся к лобовой схватке.

Неправильно думать, что Москва не ощутила несчастья мгновенно. Уже 28 июня прибывшему в Ставку Еременко маршал Тимошенко с большим реализмом описывает грандиозный масштаб разворачивающейся близ границы катастрофы. Тимошенко признал, что попытки организовать контрудары лучшими — регулярными — частями Красной Армии провалились.


Самоуверенность агрессора

Германский лейтенант 29-й моторизованной дивизии писал о том, что «русская оборонительная система представляет собой ряд стеклянных домов». Впереди двигались мотоциклисты и бронированные автомобили, поддерживаемые легкими танками, средняя скорость составляла до сорока километров в час. Вслед за ними продвигалась основная масса танков, поддерживающая между собой постоянную радиосвязь. За ними двигалась моторизованная пехота и дивизионная артиллерия. Лишь за ними шла германская пехота. Между танковыми командирами и германскими пехотными частями возникло жесткое противоречие. Главы танковых групп требовали от пехоты быстрого продвижения, пехотные командиры настаивали на замедлении движения танков, требуя помощи в уничтожении окруженных советских войск.

Как уже говорилось, 26 июня немцы пересекли нетронутые мосты через Двину, их войска были уже на расстоянии 250 километров от границы. В тот день Финляндия объявила войну Советскому Союзу. А в далекой Вероне Муссолини устроил смотр итальянской дивизии, отправляемой на советский фронт. В тот же день Жуков, возвратившийся в Москву из Тернополя, предложил создать оборонительный рубеж по линии Дрисса — Полоцк — Витебск — Орша — Могилев — Мозырь. Стало ясно, что в Москве серьезно думают об отступлении. В Ленинграде было остановлено строительство всех гражданских объектов, и 30 тысяч строителей стали создавать оборонительные сооружения в районе Луги.

По оценке Г.К. Жукова, «для нас оказалась неожиданной ударная мощь немецкой армии, для нас оказалось неожиданностью их шестикратное и восьмикратное превосходство в силах на решающих направлениях; для нас оказались неожиданностью и масштабы сосредоточения их войск, и сила их удара»[45].

И все же Красная Армия, в отличие, скажем, от французской, не была деморализована первыми потрясающими успехами немцев. Сопротивление продолжали даже разбитые батальоны. Импровизация, разумеется, не всегда означала разумное руководство, но Москва продолжала искать ключи к собственной системе руководства армией, к упорядоченному характеру действий. Сотни тысяч гражданских лиц безропотно вышли на изнурительные фортификационные работы не потому, что их гнала туда репрессивная система, а потому, что было нечто, чего не нужно было объяснять. Траншеи, рвы, блиндажи чаще всего не были использованы, фронт быстро катился на восток, но жертвенное чувство к своей стране не могло уничтожить ничто. Это чувство практически не зависело от имени тех, кто подписывал высокие приказы, кто на жестоких ошибках учился воевать с лучшей армией мира. Это чувство было бездонным. Уже летом 1941 года стало ясно, что Россию можно уничтожить, но нельзя поставить на колени.

И о государстве. Можно говорить о сталинском режиме все, что угодно, но даже западные историки признают, что, несмотря на масштабность жесточайших поражений, «контролирующая система (пишет американский историк Г. Вайнберг) советского государства функционировала если и не эффективно, то достаточно эффективно в сравнении с царским режимом и режимом Временного правительства в Первую мировую войну, достаточно эффективно по сравнению с тем, что уверенно ожидали от него немцы во Второй мировой войне». А в тылу разворачивались такие производственные мощности, о которых немцы ничего не знали и что повергло бы их в ужас, знай они о них.

Новый реализм медленно, но верно овладевает советским командованием в Москве. Уже в начале июля Ставка приходит к выводу, что Северо-Западный фронт слишком слаб, чтобы суметь решить одновременно две задачи — сохранить военно-морскую базу Таллин и оградить подступы к Ленинграду. После всех (колоссальных) потерь, этот фронт имел 1442 орудия. В дивизиях осталась треть первоначального состава. Генерал Кузнецов был снят с поста командующего фронтом, его 4 июля заменил генерал Собенников, начальником его штаба стал Н.Ф. Ватутин. Козлом отпущения стал прежний начальник штаба фронта генерал-лейтенант П.С. Кленов. Интенсивно укрепляемой стала линия Нарва — Луга — Старая Русса — Боровичи. Укрепления строились на глубину до десяти километров, антитанковые препятствия строились интенсивно.

Здесь, в ста километрах от Ленинграда, была создана «Лужская оперативная группа» (ЛОГ) во главе с генералом Пядышевым. А за его спиной уже создавалась еще одна оборонительная линия: Петергоф — Гатчина — Колпино. Более того, готовилась линия боя, идущая по самому Ленинграду. Но главные усилия сосредоточились вокруг Луги. Записи генерала Зайцева: «Половина прибывших копает траншеи и ставит антитанковые надолбы. Другая половина работает на сотнях огневых точек, создаваемых из бетонных блоков, бревен, дерева, камней в зоне укрепленных препятствий. Ничего не хватает — грузовиков, лопат, десятников. Но каждый стремится обеспечить армию оборонительной линией как можно скорее. Они работали дни и ночи напролет, они спали на брустверах и в траншеях, и они спорили о глубине и ширине укреплений, где разместить колючую проволоку».

В Москве уже видели слабости. Оперативный отдел жаловался на отсутствие достоверных сведений о продвижении германских частей. 8 июля восьмая танковая дивизия немцев вышла к реке Великой. Саперы взорвали железнодорожный мост с немецкими танками на нем. Но 9 июля немцы все же вошли во Псков. Утром 10 июля о падении Пскова узнали защитники Лужского оборонительного района. Теперь после оборонительной линии по Великой наступила очередь Луги. Сталин послал возглавлять Северо-Западное направление своего старого протеже — маршала Ворошилова.


Центральное направление

И все же главные события развивались на Западном фронте. Здесь командующий генерал-полковник Павлов ввел в действие резервные силы уже 25 июня, чтобы создать оборонительную линию Лида — Слоним — Пинск. Первоначально Павлов (которого ждет такая незавидная судьба), был полон решимости преградить путь немцам на Москву, позади стояла резервная армия маршала Буденного. Немцы действовали стремительно. Танковая группа Гудериана пробилась через Барановичи, а севернее третья танковая группа (Гот) пошла к тому же Минску через Вильнюс — Молодечно. У Павлова не было выбора, как отдать приказ отступать на приготовленную за спиной оборонительную линию. Уже 23 июня атакующие немцы вошли в Гродно и пересекли Неман. К 26 июня лучшие командиры Красной Армии стали жаловаться на недостачу горючего и боеприпасов. Утром 25 июня офицер связи обнаружил у Барановичей три бронированные машины, в средней сидел командующий фронтом генерал Павлов. Он еще не потерял надежды: Западный фронт несколько отступает, но под его прикрытием восточнее, на Днепре, концентрируются резервные войска. Но до Днепра было еще далеко, а в предполагаемом укрепрайоне Слуцк не оказалось ни войск, ни вооружений — их несколько дней тому назад отослали в Брест.

В семь часов вечера 25 июня немецкая танковая колонна была обнаружена в 50 километрах к северо-западу от Минска. Утром следующего дня Павлов перевел свой штаб в несчастливый (память о ставке Первой мировой войны) Могилев. Минск уже представлял собой скопище стремящихся на восток автомобилей и находящегося в шоке населения, смятение и всеобщие поиски субординационных связей. В этот день войскам вокруг Минска оставался лишь 50-километровый коридор, позволявший вырваться из столицы Белоруссии на восток.

Незнакомый с удачей Тимошенко уже знал о катастрофических событиях на Западном и Северо-Западном фронтах. Вечером 26 июня маршал собрал офицеров инженерного корпуса и приказал им взрывать все мосты, ведущие на восток, разрушать ведущие в глубину страны дороги, всячески препятствовать продвижению немцев. Прибывший из Генерального штаба генерал Маландин мог сообщить только «самую общую» информацию. Никто не знал, где имелись мины и сколько их. Офицеров поразило, что Тимошенко не упомянул в своем ориентировочном сообщении товарища Сталина. В штаб-квартиру Западного фронта Тимошенко послал Шапошникова и Ворошилова, а Буденный получил приказ подготовить оборонительную линию от Западной Двины по Днепру. Из Москвы прибыли три специальных подразделения по уничтожению мостов и любых оставляемых ценностей. Бдительная охрана одного из мостов приняла их вначале за немецких диверсантов.

Гот и Гудериан сомкнулись в Минске 28 июня, оставляя за собой грандиозную массу оказавшихся в окружении частей и соединений. А потерявший связь с реальностью Павлов именно 28 июня приказал уже невозможное: «Нарком и Военный совет Западного фронта подтверждают 13-й армии, что Минский укрепленный район должен удерживаться даже под угрозой окружения». В жизни же было иное. Гордость Павлова — 6-й механизированный корпус — был разбит, лишь одна дивизия (Яшин) вырвалась на восток от Минска. Генерал Болдин объединил ряд частей и, не зная, где линия фронта, прорывался по компасу на восток.

Павлов приказал держать оборону по Березине «так долго, насколько это возможно». Очевидцы описывают потрясенного событиями Павлова (глаза впали, тело исхудало), отчитывающего подчиненных за слишком легко сданные города. Рано утром 29 июня в Могилев прибыл А.И. Еременко. Ему сказали, что Павлов завтракает в лесной столовой. Еременко положил перед Павловым приказ о его снятии, на что тот спросил: «Куда мне идти?» Последовал ответ — в Москву. Последовала горькая беседа с упреками и горестными вопросами. Тут же собрались штабные офицеры. Ворошилов высказал главную мысль: «Павлов плохо руководил войсками». Шапошников давал советы, где разместить резервы, Ворошилов готовил партизанскую войну. Тимошенко прислал приказ: «Остановите германское наступление». Еременко пришел к заключению, что информация о противнике абсолютно недостаточна. Главная задача — удержать рубеж по Березине.


Характер боевых действий

Немецкому солдату предписывалось быть «носителем безжалостной расовой концепции» («Trager einer unerbittlichen volkischen Idee»). Германское руководство ожидало, по словам американского историка Вайнберга, что «низшая раса славян, управляемая некомпетентными еврейскими большевиками, не сможет ни организовать, ни повести за собой эффективно действующие вооруженные силы». Реальность оказалась несколько иной. Уже 22 июня бросившиеся вперед немцы ощутили отличие их нового противника от всех прежних.

Начальник штаба 4-й немецкой армии генерал Блюментрит: «Первые сражения в июне 1941 года показали нам, что такое Красная Армия. Наши потери достигли 50 процентов. Пограничники защищали старую крепость в Брест-Литовске свыше недели, сражаясь до последнего человека, несмотря на обстрел наших самых тяжелых орудий и бомбежку с воздуха. Наши войска очень скоро узнали, что значит сражаться против русских».

Англичанин А. Кларк пишет о «скорости и глубине танкового удара; безостановочной вездесущести люфтваффе; блестящая координация всех родов войск придавала немцам ощущение непобедимости, неведомое нигде со времен Наполеона. Но русские, казалось, не знали этого, как не знали они правил германских военных учебников… Словно гигантские кедры стояли они прямо, хотя корни их уже были подорваны, они стояли будучи обреченными, чтобы вскоре погибнуть». И они предпочитали погибнуть, они не гнулись.

24 июня генерал Гальдер отметил появление на фронте нового танка— Т-34. («Новый тяжелый танк у противника!») Немцы уже захватили большую территорию, но в воздухе витало нечто новое для немецких мастеров блицкрига. Русские были согласны отдавать десять своих жизней за жизнь одного немца. Именно тогда полковник Берндт фон Клейст написал примечательные слова:

«Германская армия сражается в России, как слон, атакующий гнездо муравьев. Слон убивает их тысячами, возможно, миллионами, но в конечном счете их масса одолеет слона, они его обглодают до костей».

Уже 23 июня Гальдер жалуется, что нет пленных. На следующий день он пишет об «упорном сопротивлении отдельных русских частей». По виду все напоминало кампанию во Франции — ликующее движение вперед, солнце над головой и потрясенные лица в окнах и за заборами. Различие прежде всего показали дороги — бесконечная смена шин на конфискованных французских грузовиках. Но было и нечто бесконечно более важное, о чем записал капитан 18-й танковой дивизии: «Несмотря на огромные пройденные расстояния, не было чувства, которое у нас было во Франции, не было чувства, что мы входим в побежденную страну. Напротив — здесь было сопротивление, всегда сопротивление, каким бы безнадежным оно ни было. Стоящее одиноко орудие, группа людей с винтовками… однажды из дома выбежал на дорогу парень с гранатой в руке».

29 июня Гальдер записывает: «Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека… Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. Теперь наши войска должны сражаться в соответствии с учебниками ближнего боя. В Польше и на Западе они могли пренебречь правилами, но здесь снова пришлось вспомнить о них».

Танковый гений Германии — генерал Гудериан, напомнил, что «еще Фридрих Великий сказал о русском солдате, что его нужно два раза застрелить и потом еще толкнуть, чтобы он, наконец, упал. Он правильно оценил стойкость этого солдата. В 1941 году мы должны были прийти к такому же выводу. С несгибаемой стойкостью удерживали эти солдаты свои позиции». Озадаченная упорством обреченных русских, дивизия СС «Мертвая голова» издала приказ особо жестоко обращаться с теми, кто предпочитает сражаться, но не сдаваться. 140 партизанских отрядов уже начали действовать между Львовом и Ровно.

Английский историк М. Гилберт приводит описание того, как 27 июня в деревне Несвиж немецкий солдат избивал «невысокого русского военнопленного с монгольскими чертами лица. Пленный не знал, за что его подвергают избиению и чего желает от него немец. Он стоял молча, не защищаясь от ударов. Внезапно пленный поднял свою руку и нанес страшный удар в скулу избивающему его немцу. Кровь выступила на лице немца. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, один — кипя негодованием, другой спокойно. Несколько немцев оттащили пленного за забор. В воздухе эхом отозвались выстрелы».

28 июня, когда немцы были в Минске, финны и немцы обрушились на Карелию. Изучая итоги боев «Мертвой головы», Гальдер заметил: «Информация с фронтов подтверждает, что русские обычно сражаются до последнего солдата». Он отметил повсеместное истребление мостов и переправ. Нацистский официоз «Фолькишер беобахтер» сообщал своим читателям 29 июня, что русский солдат «превосходит наших противников на Западе в своем презрении к смерти. Терпение и фатализм заставляют его держаться в окопах, пока его не подорвет граната, либо его поразит смерть в рукопашном бою».

29 июня Москва приказала уничтожать скот и все движущееся, «не оставляя врагу ни единого паровоза, ни одной автомашины, ни единого куска хлеба, ни литра горючего». Россия приступала к практике «выжженной земли». В то же время началась эвакуация детей из Ленинграда. Пал Львов.

30 июня Гальдер праздновал в ОКХ свой день рождения. Спустившись в столовую, начальник штаба армии получил от коллег букет полевых цветов. Браухич преподнес розы. Сам фюрер благосклонно пожаловал на чай и подарил ведерко со сливками. Но более всего радовали новости из России. Накануне русские потеряли двести самолетов — в основном старые бомбардировщики ТБ-3. Значит, противник собирает из центральных областей остатки авиационных средств. Их войска отступают. Лучшая минута праздника наступила, когда Гальдер произнес: «Русские потерпели поражение в этой войне в течение первых же восьми дней».

На Украине Кирпонос отдал приказ отходить к старой «линии Сталина». В Белоруссии основная часть войск Павлова окружена у Минска и Слонима. Именинник приказал готовиться к форсированию Днепра. Он смотрел в будущее: консерваторы свергнут Черчилля в Англии, чтобы избежать коммунистической революции; после войны Германия должна будет объединить всю Европу. На востоке будет создан некий гибрид Римской и Британской империй, вырастет особая раса вице-королей, задачей которых будет господство над миллионами славянских илотов.

В ночь на 1 июля шедевры Рембрандта, Леонардо да Винчи, Рафаэля, Тициана, Рубенса, Эль Греко отправились из Эрмитажа в глубь страны. А в Могилеве сразу два маршала — Ворошилов и Шапошников — инструктировали остающихся за линией фронта партизан. «Взрывайте автомобили с солдатами и офицерами: постарайтесь замедлить движение врага на фронт. Взрывайте поезда с войсками, оборудованием и оружием. Взрывайте их базы и склады». Пала Рига. 2 июля сталеплавильный завод в Мариуполе начал отгрузку своей техники в Магнитогорск. Государственный Комитет Обороны приказал отгружать заводы из Киева, Харькова, Москвы, Ленинграда и Тулы на восток.

3 июля — на одиннадцатый день войны, обращаясь на этот раз к «братьям и сестрам», Сталин признал тяжелые потери (Литва, Латвия, Западная Белоруссия, часть Западной Украины). Он оправдывал заключенный в 1939 году пакт с Германией: «Была ли это серьезная ошибка? Конечно, нет». Он сказал об опасности, нависшей над страной. «Военные трибуналы будут судить всех, кто совершил просчеты в нашей обороне, кто впал в панику и допустил предательство». Сталин призвал к созданию партизанских отрядов и к созданию на пути захватчиков выжженной земли. Горизонт не совсем темен: Британия и во все большей степени Америка становятся союзниками Советского Союза. Наступившая война — патриотическая, народная.

Сталин, свидетельствует К. Симонов, говорил бесцветным голосом, с сильным грузинским акцентом. «Один или два раза во время его речи можно было слышать, как звенит стакан, когда он пил воду. Его голос был низким и мягким, и он казался бы абсолютно спокойным, если бы не его тяжелое, усталое дыхание и то, что он продолжал пить воду… Сталин не описывал ситуацию как трагическую; трудно было бы представить его, произносящим такое слово; но то, о чем он говорил — ополчение, партизаны, оккупированные территории, — означало конец иллюзий».

Наступила новая эпоха. «Сталин, — пишет Дж. Эриксон, — человек с посеревшим лицом, находясь в кремлевской Ставке, принял на себя главенство в качестве руководителя боевых фронтов, организатора чрезвычайной мобилизации; человека, к которому сходится вся информация, ответственного за огромные массы людей; он мстительно относился ко всем поражениям, с нетерпением требовал побед, не соглашавшийся признавать реалии даже за счет жертв целых армий и фронтов, он не знал еще искусства войны, не знал, как остановить и как уничтожить Ostheer — германскую армию». Но жестокая для страны учеба постепенно стала давать результаты.

А немцы ощутили близость триумфа. В тот же день, 3 июля, начальник штаба германской армии Франц Гальдер записал в свой красноречивый дневник: «Наблюдающиеся перед фронтом группы армий «Юг» признаки отступления и развала наверняка объясняются не желанием командования отвести войска, а тем, что противник, вследствие жестоких ударов по нему, расчленен и большей частью разбит. В общем и целом можно сказать, что задача уничтожения массы русской армии на пространстве от Двины до Днепра выполнена. Считаю достоверным мнение пленного русского командира корпуса, указавшего, что восточнее Двины и Днепра мы можем столкнуться лишь с силами, которые по своей численности и вооружению помешать немецким операциям не в состоянии». Умиротворенный Гальдер записал в дневнике нечто такое, чего он уже никогда не повторит: «Не будет преувеличением сказать, что кампания против России была выиграна за четырнадцать дней».

Гитлер в том же духе живописал прелести Крыма («это будет наша Ривьера») и указывал на необходимость построить соединяющий Крым с Германией автобан. Восточную границу рейха он теперь определял по Уралу. Что касается политической системы, то «большевизм будет искоренен. В случае необходимости, если возникнут новые очаги сопротивления, мы возобновим наступление. Москва, как центр распространения марксистской доктрины, должна исчезнуть с лика земли сразу же после изъятия ее богатств». В день, когда был взят Псков, Гитлер в Вольфшанце сказал слова, занесенные в дневник Гальдером: «Фюрер полон решимости сровнять Москву и Ленинград с землей, полностью выселить население, которое в противном случае нам пришлось бы кормить зимой».

Британская разведка, дешифровавшая код «Энигмы», узнала, что немцы читают зашифрованные послания советского военно-морского флота, о чем было сообщено в Москву. Соединенные Штаты, пользуясь занятостью немцев, расширили спектр своего влияния в Северной Атлантике. Американские военно-морские пехотинцы высадились в Исландии. Черчилль написал Сталину, что англичане «делают все, что позволяют время, география и наши растущие ресурсы».


Июль сорок первого

На Западном фронте у Еременко было 150 самолетов и 145 танков в первом эшелоне. Его время испытаний наступило 2 июля, когда 18-я танковая дивизия вермахта вышла к Березине и уничтожила все оборонительные сооружения на западном берегу. Неудачи на Березине стоили Еременко его поста. 2 июля 1941 года Сталин назначил Буденного и Еременко своими заместителями, а во главе важнейшего — Западного — фронта поставил наркома обороны Тимошенко. Германская авиация впервые с начала войны отметила действенные попытки создать оборонительный вал — между Западной Двиной и Днепром. Наблюдательные самолеты и радиоперехват немцев зафиксировали прибытие свежих советских армий между Оршей и Витебском. Новый фронт находился примерно в 250 километрах от старой границы.

Москву держала, помимо прочего, в напряжении неизвестность относительно стратегических планов Японии — дальневосточные армии готовились к худшему. Но 6 июля Зорге сообщил в Москву, что Токио сделал выбор и этот выбор — битва за английские и голландские владения в Азии. Япония устремляется в южном направлении, она не поддалась нажиму Риббентропа выступить против СССР с востока. Другое дело германский фронт. Здесь румыны начали свое наступление в общем направлении на Винницу. 7 июля в войну против СССР вступила соперница румынов — Венгрия.

На фоне гигантских потрясений СССР и Британия подписали соглашение о союзе, о взаимопомощи. Они пообещали друг другу не заключать сепаратного мира. Очень важно и следующее обстоятельство: английские криптографы на своей базе в Блечли прочитали германский код, используемый на Восточном фронте. Черчилль отдал приказ сообщать русским ценные сведения, не раскрывая источника их получения. Офицер британской разведки Сесил Барклай, служивший в британском посольстве в Москве, связался по этому поводу с советской разведкой. Расшифрованная «Энигма» стала просвещать советское командование относительно планов немцев под Гомелем и Смоленском. А из Ленинграда к фронту шло ополчение, вооруженное «коктейлями Молотова» и даже косами и серпами — не хватало оружия.

Итак, первая операция немцев на Восточном фронте завершилась примерно в первую декаду июля 1941 года. Германская армия замкнула у Минска свои первые гигантские клещи. По их данным, в это первое большое окружение попали 288 тысяч военнопленных, 2585 танков.

Попасть в плен для солдат и офицеров Красной Армии было величайшим несчастьем — германский плен означал для советских солдат и офицеров невероятные лишения и часто смерть. Но и выход с боями имел жестокие последствия. НКВД сурово проверял вышедших, спрашивая, как те могли попасть в плен живыми. Жестоко платил Сталин и за промахи, за некомпетентность, за растерянность, за непонимание своего места и задачи в огромной политической и военной игре без правил. Подвозивший Павлову взрывчатые вещества полковник Старинов видел арест генерал-полковника Павлова и людей из его окружения. Теперь «никто не мог быть уверенным в будущем и все хорошо помнили 1937 год».


Смоленск

Немцы приступили к своей следующей задаче — Взятию «ворот к Москве» — многострадального Смоленска. Перед ними на центральном участке стоял Западный фронт во главе с маршалом Тимошенко. В него входили семь армий, 24 дивизии, примерно 200 танков и около четырехсот самолетов. Позади 16-я армия Лукина, переведенная с Дальнего Востока, концентрировалась в районе Смоленска. В этой битве проявили себя лица, которым предстоит пронести главную тяжесть войны. Заместителем командующего Западным фронтом стал еще один ветеран 1-й конной армии — Андрей Еременко. В центре обороны стоял 16-я армия, которую возглавлял Константин Рокоссовский, только что избежавший уничтожения своих механизированных корпусов на Украине. Иван Конев из Северокавказского военного округа возглавил 19-ю армию.

Русская тактика строилась на мощных контратаках. Принесут ли они успех? Эти контратаки стали под Смоленском жестокими на третьей неделе войны, когда враг вихрем взял Минск и бросился к Западной Двине и Днепру, к единственным переправам к советской столице. 6 июля сотни советских танков бросились во главе с 20-й армией на запад, зная, что 3-я танковая группа Гота подошла к Двине. Смоленск немцы уже жестоко бомбили. Тимошенко решил контратаковать на своем правом фланге — именно здесь он видел самую большую угрозу со стороны 3-й танковой группы немцев. Ставка поддержала его план. Войскам было приказано: «Твердо удерживая Западную Двину и Днепр, утром 6.7.41. перейти в решительное наступление».

Советские танки совершили дальний рейд во фланг Готу около Лепеля. Бедой танковой колонны было отсутствие воздушного прикрытия, небольшое число зениток. Массированные атаки «штук» буквально истребляли нашу лучшую сталь.

Третья танковая группа немцев в это время с семьюстами танками без надежного авиационного прикрытия сражалась на захваченном плацдарме по северному берегу Двины. В десять утра советские танки успешно вонзились в захваченную германской армией территорию. Это была элита предвоенной Красной Армии, танкистов учили воевать быстро и мужественно. Хуже было с общим взаимодействием, командной игрой. Семьдесят два часа длилась эта танковая битва — предвестие Прохоровки. В четырехдневной битве погибли 832 советских танка. Именно тогда попал в плен сын Сталина Яков Джугашвили, командир артиллерийской батареи из 14-й танковой дивизии. Его показания: «Плохая подготовка и слабое руководство. Армия имеет хорошее вооружение, но она не знает как его использовать».

Много лет спустя Жуков признался в мемуарах, что гибель двух танковых корпусов оказала колоссальный отрезвляющий эффект на него и на Тимошенко, но не на Сталина. «Возможность ранних советских контратак стала казаться призрачной. К сожалению, Сталин не получил того же урока». Вторая фаза наступила во время второй недели июля. Тимошенко собрал 275 тысяч защитников, чтобы прикрыть Смоленск. А танков у него было уже только 135 (сравните с 2200 танков у Павлова 22 июня).

Именно с этих июльских дней советские высшие командиры начинают воспринимать танк в качестве главного «действующего лица» этой войны. Еременко, на правах любимца Сталина в данный момент, просит танков и танков. Он предлагает придать по два танка каждой роте пехотинцев. Тимошенко издает директиву об антитанковой борьбе. С этого времени — на военном ходу — начинается перестройка Красной Армии в сторону акцента на танковый элемент. Первая директива такого характера выпускается Ставкой 15 июля. Впервые всерьез заходит речь о «реорганизации тыла», начинаются поиски противоядия от танкобоязни.

В битве на Западной Двине дело решили 200 германских штурмовиков, нещадно нанесших удар по танкам и укреплениям правого фланга советского Западного фронта. Битва в городских кварталах Витебска была нещадной. 10 июля немцы активизировали свой правый фланг — Гудериан рванулся к Днепру. Находившийся неподалеку Шапошников порекомендовал Сталину начать создавать новый Резервный фронт. Косвенно Шапошников признавал, что судьба Западного фронта Тимошенко обречена. За первые две недели июля группа армий «Центр» взяла в плен под Оршей и Смоленском еще 300 тысяч советских военнопленных.

Уверенность немцев сказывалась в том» что они не имели — и не предусматривали — использования резервов. Они были уверены, что битва будет жесткой, кровавой, короткой, решительной, решающей, но ни в Берлине, ни в Растенбурге никто не беспокоился по поводу ее исхода. Война шла строго по немецкому плану. Американский историк Герхард Вайнберг пишет, что самой поразительной чертой германских военных карт «является отсутствие на них указаний на значительные, на существенные резервы — черта, которая будет свойственна германским картам начиная с первых дней войны на востоке»[46]. Примерная самоуверенность. 16 июля Гитлер прилюдно сказал, что Германия никогда никому не отдаст завоеванных на востоке территорий (может быть, в виде исключения часть территории получат финны, но те, в свою очередь, так или иначе будут ассимилированы немцами). Местное население не получит никаких прав самоопределения. Все подозрительные лица будут расстреляны. Польские историки опубликовали документы германского планирования:

«Немцы не имели ни малейшего намерения «освобождать» кого бы то ни было. Напротив, балтийские государства и Украина, равно как и прочие оккупированные территории, должны были быть заселены немцами, и вовсе не случайно то, что первый серьезный план заселения восточных территорий (Generalplan Ost) был создан в июле 1941 года»[47].

Взятие Готом 9 июля Витебска, расположенного северо-западнее Смоленска, стало грозным знаком. Шестью днями позже германская моторизованная дивизия перерезала стратегическую железную дорогу из Москвы на запад. И восточнее Смоленска. Насмерть стояли 19,16-я и 20-я армии, но бог войны был не на их стороне. 16 июля наша застава на западе — Смоленск пал. Единственное утешение — немцы сообщают своим штабам, что продвигаться вперед им стало значительно тяжелее.

Фронт маршала Тимошенко оказался в страшной опасности. 16 июля Тимошенко докладывает в Ставку: «У нас нет подготовленных сил, недостаточно войск для прикрытия направления Ярцево — Вязьма — Москва. Главная слабость — отсутствие танков». Это был канун битвы за Смоленск, традиционные ворота Москвы.

А Сталин, в отличие Тимошенко и Жукова, еще верил в спасительность контратак. Он распоряжается: «Нужно от крохоборства переходить к действиям большими группами». 20 июля в Ставке говорят об окружении всей смоленской группировки немцев. Таков ее приказ. В конце июля советские войска за Смоленском располагаются для реализации этой идеи. Неудача контрнаступления заставляет Сталина думать о снятии Тимошенко, в осторожности которого он видит причину неизменных неудач.

И все же немцы наконец ощутили нечто твердое. Глава Коминтерна Димитров в эти дни пишет о Тимошенко как о «крепком и энергичном, хорошем человеке». А с востока уже подошло русское секретное оружие — «катюши» — запускающие одновременно 16 ракет. Но в стратегическом плане пока ничто не получалось. Масированный налет 460 самолетов против танков Гудериана не дал результатов. Попытки отбить север Смоленской области не увенчались успехом. И все же битва за Смоленск незаслуженно забыта — а ведь здесь впервые русский солдат ощутил свою силу и способности врага делать ошибки.


Спасительная самоуверенность Гитлера

Показательно, что именно в это время — 14 июля 1941 года — Гитлер отдал приказ переориентировать программу вооружений, уменьшив разработки вооружений и увеличив производство военно-морских и военно-воздушных вооружений. Ресурсы новый громадный германский флот должен был получать из уже оккупированных (и в будущем) российских земель. Немалое число историков склонно считать, что именно здесь Гитлер начал копать себе историческую могилу. Москва была в 300 с лишним километрах. Но туда Гитлер укажет только через семь недель, 6 сентября (директива № 35). И еще три недели пройдут в процессе подготовки решающего наступления.

Но, несмотря на все поражения, Советская Россия стояла. Как обобщает Г. Вайнберг, «советская система явственным образом держалась, и слухи распространялись о том, что всех политработников Красной Армии убивают на месте, слухи о бойне среди взятых в плен, об ужасном обращении с остальными, об убийстве десятков тысяч гражданских лиц — евреев, партийных работников, пациентов психиатрических клиник, всех, кто хотя бы внешне не понравился немцам, — эта судьба попавших под германскую оккупацию становилась известной советским гражданам по обе стороны фронта. Со времен Первой мировой войны оставалась память о том, что германская армия сражается жестоко, но она в общем и целом обращается с военнопленными и гражданскими лицами достойно; было ясно, что теперь это все драматически изменилось»[48]. Удалось, пожалуй, лишь одно контрнаступление: 24-я Красная Армия освободила маленький город на Десне — в 100 км к югу от Смоленска — Ельню-на-Десне. Эту операцию Жуков позже назовет «моей первой независимой операцией, первым испытанием моих личных способностей в этой великой войне». Именно под Ельней родилась советская гвардия — такое звание получили 100, 127, 153-й и 161-й стрелковые полки.

30 июля, ощутив сопротивление, Гитлер приказал группе армий «Центр» выполнять оборонительные задачи. В этом Гитлер преодолел сопротивление Бока, Гальдера, Браухича, Рундштедта и Гудериана, выступавших за марш на Москву. Генералы бегали с подчеркнутой цитатой из Клаузевица: «Нужно обнаружить у противника центр притяжения и двигаться к нему». Но Гитлер специально побывал у Бока и Рундштедта, чтобы указать, что Клаузевиц устарел, что его генералы не видят картины войны во всем объеме. Этот «стратегический оппортунизм» стоил Германии дорого. И все это проистекало из заглавной ошибки Гитлера: что Красная Армия будет разбита в приграничных сражениях. Так приступим же. Директива Гитлера от 12 августа (№ 34а) послала танковую группу Гудериана на юг, против огромных советских сил, сосредоточенных вокруг Киева.

На Юго-Западном фронте (командующий генерал Кирпонос) немецкие танки вызвали меньший ужас — их здесь было меньше. А масса советских войск была построена удачнее своих северных соседей. Но общий сценарий повторился. Танки фон Клейста уже 23 июня взяли Берестечко и ринулись к Дубно, увеличивая зону прорыва для пехотных частей вермахта. Естественно, Кирпонос 24 июня приказал контратаковать. Координация и здесь была слабым местом. Контакта между крупными танковыми частями практически не было. Машины двух танковых дивизий так и не соединились в Дубно, что позволило германским войскам осуществить прорыв. Кирпонос несколько раз пытался нанести удар во фланг Клейсту, но без особого успеха. (Следует отметить удар 1-го механизированного корпуса из Коростеня во фланг 1-й германской танковой группе с целью предотвращения выхода танков Клейста на житомирскую дорогу). 30 июня Ставка согласилась на отход Юго-Западного фронта на линию Новоград-Волынский — Каменец-Подольский.

В отличие от фельдмаршала Бока, его южный сосед Рундштедт не имел точной цели наступления. Имея руки свободными, группа армий «Юг» двинулась на северо-восток от начальных позиций. Оттуда армии генерала Кирпоноса, базирующиеся вокруг Киева (750 тысяч человек), виделись соблазнительно неприкрытыми.

На самом юге генерал Тюленев с 24 дивизиями выступил 1 июля против румыно-германских войск, пересекших границу. Для позиционной войны Красная Армия не использовала даже оружие Первой мировой войны — минные поля и пулеметные гнезда. В маневренной же войне 1941 года равных германской армии в мире не было. Шаг за шагом южные советские части отступали перед натиском германских танков, ничуть не боявшихся оторваться от основных частей своей пехоты и раз за разом создававших бреши в советской обороне.

В пятницу 11 июля Кирпонос собрал большой военный совет в Броваре. Присутствующим стало ясно, что, пользуясь «житомирским коридором», Клейст стремился прямо к Киеву, чтобы захватить мосты через Днепр и выйти на Левобережье. Соответственно, задача — прикрыть Киев и не допустить немцев к Днепру. Стоя у большой карты, генерал Кирпонос огласил приказ об очередном контрнаступлении. Следует «закрыть житомирский коридор», взять Житомир, Радомысль и Каменец-Подольский.

Несчастья Красной Армии на Украине начались тогда, когда, потеряв связь с тылом, танки Кирпоноса потеряли свою ударную силу и оборонительная линия Ровно — Дубно — Тернополь начала крошиться. 10 июля Ставка объединила Южный и Юго-Западный фронты под началом маршала Буденного. Сталин категорически отказался даже обсуждать возможность оставить Киев. Войска Буденного концентрировались вокруг двух центров: Киев и Никополь — Кривой Рог. Советские танки у Киева страдали от недостатка бензина. Немцы двигались по периметру вокруг Киева, как волки в поисках бреши. А Буденный хвалился «мощными оборонительными сооружениями».

Созданная в ОКХ аналитическая оценка состояния армии противника № 14 (середина июля) вела к однозначному выводу: «Положение Красной Армии начинает становиться критическим». На севере началась битва в пригородах Ленинграда (по «линии Луга»). Германская группа армий «Центр» начала битву за Смоленск, и танки Гудериана пересекли Днепр. На юге группа армий Рундштедта сокрушила правое крыло оборонительных линий Кирпоноса и подошла к Киеву. Собственно, Сталин, со своей стороны, высказал схожие с приведенными немецкими мысли, когда 10 июля объявил о новой конфигурации вооруженных сил на фронтах.

Страна ощутила себя над бездной. У Ставки были проблемы с резервами. Генералы воочию увидели мощь танков. Сталин больше и больше советовался с маршалом Шапошниковым, определенно стремившимся восстановить некоторые традиции старой России, дореволюционной армии. Более суровыми стали требования к передаваемой в центр информации. Создавались новые дивизии, лихорадочно готовились офицеры, осмысливался горький опыт. Шеститысячные дивизии военного времени были вдвое меньше кадровых дивизий, с которыми страна встретила 22 июня, но набор в эти дивизии шел спокойно и уверенно — общее понимание сложности переживаемого момента было очевидным.

Упрощенное руководство войсками Ставкой его теперь уже не устраивало. Никакой коллегиальный орган не был способен быстро и адекватно реагировать на калейдоскопическую смену обстановки. В критических обстоятельствах была образована Ставка Верховного Командования под председательством Сталина. (Тремя неделями позже Сталин примет титул Верховного Главнокомандующего советскими вооруженными силами). Три главкома взяли на себя ответственность за три основных направления: Ворошилов за северо-западное (Северный и Северо-Западный фронты, Северный и Балтийский флоты); Тимошенко за западное (Западный фронт и Пинская флотилия); Буденный — за юго-западное (Юго-Западный и Южный фронты, Черноморский флот). Было создано отдельное Командование ВВС Красной Армии, воссоздан пост Главнокомандующего артиллерией.

Конструкция армия — корпус — дивизия не показала свою надежность в управлении. Инструкция № 1 от 15 июля 1941 года гласила: «Опыт войны показал, что существование больших и громоздких армий с большим числом дивизий и большим административным аппаратом мешает организации боевых операций и управлению войсками в бою, особенно ввиду молодости и неопытности наших штабов. Ставка полагает, что следует осуществить постепенный и не вредящий текущим операциям переход к системе небольших армий с пятью, максимум шестью дивизиями, не имеющими корпусного управления и с прямым подчинением дивизий командиру армии. Ставка требует от фронтовых командиров принятия во внимание этих соображений по поводу опыта трехнедельной войны с германским фашизмом и ввести их в практику». Танковые дивизии теперь не подчинялись механизированным корпусам. При этом было также решено увеличить число кавалерийских корпусов — как дань традиции. К концу июля на фронте были 240 дивизий из общего числа 350 дивизий, которыми располагал Советский Союз.

Во всей стране вводился всевобуч. ГКО специально обсуждал слабости противотанковой борьбы. Особое внимание в этот горький и трагический час уделялось новым видам вооружений. Было решено опробовать новую ракетную установку «катюша» близ Смоленска, и уже рассматривались возможности массового производства этого вида оружия. Именно в июле была осуществлена централизация военного производства, служб тыла, транспортных и медицинских служб. Отставлено было достигнутое маршалом Тимошенко в 1940 году единоначалие; в армии снова вводился институт политических комиссаров как (директива № 81 от 15 июля) ответственных за дисциплину, за сдерживание паники, за предотвращение проявлений трусости и паникерства. Отчасти это был знак определенной потери веры Сталина в офицерский корпус. 27 июля всем военнослужащим был прочтен приговор военного трибунала, осудивший девятерых генералов, начиная с генерала Павлова. Все они были расстреляны. 20 июля Сталин издал приказ о «чистке нежелательных элементов» с целью выявления «германских шпионов». Все выходящие из окружения военнослужащие должны были пройти тщательную проверку Особых отделов. В один лишь день 25 июля НКВД рассматривал дела более 1000 «дезертиров» и приговоры были нередко неимоверно суровы.

В письме Черчиллю 19 июля Сталин признал сложность положения. Но, по его словам, оно было бы еще хуже, если бы Красная Армия не встретила вермахт на рубеже Кишинев — Львов — Брест — Каунас — Выборг. Десятью днями позже, стараясь не обескуражить посланца президента Рузвельта Гарри Гопкинса, Сталин сказал, что линия Одесса — Киев — Смоленск — Ленинград оптимальна для обороны. Разумеется, он бравировал. По прогнозу Сталина, фронт должен был стабилизироваться к 1 октября, а в середине октября погода остановит все активные действия. К этому времени фронт будет «не более чем в ста километрах к востоку от нынешней линии фронта». Москва, Ленинград и Киев будут в русских руках. Красная Армия удержит свои позиции на протяжении всей зимы, а весной она начнет свое контрнаступление. Неизвестно, поверил ли этим словам Гопкинс, но ему определенно хотелось в это верить. И на него произвели впечатление реализм и суровая уверенность советского руководства, о чем он не преминул сообщить Рузвельту.


Немцы не сомневаются

14 июля 1941 года Гитлер уверовал в победу настолько, что приказал несколько сократить военное производство. Вставала задача управлять завоеванным. Гитлер выразил свои идеи относительно эксплуатации Востока 16 июля 1941 года — в день, когда германские войска начали окружение Смоленска. «Хотя германские цели и методы должны быть скрыты от мира в целом, все эти необходимые меры — расстрелы, выселения и пр. — мы должны осуществлять в любом случае. Порядок должен быть таков: завоевать; установить свою систему правления; наладить систему эксплуатации». Гитлер заявил, что «к западу от Урала никогда более не будет никакой военной державы, даже если нам придется воевать сто лет». 17 июля Гитлер доверил задачу «полицейской безопасности на недавно завоеванных землях» шефу СС Гиммлеру.

Ставленники Гитлера отнеслись к делу с ревностью и педантизмом. Прежний железнодорожный служащий Кох стал наместником Украины со следующей программой:

«Наилучшим было бы убить всех мужчин старше пятнадцати лет, а молодых послать в лагеря СС». Кох всегда ходил с кнутом. Он хвалился, что является «первым арийцем, владеющим империей от Черного моря до Балтийского». Гиммлер учил Коха: «Словно жировая пленка на кипящем бульоне, существует тонкий интеллектуальный слой на поверхности украинского народа; избавься от него — и лишенная лидеров масса станет покорной, как беспомощное стадо». Гитлер беспокоился относительно сентиментальных мотивов: «Всякий, кто благосклонно высказывается о местных жителях, о цивилизующем влиянии на них, должен быть отправлен прямо в концентрационный лагерь… Единственное, чего я боюсь, — это того, что Министерство восточных земель попытается цивилизовать украинских женщин».

Но не все было радужно для ликующего врага. 14 июля 1941 года под Оршей капитан Флеров впервые использовал «катюшу», многоствольный миномет — 320 ракет, запускаемых за 25 секунд. В далеких гарнизонах свежепостриженные юноши вставали в строй, страна напрягла свои силы — понимание критической важности момента наконец вытеснило глупое шапкозакидательство первых дней. Огромная страна остро почувствовала угрозу своему бытию, и инстинкт самосохранения стал действовать ощутимо.

Советская пехота проходила в среднем тридцать пять километров в сутки. Воздух принадлежал немцам, а германские танки покрывали вдвое большее пространство. Немудрено, что передовые части Гудериана первыми вышли 18 июля к Ельне, достигли правого берега Десны и создали Смоленский Kesselschlacht — котел.

Гудериан ощутил себя завоевателем России. Он был уже уверен в результате Смоленского сражения, он уже смотрел в будущее, его целью теперь была Москва.

Однако не все складывалось согласно немецким желаниям. Восемь дивизий Красной Армии вырвались из смоленского окружения. Танки генерала Гота ринулись на восток, чтобы перехватить ускользающих русских, но, как жалуется Гот, «это была устрашающе трудная страна для движения танков — огромные девственные леса, болота повсюду, ужасные дороги и мосты, не выдерживающие веса танков. Сопротивление стало более жестким, и русские начали прикрывать свой фронт минными полями. Это тем легче для них, что приходится блокировать ограниченное число дорог».

Говоря о дорогах, следует сказать, что германская разведка более или менее точно отразила состояние дорог на прежней польской территории, но ее карты собственно России — России за Минском — точностью не отличались. Как пишет генерал Блюментрит, «наши карты не соответствовали реальности. Большая автомобильная дорога, ведущая от границы к Москве, не была завершена — а это была единственная дорога, которую на Западе могли бы назвать собственно «дорогой». На наших картах все основные дороги были отмечены красным, и казалось, что их много, но они чаще всего оказывались лишь земляными дорогами. Почти весь наш транспорт был на колесах, его нельзя было использовать на дорогах без покрытия. Земля слишком быстро превращалась в грязь. Пара часов дождя останавливала движение танковых войск».

Но 19 июля в директиве № 33 Гитлер выразил свою обеспокоенность способностью русских вырываться из планируемых вермахтом мешков. «Целью следующих операций является предотвращение отхода значительных сил противника в глубину России». Возвратившийся из Вольфшанце адмирал Канарис сделал примечательное признание, что «не все идет по намеченному плану. Увеличиваются признаки того, что эта война не только не вызовет ожидавшийся в России внутренний коллапс, но напротив, приведет к укреплению большевизма». В кругу близких сотрудников Канарис заметил, что «никто еще не сумел нанести поражение или победить Россию». Слушавший его лейтенант Фабиан фон Шлабрендорф еще в 1938 году пытался убедить будущего фельдмаршала фон Клюге арестовать Гитлера и лишить его всех постов в государстве. Оппозиция начинает задумываться, хотя теперь о противодействии Гитлеру с Клюге говорить было невозможно.

А германское командование склонно было думать, что вермахт свою задачу уже выполнил. 23 июля Гитлер заявил, что еще в этом году дойдет до Волги и вступит на Кавказ. Логика многих германских военачальников была довольно проста: если 200 советских дивизий уже уничтожены, то с кем остается сражаться? Военное руководство рейха 27 июля 1941 года пришло к выводу, что «основная масса готовых оперативно быть использованными (operationfahig) частей русской армии уже уничтожена». Триумф германской военной мысли и мощи виделся немецким генералам бесспорным. Германское командование считало, что у противника осталось только 20 пехотных, 13 бронетанковых, 2–3 кавалерийские дивизии. Единственная надежда русских возлагается на усталость германских войск. В Берлине начали работать над «реорганизацией армии после завершения операции «Барбаросса».

У Сталина именно в эти дни были другие цифры: 240 советских дивизий на фронте и 20 в резерве.


Наш самый трудный час

Уже переводя взоры на иные потенциальные фронты будущего, немецкие военачальники были вынуждены признать, что они впервые встретили противника, который продолжал сопротивление, даже будучи окруженным. «Русские не ограничивают себя противостоянием фронтальным атакам наших танковых дивизий. Они пытаются найти любую возможность ударить по флангам тех клиньев, которые создали наши моторизованные части… С этой целью они используют свои танки. Они стремятся отделить наши механизированные части от пехоты, которая следует за ними». Именно тогда, в битве за Смоленск, генерал Гальдер отметил «фанатичное и зверское» (fanatisch und verbissen) сопротивление советских солдат. «Их воля к сопротивлению не сломлена».

До Москвы оставалось менее 500 километров. Особенно важны были в этих обстоятельствах стокилометровый проход между Двиной и Днепром, охраняемые всю русскую историю «Смоленскими воротами» и «Оршинским земляным мостом».

Гальдер никак не ожидал, что русские будут драться под Смоленском столь ожесточенно. А 22-я армия составляла центр второй линии обороны и готовилась к своей миссии с середины мая 1941 года. Сюда же подошла 20-я армия из Орловского военного округа, а возглавил район генерал Богданов, чтобы передать командование отвечающему за все западное направление маршалу Тимошенко (до начала августа). 16-я армия составила своего рода резерв в направлении линии Старая Русса — Брянск. Оборонительную линию ГКО создало здесь 16 июля 1941 года. Ставка видела в Смоленске главную оборонительную стену Москвы. О Тимошенко Жуков напишет в 1965 году: «Он был упорным и решительным командиром, хорошо подготовленным и на тактическом, и на оперативном уровне. И нет оснований сравнивать его с Ворошиловым и Буденным». И он не зря будет среди десяти маршалов, кто в 1945 году получит орден Победы.

Согласно приказу Сталина от 20 июля, следовало «очистить все части от нежелательных элементов». Отныне все рядовые и офицеры, вышедшие из окружения, подвергались жестоким допросам об обстоятельствах их попадания в окружение. Были созданы «заградительные отряды», стоявшие за линией окопов и укреплений Красной Армии. Только за один день, 25 июля, перед строем солдат были расстреляны семеро военнослужащих как «предатели родины». Сеяние паники, дезертирство, «оставление оружия и боевых позиций» были названы преступлениями, за которые платятся жизнью. В то же время некоторые командиры Красной Армии, подвергшиеся репрессиям еще в предвоенные годы, были освобождены из лагерей и посланы на фронт.

22 июля немцы начали авианалеты на Москву и продолжали их пять ночей подряд. Геббельс утверждал, что «Кремль превратился в груду дымящихся руин». Москва официально объявила о расстреле девяти крупных военачальников — Павлова, Климовских, Коробкова и других. Спустя несколько дней Красная Армия оставила Кингисепп — чуть более ста километров до Ленинграда.

29 июля, разложив карты перед Сталиным, начальник Генерального штаба Жуков сделал обзор стратегического положения на фронтах. Он начал с севера и двигался на юг. Он предсказывал цифры наших потерь и возможный курс германских операций. Начальник политуправления Красной Армии Мехлис перебил маршала: откуда тот знает о планах германской армии? Жуков ответил, что не знает о планах немцев, но, глядя на расположение сил на фронтах, он может представить себе ход их мыслей. «В направлении Ленинграда немцы не смогут взять город и соединиться с финнами без привлечения дополнительных войск. На Украине главные сражения достигнут пика в районе Днепропетровска — Кременчуга, куда проникли танковые части группы «Юг». Самым опасным и наиболее слабым сектором нашей линии является Центральный фронт, так как армии, прикрывающие Унечу и Гомель, слабы и плохо экипированы — немцы могут использовать слабость их позиций и нанести удар во фланг и тыл Юго-Западного фронта».

«Что вы предлагаете?» — спросил Сталин. Жуков предложил укрепить Центральный фронт не менее чем тремя армиями, дополнительной артиллерией и возглавить фронт опытным командиром, скажем, Ватутиным. Жуков предложил отозвать с Дальнего Востока восемь полностью экипированных дивизий, они перекроют путь на Москву. «Вы предлагаете отдать Дальний Восток?» — спросил Сталин. Жуков не ответил на этот вопрос и поставил вопрос о том, чтобы отвести войска Юго-Западного фронта за Днепр и перевести на север пять дивизий этого фронта. «А что о Киеве в этом случае?» — спросил Сталин. Жуков изложил аргументы в пользу исправления линии фронта и важности Центрального фронта. В последовавшем споре Жуков сказал, что если он способен говорить лишь «чепуху», то недостоин своего поста. Через сорок минут после того, как он ушел со своими картами, Сталин снова вызвал его. Начальником Генерального штаба будет маршал Шапошников, а Жуков посылается командовать Резервным фронтом, но останется членом Ставки. А «чепуха», о которой говорил Жуков, стала уже в ближайшие недели лучшим стратегическим советом для нашей отступающей армии, вступившей в кризисную фазу конфликта.


Предпоследняя линия обороны

В конце июля между Ржевом и Вязьмой частями Красной Армии была создана новая линия обороны. 30 июля германская директива № 34 повелела окружить советские части, расположенные к северо-западу от Днепра. 2 августа, после многодневного постоянного отступления, Красная Армия начала двадцативосьмидневную танковую битву в районе Ельни. Гитлер отметил успехи Гудериана тем, что его танковой группе было присвоено название «Группа армий Гудериан». Это давало ему большую свободу маневра. Прибывший к Гудериану адъютант Гитлера полковник Рудольф Шмундт украсил его Рыцарский крест дубовыми листьями. Разговоры Гудериана с Шмундтом представляют интерес. Согласно Шмундту Гитлер рассматривал три цели:

1) захват Ленинграда сделает Балтику немецким озером, обеспечит бесперебойное поступление шведской железной руды, надежную связь с армейской группой «Север»;

2) захват Москвы, «чья промышленность имеет важное значение», лишит русских важнейшего транспортного узла;

3) овладение Украиной обеспечит Германию углем и хлебом.

Гудериан со всей страстью уговаривал Шмундта обратиться прежде всего к Москве, «сердцу России». До нее оставалось примерно двести пятьдесят километров.

6 сентября советские войска в жестокой контратаке возвратили себе Ельню. Даже не ведающий сомнений Гитлер «оговорился» 4 сентября после посещения штаба группы армий «Центр» в Борисове: «Если бы я знал, что у них столько танков, я бы дважды подумал, прежде чем начать вторжение». Потом, в октябре, у Ельни советские войска будут окружены и уничтожены, но их доблесть, доблесть обреченных, отодвинет дату решающего наступления немцев на Москву.

Совещание высших немецких офицеров в Борисове требует особого внимания. Штаб группы армий «Центр» ощущал себя элитой германского офицерства. И эта элита позволяла себе видеть в действиях Гитлера отстранение германского рыцарства, лучших представителей прусской касты, от решений, определяющих судьбу Германии. Группа офицеров во главе с генерал-майором Хеннингом фон Тресковым и Фабианом фон Шлабрендорфом, узнав о намерении фюрера посетить штаб фельдмаршала Бока, решила арестовать «ефрейтора», судить военным судом и восстановить традицию, когда армия является арбитром государственных дел Германии, высшим аналитическим советом и средоточием власти в рейхе. Шлабрендорф и Тресков решили остановить автомобиль с Гитлером и посадить вождя нацизма под стражу. Гитлеру предстояло предстать перед независимым военным судом. О дальнейшем офицеры предпочитали не задумываться. (В определенном смысле это была подготовка к выступлению 20 июля 1944 года.)

А.Кларк полагает, что заговорщики персонифицировали «лучшие качества своей страны, рациональный интеллектуализм в союзе с самоотверженной смелостью. Их целью было создание «достойной Германии»… Будучи немцами, они считали военную мощь и конституционный порядок основными элементами «достоинства». На фронте, будучи на расстоянии восьмисот километров в глубине России, им было легче оценить реальности данной кампании. Они могли видеть, что неукротимая мощь вермахта столкнулась с неколебимым объектом и «…когда наши шансы на победу испарятся очевидным для всех образом, уже ничего нельзя будет поправить»[49]. Заговорщики пытались найти подход практически к каждому армейскому генералу, и никто из касты военных не предал их, не позвонил Гиммлеру.

Вера в то, что вооруженные силы должны стать арбитром и руководителем нации, была достаточно широко распространена среди германских офицеров. Возможно, если бы заговорщики преуспели, фельдмаршал Бок согласился бы их возглавить. Но в текущей ситуации он не хотел рисковать — ведь он и без того возглавлял группу армий «Центр», он будет национальным героем — покорителем Москвы. И фон Бок не принял активного участия в захвате Гитлера. Талант Гитлера сказался в том, что он сумел разъединить генералов. Три раза он откладывал время визита в Борисов.

3 августа прибыл конвой из эсэсовцев, привезших свои собственные автомобили. И когда самолет Гитлера приземлился, войска СС прикрыли его на всем пути продвижения. На протяжении всего визита молодым германским офицерам не удалось даже приблизиться к Гитлеру, не говоря уже о том, чтобы произвести выстрел. Гитлер же вызывал военачальников по одному, сидя в кабинете фельдмаршала фон Бока вместе с адъютантом Шмундтом и двумя адъютантами из СС. Пред ним предстали прежде всего Бок, Гудериан, Гот, Хойзингер.

Обсуждался вопрос, что является первостепенной целью вермахта. Выслушав поток мнений, Гитлер вынес свое суждение. Он объявил первой целью захват Ленинграда. Его захват отрежет русских от Балтики и обеспечит бесперебойное поступление шведской железной руды. Далее по шкале ценностей должен быть сделан выбор между Москвой и Украиной. Гитлер дал понять, что Украина — его приоритет. Ее завоевание даст рейху огромные ресурсы. Фюрер приказал после оккупации Крыма осуществить десант через Керченский пролив и двигаться в направлении Батуми.

В прежние времена Гудериан был способен открыто протестовать против решения фюрера, с которым не был согласен. На этот же раз он пишет: «Как только решение атаковать Украину было подтверждено, я делал все возможное, чтобы выполнить приказ как можно лучше. Я упросил Гитлера не разбивать на части мою танковую группу, а бросить ее в бой целиком». А. Кларк полагает, что «трудно определить, в какой степени увод целой армейской танковой группы повлиял на неудачу наступления на Москву… Но это был катастрофический спор, последствия которого для итогов войны едва ли даже можно измерить»[50].

Посетив штаб группы армий «Юг» в Бердичеве, Гитлер возвратился в Вольфшанце. Штаб-квартира войск СС в Берлине получила донесение командующего германской полицией на центральном участке фронта фон дем Бах Зелевского, что его подразделения уничтожили с начала войны 30 тысяч человек. Глава гестапо Мюллер потребовал держать в курсе массовых экзекуций фюрера.

И все же в конце июля немцев посетили первые сомнения. Победы вермахта перестали быть безусловными. Завершение первой фазы «Барбароссы», при всем триумфализме, не дало необходимых результатов. Красная Армия не была сокрушена. Разведка обнаруживала новые и новые дивизии. Русские сражались, а не бежали и не сдавались.


Август

В начале августа появились первые признаки того, что не все подвластно германской армии. По крайней мере, оккупация Кавказа и Мурманска стала казаться уже недосягаемой в ходе данной кампании целью.

Германская военная машина начала перестраиваться на ходу. Обнаружилось нечто странное для педантичных немцев — у них не было планов на период, непосредственно следующий за вторжением на территорию СССР. Да, они ворвались в ворота Советского Союза, но вот что делать с противником, не желающим складывать оружие после первых поражений, они не знали. А колесный транспорт не поспевал доставлять горючее танкам. Во весь рост встала задача перевода железнодорожного транспорта на русскую колею, только железные дороги могли решить проблему снабжения наступающих частей.

19 июля немцы взяли Ельню (22 км к юго-востоку от Смоленска). Но 6 сентября Красная Армия освободила Ельню — первая, пусть не очень впечатляющая победа Красной Армии в этой войне.

В это время, согласно воспоминаниям наркома ВМФ адмирала Кузнецова, Сталин «мало-помалу» овладевал началами военного искусства, началами ведения военных операций. Сталин все чаще навещал кабинет наркома Тишошенко в Комиссариате обороны, именно там он встречал ведущих военачальников. Уже с определенным знанием дела он спрашивает Кузнецова о возможности перевода морской артиллерии с балтийских островов для обороны Таллина. 8 августа 1941 года Верховный Совет СССР назначил его Верховным Главнокомандующим всех вооруженных сил.

А в дневнике Гальдера появляются ноты сомнений, прежнее ощущение триумфа отходит на задний план. На 51-й день войны — 11 августа — он пишет с явными нотами тревоги:

«Во всей обстановке на фронтах в целом становится ясным, что колосс Россия, который сознательно готовился к войне, при безудержности, присущей тоталитарным государствам, был нами недооценен. Эта констатация относится как к организационным, так и к экономическим силам, а в особенности к чисто военному потенциалу… Их дивизии, конечно, вооружены и оснащены не в нашем понимании этого слова и командование ими в тактическом отношении во многом неудовлетворительно. Но они есть. И если дюжина их разбита, русские выставляют новую дюжину. Они выигрывают время благодаря тому, что находятся поблизости от своих источников силы, а мы все больше от них отдаляемся. Наши раздерганные по всему огромнейшему фронту и не имеющие никакой оперативной глубины войска снова и снова подвергаются атакам противника, которые имеют определенный успех, ибо на невероятных просторах поневоле остается много разрывов между войсками».

11 августа советская стратегическая авиация осуществила свой первый рейд на Берлин. В ответ Гитлер приказал уничтожить все аэродромы, с которых был возможен вылет на германскую столицу.

На следующий день Сталин сказал эмиссару президента Рузвельта Гарри Гопкинсу: «Величайшая слабость Гитлера заключается в огромной численности порабощенных народов, которые ненавидят Гитлера и аморальные методы его правительства». Эти народы, равно как и «бесчисленные миллионы людей в еще не завоеванных нациях, могут получить моральную помощь, укрепить свою моральную силу, которые им необходимы, только из одного источника, а именно из Соединенных Штатов».

Сталин попросил Гопкинса прислать алюминий. Это обрадовало Гоп-кинса как ничто иное — терпящие крах государства просят автоматы, а не алюминий. Сталин говорил, что его страна «может сражаться в течение трех или четырех лет». Россия производит 1800 самолетов и 1000 танков в месяц. Сталин боялся, что Германия сможет превзойти СССР в промышленном производстве — особенно в производстве танков. Заметим, что, когда Сталин беседовал с Гопкинсом, Смоленск уже две недели был в руках немцев; три армии, которым Сталин приказал взять Смоленск любой ценой, окружались немцами; Верховный Главнокомандующий отдал приказ начать создавать «Можайскую линию», на гораздо большее расстояние (чем обещанные Гопкинсу сто километров) отстоящую от Смоленска к Москве.

А далеко на западе, в концентрационном лагере Освенцим, на русских военных в августе было испробовано самое дешевое средство массового убийства — использовавшийся прежде как пестицид газ «циклон-Б». Как сказал Черчилль в радиообращении к англичанам в августе, «германские полицейские войска хладнокровно уничтожают тысячи русских патриотов, защищающих свою собственную землю. Со времен монгольского вторжения в Европу никогда еще не было такой методичной безжалостной бойни в таких масштабах».

Стараясь осмыслить стратегический замысел германского командования, Жуков, командуя Резервным фронтом, в середине месяца отмечает «потерю интереса» немцев к центральному участку фронта. 18 августа он пишет Сталину и Ставке: «Враг, убежденный в мощной концентрации наших войск на дороге к Москве, видя на флангах Центрального фронта и в районе Великих Лук сосредоточение наших сил, временно отставил планы удара по Москве и, обратившись к активной обороне против Западного и Резервного фронтов, бросил все свои мобильные ударные и танковые силы против Центрального, Юго-Западного и Южного фронтов. Возможные намерения противника: уничтожить Центральный фронт и, прорвавшись в район Чернигов — Конотоп — Прилуки, ударом с тыла уничтожить Юго-Западный фронт».

Чтобы предотвратить такую возможность, был создан Брянский фронт. Сталин пишет: «Вы, товарищ Еременко, назначены командующим Брянским фронтом. Поезжайте туда завтра и организуйте фронт как можно быстрее. Танковая группа Гудериана действует на Брянском направлении, и здесь предстоят тяжелые бои. Вы получите то, чего хотели. Вы встретите механизированные части вашего «старого друга» Гудериана, чьи методы должны быть известны вам по Западному фронту». Увы, импровизированного фронта, сил Еременко оказалось недостаточно, чтобы предотвратить катастрофу на юге.


Судьба Ленинграда

На Северо-Западном фронте маршал Ворошилов прибыл в Ленинград в качестве главкома направления. Официально — согласно документам — в его руках были тридцать дивизий, в реальности же у него были лишь пять полностью экипированных и готовых к бою дивизий. Немцы планировали пробиться к Ленинграду через свои плацдармы в Ивановском и Сабеке — до города на Неве было примерно сто километров. В начале августа Ставка отправила к Ворошилову девять пехотных и две кавалерийские дивизии.

На северо-западном направлении в девять часов утра 8 августа 1941 года германская армия начала наступление, которое ее генералы считали последним. 19 августа немцы вошли в Новгород Великий, до сих пор единственный русский город, никогда за тысячу лет не видевший иноземной оккупации (за исключением шведского господства в 1611–1617 гг.). Они перерезали в Чудове Октябрьскую железную дорогу, соединявшую Москву с Ленинградом. К 24 августа танки Рейнгарда вышли к пригородам Гатчины — сорок километров до северной столицы. Связь Ленинграда с остальной Россией была прервана. Ленинград приготовился к уличным боям, карта обороны города была уже открыта, когда прибыли Молотов и Маленков с задачей «организовать оборону города».

26 августа Сталин разрешил укреплять оборонительные позиции танками, непосредственно сходящими с заводских конвейеров города, и обещал четыре авиационных полка для прикрытия города сверху. Когда слабым местом обороны города стало справедливо казаться высшее руководство, Сталин решил прислать в Ленинград Жукова. Его назначение означало только одно — Ленинград будет сражаться до конца.

Город покинула лишь та наука, без которой Россия не мыслила ни своего выживания, ни своего возрождения. Ведущие ленинградские институты двинулись на восток. Оборудование грузилось на платформы, книги складывались в грузовики. Физико-технический институт был переведен в Казань — в 797 км к востоку от Москвы. Страна требовала быстрых, полезных решений. Курчатов и Александров были заняты защитой судов военно-морского флота от магнитных мин. Будущий президент Академии наук Александров отправился на Северный флот, а Курчатов остался в Севастополе. Флеров надел мундир ВВС и был приписан к Академии военно-воздушных сил в Йошкар-Оле. Он был уверен в ведущейся ядерной гонке и просчитывал шансы России. В ноябре 1941 года он послал письмо в ГКО со своей оценкой российских возможностей в создании атомного оружия.

Курчатов возвратился в Казань больным воспалением легких. Больной и слабый, он поклялся не бриться до дня победы. Мир узнал его с бородой. Курчатов приветствовал идеи Флерова (этот доклад Флерова Курчатов до последних дней держал в ящике своего письменного стола). Его страсть была дорога будущему руководителю нашего атомного проекта. У обоих этих людей столь органично соединилась любовь к отечеству с научным скептицизмом. Рядом с Курчатовым стояли изобретатели лучшего в мире танка, конструкторы прекрасных боевых машин авиации, создатели непробиваемой брони, творцы «катюши», изобретатели радара. Эти «недочеловеки» заставили Германию задуматься. Их умом и талантом был остановлен враг.


Самое тяжелое решение

По признанию самого Гитлера, ему понадобилось почти шесть недель для принятия «самого тяжелого решения во всей восточной кампании».

21 августа он принял его вопреки мнению ОКХ. Гитлер назвал в качестве своих целей Ленинград, Крым, Донбасс. Москва следовала лишь на четвертом месте.

«Приказываю следующее: 1. Важнейшей целью, которой следует достичь еще до наступления зимы, является не взятие Москвы, а овладение Крымом, промышленным и угольным районом на Донце и прекращение русского снабжения нефтью из района Кавказа, а на Севере — блокирование Ленинграда и соединение с финнами… Овладение Крымским полуостровом имеет наиважнейшее значение для обеспечения нашего снабжения нефтью из Румынии. Поэтому всеми средствами, включая также применение подвижных соединений, следует стремиться быстро форсировать Днепр в направлении Крыма, прежде чем враг подбросит сюда новые силы… Только блокирование Ленинграда, соединение с финнами и уничтожение русской 5-й армии создает предпосылки и высвобождает силы для того, чтобы с перспективой на успех атаковать и разбить вражескую группу армий Тишошенко»[51].

По мнению германского историка Г.-А. Якобсена, «это было далеко идущее решение, больно ударившее по ОКХ, которое уже с августа с несомненной обескураженностью вынуждено было констатировать, насколько сильно оно недооценило способность Советского Союза к сопротивлению и имеющиеся у того возможности в кадровом, техническом, а также и в политическом отношении. Понимание этого пришло слишком поздно».

Это решение впоследствии приведет к весьма суровой критике немцами фюрера. Послевоенные историки теперь будут говорить то, чего не говорили самые скептичные из современников: Гитлер не обладал ни военным опытом, ни соответствующим образованием, среди специалистов вермахта он был дилетант. Поначалу, рассуждает Якобсен, «он высказывал свои планы большей частью в виде спонтанных экспромтов или как бы случайно в разговоре. Это были молниеносные озарения и в гораздо меньшей степени — конкретные предложения, причем не вполне продуманные и не обоснованные до конца. Не владея аргументацией офицера Генерального штаба, он давал полную волю всем своим интуитивным и внезапным мыслям. Импровизированно сказанное им его военные советники должны были облекать в надлежащую форму». Но после побед на западе в психологии Гитлера произошли глубокие изменения. Квалифицированные генералы перестали быть для него неоспоримыми профессиональными авторитетами. ОКХ теряет свое значение центра принятия решений. Немцы вручают Гитлеру право принимать роковые для себя решения. Отказ от движения на Москву был классическим примером отхода от германской доктрины «бить по критически важной точке».

В конце августа 1941 года к Гитлеру прибыл Муссолини. Он нашел Гитлера уверенным в себе. Вместе они осмотрели руины Брестской крепости. Фюрер признал, что «плохая работа разведки дала ему полностью неверные данные о размерах и качестве русских войск, а также о решимости, с которой они идут в бой». Именно тогда русские танки у Великих Лук бросились в наступление и через сутки были остановлены. По ленинградскому радио поэтесса Вера Инбер процитировала слова Герцена: «Рассказы о сожжении Москвы, о битве при Бородино, о переправе через Березину, о падении Парижа были легендами моего детства, моими «Илиадой» и «Одиссеей». В наступившие времена Россия пишет для своих внуков новую «Одиссею» и «Илиаду». Именно в эти дни отступающие советские войска взорвали плотину Днепрогэса. Финские войска взяли Выборг и вышли к границе 1940 года.


Сентябрь

Относительно дальневосточного союзника Германии 11 сентября 1941 года Риббентроп сообщал руководству рейха: «Токио очевидно намеревается отложить действия против Советского Союза, чтобы выждать дальнейших успехов Германии на Восточном фронте»[52]. Риббентроп и Вайцзеккер предложили «оказать давление на Японию с целью побудить ее атаковать Владивосток.

1. По военным соображениям, поскольку это облегчит нашу военную задачу.

2. По внешнеполитическим соображениям, поскольку это докажет, что Япония явным образом встала на стороне «оси». Но Гитлер был против «активного давления на Японию; он опасался того, что это будет интерпретировано как знак немецкой слабости»[53].

То спокойствие, с которым Сталин обсуждал проблемы войны с Гарри Гопкинсом, базировалось на нескольких объективных обстоятельствах. Во-первых, помимо донесений Зорге, советская военная разведка фиксировала факт отсутствия концентрации японских войск в Маньчжурии. Японцы не могли начать завоевание советского Дальнего Востока без серьезной предварительной подготовки. Ее пока не было. Более того, все более явственной становилась ориентация Токио на южное направление. В начале октября 1941 года можно уже было полагаться определенно на то, что СССР сможет избежать ситуации борьбы на два фронта. А это в реальности значило, что боевые порядки Дальневосточной армии становились резервом Главного командования. Во-вторых, на наличии крупной армии на Украине, способной не только сохранить эту богатейшую республику Союза, но и оказать давление во фланг движущимся к Москве германским армиям.

В сентябре 1941 года война, полагали немцы, заканчивается. По оценке Эриксона, «кровавое побоище на юге, осуществленное с устрашающей эффективностью, было только преддверием — «необходимым условием», если пользоваться терминологией Гитлера — массированного наступления против советских армий, защищающих Москву». Но Гитлер насторожился. 11 сентября он отменяет приказ о сокращении производства для армии, военные заводы снова заработали на германскую восточную армию. Военно-морская программа, рассчитанная на битву с Британией, была отложена.

Великая страна ощутила нависшую угрозу. К последней неделе сентября 1360 крупных промышленных предприятий в западной России были эвакуированы на Урал, в Западную Сибирь, Казахстан и Центральную Азию. Крупные заводы Харькова и Краматорска были подготовлены к переезду за несколько дней. Полтора миллиона вагонов перевозили целую индустрию на восток, а навстречу, на запад, продвигались два с половиной миллиона солдат.

На северо-западном направлении 1 сентября немцы окончательно взяли станцию Мга, и Ленинград 8 сентября попал в страшное кольцо блокады. Кейтель уведомил фон Лееба, что Гитлер не имеет ничего против бомбардировки и обстрела великого города. Гитлер не хотел боев в городских кварталах, но он уже решил, что Ленинград будет сметен с лица земли. Под давлением немцев финны, остановившиеся было на старой советско-финской границе, в сентябре 1941 года, после нового наступления немцев на Ленинград, снова бросились вперед и пересекли реку Свирь. Прямой путь из Мурманска в Москву был перерезан, но действовала обходная ветка. Над Ленинградом нависла угроза прорыва врага.

Утром 13 сентября самолет с Жуковым взлетел с Внуковского аэродрома на север. С ним были генералы Федюнинский и Хозин. Ударные части немцев неуклонно приближались к Ленинграду, они штурмовали Пушкин, Тосно, Мгу и Шлиссельбург, дошли до реки Волхов, где в южном течении реки Свирь надеялись встретить наступающих на юг финнов. Подавленный Ворошилов сдал командование и отбыл в Москву. Под бортом его самолета лежали 700 километров противотанковых надолбов, 5000 огневых точек, 25 километров баррикад. И город, готовый пожертвовать собой.

Жуков сократил периметр обороны, отставив прежнюю «линию Луги». На западном направлении Таллин был оставлен, Балтийский флот возвратился в Кронштадт. Против устремившихся из Красного Села к Урицку немцев он послал последний резерв. В координационной комнате Жуков демонстративно сгреб в угол всевозможные карты и схемы, оставив в центре внимания одну: карту собственно города. Линию Пушкин — Гатчина — Колпино приказал защищать до последнего патрона.

Все силы были сконцентрированы на поисках резервов и укреплении оборонительных линий. Он издал также приказ № 0098, требовавший расстрела всех отступающих как «пособников» немцев. Ни у кого не оставалось сомнения, что город будет сражаться до последнего дыхания. Знаменитые ленинградские мосты были заминированы — от минеров потребовали взорвать их до 17 сентября. 40 тонн взрывчатки привезли на основные заводы. Последние позиции перед городом были обозначены между Пулковом и собственно городом. Но пал Пушкин, немцы вошли в Слуцк и Кузьмино, но Колпино держался. К19 сентября фронт стабилизировался по линии Пулково — Кузьмино — Парголово.

18 сентября 1941 года была создана советская гвардия. В приказе о ее создании Сталин учит: «Будучи атакованным противником, не следует паниковать, бросать свое оружие, не следует бежать в леса, перестать кричать «Мы окружены!», но постараться организованно отвечать противнику ударом на удар, нейтрализовать паникеров, безжалостно пресечь трусов и дезертиров, возвратить дисциплину в войска».


Немцы: стратегический обзор

А германское ОКХ создало обзор стратегического положения, одобренный Гитлером.

«1. В данный момент еще нельзя сказать, как можно будет высвободить крупные силы с наступлением зимы на востоке и сколько их потребуется в следующем году для ведения операций при тяжелых погодных условиях.

2. Если поход на Восток в 1941 г. еще не приведет к полному уничтожению советской силы к сопротивлению (как на то рассчитывало высшее командование), военное и политическое воздействие этого на общее положение может быть таковым:

а) Выступление Японии против России может задержаться. С другой стороны, Америка может дать Японии непосредственный повод для вторжения (вероятно, нет!).

б) Объединению сил России и ее союзников через Иран воспрепятствовать не удастся.

в) Турция отнесется к этому ходу событий с большим недовольством. Несмотря на это, она будет выжидать до тех пор, пока не убедится в крушении России…

Разгром России — ближайшая и решающая цель войны, которая должна быть достигнута применением всех сил, без которых можно обойтись на других фронтах».


Катастрофа на Украине

Итак, выполняя приказ, Гудериан повернул свои танки под углом 90 градусов на юг. Он нашел щель между войсками Тимошенко и Буденного и ринулся в южном направлении. Тем самым он уходил от опасности быть атакованным 5-й советской армией и войсками, выходившими из-под Гомеля. Гудериан шел впереди с двумя танковыми дивизиями, за ним следовала ощущающая близость победы основная масса его войск. На третий день пути, пройдя примерно сто километров, Гудериан взял нетронутый мост через Десну у Новгород-Северского, преодолевая тем самым последний естественный рубеж между северными силами и движущимися с юга, со стороны Черкасс и Кременчуга, танками Клейста. Огромные силы, сосредоточенные под командованием Буденного в районе Киева, могли двигаться лишь со скоростью человеческого шага. Вокруг же ревели моторы моторизованных германских частей. 16 сентября германские танковые колонны сомкнулись в Лохвице.

Сталин сместил Буденного, но разрешил общее отступление лишь двумя днями позже немецкого окружения. Поздним вечером 17 сентября Шапошников связался с Кирпоносом. «Главнокомандующий позволил вывести войска из Киева». Но как выйти из окружения? Генерал Бурмистренко утром 18-го посоветовал Кирпоносу полагаться лишь на себя. После четырех дней непрерывного отказа разрешить отступление, маршал Тимошенко разрешил генералу Кирпоносу отводить войска. Пробились на восток 15 тысяч, более полумиллиона попали в плен. В течение 24 часов Киев пал. Кирпонос приказал прорываться.

Большие и малые группы начали прорываться на восток. Кирпонос погиб 20 сентября. К этому времени огромная масса советских войск была лишена общей координации, у нее уже не было горючего, необходимых боеприпасов, общего планирования на случай создания бреши. С последними патронами шла пехота в контратаки, чтобы лечь навеки в украинских полях — германская артиллерия твердо знала свои цели. После пяти дней массового уничтожения немцы начали брать пленных. Их было ни много ни мало шестьсот пятьдесят пять тысяч — треть боевой силы Красной Армии в начале войны. 19 сентября немцы вошли в город — «мать городов русских». Берлин объявил, что с начала Восточной кампании германская армия потеряла только 86 тысяч убитыми.

Под Киевом замолкли последние выстрелы. На запад потянулись не-считаные эшелоны вагонов из-под скота, переполненных советскими военнопленными. Потери Красной Армии после начала войны были неслыханными. По оценкам ОКВ, она к концу сентября потеряла два с половиной миллиона человек, 18 тысяч танков, 22 тысячи орудий, 14 тысяч самолетов. Такую оценку сделала германская разведка. Но она же несколькими месяцами ранее именно такими (или меньшими) цифрами оценивала совокупную мощь Советского Союза. На чем же держалась его мощь после потрясающих поражений? В любом случае, считали немцы, еще одно такое поражение, и у русских просто не будет солдат.

Берлин прислал сонм фотографов, и сейчас мы можем взглянуть в лица тех, кто потерпел крушение, на обожженные танки, на горы оружия, на трупы наших солдат до горизонта.

Как пишет английский историк А.Кларк, «столь любовно собранный, этот документальный «материал» раскрывает меру тевтонского садизма, германского восторга перед насилием и брутальностью. Фотографии выдают ужасающий характер снимавших. Упоенные победой, немцы даже не старались проявить хотя бы некую меру неприятия дикости и безжалостности. Ничто не может трогать больше, чем фотографии военнопленных. Эти длинные, молчаливые колонны брели мимо усеянной кратерами земли. В глазах русских видна глухая, «бычья» обреченность людей, которые сражались за свою родину и потерпели поражение. Могли ли они представить себе, что ждет их впереди? Сознательно подготовленный голод, лагеря, пораженные тифом, двадцатичасовой рабский труд на заводах Круппа под ударами бичей эсэсовцев. «Медицинские эксперименты», физические муки, четыре года сознательной жестокости самого ужасающего и непростительного вида. Могли ли они предположить, что лишь тридцать из каждой тысячи увидят снова свои дома. Но пока мы задаем эти риторические вопросы, задумаемся на секунду. Понимали ли немцы, наблюдая за почерневшими тракторами в степи, что они, сея ветер, пожнут бурю?[54]»

Сталин ликвидировал Юго-Западное командование. Тимошенко (последний главком после потерявших свои посты Ворошилова и Буденного) был назначен командующим Юго-Западным фронтом. В конце сентября ради укрепления Крыма Сталин приказал эвакуировать Одессу. Москва начинала терять надежду. Не только она. Стажировавшийся при Германском штабном колледже между 1936 и 1938 годами американский майор Альберт Ведемейер предсказал 11 сентября 1941 года, что к 1 июля 1942 года Германия будет владеть всем к востоку от Белого моря, Москвы, Волги. Россия к этому времени будет в военном отношении бессильна.

Увы, Рундштедт с Гудерианом разбили в прах успокаивающее Сталина ощущение, что в районе Киева еще стоят нетронутые кадровые войска. Видя потерю Украины, Сталин впервые заколебался. Мы впервые видим признаки отчаяния Верховного Главнокомандующего. По личному приказу Сталина посол Майский передает премьер-министру Черчиллю 3 сентября его личное послание, в котором содержится просьба, во-первых, открыть в текущем году театр военных действий «где-нибудь на Балканах или во Франции, что отвлекло бы 30–40 германских дивизий с Восточного фронта». Во-вторых, предоставить Советскому Союзу к началу октября 30 тысяч тонн алюминия и ежемесячную минимальную помощь в 400 самолетов и 500 танков. «Без этих двух форм помощи Советский Союз будет либо разбит, либо ослаблен до такой степени, что надолго потеряет способность помочь своим союзникам активными операциями на фронте против гитлеризма».

13 сентября Сталин идет еще дальше. Англичанам предлагается «высадить 25–30 дивизий в Архангельске или в южной части Советского Союза через Иран для военного сотрудничества с советскими войсками подобно тому, как это делалось в последней войне во Франции». Американцам Сталин предлагает занять американскими войсками любой сектор на советском фронте под американским командованием. Американцы и англичане решили не связываться с тонущим кораблем.

Германский посол во Франции Отто Абец прибыл к Гитлеру в Вольф-шанце 16 сентября 1941 года. Гитлер поделился с ним планами на Востоке. Ленинград будет сметен с лица земли — это «ядовитое гнездо», откуда уже долгое время «распространяется азиатская злоба». Азиаты и большевики будут вышвырнуты из Европы. «Будет положен конец двумстам пятидесяти годам азиатской заразы». Урал станет новой границей поверженного врага. Россия к западу от Урала станет германской Индией. Железорудные месторождения Кривого Рога обеспечат Германию миллионом тонн руды в месяц. При этом экономически самодостаточном новом порядке Франция получит свою долю. Условием является ее участие в разгроме Британии.

Но в тот же день фон Лееб убедился в невозможности пробиться к Ленинграду и начал отгружать танки на Московское направление. Обеспокоенный Гальдер записал в дневник: «Отныне дренаж наших сил под Ленинградом будет продолжаться. Противник сконцентрировал значительные силы и большой объем боеприпасов, такая ситуация сохранится до тех пор, пока голод не выступит нашим союзником». А Гитлер продолжал делать экскурсы в будущее. Крым обеспечит Германию цитрусовыми, хлопком и резиной. «Мы будем снабжать зерном всю Европу». Среди русских «мы найдем человеческий материал, необходимый для обработки пашни. Немецкие поселенцы и надзиратели будут жить в замкнутом сообществе, как в крепости. Но наши конюшни должны быть лучше, чем у туземцев».

Дикие мечтания Гитлера имели основания — за спиной германских солдат стояли ворота Киева, впереди — Москва.

Но и это страшное поражение Красной Армии не было решающим. Советские войска сумели — страшными усилиями — восстановить линию фронта. Потеряв Харьков, они все же сомкнули ряды восточнее. Немцы бросились к Азовскому морю и сумели взять ключ к Кавказу — Ростов-на-Дону. Но на дальнейшее германская армия не была способна — силы концентрировались на севере, в направлении Москвы. Германское командование уже не могло всерьез думать о захвате северо-кавказских нефтяных месторождений, они не могли и препятствовать потоку горючего по волжскому пути.

В это же время финны, видя, что немцы, при всех усилиях, не могут выйти к Неве, следуя безошибочному внутреннему чувству, остановились в сентябре на старой границе Финляндии и СССР. Поворачиваясь к Москве, Гитлер решил задушить город русской славы в блокаде, бросая основные силы на центральное направление. Об этом решении Сталин узнал от разведывательной сети в Германии — «Красной капеллы», когда признаки ослабления давления на Ленинград еще не ощущались. Но 23 сентября Пулково штурмовали лишь 12 танков. Жуков зафиксировал ослабление этого давления 25 сентября. В городе уже во второй раз уменьшили рацион хлеба.

На Ленинград в этот день обрушилась самая большая с начала войны масса снарядов и бомб. 276 германских бомбардировщиков убили тысячу мирных жителей. Пострадал Кронштадт и его верфи. Миллион ленинградцев двадцать четыре часа в сутки копали окопы. Великий город готовился дорого отдать свои жизни. Немцы думали, что делать с северной русской столицей. Генерал Варлимонт составил следующий меморандум. Оккупация как таковая места иметь не будет. Детей и пожилых следовало выпустить из города, а остальных оставить умирать. Наилучшим решением было бы запереть жителей в город, окружить город колючей проволокой с пропущенным в ней током, поставить на высотах пулеметы. Были предложения «филантропу Рузвельту» вывезти жителей Ленинграда. Варлимонт завершил свой анализ так: «Замкнуть Ленинград герметически, ослабить население посредством террора и усиливающегося голода. Весной мы оккупируем город, уберем выживших в глубину России и сровняем Ленинград до нулевого уровня взрывчатыми веществами». Йодль поощрил подчиненного: «Это увеличит хаос и поэтому облегчит нашей администрации эксплуатацию оккупированных территорий». Германские бомбардировщики постоянно бомбили Ленинград. Бадаевские склады уже сгорели. Пострадала главная верфь.

В октябре группа армий «Север» предприняла еще одну попытку пробиться к Ленинграду — удар был нанесен к востоку от Тихвина; немцы надеялись на восточной стороне Ладожского озера встретить финнов. Удачей было то, что финны остановились на своей прежней границе. Немцы всячески уговаривали Маннергейма, но у финнов были свои соображения. Гитлер приказал считать Ленинград «второстепенным театром операций». Гитлер начал осуществлять блокаду шестью или семью дивизиями и перенацеливать основные силы на Москву.


Разведка

В английском поместье Блечли 1500 английских специалистов по дешифровке продолжали свою работу. Мы уже знаем, что они прочитали варианты кода «Энигма», применяемого немцами в радиообмене между Берлином и Восточным фронтом. По приказу Черчилля в Москву были доставлены дешифрованные данные о дислокации германских войск на Восточном фронте. Кроме Сталина, эти данные получал толь-

ко один человек — начальник Генерального штаба маршал Шапошников. На вопросы об источнике этих сведений английский связной Сесил Барклай отвечал, что у английской разведки есть свой человек в германском Военном министерстве.

Советская разведка имела свои источники. Наверное, самым важным из них была «Красная капелла» — разведывательная сеть, базировавшаяся на германском министерстве авиации. В нее входил Шульце-Бойзен из люфтваффе, Дольф фон Шелиа из министерства иностранных дел, Арвид Харнак из министерства экономики. Используя секретную радиостанцию, «Красная капелла» снабжала Москву сведениями о главных операциях германских вооруженных сил, особенно детально об их планах. Так советское руководство узнало о том, что после взятия Киева Клейст не собирается к кавказским предгорьям, о том, что Гитлер решил взять Ленинград измором, а не прямым штурмом.

В Токио группа Зорге была близка с помощником премьера Коное. Уже в конце июня Зорге докладывал, что Япония решила оккупировать французский Индокитай и голландскую Ост-Индию — они устремляются на юг, а не к советским границам. Третьим важнейшим источником была группа «Люси» в Швейцарии. Историк Эриксон отмечает: «Информация, поступавшая в Москву, была столь точной и невероятно детализированной, что вызвала сомнения, что работает опытный специалист по дезинформации из абвера, что это гигантская западня. Но в конечном счете Москва признала аутентичный характер информации «Люси» о планах германских вооруженных сил, ее способность ответить на самые сложные вопросы относительно обсуждений самого высокого уровня в германской армии». (В то же время немцы не имели ни малейшего представления об основных процессах в Советском Союзе; они оставили сами попытки организовать подлинно стратегическую разведку и полагались лишь на допросы военнопленных, на слежение за перемещением полков и дивизий. Воздушная разведка давала тоже мало — советские части перемещались преимущественно ночью, их тылы не были глубокими, они быстро исчезали из поля зрения.)

Пока немцы наступали, работа разведки была менее заметна и значима. Но когда речь зашла о стратегической обороне, незнание противника становилось для вермахта существенно значимым. На фронтах полевые командиры получали информационную помощь со стороны партизан, чего немцы никогда не имели. И хотя немцы ввели практику убивать 50 советских людей за одного немца, они не могли остановить рост партизанского движения. Расстреливая, немцы старались попасть жертвам ниже пояса, часто хороня заживо мучающихся раненых. Как пишет А.Кларк, «немцы получали от репрессий садистское удовольствие. Они совмещали долг и спорт; совмещали рвение крестоносцев и специфическое физическое удовольствие, которое столь многие немцы извлекают из причинения боли другим. В долгие летние вечера «охота на людей» предпринималась по малейшему поводу; деревни окружались, а жителей избивали прямо на улицах. В Германию отсылали «сувениры». Один из оккупантов отослал в Германию «локон волос русской девушки-партизанки. Они сражаются, как дикие кошки, и это явные недочеловеки».

Часть планировщиков Берлина уже начала считать поставленные в России цели достигнутыми. Ленинград был изолирован, Украина завоевана, Донбасс отрезан от советской экономики. Военное министерство стало планировать возвращение в Германию восьмидесяти дивизий, половину которых предполагалось уже расформировать. Военное управление на Востоке будет иметь в своем распоряжении «мощные мобильные силы в главных индустриальных и коммуникационных центрах; каждая воинская группировка, помимо своих обычных оккупационных обязанностей, будет в состоянии посылать быстро действующие боевые группы в центры неоккупированных территорий с целью сокрушить любую попытку сопротивления еще до того, как она стала представлять опасность». Нужно сказать, лишь Рундштедт (с пассивным сочувствием Браухича) в эти дни и недели эйфории стоял за то, чтобы остановить германскую армию на Днепре и дожидаться весны 1942 года. Другие — Бок, Гудериан, Гот, Клюге — и слышать не хотели о паузе в войне, для них сама мысль о замедлении операции была абсурдной.

На оккупированной территории, следуя указаниям непосредственно Гитлера, Гиммлер, Борман и Кох действовали по принципу: мы — господа, они унтермениш. Немцы должны господствовать и управлять. Как отмечает немецкий историк Г.-А. Якобсен, «любую попытку считаться с чувствами и образом жизни русских они отвергали как сентиментальничанье». Рейхсфюрер СС сформулировал свое отношение одной фразой: «Что касается русских… мне совершенно безразлично, живут ли они в достатке или подыхают с голода; меня они интересуют лишь постольку, поскольку мы нуждаемся в них как в рабах для нашей культуры, а до остального мне дела нет». По оценке германского историка М. Геринга, Германия «ярчайшим, потрясающим образом показала всему человечеству, в результате каких обстоятельств культурный народ смог с гордой высоты погрузиться в самую мрачную бездну. На его примере подтвердился опыт истории, на его примере была доказана незыблемость твердых, имманентных природе вещей законов». Эти законы исключали безнаказанность массового насилия.

Постепенно, капля за каплей две простые идеи стали навещать головы немцев: Россия огромна, русских много. Ответом на зверскую жестокость немцев стала бездонная ненависть русских.

Загрузка...