Рыбка моя, я твой… (СИ)

Глава 10

Ассоль

Нет, я не сумасшедшая, влюбившаяся в губы незнакомца в метро, какой себя считала. Он целовал меня раньше. Я любила его губы задолго до недавней встречи — и любила всё это время.

Не помню прежних поцелуев, не помню всего, что между нами было, но уверена — было немало. Потому что тело помнит.

Демис везёт нас в обувной магазин по указанному мной адресу. Я стараюсь смотреть в окно, чтобы не смущать его и не отвлекать от дороги. Но всё время поворачиваюсь — словно хочу убедиться, что он рядом.

Пытаюсь вспомнить, фантазирую, какой была наша семейная жизнь. Представляю, что мы вместе, точно как сейчас, ездили каждый день. Что я могла целовать его, когда захочется, могла коснуться руки на руле без подозрений и осуждения.

Машина тормозит на перекрёстке согласно красному сигналу светофора.

У обочины стоит автомобиль ГАИ. Двое сотрудников в ярко-зелёных жилетах поверх синей формы о чём-то оживлённо болтают.

— Как думаешь, о чём они говорят? — спрашиваю.

— Не знаю, — Демис пожимает плечами, сосредоточив внимание на сотруднике ГАИ. — Наверное, обсуждают новые правила для водителей и как их использовать для увеличения штрафов. — Усмехается.

Один из гаишников достаёт что-то из кармана и показывает напарнику предмет в ладони.

Озвучиваю их разговор, подстраиваясь под интонацию, наделяя каждого персонажа своим голосом:

— Смотри, какую говну нашёл! — восторженно.

— Кошачью? — с предвзятостью. Второй гаишник внимательно смотрит на предмет в ладони.

— Кошачьих у меня уже много. Это козья! — всё с тем же восторгом.

Гаишник трясёт ладонью, встряхивая предмет.

— Смотри, как катается! Как шоколадный завтрак!

— А где нашёл? Я тоже такую говну хочу! — интересуется другой. — Поделишься, а?

— Не, это в городе редкий экспонат! — гаишник возвращает предмет в карман. — Сам ищи.

Я замолкаю.

Демис давится воздухом со смехом, нажимает газ на зелёный свет, и мы едем дальше.

— Что это за магазин? — спрашивает парень, озираясь по сторонам, разглядывая выставленные на полках яркие кроссовки с рисунками популярных городских художников.

Среди представленных моделей есть и расписанные лично мной. Мужские, сорок первого размера.

Несмотря на то что я могу сама разрисовать свою обувь, я уже давно положила глаз на пару с рисунком зимней сказки в стиле советских мультиков. Их сделала художница Мария Самсонова — уже популярная, с поклонниками и даже фанатами.

Эта пара стоит как три мои картины. Поэтому мне оставалось лишь изредка бросать косые взгляды на произведение искусства, когда забегала проверить, не продались ли мои.

— Это самый офигенный магазин обуви! — восторженно шепчу, кивая знакомому продавцу-консультанту.

Кивком говорю: «Свои, можешь расслабиться».

Игорек расслабляется, отвечает улыбкой и возвращается за кассу.

— Вот эти, например, я расписывала! — показываю мужскую пару с обрывками единой картины пляжа в Италии, словно кто-то разорвал фотографию на несколько частей и раскидал их по обуви.

Демис берёт один ботинок и слишком внимательно его изучает.

— Я уже видел эту картину… — переводит взгляд на меня. — Ты ещё где-нибудь её рисовала?

— Не помню, — улыбаюсь, пожимаю плечами. — Вроде нет.

— Поехали ко мне, — он хватает меня за руку и тащит из магазина.

— Тише, красавчик! — торможу. — Я не сплю с чужими парнями! — предупреждаю.

— Ты меня неправильно поняла, — оправдывается, отпуская руку. — У меня есть картина. Такая же, как на твоих кроссовках. Я хочу тебе её показать.

— Ты обещал мне премию и подарить кроссовки! — не уйду отсюда без обуви мечты.

— Что? Только премию. На кроссовки — поправляет.

— Не спорь, а то уволю тебя с должности моего начальника! — По-быстрому хватаю с полки заветную коробку и бегу к кассе, за которой уже ждёт Игорёк.

— Всё-таки накопила? — улыбается приветственно, скашивая любопытный взгляд на Демиса.

— Ага, на новой работе. Сегодня повысили до начальника отдела, — хвастаюсь. От радости, что кроссовки уже скоро будут на моих ногах, щёки трещат от улыбки.

Демис прихватывает мужскую пару с итальянским пляжем и ставит коробку рядом с моей.

— Уверены, что размер подходящий? — спрашивает Игорёк. — Можно примерить.

— Сорок первый — значит, подходящий, — отбивает Демис. Приложив карту, расплачивается за покупки.

Как только терминал пикает, оповещая об оплате, я не могу устоять на месте — прыгаю почти до потолка от радости, уношусь к мягким сиденьям, сбрасываю старую промокшую обувь вместе с не менее мокрыми носками.

Не терпится обуться в кроссовки мечты!

Демис садится на корточки рядом, желая помочь, но вдруг меняется в лице, хватает меня за ступню и прожигает взглядом татуировку в виде смайлика.

Так крепко вцепился, что сейчас сломает мне пятку!

На его серьёзном лице отражается глубокая мыслительная деятельность — словно задачу по высшей математике решает прямо сейчас.

Я вдруг понимаю, что он, возможно, что-то вспомнил. Поэтому не тороплю, замираю, стараюсь не шевелиться. Терпеливо жду.

Я сама не помню, как эта отметка появилась на моём теле, но очень рада, что татуировку можно спрятать за носками и родители не увидят.

— Что? — спрашиваю, устав ждать.

— Ничего, — отвечает разочарованно. Он искренне расстроен тем, что ничего не вспомнил. Отпускает мою ногу и встает.

— Спорим, тебе не хватит духу заявиться в этих кроссовках в понедельник? — подтруниваю, обувая обновки, бросая взгляд на его коробку.

По взгляду зелёных глаз понимаю — вызов принят.

— Ещё как смогу! — заверяет, улыбаясь.

Вот так-то лучше. Пусть улыбается и ничего не помнит, чем грустит, пытаясь что-то вспомнить.

После магазина парень привёз меня к себе.

Сидя в машине перед открывающимися воротами, зависаю, глядя на мигающую оранжевую лампочку. Я помню её. Покрытую шапкой белого снега. Кажется, я шутила, что это снежный гном-охранник.

Двор тоже знакомый. Ощущения схожи с приездом в гости к дальним родственникам, у которых в последний раз гостила в далёком детстве. Я помню какие-то моменты, территорию в целом, но в то же время не узнаю отдельные детали. Например, клумба с цветами у крыльца кажется неестественной. Как будто её здесь не было.

В прихожей всё серое — как и в его кабинете. Никаких ярких акцентов в интерьере, ничего лишнего. Демис ведёт меня в зал и предоставляет возможность оценить исписанную красками стену.

Сам встаёт рядом и точно так же смотрит на неё, нахмурив брови.

— Узнаёшь? — спрашивает. — Это та же картина, что ты изобразила на кроссовках. Может, это какой-то кадр из фильма? Или популярная картина, которую все рисуют?

Я молча смотрю на море — и волны оживают. Они бьются о песок, собираются пеной, пузырятся и убегают обратно.

Я помню.

Гостиницу на берегу — маленькое двухэтажное красное здание. Недорогие апартаменты с душем в коридоре. У нас не хватило денег на хороший отель, но мы были счастливы.

Я вспомнила Италию. Сорренто. Маленький, но живописный город на побережье Неаполитанского залива.

Город стоит на утёсе, поэтому большинство пляжей каменистые, галечные, но есть и песчаные — как тот, что на моей картине.

Я помню рыбацкую бухту с маленькими цветными домиками и уютными кафе. Помню лимонные сады, в которых утопает город, и дегустацию лимончелло.

Помню узкие улочки, колоритные дома, приветливых итальянцев, старинные церкви, лавки ремесленников, где я покупала шкатулку, отделанную ракушками. Помню даже то, что пожилой продавец сделал огромную скидку за мою улыбку.

Я всё вспомнила.

Слёзы собираются комом в горле.

Я так сильно хочу его обнять — и боюсь напугать.

Глаза цепляют надпись:

«Демис и Стеллина»

Он так называл меня.

Что в переводе с итальянского означает — «яркая звезда».

— Это не вся картина, — незаметно смахиваю внезапно прорвавшуюся слезу. — Там, за шкафом, должно быть продолжение! — бросаюсь к шкафу, пытаюсь его сдвинуть. — Помогай! — кричу.

— Отойди, — командует парень.

Расстёгивает рубашку, кидает её на диван. Встаёт на моё место и, ухватившись за серый торец, напрягаясь, толкает шкаф в сторону от стены.

Орёл на его спине двигает крыльями при каждом движении плеч.

Тату мы сделали там, в Сорренто. Демис хотел запомнить эту поездку, выбрал большой рисунок. А я боялась родителей, поэтому сделала маленький улыбающийся смайлик, о котором знал только мой муж.

Господи, как я могла забыть самый счастливый период своей жизни?

Как он мог забыть?

Отодвинув шкаф, Демис принимается отрывать обои, обнажая продолжение картины.

Небольшой утёс над пляжем, на котором стоят двое влюблённых, лицом к закату.

Эту картину мы рисовали вдвоём. Демис больше мешал, чем помогал, но это было весело.

— Помнишь? Хоть что-то? — с надеждой спрашиваю.

— Что я должен помнить? — не отрывая глаз от двоих на стене. — Это я… и ты?

— Да, — киваю и захлопываю рот, потому что если продолжу говорить, непременно расплачусь.

— Как это возможно?

— Два варианта: или мы были вместе раньше, или я преступница и проникла в твой дом, чтобы изрисовать стену. Какой вариант тебе больше нравится?

— Почему нет варианта, что я нанял тебя как художника для росписи стен? — пытается объяснить всё логически.

— Потому что я никогда не расписывала стены на заказ, — улыбаюсь сквозь слёзы. — И я не преступница. — Подсказываю.

— Нет, я не верю, — слишком строго и обречённо. — Если бы ты была моей девушкой… допустим… были бы доказательства. Фотографии, подарки, что угодно. Почему тогда ты не пришла ко мне в больницу? Где ты была все эти три года?

И что мне делать? Обвинить во всём его родителей? Он мне поверит? Я для него посторонняя, а они — родные люди.

— Я… не знаю, что на это ответить, — признаюсь.

— Зато я знаю. Ты бросила меня, когда узнала об аварии. Не хотела возиться с инвалидом. А сейчас узнала, что со мной всё в порядке, что я занимаю должность в успешной фирме, и решила напомнить о себе? Ради денег?

Это невыносимо слушать. Но я слушаю. А он продолжает:

— Даже если мы когда-то были вместе, тебе не на что рассчитывать. У меня есть невеста. Она была рядом несмотря ни на что. И ей не важно, где я работаю и сколько зарабатываю.

— Демис, послушай… — пытаюсь вставить хоть слово. — Ты всё вспомнишь. Только перестань принимать таблетки.

— Уходи, — приказывает холодно, с болезненной отстранённостью. — В офисе не появляйся. Я не хочу тебя видеть. Поищи другого начальника.

— Как скажешь, — улыбаюсь.

Разворачиваюсь на месте и иду в прихожую.

Лучше бы я ничего не вспоминала. Лучше бы никогда не помнила — ни его, ни этот дом, в котором мы жили, ни Италию, где мы были счастливы. Ни то как мы смеялись, когда у нас не было денег, но было все.

Он даже не попытался вспомнить меня. Не сделал ни малейшего усилия. Зато вспомнил о своей Беатрис. Ох, сколько пакостей эта стерва делала, когда мы были вместе! Сколько раз обманывала, манипулировала, а однажды даже инсценировала попытку суицида, желая забрать всё его внимание.

Мы в тот день поругались.

Я выхожу из дома сейчас — прямо как в день аварии.

На ходу до ворот подбираю обрывки воспоминаний.

Сейчас лето и кругом яркая зелень, а в тот день была зима и весь двор был завален снегом. Исключения составляли дорожки расчищенные нами на кануне происшествия.

Мы договорились ехать на выставку моих картин. Ему позвонили родители и потребовали немедленно приехать к ним, сообщили, что дочь их друзей в тяжёлом состоянии — из-за него.

Я села за руль, а он остался дома.

Я думала, что он поедет к ним, чтобы успокоить и навестить Беатрис. Я ужасно злилась.

Но когда ворота открылись, он сел в мою машину на пассажирское сиденье. Мы ещё ругались какое-то время. Я кричала. Он тоже. Мы орали друг на друга в унисон, без пауз и антрактов.

Потом мирились горячими поцелуями и клятвами больше не ругаться.

До выставки мы так и не доехали.

Дорога была скользкой. У машины отказали тормоза…

Я покидаю этот дом, обещая себе — навсегда.

Если он будет счастлив с другой, в своей новой жизни без меня, — пусть так и будет. Если наша любовь слабее памяти, то я согласна сдаться.