Сахар и снежинки

ГЛАВА 1

Эмми



Проблема с понятием «временный» в том, что иногда оно длится вечность.

Или, по крайней мере, триста шестьдесят один день.

Ровно столько я прожила в квартире над бабушкиным гаражом — в сверкающем розовом убежище, которое должно было стать лишь временной остановкой после того, как мои отношения разбились вдребезги, а стало моим самым любимым местом на свете.

Здесь только я. Пушистые розовые пледики, опаловые ручки на ящиках, призмы в окнах, рассыпающие радуги по деревянному полу и белым мраморным столешницам. Ну, когда они не испещрены глазурью.

Морщинки расходились лучиками вокруг глаз бабушки, пока она наблюдала за мной. Ее седые кудри пушились вокруг лица, словно сахарная вата. У нее всегда были румяные щеки, искрящиеся глаза и что-то от миссис Клаус — теплое, мудрое и достаточно озорное, чтобы мы с кузенами гадали, не скрывает ли она истинных магических способностей.

— Эммелайн… — она изучает меня взглядом, в котором в равной мере смешаны улыбка и беспокойство.

Я подвигаю к ней тарелку с сахарным печеньем, покрытым ярко-розовой глазурью и крупными кристаллами сахара, чтобы избежать грядущей лекции.

— Солнцестояние — для пар, — объявляю я, снимая с тарелки печенье. — Для того, чтобы судьба улыбнулась им, чтобы их союз получил одобрение Старейшин, а затем они прожили жизнь в супружеском блаженстве. — Я делаю паузу, откусываю печенье и добавляю: — Не для таких, как я, чье сердце публично разнесли в клочья на глазах буквально у всех, кого я когда-либо знала.

В груди становится тесно, мои слова звучат слишком громко в этом уютном пространстве.

— Он даже не извинился, — бормочу я, возвращаясь к тому же разговору, который веду сама с собой (и со всеми, кто готов слушать) уже целый год. — Просто сказал, что это ничего личного. Что это «слово» судьбы. Как будто я была временной заменой. Пробным вариантом, пока не появилась настоящая партия.

— Мы не пойдем по этой дороге снова, Эммелайн.

Бабушка на мгновение замолкает, и тишина между нами наполняется всеми доводами, которые она уже приводила. Всеми вещами, которые я знаю как истину, но слышать не хочу.

Слезы щиплют глаза, а в горле встает комок.

— Это точно, — я выдавливаю улыбку, широкую, яркую и приторно-сладкую. — И ты будешь рада узнать, что я поклялась навсегда забыть о мужчинах и посвятила себя выпечке.

Я отправляю в рот остаток печенья, а затем облизываю глазурь с кончиков пальцев.

Бабушка издает тихое, неодобрительное ворчание.

— Оборотни должны быть с оборотнями во время Зимнего Солнцестояния, если уж не в другое время.

Ее рука накрывает мою — теплая и мягкая, как сахарная пудра.

— Я не говорю, что тебе нужно приехать на всю неделю, — продолжает она, слегка сжимая мою руку. — Только на пик Солнцестояния.

— Пик? — я фыркаю. — Когда там будет каждый член каждой стаи, а Старейшины объявят о новых парах? Пасс. Я не собираюсь снова позориться.

Бабушка наклоняет голову.

— Никто не просит тебя позориться, да ты и раньше не позорилась.

— Разве нет?

— Ты была во власти страсти, — говорит она, и я не могу сдержать гримасу от использования ей этого слова. — А страсть, — и вот оно снова, еще одна полномасштабная гримаса, — хоть раз в жизни делала дураками нас всех. Судьба просто не сочла, что Брандт — твоя истинная пара. И слава богу. Я слышала, у него уже появилась мягкость в области талии, а та его пара заставила его продавать какие-то витаминные наборы, участвуя в той финансовой пирамиде. То есть, сетевой маркетинг. Или как они это сейчас называют, чтобы избежать обвинений в мошенничестве, — она качает головой. — Они даже начали делать эти прямые эфиры в TikTok, господи помилуй. Это как наблюдать за аварией в замедленной съемке. Не хочется смотреть, но ты просто не можешь удержаться.

Из меня вырывается смех.

Бабушка улыбается, торжествуя, и поднимает чашку с чаем, чтобы сделать медленный, удовлетворенный глоток.

— Но кто знает, что может случиться в этом году?

— В этом году ничего не случится, — говорю я, тянусь за следующим печеньем в основном чтобы избежать зрительного контакта. — Потому что я не поеду.

— Даже чтобы составить компанию старой женщине?

— М-м, интересно. Ты «молодая семидесятилетняя», пока тебе ничего не нужно, а потом вдруг начинается — ой, бедная я, мои хрупкие косточки. — Я кусаю, и розовая сахарная глазурь трескается под моими зубами. — Макс, Либби и остальные кузены будут там. Ты даже не заметишь моего отсутствия.

— Для меня будет много значить, если поедешь ты, Эммелайн. Хотя бы на пик. Северное сияние в этом году будет прекрасным. Говорят, оно озарит всю поляну.

— «Говорят», да? — приподнимаю бровь. — Кто это говорит? Большое Сияние?

Ее чашка с громким лязгом опускается на блюдце.

— Эммелайн Ларк, если ты не притащишь туда свою лисью задницу, я, того гляди…

— Бабуля, — перебиваю я, поднимая обе руки. — Мне двадцать два. Я взрослая. Ты не можешь заставить меня поехать.

Она сужает глаза, уголки которых морщатся в том обманчиво-милом виде, что говорит: «О, еще как могу заставить», вероятно, даже не вставая со стула. За этим взглядом кружится целая буря древней лисьей магии и материнского чувства вины, и я буквально чувствую, как моя свободная воля усыхает под ее взором.

Я выдыхаю так сильно, что сдуваю розовые крошки глазури через всю столешницу.

— Я подумаю, — говорю я наконец, что является моим самым вежливым способом прекратить разговор. И моим еще более вежливым способом сказать «ни в коем чертовом снежном случае».



Прошло два дня и примерно два десятка печенек, съеденных с тех пор, как Бабушка уехала на Фестиваль Огней Судьбы. Я лежу, укутанная под горой одеял, вооруженная очередной тарелкой печенья с розовой глазурью и кружкой какао, настолько густого и сладкого, что его можно квалифицировать как пудинг.

Фильм, который идет на ноутбуке, агрессивно бодрый — поддельный снег, поддельная любовь, поддельный конфликт. Мне сейчас не нужно ничего глубокого. Мне нужна безопасная версия счастливого конца. Та, где нет риска, нет разбитого сердца, и все гарантированно разрешится к девяностой минуте.

Радиатор шипит, а ледяные снежинки постукивают по окну. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, сдувая пар от какао.

— Зимнее Солнцестояние может оставить себе свое космическое шоу и судьбоносную пару. Мне и без них хорошо.

Рингтон, который стоит на бабушкин контакт, пронзает тишину. Это переливчатая смесь колокольчиков и приглушенных лисьих зовов, которую мы с Максом и Либби записали для нее два Солнцестояния назад, когда я еще не была озлоблена, а любовь не вызывала у меня тошноты.

Я думаю проигнорировать звонок, но бабушку во время Зимнего Солнцестояния не игнорируют. Не в том случае, если хочешь дожить до Нового года.

Я провожу пальцем по экрану, чтобы ответить.

— Горячая линия Эмми против Солнцестояния.

— Эммелайн, я… — линия трещит. Связь на вершине горы в лучшем случае ужасная.

— Бабуля? Ты прерываешься.

Еще помехи, месиво оборванных слов. Затем, слабо, но безошибочно:

— Медовые кексы!

Я моргаю.

— Медовые кексы?

Каждый год Бабушка привозит медовые кексы, чтобы новоиспеченные нареченные разделили их после объявления пар. Это традиция — сахарный, липкий символ сладости, которая должна длиться всю жизнь.

Пропустить медовые кексы было бы эквивалентом забыть свадебный торт для не-оборотней. Полный скандал. Бабушка привозила их каждый год еще до моего рождения, и когда ее не станет, будет моя очередь нести этот факел. Или, полагаю, нести эти кексы.

— Я забыла их! — кричит она, хотя связь искажает голос, и она звучит как робот. — Нужно… принеси… традиция!

Я резко сажусь, едва не расплескав горячее какао по своему гнездышку из одеял.

— Нет, — я качаю головой и смотрю в окно, где снег размывает улицу в акварельные пятна. — Абсолютно точно нет.

— Медовые кексы… традиция! — снова доносятся искаженные слова.

Прикусив нижнюю губу, я смотрю на свое отражение в окне и вижу растрепанный пучок, розовый свитер и усы из какао над верхней губой.

— Макс, или… или Либби. Как насчет них? Они могут приехать за кексами, верно?

Даже произнося это, я знаю, что это бессмысленно. Макс в патруле с Северной стаей, а Либби вот-вот родит первенца. Она едва ковыляет, не говоря уже о том, чтобы самой вести снегоход через лес. Я цепляюсь за оправдания, и мы обе это знаем.

— Ты единственная, кто…

Раздается треск помех, несколько искаженных слогов, которые могут быть «скорее» и «приезжай быстрее», а затем звонок обрывается.

— Бабуля? Алло?

Ответа нет.

— Громадные сахарные мошонки, — ругаюсь я, высвобождаясь из буррито одеяла.

Я ставлю какао в холодильник и запихиваю оставшееся печенье в жестяную коробку, прежде чем забросить ее в свою сумку вместе с пастельного цвета зефирками и контейнером розовой глазури на случай, если мне понадобится быстрая сладкая подзарядка, чтобы пережить этот поход на вершину горы. Затем начинаю натягивать одежду слоями: розовый блестящий пуховик, подходящие к нему перчатки и сапоги с пайетками. Нет нужды заморачиваться с полноценным зимним комбинезоном. Я вернусь на диван, прежде чем успею осознать, что куда-то уходила.

К тому времени, как я хватаю коробку с медовыми кексами с бабушкиной кухни и возвращаюсь в гараж, снег усилился, падая мягкими белыми хлопьями.

— Я просто отвезу их, — бормочу я, глядя на светящиеся гирлянды, обрамляющие окно квартиры, — и вернусь задолго до того, как Старейшины даже задумаются об объявлении пар.

Снежинки покрывают очки, пока я веду снегоход вдоль края замерзшей реки, двигатель урчит подо мной, а тропа вьется все выше в гору. Прямо за тем гребнем, между соснами, находится поляна, где проводится Фестиваль Огней Судьбы. Каждая стая Северного полушария будет там купаться в сиянии судьбы, словно это не один большой космический своднический цирк.

— Как я успела так устать от всего этого? — бормочу я, крепче сжимая руль. — Разве мне не положено хотя бы еще лет десять, прежде чем я начну ненавидеть любовь?

Река уходит в сторону, сосны редеют по мере подъема. Пульс бьется в такт ровному урчанию снегохода. Я уже проделала большую часть пути, когда небо разверзается.

За считанные минуты свежий слой белого укрывает мир. Я налегаю на газ и щурюсь сквозь снежную пелену на тонкую серую ленту тропы, что быстро исчезает под порывами, шлепающими и кружащими снег. Козырек заиндевел, изнутри запотев от моего дыхания, и я, по сути, еду вслепую.

— Ты меня не остановишь, буря! — кричу я ветру. — Я доберусь до фестиваля, а потом вернусь домой. Судьба может поцеловать мою замерзшую задницу.

Ветер нарастает и летит такой стеной, что снегоход едва ползет вперед. Каждый порыв толкает меня, вырывает воздух из легких, превращая снегоход в брыкающееся существо, которое я едва могу контролировать. Я пригибаюсь ниже, уговаривая его пробиться сквозь сугробы, вглядываясь в белую пелену.

Резкий порыв ветра сбоку бьет меня. Левая лыжа зацепляется. Сани дергаются. Мир наклоняется.

Внезапно я в воздухе, в невесомости, лечу, прежде чем земля устремляется навстречу и… Удар. Снежный сугроб поглощает меня целиком, и холод взрывается вокруг, цепляясь ледяными пальцами под рукава, заползая за воротник, под джинсы, заполняя каждую возможную щель. Ветер приглушен, звук схлопнулся до слабого хруста оседающего льда.

— Гребаные масляные пышки, — я откашливаюсь, выбираясь наружу и стаскивая шлем с очками. Волосы распадаются мокрыми прядями, рассыпая повсюду ледяные кристаллы.

Снегоход опрокинулся, как пьяный лось. Спотыкаясь, я подбираюсь к нему, хватаюсь за руль и с силой толкаю. Каким-то чудом мне удается поставить его на место.

— Да! — задыхаюсь я. — Девчачья силища!

Я забираюсь обратно на сиденье, каждая мышца дрожит от усилия и холода. Перчатки промокли, из носа течет, а пальцы ног я вовсе не чувствую.

Я вжимаю стартер. Двигатель кашляет раз, другой. Затем чихает и глохнет.

— Давай же, — бормочу я, снова поворачивая ручку газа. Ничего. Пробую снова. И снова. И снова. Каждый раз машина издает один жалобный вздох и затихает.

Секунду я просто сижу, пытаясь отдышаться, а снег тает и стекает по спине холодными ручейками.

— Что за глазурное хуеверчение? — кричу я в безмолвный лес, и голос эхом отражается от деревьев. — Вы, должно быть, шутите!

Я бросаю взгляд к вершине, хотя сейчас это лишь белое размытое пятно. Я не смогу пройти оставшийся путь пешком, не в такую бурю, а превращаться в арктическую лису не вариант. Смена формы в канун Солнцестояния будет сигналом Старейшинам, что я хочу участвовать в церемонии спаривания. Это, по сути, как послать судьбе приглашение: да, пожалуйста, найдите мне пару! Поэтому нет, спасибо. Я не собираюсь добровольно записываться на очередной раунд унижения и разбитого сердца.

Я поднимаю сумку, проверяю телефон (связи, естественно, нет), запихиваю в рот пригоршню зефирок, словно походный паек, и начинаю идти.

Холодно так, что легкие режет. Сосны склоняются ко мне, их ветви отяжелели от снега. Я подтягиваю шарф на нос и иду вперед, сапоги в пайетках пробивают маленькие дырочки в белом снежном покрове. Минуты сливаются в единый ритм — вдох и хруст, вдох и хруст — пока мозг не начинает закадрово комментировать собственный документальный фильм «Сверкающая и напуганная».

— Вот так я и умру, — говорю я вслух, выдыхая в бурю облачко пара.

— Замерзну насмерть на склоне горы. Большой розовый маяк для стай, когда они вернутся с фестиваля. По крайней мере, мне не придется присутствовать при этом позоре.

Я фыркаю и качаю головой.

— Нет. Знаешь что? Я справлюсь. У меня есть перекус. Я сохраняю присутствие духа, или как там говорят люди, чтобы доказать, что они умные. Я уже призвала всех миллениальных духов-наставников, крикнув «девчачью силищу». Я не позволю Зимнему Солнцестоянию победить меня второй год подряд.

Серое пятнышко впереди тянется вверх, в самую гущу бури. Я останавливаюсь и щурюсь сквозь завесу снега.

— Дым… — бормочу я, и дыхание вырывается облаком.

А дым означает огонь. А огонь означает тепло. Огонь также означает, что кто-то его развел. Человек. Люди. Цивилизация. Возможно, даже выпечка.

Облегчение накрывает так быстро, что кружится голова.

— Ха! Видишь это, Солнцестояние? Я выиграла!

Я перехожу в неловкий, одеревеневший бег рысцой навстречу обещанию тепла. Холод иголками колет ноги, пальцы онемели внутри варежек, и каждый вдох отдает обморожением. Ветер впивается когтями в куртку, таща меня в сторону, но я продолжаю идти прямо.

К тому времени, когда сквозь бурю полностью проступают очертания домика, я уже покрылась инеем, как сахарное печенье. Из окон льется мягкий золотистый желтый свет, отражаясь от снега. Тут есть тепло, укрытие, огонь. Я готова заплакать.

Я разминаю пальцы, пытаясь вернуть чувствительность, и пробираюсь сквозь снег к двери.

— Пожалуйста, не будь убийцей, — шепчу я, поднимая руку, чтобы постучать. — Пожалуйста, не будь убийцей.

— Я не планирую никого убивать, — говорит позади меня низкий голос, — но это всегда может измениться.

Я вскрикиваю, оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с мужчиной, который выглядит как один из тех лесорубов из TikTok — идеальная жертва для жаждущих взглядов. За исключением того, что этот мужчина стоит прямо передо мной.

И он держит топор.

Белая термо-футболка туго обтягивает широкие плечи и бицепсы, явно знакомые с физическим трудом. Припорошенная снегом клетчатая куртка висит на его толстом предплечье. Влажные от бури темные волосы с проседью прилипли ко лбу. Аккуратно подстриженная посеребренная сединой борода обрамляет челюсть, которая творит неописуемые вещи с моим кровяным давлением.

Он постарше. Может, ему около сорока с хвостиком. Но не тот вариант «папочка с пузиком и большим семейным внедорожником», а скорее зрелый мужчина из категории «чинит все своими руками и разбирается в хорошем виски».

И эти глаза. Стального серого цвета. Холодные, спокойные и слишком оценивающие для того, кого я только что встретила, стоя в промокших штанах и с тонким слоем панического пота.

Он великолепен. Но он также незнакомец. С топором. В глуши.

Поэтому я делаю то, что сделала бы любая разумная женщина, столкнувшись с мускулистым незнакомцем с топором посреди метели.

Я снова вскрикиваю, на этот раз громче, и бью его кулаком в лицо.