Сахар и снежинки

ГЛАВА 4

Уэст



Я не помню, когда кто-то в последний раз наполнял этот дом таким количеством звуков. Это сбивает с толку. Ящики открываются, столовые приборы грохочут, а Эмми фальшиво напевает какую-то песню.

Я ненавижу это.

Лжец.

Мой волк рыскает под кожей с той самой минуты, как она уронила то одеяло сегодня утром. Кого я обманываю? С прошлой ночи, когда она ударила меня по лицу. Это первый раз за долгие годы, что он захотел выйти наружу, и я не знаю, радоваться этому или бояться. Поэтому я держусь в углу кухни, притворяясь, что читаю обратную сторону банки с кофе или смотрю в окно, словно я, блядь, метеоролог.

Эмми наклоняется, чтобы вытащить из духовки первый противень с печеньем, и вид ее округлой задницы в этих джинсах бьет меня ниже пояса.

Сочная. Укуси ее.

Я стискиваю челюсти. Мы никого не кусаем.

Она будет на вкус, как сахар.

— Боже, — бормочу я себе под нос, проводя рукой по лицу.

— Еще несколько минут! — чертовски бодро говорит она, словно не провела утро, выворачивая наизнанку мою выдержку.

Она снова поворачивается к беспорядку на стойке, будто ведет кулинарное шоу. Полоса муки пересекает ее щеку, она напевает под нос, покачивая бедрами в ритме, известном только ей.

Облокачивается на стойку, сдувая прядь волос с лица.

— Боже, как тут жарко, — говорит она, потянув за край свитера, приподнимая его достаточно, чтобы мелькнула полоска нежной кожи над джинсами. — Как думаешь, это из-за духовки или из-за сексуального напряжения?

— Нет, нет никакого… мы не… — я захлебываюсь воздухом.

Она ухмыляется, явно довольная собой.

Качая головой, я засовываю руки в карманы.

— Я знаю эту игру. Чисто лисья. Играть с огнем, наблюдать этими большими голубыми глазами, чтобы увидеть, что загорится первым.

— О? — говорит она, делая шаг ближе и хлопая ресницами. — Ты заметил цвет моих глаз?

— Конечно, заметил. Они заметные, потому что они… на твоем лице, — я молча проклинаю себя и бросаю взгляд через ее плечо, притворяясь, что изучаю камин, а не кристально-голубые самоцветы, смотрящие прямо на меня.

Нежнее, — протягивает мой волк.

— Тебе, кажется, не слишком хотелось смотреть мне в лицо раньше, — ее губы медленно и понимающе изгибаются, и я чувствую эту ухмылку прямо до кончиков пальцев ног.

Она делает шаг еще ближе. Я отступаю, край кухонной стойки впивается в бедро.

— Я заставляю тебя чувствовать себя неловко? — спрашивает она, проводя языком по пухлой нижней губе.

Укуси, — снова подбадривает он.

— Нет, — говорю я им обоим. — Я знаю, что ты делаешь.

Она моргает, притворяясь невинной.

— Играю?

— Прячешься.

Слово тяжело падает между нами. Она замирает, эта хитрая улыбка на долю секунды меркнет.

— Думаешь, если будешь флиртовать со мной, — продолжаю я, используя преимущество, — поддерживать это милое, веселое и поверхностное настроение, то сможешь игнорировать, насколько тебе одиноко.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Внезапную тишину нарушает пронзительный звонок таймера духовки.

Ее челюсть напрягается, и она засовывает руки в потертые прихватки.

— Полагаю, тебе это знакомо, — парирует она. — Прятаться здесь, совсем одному. Никакой стаи на горизонте.

Ауч. У нее есть коготки.

Я пожимаю плечами и продолжаю играть роль, которую оттачивал последнее десятилетие, — невозмутимого, отрешенного волка-одиночки.

— Раньше бегал со стаей. Больше нет.

Она распахивает дверцу духовки, и та скрипит. Вырывается жар, и я отступаю на шаг, когда она с силой шлепает противень с печеньем на плиту так, что та дребезжит.

— Почему?

— Я больше волк-одиночка.

— Мы уже выяснили, что ты не серийный убийца, так почему же, казалось бы, нормальный мужчина хочет жить совершенно один в лесу? — она поворачивается ко мне, кристально-голубые глаза вспыхивают. — Ты думаешь, что это я прячусь? Да ты буквально делаешь то же самое.

Я скрещиваю руки на груди. Видимо, я могу выдать правду о ней, но не могу принять ее о себе. Наконец я говорю:

— Мне не нравилось, что мою судьбу мне диктуют.

Огонь в ее глазах мерцает, любопытство гасит часть пламени. Она наклоняет голову, изучая меня.

— Ладно, если ты так ненавидишь судьбу, зачем жить так близко к фестивалю?

— Близко — понятие относительное.

— Как и «не нравится».

Я хмыкаю, губы дергаются.

— Здесь тихо.

— И тебе нравится тишина.

— В основном, да.

— Что подразумевает, что есть дни, когда не нравится.

Я вздыхаю и тянусь мимо нее к печенью, лишь бы уйти от этих вопросов.

Не задумываясь, она шлепает меня по руке.

— Ай-яй.

Я приподнимаю бровь.

— Серьезно?

— Серьезно, — она хватает противень и отступает с кухни, словно дракон, охраняющий сокровище. — Это печенье только для тех, кто играет по правилам.

— Правилам?

— По моим правилам, — ее ухмылка порочная и яркая. — Игры, которую я сейчас придумываю.

Я прислоняюсь к стойке, скрестив руки.

— И что это за игра?

— Простая. Честно ответь на вопрос, и получишь печенье.

— Я не хочу печенье.

— Ладно, — она окидывает взглядом пространство, замечает бутылку Гленливет и снимает ее со стойки. — Ответь на вопрос, и получишь шот.

— И шот тоже не хочу.

Мы хотим лису.

Ее бровь взлетает. Затем, медленно и обдуманно, словно она услышала рык волка под моей кожей, она прикусывает зубами нижнюю губу.

— Хорошо, — мурлычет она. — Новое правило. Ответь на вопрос… и я что-нибудь сниму.

Мой пульс ускорился.

Волк рвется из-под кожи, надавливая на прутья клетки. Его рык прокатывается по мне, пульсируя прямо к члену. Каждый инстинкт, что я похоронил, пробуждается разом, хищник потягивается после слишком долгого сна.

Эмми стоит, закусив губу, ее голубые глаза сверкают вызовом, и все, о чем я могу думать, это как просто было бы наброситься и проверить границу, которую она проводит этим взглядом.

Давай поиграем.

Это плохая идея. От нее одни неприятности.

Она лиса. Мой беспокойный и голодный волк мечется в своих пределах. От них лучший вид неприятностей.

Я медленно вдыхаю густой от сладости сахара и ее аромата воздух. И пусть Солнцестояние поможет мне, я никогда еще так сильно не хотел неприятностей.