Глава восьмая МЕЖДУ ЖЕЛАНИЯМИ И ВОЗМОЖНОСТЯМИ

В годы накануне 1914-го Сытин разрывался между делами выгодными и благими и не раз менял свои политические симпатии. Перед лицом набирающего силу стачечного движения рабочих и растущего недовольства в деревне Сытин никак не мог твердо решить, стоит ли поддержать самодержавие или заставить его поделиться властью. Со стороны он казался реформатором – благодаря этому расхожему мнению у него завелись враги в правительственных и консервативных кругах. В те же самые годы, однако, в «Товариществе» возникали конфликты по редакционным и коммерческим вопросам, причина которых была отчасти в неопределенности политических взглядов Сытина.

Но и тогда он оставался предпринимателем. Его предприятия давали прибыль, а он с головой уходил в новые начинания и заключал новые сделки и как частное лицо, и как представитель своей фирмы. Правда, ему предстояло потерпеть ряд неудач, свидетельствующих о том, что он переоценил свои возможности.

I

На протяжении всех лет, что Сытин стоял у руля «Русского слова», он постоянно бывал в рабочих кабинетах редакторов и репортеров, но оставил очень скудные упоминания – если не считать письма к Петрову от 1909 года – о редакционных распрях. Между тем по отрывочным сведениям из воспоминаний и писем ведущих штатных сотрудников можно предположить, что обстановка в редакции особенно накалилась в 1913 году, при Валентинове.

Как видно по самой газете, Валентинов проводил твердую редакционную политику на решительную демократизацию «Русского слова». Вслед за своим предшественником Дорошевичем он определил как важнейшее условие, «чтобы ни одна руководящая политическая статья без моей санкции не проходила и без моего согласия ни один новый сотрудник не мог быть приглашен». К тому же Валентинов имел право не брать в расчет возражений Сытина или Благова в отношении одобренных им материалов и избавляться от неугодных ему авторов.

«Я вошел в редакцию «Русского слово» совсем не потому, что гнался за большим гонораром, – писал далее Валентинов, – в момент вступления в «Русское слово» у меня была и интересная работа, и приличный заработок». А раз главная идея состояла в выпуске демократической ежедневной газеты, «мне пришлось настоять на удалении из газеты трех очень видных ее сотрудников, статьи которых компрометировали газету».

Валентинов не называет имен этих сотрудников, но в их число наверняка не входила столь заметная фигура среди консерваторов, как В.В. Розанов, которого Сытин уволил сам в ноябре 1911 года, перед тем как предложить место редактора Струве. Философ и выдающийся мастер стиля, Розанов писал в «Русском слове» под псевдонимом В. Варварин, поскольку он еще сотрудничал и в суворинском «Новом времени», а Сытин понимал, что такая связь губит Розанова в глазах либералов[417].

Весьма вероятно, одним из трех сотрудников, упомянутых Валентиновым, был Григорий Петров, чьи надежды на руководящую роль в к Русском слове» рухнули с приходом Валентинова. Во второй половине 1912 года Петрова опять заставили тщетно ждать опубликования своих статей. В результате бывший священнослужитель в декабре 1912 года написал еще одно желчное письма, угрожая Сытину и редакторам «Русского слова» третейским судом. Свое письмо он адресовал не Сытину, а члену Правления Соловьеву и третьему сыну Сытина Владимиру, который тогда занимал в фирме высокое положение и, вполне возможно, состоял в Правлении.

Петров говорил о неоднократных унижениях «за последние 4 года». Когда «Русское слово» только начиналось, возмущался он, без него не могли обойтись. Тогда Сытин «буквально на коленях умолял не оставлять газету… спасти дело». С 1896 по 1905 год он работал не покладая рук и давал по две, три, а то и пять статей в номер.

Вот, продолжал Петров, Дорошевич в последнее время вообще подолгу ничего не делает, сохраняя при этом всеобщее расположение и непомерное жалованье, а «я, деликатничая и работая годы, теперь вижу издевательство». Он «на газете сломал свою жизнь». «И вот, когда на наших костях, на нашей крови и трудах выросло благосостояние газеты, я должен месяцами ждать печатания моих статей».

Затем следует любопытное обвинение, с которым Петров поклялся обратиться в суд. Сытин, говорит он, написал ему «три года тому назад» (в конце 1909-го) о намерении перевести «Русское слово» в Петербург и о том, «что В. Дорошевич пойдет к П. Столыпину и условится, как вести газету. Я запротестовал письмом И.Д. Сытину, что это будет новая азефовщина». Поскольку они с Сытиным вместе «создавали» газету для народа, а «не для тайного служения Столыпину», то Петров заявил о своем праве «напечатать о всей этой истории». Угроза разоблачения, заключает бывший священнослужитель, сделала его положение в «Русском слоне» еще хуже[418].

Независимо от этой угрозы его осуждение связей со Столыпиным подтверждает высказанную ранее версию, что в другом письме (примерно в 1911 году) Петров иронизировал, предлагая Дорошевичу посоветоваться с первым министром по поводу издания второго «Русского слова». Делать подобные предложения всерьез было не в духе Петрова. Что до непечатания его статей в «Русском слове», то основная причина видится в его крайнем христианском, общинном популизме. Сытин, как цитировалось выше, считал статьи Петрова чересчур «левыми».

Ведь в 1906 году Петров дал полиции повод закрыть ежедневную религиозную газету «Правда Божия», выходившую под его редакцией. Затем он стал одним из кандидатов от партии кадетов, избранных в 1907 году депутатами Государственной думы. К тому времени иерархи церкви запретили ему сотрудничать в периодических изданиях, и он оставил свой сан, дабы полностью посвятить себя публицистике. В 1908 году Петров начал давать статьи в «Русское слово» и был раздражен тем, как холодно его приняли. Газета, столь многим обязанная ему, имела аудиторию, исчислявшуюся шестизначной цифрой, а его не пускали к этой аудитории. Даром что Сытин исправно посылал ему ежемесячное жалованье в 2 тысячи рублей и божился, будто не знает человека лучше его, но Петров-то хотел быть услышанным.

Когда Петров в 1912 году жаловался на то, что его лишили голоса в «Русском слове», там уже правил Валентинов, поэтому весьма вероятно, что Петров был одним из трех авторов, на отлучении которых настаивал Валентинов. Остаются еще двое, и один из них, несомненно, – Александр Блок, знаменитый поэт-символист, с которым Руманов начал переговоры о сотрудничестве за полгода до прихода в редакцию Валентинова. Руманов обратился к Блоку после того, как в начале декабря 1911 года получил от Сытина письмо, где говорилось о необходимости печатать «беллетристов хороших… каждый день… роман, рассказ, повесть – по очереди и, кончив один, начинать другой…»[419] Первоклассные писатели оживят «Русское слово», поднимут его авторитет, а заодно сделают рекламу книгам, издаваемым Сытиным. Среди именитых авторов, уже привлеченных Сытиным в газету, был писатель-философ Мережковский, который начал сотрудничать в «Русском слове» примерно с 1910 года. С тех пора Мережковский питал надежду на то, что его жена, поэтесса Зинаида Гиппиус, получит в газете место заведующего литературным отделом, и вот, имея в виду это назначение, он первым попытался привлечь в «Русское слово» Блока.

Вскоре Блок узнал, что к нему намерен обратиться Руманов. 24 декабря он записал в дневнике «все существенное о «Русском слове», дабы решить для себя вопрос о сотрудничестве. К достоинствам он отнес особенность, не свойственную другим крупным русским газетам: «Вся московская редакция – РУССКАЯ… без евреев». Среди недостатков были «ее внутренняя противоречивость» и «патриархальная косность», но все же этот «консервативный орган… может быть, превратится в прогрессивный…»[420]

Сразу после встречи с Румановым 30 декабря Блок рассказал о полученном предложении своему другу В. Пясту, который уже сотрудничал в «Русском слове», но, будучи малоизвестным поэтом, не удостаивался чести подписывать свои материалы. К удивлению Пяста, от Блока требовалось обсуждать социальные вопросы в статьях и заметках, написанных пером «страстного публициста» и «в духе катковского наследия»[421]. В этой роли он должен был заменить «отчасти… одного писателя, которого к тому времени пришлось, по настоянию либералов, из числа сотрудников газеты исключить», – здесь Пяст имеет в виду Розанова[422].

Блок испытывал серьезные сомнения, однако в дневниковой записи от 31 декабря вновь перечислены привлекательные стороны сотрудничества. Во-первых, это огромная читательская аудитория «Русского слова», а, по мнения Блока, каждый из 224 тысяч экземпляров газеты прочитывался по меньше мере десятком человек. Во-вторых, газета щедро финансировалась: «…держится чудом – чутьем Ивана Дмитриевича Сытина… не стесняющегося в средствах». Тем не менее в ней «есть нота мира и кротости, которая способна иногда застывать в благополучной обывательщине», о чем «тревожится сам И.Д. Сытин»[423]. Наконец в июне 1912 года – это как раз совпало с приходом в «Русское слово» Валентинова – Блок дал Руманову свое согласие. Известную роль сыграло тут и обещание среднего сына Сытина Василия, ведавшего тогда в фирме детской литературой, выпустить два сборника блоковских стихов для детей[424].

Едва прослышав о сделанном Блоку предложении, Валентинов воспрепятствовал заключению договора. «Когда я узнал, – пишет он, – что минуя меня, кто-то (я не знал, что это Руманов) проводит в постоянные сотрудники Блока, я встал на дыбы. Попытки включить в постоянные сотрудники других лиц делались уже не раз, и я считал, что, если уступить в случае с Блоком, придется уступать и в других случаях, и от моего оберегания газеты от нежелательных лиц ничего не останется…» Известен случай, отмечает Валентинов, когда Сытин принял на службу любимца министра просвещения или обер-прокурора Святого синода, дабы заслужить для своих книг «одобрение» и доступ в государственные и церковноприходские школы[425], Валентинов узнал также, что Блок должен был давать в газету «не стихи, а какие-то сенсационного характера статьи, а меня буквально тошнило от его писаний и прозе, особенно после такого его «шедевра», как статья «О современном состоянии русского символизма». К этому присоединялось, несомненно, – я этого не скрываю – отталкивание от Блока вообще как от человека». Как рассказывает Валентинов,«упорное давление» на него по поводу контракта с Блоком «шло со всех сторон, и когда Благов вторично обратился к нему с этим предложением, Валентинов ответил, что блоковские писания «несомненно, будут полезны «Русскому слову», когда я газету покину…» Этим «с угрозой намеком» дело между ними было исчерпано, но намек оказался провидческим.

Вот миновал 1912 год, изрядная часть 1913-го, а контракта не было и в помине, и Блок ошибочно винил в этом Руманова, который делал все возможное, чтобы открыть ему двери. «Я их захлопнул, – пишет Валентинов, – и, пока я был в газете, ни одна статья Блока в ней не появилась. Но когда я ушел, в ней появилась (25 декабря 1913 г.) не статья, а стихотворение «Новая Америка». И пусть мне поверят – зачем мне лгать? – если бы это стихотворение попало в мои руки, когда я был фактическим редактором «Русского слова», я… немедленно отдал бы его набирать». Блоковское стихотворение было гимном наступающей индустриализации, которая превратит Россию в «новую Америку», – как раз в духе экономического оптимизма, проповедуемого Валентиновым[426].

Валентинов объясняет также причину своего ухода из «Русского слова». В декабре отмечалось трехсотлетие Дома Романовых, и он отвечал за выпуск специального юбилейного номера. Дорошевич представил в качестве основного материала, как выразился Валентинов, «холопскую статью» о добродетелях и свершениях царствующей династии, и между ним и единственным штатным сотрудником, которого он не мог редактировать, произошла «острая стычка». Дорошевич благодаря привилегированному положению настоял на своем, и Валентинов счел необходимым уйти из газеты. Так завершилась эра единовластия фактического редактора; отныне политику и содержание газеты определял коллективно редакционный «комитет», которым от времени до времени помыкал Дорошевич[427].

Написал ли Дорошевич панегирик Романовым от чистого сердца или хотел сгладить впечатление от резкой критики, которой он подверг правительство в связи с делом Бейлиса, но он наверняка предвидел стычку с Валентиновым. Ведь он понимал, что Валентинов не потерпит никаких реверансов в сторону Петербурга и никакого ущемления собственной власти над политическим содержанием «Русского слова». Не исключено поэтому, что Дорошевич намеренно пошел на обострение, возможно, заранее сговорившись с членами Правления или даже с самим Сытиным.

Со своей стороны, Сытин, может, и рад был бы удержать Валентинова, но ему пришлось уступить Дорошевичу, который по условиям контракта имел право настаивать на публикации своей статьи. Но, скорее всего, Сытин, сам решил шагнуть навстречу самодержавию, чтобы его газета заняла «золотую середину» между оппозиционностью и лояльностью. Такое положение вполне приличествовало либеральной, непартийной газете и не отпугивало читателей и достойных авторов.

Кроме того, сочетание в «Русском слове» критики правительства с прославлением Романовых должно было способствовать и книгоиздательской деятельности Сытина. Ведь он стремился расширить свое влияние на рынке учебной литературы и вполне мог посчитать целесообразным выбить почву из-под порочащих его обвинений в подрыве существующего строя. Пока что, в 1913 году, нападки такого рода предпринимались не только в Государственном совете, Думе и в книжке Пуришкевича, но и в московской Судебной Палате, судьи которой обнаружили в содержании четырех сытинских изданий преступную крамолу.

II

После того как в начале 1911 года оборвалась череда преследований со стороны официальных ведомств, Сытин получил передышку от судебных баталий с государством. Однако, судя по характеру и времени действия четырех следующих процессов (они совпали с правлением Валентинова в «Русском слове» и начались вскоре после того, как власти помешали изданию «Русского слона» в Петербурге), можно предположить, что в 1913 году правительство вновь осуществило ряд согласованных мер в попытке перетянуть Сытина вправо.

Первый судебный процесс, мартовский, касался брошюры, изданной «Товариществом И. Д. Сытина» еще в 1905 году. Даже по прошествии стольких лет ее автора П. Сенаторова приговорили к двум месяцам тюрьмы.

Решая участь этой брошюры под названием «Проснитесь, архипастыри! Письма митрополиту Антонию С. – Петербургскому и другим епископам!», суд усмотрел состав преступления в «дерзостном неуважении верховной власти [царя]» и в «порицании основных законов». Сытин опять отрицал личное участие в издании. Хотя один из судей внес в протокол свои сомнения на этот счет, все же суд не нашел в деле доказательств преступного умысла и признал Сытина невиновным[428].

Затем разбирательству подвергся перевод работы немецкого социал-демократа ревизионистского толка П. Кампфмейера «Современный пролетариат», причем «Товарищество И.Д. Сытина» пустило ее в продажу в 1907 году, лишь получив разрешение Московского комитета по делам печати. А в 1910 году, когда комитет запретил публиковать ту же работу другому издателю, Сытин немедля обратил в пульпу 4 тысячи экземпляров, которые остались от 5-тысячного тиража и хранились у него на складе. Однако в 1913 году это первое издание дало правительству повод возбудить дело против издателя Сытина и редактора А.П. Семенко. В апреле состоялся суд, который оправдал обвиняемых, но признал подрывной характер марксистской аргументации автора и постановил уничтожить весь тираж[429].

Пожалуй, для третьего процесса, состоявшегося в сентябре, у правительства было больше оснований, поскольку речь шла о посмертном осуждении Толстого, чьи произведения как раз выходили в свет каждые две недели в качестве приложений к «Русскому слову» и «Вокруг света». А поводом для возбуждения иска послужила брошюра с «Великим грехом» Толстого, который «Товарищество И.Д. Сытина перепечатало из «Русской мысли» за 1905 год. Высказанная там поддержка идей Генри Джорджа о едином земельном налоге как одном из средств спасения русских крестьян от повсеместной нищеты, говорилось в обвинении, является противозаконным призывом к отмене частной собственности. Адвокат Сытина, правда, заметил суду, что публикация данной статьи в 1905 году была одобрена Главным управлением по делам печати, однако прокурор возразил на это, что суд обязан исправлять допущенные ошибки. 19 сентября суд поддержал его иск, признав брошюру противозаконной, но при этом оправдал обвиняемых как не имевших прямого касательства к содеянному[430].

Последний, декабрьский, процесс над книгой «Круг чтения», которую Сытин издал, наконец, в том же году, примечателен тем, что состоялся почти сразу же по выходе ее из печати. Как и опасался Сытин еще в 1909 году, прокурор потребовал наложить запрет на содержащиеся в книге многочисленные пацифистские рассуждении. Согласившись, что высказывания, направленные против войны и службы в армии, наносят ущерб властям, суд признал указанные прокурором выдержки противозаконными и постановил уничтожить все непроданные экземпляры. Впоследствии при переиздании книги сытинские редакторы полностью переделают запрещенные места[431]. Вынужденный, однако, уничтожить «Круг чтения» и остатки тиражей других книг, запрещенных судебными решениями в 1913 году, Сытин понес ощутимые убытки.

И в 1913-м, и во все остальные годы, одинаково беспокойные, Сытин мало виделся с семьей, ибо слишком часто ему приходилось есть и спать в гостиницах и поездах. Когда же он попадал домой, то удалялся в свой кабинет, вспоминают сыновья Василия Ивановича Михаил и Алексей; а бабушка Евдокия Ивановна, следившая, чтобы жизнь в доме шла по строго заведенному порядку, шикала на всех: «Тише! Сам пришел!» Порядку этому подчинялись и стар, и млад, говорит Алексей и рассказывает далее, что «дед строг, очень занят, неразговорчив, взрослые его побаиваются» и что он частенько «прохаживается по коридору, заложив руки за спину». Алексей с двоюродным братом Дмитрием, сыном Ивана Ивановича, бывало, крались за дедом и передразнивали его. «Дед не замечал, а может быть, и замечал, но не обращал на наши проказы внимания пусть забавляются…» Однажды, правда, он «совершенно неожиданно… изрек, довольно, впрочем, дружелюбно: «Брысь!»

Михаил вспоминает, что встречал деда, как правило, обедом и тот был скуп на разговоры, разве только задавал обычные вопросы про школу. За столом собиралось двенадцать человек, рассказывает Дмитрий, ровно в час пополудни; «обед был самый простой»: щи или другой какой-нибудь суп, на второе – каша с котлетами, на сладкое – компот или кисель. «На столе, помню, выставлялась иногда и водка, – продолжает Алексей, – в небольших графинах, рюмки очень маленькие. Но пользоваться ими без разрешения не полагалось – сам дед не пил и был строг со спиртным при всей этой внешней демократии».

Распределение мест за столом тоже не назовешь демократичным. Сытин восседал во главе, сыновья – по левую руку от него, а женщины и дети – по правую; каждый имел свое место, сервированное столовым прибором и салфеткой в костяном кольце. Никто не смел даже приблизиться к своему стулу, пока не войдет Сытин и не пригласит всех к столу. Алексей признает, что его воспоминания о деде по-детски наивны, однако воссоздает ставший стереотипным образ человека, с головой погруженного в дела. «Мысль занята работой постоянно, времени на отдых нет, а на общение с семьей не остается просто сил». Сытин, вспоминает Михаил, иногда приезжал к семье в подмосковное имение; однажды он видел, как тот купается в пруду: «…вошел в воду, перекрестился, окунулся три раза по шею, а плавать не стал»[432].

Сытин отдавал все силы работе лишь отчасти по необходимости, а главным образом по собственному желанию. Но к середине 1913 года, накануне мировой войны, бесконечные дела и судебные тяжбы на фоне тревожной обстановки в мире так измотали его, что даже этот увлеченный человек ощутил потребность в передышке. Как писал Сытин впоследствии: «Все кругом рушилось, хотелось бежать от всего… Помню, в эти тяжелые годы все ждали катастрофы. Эта тоска мучила и меня. Я искал выхода, куда бы дальше убежать от самого себя». В результате он отправился в Западную Европу, а затем, уже в пути, решил завернуть в Италию: навестить Горького на Капри и погреться на итальянском солнышке. Хотя путешествие и было затеяно для отдыха, Сытин, сидя на террасе у Горького, разумеется, не уклонялся от деловых разговоров.

А тут еще по дороге на Капри Сытин вновь столкнулся с неприглядной стороной западноевропейской жизни, что лишь усилило его привязанность к России, из которой он бежал. На сей раз это случилось в Неаполе: за день до того, как паром переправил Сытина на Капри, он прогуливался в одиночестве по безлюдному морскому берегу. «Вдруг набегает на меня армия маленьких героев, обтрепанных, в лохмотьях человек десять мальчуганов, и все обступили – давай нам на «макароны». Жутко. Я один, даю им что у меня было мелочи. – Нет, это мелочь, ты давай нам все, что с тобой есть – бумажник и деньги. Я быстро отдал им портмоне и стараюсь убежать. Один забегает, падает и хватает меня за ноги. Я падаю, пока вскочил на ноги, тот, кто у меня ближе, схватил мой бумажник и убежал. Остальные все за ним». Вот ведь какой пышной красотой одарила Италию природа, заметит Сытин, «а темная лихая сила господствует, далеко не все в порядке». Когда Сытин поведал о происшествии служителям гостиницы, те удивились, что воришки оставили ему сюртук[433].

По возвращении в Россию в середине 1913 года неугомонный издатель тотчас принялся наживать себе новые неприятности, задумав и дав ход предприятию, которое очень скоро обернулось против него самого.

III

За 1913 год под бременем судебных преследований, говорит Сытин, прибыль «Товарищества» от издания учебной литературы сократилась на 15 тысяч рублей. Тогда в качестве контрмеры, утверждает Сытин, он прибег сначала к снижению цен, за что был обвинен другими издателями в нечестной игре. Затем со свойственной ему находчивостью начал расширять торговлю книгами с помощью возрожденного им общества «Школа и знание», которое, по его словам, существовало «независимо от «Товарищества И.Д. Сытина» и на котором он еще в 1907 году «поставил крест». Теперь Сытин заявит об организации общества, призванного копить не рубли, а таланты;» начале 1914 года он вынужден был написать в свою защиту, что члены общества – это педагоги и литераторы, работающие сообща над созданием хороших, дешевых учебников для русских школ[434]. Но Сытин не упомянул двух важных обстоятельств. Министерство образования и его издательская фирма были тесно связаны с обществом. Двое из экспертов общества по педагогике являлись служащими министерства образования. А «Товарищество И.Д. Сытина» выступало в роли единственного издателя общества. Понятное дело, конкуренты, обнаружившие столь удачное стечение обстоятельств, не замедлили разжечь шумный скандал.

И опять-таки неизвестно, что именно руководило тут Сытиным. Он, естественно, приписывал себе роль поборника просвещения, на которую может претендовать всякий серьезный издатель, и действительно пускался в бескорыстные предприятия, неся при этом ощутимые убытки. Однако, если судить по возвращенному к жизни обществу «Школа и знание», есть все основания утверждать, что за благотворительностью Сытин не забывал о расширении своего дела с помощью связей в министерских кругах. Впоследствии это признает и сам Сытин, рассказывая о визите к министру народного просвещения Л. Кассо в конце 1912 или в начале 1913 года. По его словам, он прямо заявил тогда министру: «Я хотел бы при вашем содействии победить хаос в моей издательской работе». То есть, не окажет ли Кассо любезность поспособствовать тому, чтобы сытинские учебники шли во «все наши школы – и начальную, и среднюю, и высшую… разумеется, с предварительного одобрения Министерства». Для этого Сытин предложил Кассо реформировать процедуру отбора, которая в то время позволяла рецензенту даже из-за одной сомнительной страницы отвергнуть всю книгу. Кассо, по мнению Сытина, должен был дать автору возможность исправлять мелкие погрешности, пока работа еще в рукописи.

В конце концов, пишет Сытин, Кассо принял это предложение, хотя подчеркнул, что последнее слово в отборе учебной литературы остается за его министерством. Сытин утверждает далее, будто «я хлопотал не для себя, а для всех, и ни о какой монополии не могло быть и речи», однако единственным издателем, который выгадал от этой «реформы» в 1913 году, был Сытин[435]. Если же говорить о выгоде Кассо, то один заслуживающий доверия современник заметил, что готовность, с какой министр пошел навстречу Сытину, объяснялась стремлением «из сферы» сбить критический, либеральный дух, царивший в «Русском слове» при Валентинове[436]. Комитет «Школа и знание» начал действовать с конца 1913 года, а в декабре Валентинов ушел из газеты.

Примечательно, что как только до Валентинова, находившегося в Германии, дошли газеты с обвинениями в адрес Сытина и Кассо в тайном сговоре, он написал Сытину письмо, в котором с горечью отзывался и о российском увлечении «политиканством (у нас не политика, а сплошное политиканство)», и «о нашей… душевной пустоте, отсутствии энергии», – это, скорее всего, упреки Сытину за расшаркивания перед правительством и беззубость его газеты. В конце письма он решительно заявляет, «что вряд ли я буду и смогу работать в «Русском слове»; вероятно, скандал вокруг «Школы и знания» натолкнул и Валентинова на мысль о связи неожиданно умеренного тона «Русского слова» с корыстным стремлением Сытина расширить торговлю учебниками[437].

Механику действия «Школы и знания» разоблачил другой своекорыстный, «политиканствующий», по представлениям Валентинова, издатель, петербургский конкурент Сытина – А.С. Суворин. Именно его «Новое время» 21 января 1914 года первым осудило предоставление министром Кассо «одному юркому московскому издательству» привилегированного положения в распространении учебной литературы. Далее следовал многословный вопрос: «Известно ли министерству, что за спиной комитета «Школа и знание»… стоит известная московская книжная фирма «Сытин и К°», искусно наводняющая школы и народные читальни книгами, 75 процентов коих забракованы тем же министром за пропаганду безверия, антипатриотизма, антимилитаризма?..» (В действительности, согласно приведенным выше документальным данным, браковалось около 40 процентов.)

Кассо, утверждало «Новое время», приказал Е.Л. Радлову и В.А. Семеке из Учебного комитета министерства стать членами «Школы и знания». Со стороны министерства было бы наивно рассчитывать, продолжала газета, что «силами двух престарелых чинов», получающих деньги из сытинского кармана, ему удастся влиять на издательскую политику «книжной фабрикации» Сытина. Вместо этого министерство исподволь помогает Сытину монополизировать издание учебников. Своей очевидной готовностью одобрять книги, представленные через «Школу и знание», министерства понуждает авторов вступать в сытинское общество. Затем те же авторы оказываются перед необходимостью печатать свои книги у Сытина, ибо он является единственным издателем общества[438]. Три дня спустя московская ежедневная газета «Утро России» опубликовала в двух номерах статью под заглавием «Казенная монополия». Ставшие известными обстоятельства деятельности Радлова и Семеки, говорилось в ней, послужили причиной резких писем от московских и петербургских издателей, возмущенных «небывалым преимуществом», которое получил Сытин от министра народного образования. Далее сообщалось, что другие члены Учебного комитета рассматривают двойные функции Радлова и Семеки как «неожиданное совместительство»[439].

Когда к протестующим издателям присоединили свой голос авторы, сказав Сытину, что и близко не подойдут к его фирме, пока он сотрудничает с правительством и Львом Кассо, Сытин понял, что ему грозит как деловой, так и общественный крах. Он тотчас обратился к Руманову с просьбой дать совет, как ответить на обвинения в печати таким образом, чтобы «затушевать самое существование нашего комитета». По его мнению, требовалось «резкое опровержение», дабы предотвратить бойкот «Товарищества И.Д. Сытина» со стороны и авторов, и учителей, выбирающих учебники для своих школ[440]. В результате последовал ряд открытых писем.

25 января в газете «Утро России» выступил в «защиту своего имени» Радлов. Он писал, что ни от кого не получал денег и никому не предоставлял никаких привилегий. В министерстве его просили войти в «Школу и знание» единственно для того, чтобы открывать дорогу хорошим учебникам. Учебный комитет, настаивал он, никогда не пропускал и не будет пропускать впредь слабых работ, и всякие измышления о сговоре с целью передачи Сытину монопольных прав не имеют под собой почвы. В доказательство Радлов привел все то же неверное утверждение «Нового времени», будто за истекшие годы Учебный комитет отверг три четверти предложенных Сытиным книг[441].

В тот же день Сытин предпринял оборонительный маневр на страницах «Русского слова». «Эту борьбу за книгу я вел до конца, – клялся он. – Мечта моя – чтобы народ имел доступную по цене, понятную, здоровую, полезную книгу». Годами, продолжал Сытин, другие издатели и их авторы удерживали монополию на учебники с помощью тех или иных правительственных комитетов. Из-за них учебники стоили позорно дорого, поэтому в 1907 году он основал некоммерческое общество «Школа и знание», чтобы составить им конкуренцию. Однако после нападок Пуришкевича обществу, каким оно было задумано, «не дали, конечно, сделать ни одного шага», а его, Сытина, учебники натолкнулись на бесчисленные министерские преграды.

Тогда, продолжал Сытин, он решился на новый шаг, «независимо» от своей фирмы. Затем шел нижеследующий отрывок, который впоследствии был включен без изменений в «Полвека для книги» и его воспоминания:

«Не думая о каком-либо покровительстве, о каких-нибудь гарантиях и, тем паче, о какой бы то ни было монополии, я решил сделать попытку хоть несколько застраховать учебник от той полной неопределенности и беззащитности, в какой он находился в руках «монополистов».

Дорожа нашим союзом со школой, я полагал возможным призвать всех педагогов, обладающих опытом и знанием, к сотрудничеству с нами на пользу школы, надеясь, что ознакомление с требованиями, предъявляемыми для «одобрения», только поможет им в их работе, особенно тем, кто жил в провинции и не имел «связей» в Петербурге».

Его главной целью, настаивал Сытин, было «облегчить бремя налога на малоимущего учащегося». Здесь нет ни слова о связях с министерством, если не считать обтекаемого упоминания «союза со школой». А затем он употребляет столь широкое понятие, как «педагоги», которое свободно вмещало в себя род занятий Радлова и Семеки[442].

На следующий день, 26 января, в газете московской либеральной интеллигенции «Русский вестник» появилось письмо членов Правления сытинской фирмы. Его авторы вслед за Сытиным утверждали, что общество «Школа и знание» явилось всего лишь реакцией на упрямые пристрастия Учебного комитета. Защищая Сытина, пни говорили, что он действовал как частное лицо, и выражали сожаление в связи с тем, что его общественно полезные усилия по борьбе с монополией были восприняты как попытка установить собственную монополию[443].

Правда, в том же номере газеты С.П. Мельгунов – пайщик «Товарищества», либерал, редактор и издатель «Голоса минувшего» критиковал Сытина[444]. При всех клятвах Сытина в благих намерениях, сетовал Мельгунов, издатель так и не объяснился по поводу своих связей с министерством. Ему следует сделать это незамедлительно. Но кто же сознается в каких бы то ни было связях с Петербургом, если «Товарищество» гордо заявляло о своей полной независимости от правительства. Например, ни в одной из своих публикаций, посвященных истории своей фирмы, либо эпизодам из жизни, Сытин никогда не упоминал о еще более тесном сотрудничестве с властями в 1912 году: тогда он заключил контракт с официальной газетой министерства внутренних дел на издание 3 миллионов скроенных по правительственной мерке книг и брошюр для крестьян[445]. Поэтому и теперь Сытин не стал ничего объяснять, а предпочел ограничиться заявлением о том, что он всего-навсего боролся против монополистов ради помощи авторам учебников и школам.

Даже министру Кассо не раскрыл Сытин до конца своей истинной цели – добиться одобрения работ в рукописи и тем самым сократить свои материальные убытки. Ведь министерство рецензировало только изданные работы, и отвергнутые книги превращались в бесполезный хлам, а издатель мог возместить понесенные затраты лишь за счет повышения цен на другие издания. Благодаря «Школе и знанию» автор получал возможность, пользуясь советами сотрудников министерства, переделать рукопись в соответствии с официальными требованиями до того, как Сытин издаст ее, а рецензия министерства превращалась почти в пустую формальность.

«Новому времени» каким-то образом удалось разузнать подробности этой механики, и недоброжелатели Сытина принялись смаковать разоблачение. Пуришкевич, в частности, расценил разыгравшийся скандал как наглядное подтверждение своей правоты, причем эхо скандала докатилось до 1914 года, когда вышло в свет второе его пышущее злобой сочинение «Перед бурей: Правительство и русские школы». В нем мишенью Пуришкевича снова стали сытинские авторы и редакторы – Вахтеров, Тулупов и другие, – но еще и педагогический журнал Сытина «Для народного учителя»[446]. Из «класса своеобразной полуеврейской и сплошь беспочвенной «интеллигенции», разглагольствовал Пуришкевич, вышли самозваные «просветители России» со своим планом воцарения анархии. План состоял из трех пунктов: во-первых, через школьные учебники подрывать основы церкви и государства, разжигать классовую ненависть и уводить молодежь в пессимизм и пацифизм; во-вторых, «путем повседневной печати левого толка, невероятно расплодившейся, компрометировать своих противников и распространять ложь и мерзость; и в-третьих, насаждать на учительских съездах свой презренный «дух протеста»[447].

В своих воспоминаниях Сытин пишет, что не знал наверняка истинных побуждений Пуришкевича, не подозревал, что «эта личная ненависть к издательству Сытина имела кроме политического недоверия и коммерческий характер. Известно, что Пуришкевич проектировал создать «Филаретовское общество» для издания учебников и книг для классного чтения». Это было то самое Всероссийское филаретовское общество народного образования, которое стояло насмерть против «прогрессивного направления» Сытина и его соратников[448]. Сытин ведет полемику о предмете, близком нам и сегодня, – о разногласиях между реформаторами и приверженцами традиций по поводу того, какие книги нужны нашей впечатлительной молодежи. Но это была к тому же борьба за влияние и прибыли.

Выступая в свою защиту на страницах «Русского слова», Сытин утверждал, что его фирма несет от издания учебников огромные неоправданные убытки, однако данные о прибылях «Товарищества» в значительной мере опровергают эти жалобы. В 1911 и 1912 годах произошло внушительное увеличение и без того неуклонно растущих годовых доходов фирмы[449]. По сравнению с 1910 годом прирост прибыли составил в 1911 году добрых 25 процентов, а в 1912-м достиг небывалой цифры – 35 процентов. Как уже отмечалось, тираж «Русского слова» при этом увеличился в 1911 году на И процентов, а в 1912 году, когда состоялись выборы в Думу, шла война на Балканах и кресло редактора занимал Валентинов, – на 31 процент. В 1913 году доходы от издания учебной литературы уменьшились на 15 тысяч рублей, дивиденды снизились до 8 процентов, а прибыли фирмы в целом сократились на 21 процент[450]; и, однако, в том же году «Товарищество И.Д. Сытина» сделало два приобретения: перекупило «Московский торговый дом Е.И. Коноваловой», который тогда занимал четвертое место по изданию народных книг и календарей, а также детский журнал «Тропинка»[451].

Эти экономические тенденции явно не внушали пайщикам никаких опасений, ибо на своем собрании 23 мая следующего, 1914 года они проголосовали за выпуск 1600 новых акций и тем самым почти удвоили капитал фирмы с 1,8 миллиона до 3,4 миллиона рублей. Раскупили их, как обычно, свои же акционеры. Чуть больше половины, то есть 850 акций, было сразу передано Сытину в обмен на его 15-процентную долю в «Русском слове». Прикупив затем часть оставшихся 750 паев, Сытин довел свою долю в капитале фирмы до 61,3 процента и стал наконец-то единственными безраздельным владельцем контрольного пакета акций[452]. И надо же, чтобы всего через полтора месяца неотвратимый ход войны и революции напрочь перечеркнул его честолюбивые планы по созданию треста – комбината и широкой сети газет.

Продажа Сытиным «Товариществу» своей доли в «Русском слове» за акции фирмы явилась очередным ловким, но вполне законным перемещением капитала, и была поэтому одобрена министерством торговли и промышленности. Когда же Сытин заявил, что свыше 170 тысяч рублей, полученных им в результате сделки, не должны облагаться налогами, так как речь идет всего-навсего о перераспределении его средств, налоговое ведомство возразило, что все поступления Сытина от перемещения в 1914 году его 15-процентной доли следует рассматривать как прибыль, поскольку он непрерывно руководил изданием газеты даже после того, как почти полностью «продал» ее в 1905 году. Это дело в ноябре 1916 года решится в пользу Сытина[453].

Не случилось бы, конечно, ничего страшного, заплати Сытин налоги сполна. Просто ему хотелось израсходовать свои деньги более толково, к примеру, на создание фирмы по производству бумаги.

IV

Еще в 1910 году, желая избавиться от необходимости покупать бумагу за границей, Сытин начал изучать возможности открыть бумажное дело в Карелии. Он нанял специалиста, и тот в течение двух лет, получая по тысяче рублей в месяц, составлял подробный отчет о природных ресурсах на реке Кеми, близ городка с таким же названием, неподалеку от Белого моря. Там был водопад, как выяснилось, мощностью 20 тысяч лошадиных сил, а вокруг стояли нетронутые казенные леса – необходимое сырье для пульпы.

Прикинув, что для начального капитала потребуется 9 миллионов рублей, Сытин отправился за поддержкой в Германию, к промышленнику Гуго Стиннесу, которого пресса окрестила «самым богатым человеком в Германии». Стиннес, хоть и одобрил проект, но участвовать в нем не стал; наверняка здесь сыграли свою роль антигерманские настроения «Русского слова» и ухудшение отношений между Германией и Россией. Дома Сытин столкнулся с таким же равнодушием, и это дало ему повод уже в который раз пенять на нежелание русских развивать столь важное для страны издательское дело.

К 1913 году Сытин поумерил свой аппетит. Так, намереваясь приобрести и расширить небольшую бумажную фабрику Н.В. Печаткина в Петербурге, он объединился с одним из директоров Оренбургского Общества лесной продукции и торговли Е.Ф. Давыдовым и затем организовал акционерное общество с капиталом в 4,5 миллиона рублей. Основными пайщиками новой Российской писчебумажной фабрики стали Сытин, Руманов и Соловьев, а «Товарищество И.Д. Сытина» тотчас подписало с ней десятилетний контракт на поставку бумаги со скидкой. Тем не менее Сытин по-прежнему вынужден был пользоваться услугами заграничных поставщиков, и с началом войны в 1914 году ему пришлось столкнуться с нехваткой бумаги и резким повышением цен. К 1916 году на сытинские издания требовалось 7 тысяч пудов в сутки, из них 30 процентов – на «Русское слово», а между тем все русские фабрики вместе взятые не могли произвести такого количества бумаги[454].

После того как Сытин приобрел на паях с Давыдовым бумажную фабрику, произошел случай, лишний раз подтверждающий, что у деловых людей нечистоплотные приемы были, вероятно, в большом ходу. В данном случае Сытин стал жертвой сговора между Печаткиным, Давыдовым и банкиром Г.Д. Лесиным. Давыдов будто бы передал часть своих лесных угодий Лесину, а затем с помощью Печаткина устроил так, что их бумажная фабрика купила эти угодья по непомерно высоким ценам. Троица положила в карман 643 894 рубля. Когда Сытин обнаружил подвох, он почувствовал себя обманутым и униженным. У него помутилось в глазах, жаловался он в письме к Руманову, точно «я падаю в пропасть», оттого что «дельцы строили дело… у меня за спиной. Они плюнули мне в душу неприлично и скверно», словно считали «ничтожеством». Сытин просил Руманова, свое доверенное лицо, потребовать от каждого из мошенников по 200 тысяч рублей, якобы на благотворительность, однако у нас нет документов, свидетельствующих о развязке этого дела[455].

Тем временем Сытин без тени уныния терпел убытки на издании, которое он организовал вместе с военными. То была знаменитая многотомная «Военная энциклопедия», которую его фирма выпускала с 1911 по 1915 год и которая осталась в истории как самый значительный труд по дореволюционной русской армии. Началось с того, что в 1910 году группа офицеров, так называемые «младотурки», обратилась к Сытину с предложением издать энциклопедию, ибо они считали неизбежной войну между Россией и австро-германскими силами и хотели показать более высокую боеготовность противника, чтобы привлечь внимание к нуждам отечественной армии[456]. Военный министр В.А. Сухомлинов не одобрял намерения молодых «либералов», но, кажется, не мешал им. Зато министр по военно-морским делам адмирал И.К. Григорович, с которым Сытин был в хороших отношениях, оказал поддержку. Еще во время кампании на Балканах Григорович разрешил корреспондентам «Русского слова» без цензуры отправлять в Москву радиограммы с борта русского крейсера в Черном море, а в 1914 году немало способствовал возведению Сытина в ранг почетного гражданина[457].

В.А. Апушкин, один из офицеров, принимавших деятельное участие в этом начинании, снял в Петербурге, неподалеку от Генерального штаба и Адмиралтейства, помещение для редакции. Судя по всему, военные, взявшие отпуск для работы там, получали от Сытина содержание и жалованье. Для ускорения работы Сытин устроил для них рисовальную, наборную и клишеделательную мастерскую. Готовый набор отправлялся для печати в Москву, в книжную типографию Сытина[458]. Редакция успела составить, как и намечалось, 21 том энциклопедии, однако трудности военного времени вынудили «Товарищество И.Д. Сытина» приостановить издание в 1915 году на 18 томе. По иронии судьбы том заканчивался статьей «Порт-Артур» – о первом крупном поражении России в русско-японской войне.

С самого начала энциклопедия требовала больших затрат, плохо распродавалась и приносила убытки, и в конце 1912 года Горький, ревностно следивший за Сытиным, на капиталы которого он рассчитывал, с сожалением отметил, что «Сытин весьма разбрасывается» на «громоздкие» издания»[459]. Всего убытки составят 3 миллиона рублей. Для сравнения скажем, что совокупная прибыль «Товарищества» за 1911, 1912 и 1913 годы – это последние годы, по которым есть данные, – составила немногим более миллиона.

«Военная энциклопедия» привлекла Сытина своей монументальностью, новизной дела и значительностью. Кроме того, она дала ему повод открыть в Петербурге наборный цех как раз в то время, когда он направил усилия своей фирмы на попытку начать печатание столичной газеты. Человек с размахом, Сытин еще в 1910 году предпринял издание энциклопедии, изучал возможность производства бумаги в Кеми и искал покровителей для петербургского варианта «Русского слова». За минувшие с тех пор три года на него обрушилось множество трудностей.

V

Каковы бы ни были результаты сытинских начинаний, его напористое желание совершенствовать свое дело было очевидно для всех окружающих, даже для мальчиков на посылках; один из таких мальчиков, по фамилии Мотыльков, служивший в книжном магазине Сытина в Петербурге, вспоминает, с каким увлечением Сытин отдавался «организующей роли хозяина» и непосредственному, «личному наблюдению за огромным своим делом». Вот почему он, «человек очень подвижный… чаще ночевал в вагоне, чем дома»[460]. Прибывая ранним утром на петербургский вокзал, Сытин обычно сразу шел в свой магазин на углу Невского, занимал кабинет управляющего и посылал Мотылькова за чаем и слоеным тортом. Он вспоминается Мотыльков у сидящим в одиночестве, серьезным, погруженным в дела. «Я ни разу не видел его улыбающимся, не слышал от него ни одной шутки».

По словам Мотылькова, его строгий хозяин «был человек… с выразительным, умным лицом, быстрым проницательным взглядом» и крутым нравом. В его скромном, но безупречном костюме не было «ни малейшего беспорядка». Зная о своей грубоватости, Сытин порой извинялся за резкий тон либо заглаживал неловкость щедростью. Мало того что жалованье Сытин платил побольше, чем другие, продолжает Мотыльков, за ним еще водилось такое: выдаст работникам деньги наличными, но с условием вернуть в течение нескольких месяцев, а пройдет неделя-другая, и он прощает долг. Зато в отношениях с управляющими преобладала как раз не щедрость, а грубоватость. И.Н. Павлов, один из основных сытинских граверов, вспоминает, как тот на Пасху устраивал у себя дома обед для мастеров человек на сто пятьдесят. Каждого гостя хозяин встречал у дверей троекратным, по обычаю, целованием, а потом почти всегда тут же давал нагоняй за промахи в работе. Павлов, к примеру, сам слышал, как Сытин отругал мастера переплетной за то, что у него слишком много отходов. «Куда это годится, туда-сюда?» – возмущался Сытин. Вспоминает Павлов и другой случай, когда Сытин устроил выволочку заведующему рисовальной школой и посоветовал ему забыть о «фраке» члена Правления, потому что он «копеечник» и у него нет «того размаха, который мне требуется». Но при всей крутости сытинского характера, говорит Павлов, его пылкое воображение и стремление вести дело «на уровне передовых европейских предприятий» отодвигали обиды на второй план[461].

Люди более высокого социального положения, знавшие Сытина, отмечали в нем купеческое радушие, особенно при встречах в одном из роскошных ресторанов, где он бывал; а Чехов в 1902 году сказал своему брату, что знает по опыту: к этому издателю обращаться с деловым предложением лучше всего за завтраком в «Славянском базаре»[462]. Другой мемуарист – М. Ямщикова вспоминает «заветный столик» Сытина в углу у входа в изящный ресторанный зал московской гостиницы «Метрополь», где «он любил посидеть часок ежедневно» за оживленным деловым разговором[463]. У Сытина было мало близких друзей вне издательского круга, даже в 1914 году; но поскольку работа стояла у него на первом месте, то он и не желал для себя лучшего развлечения, чем поговорить о деле за вкусной едой. А чтобы поднять настроение своим сотрапезникам, он, бывало, с легкостью раздавал обещания, которые зачастую и не думал выполнять.

В числе знаменитостей того времени, которые охотно проводили досуг в обществе Сытина в надежде завязать с ним деловые отношения, хотя и знали, как он увертлив, был Горький. Так, в мае 1913 года Сытин побывал в гостях у Горького, и тот потом сообщил своему коллеге по издательству, что «ничего неизвестно и нельзя пои ять. Хотя предложения сделаны – блестящие и весьма либеральные: «Делайте, что хотите, с кем хотите, средства – какие угодно дам». Но повторяю, сие, пока, слона»[464]. В сентябре Горький повторил Ладыжникову, что не оставляет надежды получить от Сытина финансовую поддержку, столь необходимую «Знанию»[465].

Когда в декабре того же года по случаю трехсотлетия династии Романовых Николай II помиловал многих из тех, кого обвиняли в политических преступлениях, Горький, как и задумал, вернулся в Россию и, воспользовавшись давним приглашением, с 19 января 1914 года поселился в подмосковной усадьбе Сытина. Охранка зорко следила за его трехмесячным пребыванием в Берсеневке, да и газеты докладывали о каждом шаге Горького, гак что читатели тоже знали обо всем, включая посещение Горьким 8 февраля сытинской типографии на Пятницкой.

Один современный историк так описал взаимоотношения Горького и Сытина в 1914 году: «По возвращении на родину Горький сошелся с новым, сильным человеком, достойным восхищения и полезным в работе… такой же самородок, как сам Горький, с той же верой в человека, с той же глубокой безотчетной любовью к России, с тем же самовзращенным преклонением перед культурой во всех ее формах и проявлениях. Издатель-великан И.Д. Сытин распоряжался огромной империей, которую создал своими руками… он мог предоставить в распоряжение Горького неограниченные средства и безграничную преданность своему делу, требуя взамен не больше и не меньше как просвещения всего человечества»[466].

В этом восторженном отрывке, однако, преувеличена сытинская щедрость и опущены соображения коммерческого и политического характера. Сытин помогал, но отнюдь не предоставлял всех своих капиталов в распоряжение Горького. Напротив, Сытин не замедлил поставить Горького в известность, что не даст денег на историю России, издание которой они обсуждали, и вместо этого предложил 200 тысяч рублей за право издать собрание горьковских произведений тиражом 40 тысяч экземпляров. И то с оговорками, предусматривающими выплату гонорара частями до 1918 года и удержание из гонорара 50 тысяч рублей в случае, если к 1 января 1917 года издание принесет менее 200 тысяч рублей[467], Сытин хотел также, чтобы Горький предоставил «Русскому слову» право первой публикации всех своих будущих произведений. Судя по этим жестким условиям, Сытин давал понять, что у него не так уж много свободных денег. К тому же он всячески избегал участия в таких совместных начинаниях, где успех зависел от капризов политики, вроде предложенной Горьким газеты «Луч». Сытин предпочитал, чтобы его деловые отношения с Горьким не выходили за рамки литературы, и вот насчет печатания в «Русском слове» второй автобиографической повести Горького «Мои университеты», которую он написал в первый год своего возвращения, контракт был заключен[468].

Они уважали друг друга за цепкую деловую хватку, в середине мая Горький писал Ладыжникову: «Хорошая башка у Сытина, очень быстро и верно понимает он то, над чем другой подумал бы с год времени»[469]. И через три недели в очередном письме: «Сытин затягивает переговоры [о «Луче»]… мешая мне начать дело с другими людьми; намерен решительно объясниться с ним»[470].

Каков бы ни был ответ Сытина, дело с «Лучом» не пошло дальше прожектов. А вот литературно-критический журнал под редакцией Горького Сытин счел целесообразным не только поддержать, но и включить в число приложений к «Русскому слову». Когда же Дорошевич и Благов решительно воспротивились этому из политических соображений, Сытин ограничился финансовым участием, которое позволило Горькому начать издание «Летописи». Этот журнал будет выходить с 1915 до 1917 года, но поскольку он соберет всего 8 тысяч подписчиков, то кончится тем, что Сытин потеряет 50 тысяч рублей[471]. В своих воспоминаниях он скупо говорит по этому поводу: «Мы издавали с ним [Горьким] журнал «Летопись», но издание это скоро пришлось остановить»[472]. Кроме того, Сытин несколько раз заключал с Горьким договоры на редакторскую работу и давал деньги для его нового издательства «Парус»[473].

Возвращение Горького в Россию изрядно подогрело заинтересованность Сытина в сотрудничестве с ним, однако Горький приехал на родину незадолго перед тем, как разразилась война и издательское дело стало гораздо более рискованным для всех его участников. В финансовом отношении знакомство с Сытиным оказалось для Горького весьма выгодным, хотя получал он куда меньше того, что просил. Тем выше он ставил Сытина как человека, пекущегося о народном благе и являющего собой достойный подражания пример. Подобно Чехову, Горький считал, что отсталой, охваченной спячкой России как воздух нужны неутомимые труженики и просветители, к которым он относил и себя с Сытиным.

Шел 1914 год, Горький и Сытин вели переговоры об издании полного собрания сочинений писателя и новой ежедневной газеты, как вдруг 15 июня произошло убийство австрийского эрцгерцога Фердинанда и в дверь постучалась война. Еще раньше несколько детей Сытина, несмотря на ухудшение отношений между двумя державами, уехали в Германию, и когда открылись военные действия, он лишь с большим трудом вернул всех, кроме одного, домой. После этого Сытину пришлось призадуматься над тем, что сулят превратности войны его издательскому делу и как вести его дальше.

Загрузка...