Сахар и снежинки

ГЛАВА 3

Эмми



Мне тепло. Так тепло. Блаженное, пронизывающее до костей, невозможное тепло.

Глухое урчание поднимается по горлу и вырывается наружу, а я зарываюсь в толстое одеяло. Каждый инстинкт во мне жаждет превратиться, свернуться в тугой меховой комок, прикрыть нос хвостом и проспать остаток дня. Но даже в полусне я знаю, что это было бы ошибкой. Я не собираюсь подавать сигналы Старейшинам, что хочу пару, и уж точно не позволю судьбе вмешаться, как бы ей того ни хотелось.

Я делаю глубокий вдох, наполняя нос запахом дыма, сосны, намеком на виски. И еще что-то. Гвоздика и перец. Отчетливо мужской аромат. Отчетливо волчий.

Дерьмо в сахарной пудре!

Мои веки распахиваются. В камине потрескивает огонь, а свет, просачивающийся сквозь занесенные снегом окна, утренний, мягкий и медовый.

Это одеяло не мое. Как и потрепанный кожаный диван. А словно высеченный из камня широкоплечий мужчина с сединой в темных волосах определенно мне не принадлежит.

Воспоминания обрушиваются, как снег, сползающий с крыши. Буря. Падение. Топор. Крики. Удар.

Раздевание.

Я натягиваю одеяло, пытаясь скрыть все свои прелести и румянец, ползущий по груди.

— Доброе утро, — говорит он, не отрывая взгляда от огня.

— Ты волк, — пищу я, предавая каждую крупицу самоуважения, которое должно быть у моего вида.

Он хмыкает и тянется за кружкой. Огонь играет на его лице. Высвечивает серебро в бороде и четкий контур челюсти. Что-то предательски трепещет внизу живота. Я немедленно подавляю это чувство.

— Почему ты не на фестивале? — выпаливаю я, потому что, по всей видимости, мой рот проснулся раньше мозга.

Он смотрит на меня глазами цвета грозовой тучи.

— А ты почему?

— Я была на пути туда, — говорю я, а потом спохватываюсь, — Не чтобы, типа, участвовать-участвовать. Я не ищу пару.

Он приподнимает бровь, и жар приливает от шеи к щекам.

Я откашливаюсь и поправляю одеяло вокруг себя, пытаясь сесть прямее и окидывая взглядом дом, замечая грубые балки и полки, заставленные наколотыми поленьями. На маленькой плите рядом с чайником стоит чугунная сковорода. Моя одежда, включая бюстгальтер, трусики и сапоги, аккуратно развешана на сушилке перед огнем.

— Я, эм… хотела бы одеться.

Он делает еще один медленный глоток из кружки и пожимает плечами.

— Не стесняйся.

— И где ты предлагаешь мне это сделать?

Он обводит рукой дом, состоящий из одной комнаты.

— Я закрою глаза.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня. Молчаливый волчий вызов. Не знаю, почему я ожидала чего-то иного.

Ладно. Если он хочет играть, давай, блядь, поиграем.

Я встаю, прижимая одеяло к груди.

— Помнишь, когда я сказала, что ты джентльмен?

— Ага… — огонь потрескивает, а он прослеживает взглядом, как я двигаюсь в сторону камина.

— Беру свои слова обратно.

Я роняю одеяло.

Теплый и мягкий, как зефир, воздух в домике обволакивает меня. Несмотря на тепло, я вздрагиваю. Мурашки бегут по обнаженной коже, каждым дюймом тела я чувствую его тяжелый взгляд.

Кожаный подлокотник скрипит, когда он сжимает его одной большой рукой. Сухожилия на предплечье выпирают, челюсть напрягается, будто он сдерживает что-то дикое, что-то первобытное. Он рычит, и этот звук, это напряжение скользит по позвоночнику и оседает внизу живота.

Его неторопливый взгляд скользит вниз, пробегая по линиям ключиц, задерживаясь на изгибе груди и талии, на моем мягком, чувствительном центре, который ноет под его вниманием.

Когда его глаза снова поднимаются, они уже не цвета грозовой тучи. Они залиты ярким, расплавленным серебром, от которого переворачивается желудок, и хочется сжать бедра.

Его волк.

Этот взгляд выбивает воздух из легких. Осознание того, что мне нравится, как этот дикий блеск ловит свет огня, как его дыхание углубляется, как каждый дюйм его тела выглядит так, будто он едва сдерживается, поражает меня не меньше, чем желание внутри. Я никогда раньше не искала опасных ощущений. Никогда не хотела быть женщиной, которую мужчина изо всех сил пытается не поглотить.

Дикий, запретный трепет струится между моих ног. Пульс спотыкается. Кожа горит. Соски твердеют, превращаясь в пики. Я хочу, чтобы этот волк смотрел. Хочу, чтобы он прикоснулся. Хочу узнать, что происходит, когда мужчина вроде него перестает сдерживаться.

Но вместо этого я поднимаю подбородок, притворяясь, что его внимание не заставляет все внутри таять, не заставляет меня хотеть быть безрассудной и дикой.

— Спасибо большое, что высушил мою одежду, — я морщусь, когда голос звучит на тон выше, чем нужно. — Может, ты все-таки джентльмен.

Что-то мелькает на его лице… Вина? Сдержанность? Я не могу определить. Его взгляд опускается, серебро снова тускнеет до цвета грозовой тучи, и он качает головой. Рука на подлокотнике расслабляется, и он низко и хрипло выдыхает.

— Не за что, — он делает долгий, медленный глоток из кружки и пялится в потолок, будто только что не трахал меня глазами.

Я поворачиваюсь спиной и начинаю одеваться перед огнем. Заставляю руки оставаться твердыми, когда натягиваю трусики и застегиваю бюстгальтер.

— Уэст, — говорит он позади меня.

Я снимаю джинсы с сушилки и замираю.

— Что?

— Мое имя, — говорит он после паузы. — Уэст Мерсер.

— А, — я бросаю взгляд через плечо, ухмыляясь. — Приятно познакомиться, Уэст. Я Эмми. Ларк. Эмми Ларк, — тут меня осеняет. Он первый мужчина, который увидел меня обнаженной до того, как узнал мое имя. — Обычно я получше справляюсь с такими вещами. Знаешь, сначала знакомство, потом обнаженка, — я снова поворачиваюсь к камину и пытаюсь втиснуться в жесткие джинсы.

— Значит, с тобой часто случаются подобные вещи?

Щеки горят, и я выдавливаю смешок. Ничего хоть отдаленно настолько захватывающего со мной не случалось почти год. Ни свиданий, ни секса, ни повода носить настоящие штаны большую часть дней. Просто работа из дома, выпечка, чтобы подавить поглощающее одиночество, и куча контейнеров с едой на вынос.

Я натягиваю свитер через голову и встряхиваю волосы.

— Твой кофе хорошо пахнет, — отчаянно пытаясь сменить тему, бросаю я через плечо.

— Я, эм… — кожаное кресло скрипит, Уэст поднимается на ноги, — я налью тебе.

Когда я оборачиваюсь, он уже у кухонной стойки сосредоточенно наполняет кофейник, словно от этого зависит судьба мира. Без серебра в глазах и едва сдерживаемого голода, направленного на меня, он выглядит почти… безобидным.

Моя любопытная и беспокойная лиса шевелится под кожей. Она хочет проверить границы его контроля. Хочет дразнить, играть и посмотреть, что еще она может сделать, кроме стриптиза, чтобы снова довести его до края.

Я подхожу и забираю свой телефон оттуда, где он поставил его заряжаться у раковины. Сети все еще нет. Я издаю стон.

— Буря сегодня утихнет, — говорит он, не отрывая взгляда от кофейника. — Тогда я отвезу тебя, куда захочешь.

Я прислоняюсь бедром к стойке, уголок рта приподнимается в дразнящей усмешке.

— Ты меня прокатишь, старичок?

Его рука дрогнула. Кофе опасно плеснуло к краю кружки. Краска заливает его шею и пробивается в ту самую, с проседью, бороду.

— На моем грузовике, — добавляет он. — Куда захочешь.

Он протягивает мне кружку. Пар ароматного кофе с корицей и примесью чего-то более острого завивается между нами. Я вдыхаю его и наклоняю голову.

— Ты добавляешь виски во все напитки здесь, или только тем мелким лесным созданиям, которых находишь на пороге?

— Это скотч, и я не добавлял его в твою кружку, — говорит он, бросая на нее взгляд. — Я берегу его для себя. Что-то подсказывает, что он мне еще понадобится.

— Разве джентльмен не поделился бы?

На мгновение он замирает, затем тянется к бутылке на стойке. Наливает несколько капель Гленливет² в мою кружку и подает ее, стараясь не коснуться моих пальцев.

— Спасибо, — говорю я тихо. — За то, что не дал мне умереть. И еще, прости, что ударила тебя.

Он потирает челюсть, губы его дернулись в намеке на улыбку.

— Ты бьешь довольно резко для того, кто почти замерз.

— В свое оправдание скажу: ты возник у меня за спиной в темноте с топором.

— Ты была на моем крыльце.

— Мелочи, — я поднимаю кружку между нами. — Перемирие?

Его взгляд задерживается на мне, затем он кивает.

— Перемирие.

Я делаю глоток и тут же давлюсь кашлем, когда жидкость обжигает горло. Глаза слезятся.

— О боже, — хриплю я. — Это… жуть как плохо.

— Да, крепкий, — он прячет смешок за кружкой. — Полагаю, я привык.

— Как можно к этому привыкнуть? На вкус как старый носок, зарытый на заднем дворе.

— Ты поймешь, когда твое вкусовое восприятие созреет.

Я ахаю, прижимая руку к груди с преувеличенной обидой.

— Ты только что назвал меня молодой?

— Просто говорю, что скотч на любителя.

— Как и седовласые волки?

Он дарит мне кривую улыбку, от которой сжимается живот.

Я уже почти делаю еще один глоток, когда вспоминаю, что на вкус это как заплесневелая губка. Я ставлю кружку с преувеличенной осторожностью.

— Слушай, я бы хотела отплатить тебе. За то, что спас мне жизнь, и за то, что приютил, пока Мать-Природа закатывает истерику снаружи.

Он громко сглатывает.

— Я знаю, ты была обнаженной ранее, но тебе не нужно ничего делать…

— Фу, нет. Нет, нет, нет.

Уэст застывает.

— Фу?

— Я не собираюсь оплачивать твою простую порядочность сексом.

— А, — он моргает в смущении. — То есть, не «а, как жаль». Просто «а… понятно».

Он треплет себя по затылку и оглядывает дом, будто предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Это до обожания неловко, и у меня действительно замирает сердце. Он такой мягкий. Вся эта суровая внешность и абсолютная каша внутри. Честно говоря, мне не потребовалось бы много усилий, чтобы захотеть отплатить ему сексуальными услугами.

Он открывает рот, но слова в предложение не складываются.

— Я не имел в виду… я просто подумал…

— Стоп, — я поднимаю руку, обрывая его. — Давай не будем думать об этом как об оплате. Думай об этом как о восстановлении моего раненого самолюбия. Я могла и не умереть на твоем крыльце, но оно, по сути, получило серьезный удар. Я воскрешаю его с помощью сахара.

Я марширую к набору маленьких шкафчиков рядом с плитой, словно дома, и распахиваю верхний. Роюсь, пока не нахожу миску для замешивания, которая, вероятно, повидала больше зим, чем я. Я вытаскиваю бумажный мешок, шлепаю его на стойку, и мука вздымается облаком. Затем сахар, ваниль, разрыхлитель, соль. Один за другим я выкладываю продукты, пока небольшой участок столешницы не оказывается погребенным под всеми ингредиентами.

Я роюсь в его холодильнике, грохаю банками и бормочу себе под нос, пока не выхожу победительницей с маслом в одной руке и коробкой яиц в другой. Локтем случайно задеваю мешок с сахаром, и он рассыпается по стойке белой сверкающей волной, когда я ставлю яйца.

— Ты устраиваешь…

— Печенье! — ликующе восклицаю я, размахивая венчиком, как факелом.

— … беспорядок. Это мой дом, а не пекарня.

— Неверно, — я подталкиваю сахар к нему и начинаю отмерять муку в потрепанную миску. — Теперь это пекарня. Она называется… — я замираю. — «Лиса и Топор», — я помахиваю венчиком. — Ладно, может, название требует доработки. Но мое печенье — нет.

Он издает тихий звук, похожий на смешок.

— Я не большой любитель сладкого.

Моя челюсть буквально отвисает. Я смотрю на него, как будто он предложил мне самой поменять шины. Затем упираю руки в бока и ухмыляюсь.

— Готовься, старичок. Сейчас я изменю твою жизнь.